Магнус Флайт

Город темной магии

Magnus Flyte

City of dark magic

Copyright © Christina Lynch and Meg Howrey, 2012

© Иванов В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2015

Пролог

Кампания по сбору пожертвований «Спасем Венецию!» началась, как обычно принято на подобных светских мероприятиях, с коктейлей «Беллини» и крошечных канапе с паштетом из кальмаров. Гости поглощали закуски под увертюры самых знаменитых итальянских опер, исполняемых искусными музыкантами, которые расположились как раз под фреской работы Тьеполо. Женщины в расшитых цехинами платьях и их спутники в смокингах выходили из обшитых тиком речных трамвайчиков vaporetti на частный причал возле дворца Ка'Реццонико. Устроители искренне надеялись на то, что крепкие напитки и мысли о погружающихся в песчаный грунт прекрасных палаццо опустошат кошельки приглашенных с легкостью, которой могут позавидовать детишки-карманники на пьяцца ди Сан-Марко.

Сглатывая набегающую слюну, организаторы акции приветствовали прославленного немецкого модельера, американского владельца инвестиционного фонда и чопорного британского драматурга. Для поддержания должного уровня показателя красоты были наняты фотомодели, поскольку миллиардеры на ближней дистанции не отличались привлекательностью.

Однако сразу же после полуночи произошла непредвиденная трагедия, которую впоследствии карабинеры назвали «cascata dei corpi» – «человеческим водопадом»[1]. Все началось с того, что один из младших представителей саудовской королевской семьи, к смятению окружающих, внезапно разразился хриплыми воплями, проломил головой огромное панорамное окно и рухнул в темноту. А вскоре к нему присоединился американский промышленник-миллиардер: он бросился в воду вовсе не спасать араба, как сперва предположили очевидцы. Это были первые жертвы.

Глазам потрясенной молодой пары из Янгстауна, штат Огайо, проводившей в Венеции медовый месяц и плывшей на гондоле по Гранд-каналу, предстало ужасное зрелище. Из окон сверкающего палаццо вываливались тела. Внутри царила паника. Как впоследствии вспоминали свидетели, лишь очень немногие из присутствующих в тот вечер во дворце отличились храбрым поведением. Когда все закончилось, на поверхности Гранд-канала плавало восемь трупов: семеро были облачены в шикарные наряды, а один бедолага – в стандартную одежду официанта.

Венецию охватила паника. Впрочем, в Италии это нисколько не мешает большинству горожан по-прежнему околачиваться перед кафетериями, потягивая любимый эспрессо и сухое игристое просеко. Площадь святого Марка была забита гуляками и туристами.

Но что привело людей к самоубийству? Или их несчастные души были уже мертвы к тому моменту, когда тела коснулись воды? Невзирая на гам, поднятый армией международных юристов, которые тотчас слетелись в Венецию, как хищные коршуны, и требовали отдать им усопших, венецианские судмедэксперты исполнительно препарировали и исследовали останки. Находчивые медики быстро разместили трупы в соседней церкви Христа Искупителя, поскольку тесный городской морг был переполнен. Да и прохладный мраморный интерьер храма казался более предпочтительным вариантом, чем ближайший фруктовый склад.

Поскольку все умершие, за исключением официанта, были иностранцами, и притом весьма богатыми, событие попало в заголовки мировой прессы. Венецию осаждали съемочные группы. Воды Гранд-канала перед дворцом Ка'Реццонико заполонила флотилия журналистских лодок. Водители местных речных такси набивали карманы пачками евро. Под конец прибыли толпы юных поклонников Хильды Свенсон, восемнадцатилетней шведской поп-звезды, чьи светлые волосы, по рассказам, обрамляли ее голову, покачивающуюся на волнах, будто нимб. Ее чихуахуа так и не нашли, но предполагалось, что собачка после падения уцелела, и на ее поиски была брошена полиция.

Специалисты по анализу мест преступлений и эксперты по борьбе с терроризмом прочесали здание и допросили поставщиков провизии. Это была не бомба, не ядовитый газ и не смертельный вирус. «От чего они умерли?» – вопрошал итальянского главу государства американский президент, потерявший крупного спонсора своей предвыборной кампании.

Ответ оказался не самым информативным, но он позволял Il Primo Ministro[2] «сохранить лицо», по крайней мере, до той поры, пока не удастся выжать из чертовых ученых что-нибудь подходящее.

«От страха», – ответствовал итальянский премьер.

Глава 1

Сара взяла конверт и приложила его к носу. Она обладала исключительным обонянием, и сейчас запах плотной почтовой бумаги вызывал у нее беспокойство.

– Я бы сказал, что это письмо, – заметил Бейли, деливший с Сарой крошечную контору на верхнем этаже Эксетер-холла.

Выпускникам-музыковедам всегда доставались худшие помещения. Комнатушка не отапливалась зимой, летом в ней царила удушающая жара, а еще здесь постоянно пахло мышами.

– Вижу…

Сара передвинула принадлежащую Бейли фигурку трубадура на пару сантиметров влево, зная, что это выведет его из себя. Им обоим нравилось выискивать хитроумные способы поддеть друг дружку. Бейли являлся специалистом по мадригалам, последняя работа Сары в бостонском институте Торо была посвящена недавно возникшей области музыкальной нейропсихологии. Почти целую неделю Сара рассуждала вслух о различиях в восприятии высоты звука в мозгу у музыкантов и немузыкантов и о том, могут ли последние вообще осмыслить такое понятие, как высота звука. Бейли лишь скрипел зубами, хотя месть Сары была справедлива: он ведь тоже постоянно крутил на своем проигрывателе мадригал «Привет, о, вы, весенние бутоны!», который невероятно ее раздражал.

Сара разорвала увесистый коричневый бумажный пакет, и к ней на колени выскользнуло его содержимое – толстая пачка бумаги, аккуратно перевязанная коричневой бечевкой. Бейли подобрал пустой конверт, который она кинула на стол.

– Дворец Лобковичей, Прага, Чешская республика…

– Я умею читать, Бейли, – отозвалась Сара, развязывая бечевку. – И потом, надо произносить «Лóб-ко-виц».

Она была заинтригована. В начале восемнадцатого века князь Лобковиц оказывал значительное содействие Гайдну и Бетховену, а каждый из композиторов в знак благодарности посвятил покровителю некоторое количество сочинений. Саре и в голову не приходило, что семья Лобковицев существует до сих пор, если это были потомки тех же самых Лобковицев.

Сара пожала плечами и уставилась на пачку бумаг. Та подозрительно напоминала… деньги! Невольно разинув рот, Сара присмотрелась к ней повнимательнее.

– Чешские кроны, – отметил Бейли, наклоняясь над ее плечом. – Кстати, пересылать деньги почтой незаконно.

Сара исследовала увесистую пачку. Изображенный на купюрах король с курчавой бородой пристально разглядывал что-то, находившееся как раз за левым обрезом.

– Сто крон… это сколько? – поинтересовалась Сара у Бейли.

Бейли быстро нагуглил ответ.

– Пять долларов и пятьдесят семь центов.

– А-а, – протянула Сара, у которой теплилась надежда, что цифра будет поприличней. – Однако их тут куча!

Она развернула сопроводительное письмо.

– Ну? – нетерпеливо спросил Бейли. – Что там? Они пытаются контрабандой вывести деньги из страны?

– Нет, – отозвалась Сара, дочитывая письмо. – Мне предлагают работу на лето.

Надо упомянуть, что Сара никогда не путешествовала по Старому Свету: как-то недосуг было. Правда, никто из ее семьи тоже ни разу не посещал Европу уже более ста лет. Предки Сары эмигрировали в штаты еще в девятнадцатом столетии, спасаясь от великого голода.

Она оторвалась от письма.

– Деньги – на проезд от аэропорта до дворца. А за лето они предлагают мне двести тысяч крон.

– Около двенадцати тысяч долларов! – воскликнул Бейли.

Сара зажмурилась. Стипендии едва хватало на самое необходимое, и она влачила достойное, но нищенское существование докторанта. У нее никогда не бывало много денег, в семье она оказалась единственной, кто получил высшее образование, не говоря уже о докторантуре. Двенадцать тысяч… слова ласкали слух и звучали почти как миллион долларов.

Неужели она полетит в Европу? В Прагу!..

Жаль, конечно, что не в Вену, ведь в университете она учила немецкий, кроме того, именно в Вене долгие годы жил и работал герой Сары и предмет ее профессионального интереса – Людвиг ван Бетховен. Впрочем, возможно, ей удастся выбраться на денек-другой в столицу Австрии.

– И чего они от тебя хотят? – спросил Бейли. – Хотя ты же все равно согласишься…

Сара вернулась к письму.

– Если вкратце, дело в том, что семья Лобковицев решила открыть музей, – доложила она. – У них огромная коллекция: предметы искусства, музыкальные инструменты, оружие, керамика, книги и целая кипа рукописных нот – Моцарт, Гайдн, Бетховен, а также письма и другие бумаги, имеющие отношение к музыке. Им нужна помощь, чтобы все рассортировать и определить, что можно выставлять, а что нуждается в реставрации.

Сара наклонилась над столом и принялась печатать на компьютере.

– Ищешь Лобковицев? – обрадовался Бейли. – Я тебя опередил! Одна из старейших богемских фамилий, князья Священной Римской империи, рыцари ордена Золотого Руна, баснословное состояние, политическое влияние… Седьмой князь Лобковиц, Йозеф Франц Максимилиан, был покровителем Гайдна и Бетховена, а композиторы посвятили ему…

– Про него я знаю, – вставила Сара.

– Но в тысяча девятьсот восемнадцатом наследственные титулы были отменены, – выпалил Бейли. – И теперь они больше не князья, хотя их, в принципе, можно так величать. Забавно…

– Максимилиан Лобковиц, – продолжила Сара, читая с экрана. – Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой – тысяча девятьсот шестьдесят седьмой. Был патриотом и сторонником вновь созданного государства Чехословакия. В тридцать девятом году бежал от нацистов, которые присвоили себе богатство Лобковицев.

– …Да, бедняги остались без гроша, – подхватил Бейли. – Однако в сорок пятом, после окончания войны, семейство вернулось. И они добились, чтобы им все возместили! А потом… гм, да.

– В сорок восьмом коммунисты снова все конфисковали, – заключила Сара. – Семья была вынуждена бежать во второй раз. Вероятно, они оставались не у дел вплоть до Бархатной революции восемьдесят девятого. С этого времени они принялись кропотливо собирать фамильное имущество, а теперь хотят открыть музей.

– Все ясно, – подытожил Бейли. – Но зачем им могла понадобиться ты?

Сара проигнорировала скрытое оскорбление коллеги. Она прекрасно понимала, что является талантливым ученым, пожалуй, даже выдающимся. Кроме того, она умела работать с архивами. Но она не являлась музыковедом мирового уровня – пока… Зато ее наставником был настоящий гений, поэтому Сара знала, что она еще не достигла нужной высоты.

Семинар по когнитивному музыковедению доктора Авессалома Щербатского отличался от всех остальных предметов, входивших в университетскую программу Сары. Во-первых, на него было сложнее всего попасть, а во-вторых, доктор Щербатский вообще отменял курс, если не видел среди аспирантов никого, кого бы счел достойным преемником своих знаний. Он отказался преподавать в Гарварде после того, как одна из тамошних групп его «попросту разочаровала». Поэтому, когда было объявлено, что доктор Щербатский собирается читать специальный курс лекций с интригующим названием «Бетховен: в одно ухо влетело, из другого вылетело», Сара не могла не записаться.

На первое занятие Щербатский явился с бумбоксом середины восьмидесятых, в который вставил кассету с бетховенской увертюрой к «Фиделио», опус семьдесят два.

– Надеюсь, вы это уже слышали? – с улыбкой спросил Щербатский, изображая полнейшую невинность. – Сейчас проверим, насколько вы сообразительны!

Он скрестил руки на груди, уткнул подбородок в воротник рубашки от Brooks Brothers, прикрыл глаза. Пара-тройка подобострастных студентов тотчас скопировали позу профессора. Сара наклонилась вперед, пытаясь понять, кто исполнитель. Кажется, Ханс Кнаппертсбуш и мюнхенский Баварский государственный оркестр.

Дождавшись окончания увертюры, Щербатский попросил любого из студентов записать на доске пассаж валторн из второй темы аллегро. Несколько рук с энтузиазмом взмыло в воздух.

– А вы согласны? – обратился Щербатский к студентам, когда дело было сделано. – Все правильно?

Вокруг закивали.

– Уверены? – произнес Щербатский.

Снова одобрительные кивки.

– Нет! – заявила Сара.

Щербатский метнул в нее взгляд.

– На доске записано то, что должно быть в партитуре, – пояснила Сара. – Но исполнение, которые мы только что слушали, немножко другое.

Сара подошла к доске и молниеносно внесла поправку во второй такт.

– Вторая валторна тут капельку сбивается. Запись, безусловно, живая, но не с концерта. Генеральная репетиция, скорее всего.

– Конечно, звук меняется от наличия аудитории, – вставил кто-то.

Щербатский повернулся к Саре.

– Верно, – отозвалась она. – И на репетиции музыканты часто надевают повседневную обувь. Судя по звуку, первая скрипка играла в ботинках. Может, в Мюнхене был дождливый день?

Ботинки, конечно, являлись плодом ее воображения. Сара не сомневалась, что Щербатский это понял. Однако то, что вторая валторна ошиблась в исполнении, оказалось чистейшей правдой.

Семинары включали в себя упражнения по «эмпатическому слушанию», когда они должны были играть что-либо из позднего Бетховена на пианино или скрипке, надев на голову огромные звукоизоляционные наушники. А еще Щербатский делал записи «имитированных шумов», которые представляли собой попытки угадать, что из собственных сочинений был способен слышать Бетховен в различные периоды своей жизни. Выяснилось, что у композитора бывали моменты – особенно в последние годы, – когда слух возвращался к нему, однако весьма краткосрочно.

Сара была очарована и потрясена, а вскоре она стала звездой среди учеников Щербатского.

В качестве задания для выпускной работы Щербатский попросту сказал классу: «Удивите меня». Сара позвонила подруге, которая работала в Массачусетской клинической больнице: девушка тайком провела Сару в лабораторию и сделала функциональную МРТ ее мозга в то время, пока Сара мысленно воспроизводила Девятую симфонию Бетховена. Когда она показала распечатку Щербатскому, профессор заплакал.

Зимой Сара попросила Щербатского стать научным руководителем ее диссертации – хотя было известно, что Щербатский терпеть не мог читать научные труды зеленых юнцов. Тем не менее профессор с готовностью согласился. Он воскликнул, что, по его мнению, Сара обладает исключительным сенсорным восприятием, а потом крепко притиснул ее голову к своей груди. Это смутило Сару и одновременно польстило ее самолюбию. А профессор деловито добавил, что начать они смогут лишь будущей осенью, поскольку он берет отпуск на весенний семестр и собирается уехать из страны. Куда именно он направляется, Щербатский не сказал, но в этом не было ничего необычного. Сара сомневалась, всегда ли он сам имеет точное представление, где будет находиться. Щербатский улетел из штатов в январе, и с тех пор о нем никто ничего не слышал.

Но почему Лобковицы не предложили работу кому-нибудь вроде него – человека, пользующегося всемирной славой, специалиста, знающего о Бетховене такое, чего сам композитор о себе не знал? Или какому-нибудь общепризнанному эксперту из Королевского музыкального колледжа?…

Почему они выбрали ее?

В конце письма был указан адрес электронной почты. Если Сара согласится принять предложение, она должна прислать подтверждение Майлзу Вульфману, управляющему музейной коллекцией Лобковицев. Тогда и будут предприняты все необходимые меры по обеспечению ее приезда. И, разумеется, в таком случае Саре следует отправиться в путь незамедлительно.

Сара подумала, что лучше всего послать короткое письмо с согласием. Она, конечно, могла написать, что ради предстоящей работы ей придется скорректировать свое расписание и отложить важные дела. Но стоит ли блефовать? С другой стороны, незачем сообщать Майлзу Вульфману о том, что ее отсутствие разочарует членов бостонского спортивного клуба, где она подрабатывала инструктором по езде на велосипеде.

Откуда вообще Лобковицам стало известно ее имя? Естественно, у нее имелись публикации, но исключительно в академических журналах. Может, ее порекомендовал Щербатский? Это было бы лестно, и Сара решила принять его как наиболее возможное объяснение.

Выбежав из конторы, она вскочила на велосипед и стремительно покатила домой, в квартирку на Портер-сквер, которую снимала в складчину с приятелем. Адреналин и возбуждение подстегивали ее, и она добралась на сорок пять секунд быстрее, побив собственный рекорд.

Сара знала, что ей надо позвонить матери и сообщить ей сногсшибательную новость. однако больше всего на свете она хотела бы рассказать об этом отцу. Тринадцать лет прошло с тех пор, как он умер, а ей до сих пор хотелось говорить с ним обо всем.

Сара ощущала странную смесь трепета и негодования, размышляя о том, как мамочка отреагирует на известие об отъезде единственной дочери в Европу. Ее мать, Джуди, выросла в бедной семье, а после смерти бабушки Сары была вынуждена и вовсе бросить школу, взяв на себя заботу о младших братьях и сестрах. Джуди зарабатывала на жизнь уборкой в чужих домах. Тогда-то Джуди и повстречала своего будущего мужа, молодого электрика, которого она впустила в роскошный особняк на Бикон-хилл, чтобы парень починил там хрустальные люстры.

Отец Сары был в восторге от школьных успехов Сары. Еще бы, ведь его дочка так любила читать и учиться! Мама тоже ему поддакивала («Мы тобой гордимся, девочка»), однако, когда Сара была еще совсем маленькой, она чувствовала, что с каждой прочитанной книгой отдаляется от матери. И нынешние новости вряд ли могли улучшить положение.

Вздохнув, Сара закатила велосипед в общий гараж и вскарабкалась по лестнице к своему жилищу. В дверях ее встретил сосед по квартире, Алессандро. Вокруг торса юноши было обмотано полотенце, а в руках он держал два коктейля клубничного цвета. Сара с благодарностью приняла у красавца бокал.

– Кампари и гранатовый сок, – промурлыкал Алессандро с мягким итальянским акцентом. – Будешь обожать меня до конца жизни!

Никто из друзей Сары не верил, что она не спит с Алессандро: он выглядел весьма эффектно, и в классическом ренессансном смысле, и с точки зрения дешевого фильма про вампиров. Сара, относившаяся к собственному здоровому либидо с научным интересом, могла объяснить это исключительно феромонами. В том, что касалось секса, она попросту следовала указаниям носа, и он никогда не приводил ее к Алессандро. «Ты испорченная», – твердили ей друзья. Возможно, они были правы: у Сары ни разу не возникало проблем с нахождением партнера, когда у нее бывало игривое настроение, а случалось это частенько. «А как же общие интересы, душевная близость, доверие? – спрашивали другие. – Неужели тебе не хочется нежности?» Как правило, Сара отмалчивалась и с трудом скрывала зевоту.

Сейчас она переступила порог их крошечной кухни, сверкающей чистотой (спасибо Алессандро!), и продемонстрировала ему письмо из Праги.

– Когда приедешь, – заявил Алессандро, – первым делом навести Il Bambino di Praga[3] и хорошенько ему помолись.

Сара возвела глаза к потолку. Алессандро занимался наукой. Он изучал дрожжевые культуры – Сара никогда не могла толком вникнуть в детали, поскольку стоило ей услышать, как Алессандро произносит слово «дрожжевые», она начинала хохотать до упаду. Работа Алессандро была связана с функционированием мозга, хотя никак не пересекалась с ее собственными интересами в музыке и нейропсихологии.

– Что за пражский бамбино? – спросила она.

– Какая ты невежда, а еще примерная католичка! – Алессандро покачал головой в притворном отчаянии.

– Я не католичка, – возразила Сара, вспомнив об одном ключевом моменте, который произошел в ее войне с матерью, – тогда она твердо решила, что вообще не станет ходить на мессу.

– Это старинная скульптура Gesu Bambino – Младенца Иисуса. У него есть волшебная сила, если ему молиться.

– Что ты болтаешь! Ты же целыми неделями таращишься в электронный микроскоп! – парировала она.

Сару забавлял и поражал талант Алессандро, ученого, занимающегося нейроанатомией, за доли секунды переключаться с дурного глаза и чудесных способностей святых на незаконченную единую теорию поля Эйнштейна и квантовую механику.

– Сара, – сурово произнес Алессандро. – В жизни полно чудес. Ты поймешь, когда приедешь в Прагу. Там есть волшебство. – Он перекрестился. – Темное волшебство. Прага – порог двух реальностей.

– Прага – европейский город, – фыркнула она. – В Праге, как и здесь, действуют законы науки.

– Законы науки… – Алессандро повел скульптурно вылепленными плечами. – Где они? Мы не осведомлены даже о том, как устроена эта штука (он ткнул пальцем в свою голову). Восемьдесят шесть и одна десятая миллиарда нейронов! И глиальные клетки, окружающие нейроны, – восемьдесят четыре и шесть десятых миллиарда глиальных клеток! Сто лет назад, cento anni[4], мы установили, что глиальные клетки существуют, – но не понимали, что они делают! Теперь мы выяснили: они обеспечивают передачу нервного импульса. Но как? Мы не знаем. А вселенная? Девяносто шесть процентов вселенной состоит из темной материи и темной энергии! Chissa?…[5] Вероятно, для этих девяноста шести процентов не применим ни один из открытых наукой законов. Говорю тебе, Сара, это – molto misterioso![6]

Сара одним глотком допила остатки кампари. В дверь позвонили.

– Твой любовник? – Алессандро выгнул бровь. – Я думал, у тебя не будет никакого секса, пока ты не закончишь статью о восприятии в мозгу высоты звука. Ты вроде сама мне говорила.

Сара покачала головой.

– Посмотрю, кто там, – сказала она, вручая Алессандро свой бокал. – И учти, если мы собираемся побеседовать о темной материи, мне понадобится вторая порция.

Глава 2

Когда Сара открыла дверь, перед ней предстал пустой коридор. Она поморгала, а затем опустила взгляд и обомлела.

Посетитель был… крошечным. Любопытно, подумала Сара, как принято называть по законам политкорректности, «человек некрупного телосложения»? Она уставилась на макушку незнакомца: голова, кстати, была громадной и заслоняла всю фигуру гостя, за исключением пары ног в коричневых ботинках. Носы же ботинок смотрели в разные стороны, как у балетного танцора. Или у куклы из папье-маше.

Обувь озадачила Сару. Ретростиль, но дело было не только в винтажной модели – у ботинок имелись пряжки, а не шнурки! Сара зажмурилась.

– Сара Уэстон?

Голос посетителя звучал совершенно не пискляво, а гулко и низко. Как фагот. Он и размером-то не больше фагота, подумала Сара, да и вес, наверное, примерно такой же.

– Чем я могу вам помочь?

На всякий случай Сара уклонилась от прямого ответа. Лучше соблюдать осторожность, особенно учитывая сумму студенческого займа, которая на ней висела. Перед ее внутренним взором возникла соблазнительная картина, главное место в которой занимали пачки чешских крон. А вдруг о подобных вещах надо заявлять в налоговую службу?

Человечек запрокинул голову, поднес к глазам крохотные ручки, сложенные в форме бинокля, словно свет флюоресцентной лампы в коридоре был чересчур резким. Или он решил поиграть с ней, как с ребенком? Его глазища оказались огромными и чересчур темными, почти черными.

– Chi è?[7] – возле Сары возник Алессандро.

Узел его завязанного на бедрах полотенца находился на уровне подбородка человечка.

– Вы на нее не похожи, – произнес незнакомец, не обращая на итальянца внимания и продолжая пристально разглядывать Сару.

– Возможно, есть какая-нибудь другая Сара Уэстон, – предположила она. – А в чем дело?

Человечек еще мгновение спокойно изучал Сару, после чего заговорил тихо и нараспев, причем его голос приобрел минорное звучание:

Доселе я считал, что муз лишь девять, но теперь,

Увидев Уэстон, должен заключить, что десять их.

Ибо она льет песни музыкальны, как вино

Младое, терпкие, Кекроповым подобны сотам.

Алессандро издал короткий свист – сложный и выразительный, на какой способны лишь итальянцы, рожденные к югу от Рима. Сара хорошо изучила все вариации. На сей раз свист означал: «О, я гляжу, ты переключилась на pazzo[8], малышка? Неплохой выбор!» Потрясающе, что Алессандро удалось вложить в этот звук столько сарказма, мелькнуло в голове у Сары. Особенно учитывая тот факт, что он одет только в полотенце. И что еще, черт возьми, за Кекроповы соты?[9]

– К сожалению, я не автор, – незнакомец скромно помахал миниатюрной ладошкой. – Стихи сочинил некий Бальтазар Каминеус, доктор права. Он превозносил достоинства Элизабет Уэстон[10], на которую вы не похожи. Что ж, тем лучше для вас: она была не особенно привлекательна, даже со скидкой на костюм той эпохи.

Алессандро облизнул губы. Ясно! Он не собирается ни уходить, ни помогать Саре блуждать в потемках светской, однако полубезумной беседы. Хоть бы штаны надел, в конце концов! А карлик, похоже, ожидал ответа – застегнутый на пряжку башмачок мягко притопывал по дверному коврику.

– Вас прислал Бейли? – Сара приготовилась к тому, что человечек вытащит из рукава магнитофон и обрушит на нее очередную порцию «Весенних бутонов» в качестве серенады.

– Боюсь, что Элизабет Уэстон не часто читают в наши дни, – проговорил маленький человечек. – Ее забыли, подобно многим другим. Но с ней еще не кончено! О нет, пока еще нет…

– Прошу прощения, – прервала Сара, – но у меня… в общем, дела. А если вы хотите что-нибудь… сказать… или сделать…

– Ей нужно собираться в Прагу, – пояснил Алессандро, беря на себя минимальную полезную функцию. – Она теперь ученый molto importante[11].

– Значит, вы едете? – человечек наклонился вперед и легко коснулся запястья Сары. – Я и не сомневался! Я надеялся – и вот результат! Мне кажется, вы нужны в Праге.

Сара внезапно насторожилась. Откуда мелкому типу известно о ее планах?

– Я считаю, что это просто замечательно, – продолжал человечек своим странным фаготоподобным голосом. – У вас интересное лицо. А юноша, замотанный в полотенце, ухмыляется, глядя на меня. Он считает меня pazzo, разве не смешно? Он ищет не в том месте, уверяю вас! Или, точнее, в правильном месте, но в неправильном направлении. Дрожжи! Ха!

– Ладно, пожалуй, я позвоню в полицию, – буркнул Алессандро, пожимая плечами и поворачиваясь в сторону квартиры.

Сара молча посмотрела ему вслед, ренессансный торс Алессандро явно пребывал в сильном раздражении и дурном расположении духа.

– Откуда вам известно, что семья Лобковицев прислала мне приглашение? – выпалила она. – Я получила письмо пару часов назад.

– Я нахожусь в очень близких отношениях с семьей Лобковицев, – ответил карлик. – Собственно, я только что из Праги.

Он снова поднес пальцы к лицу и теперь полностью прикрыл ими глаза, после чего протянул руки к Саре. Посередине раскрытой левой ладони человечка покоилась плоская медная коробочка, в каких обычно держат пилюли.

– Возьмите, – кратко сказал он.

Сара услышала, как в соседней комнате зазвонил ее мобильник.

– Я должна ответить, – промямлила она.

Саре не хотелось впускать карлика в свою квартиру, однако захлопнуть дверь у него перед носом было бы по-настоящему грубо и невежливо. Кроме того, он был как-то связан с ее новыми работодателями.

– Я подожду, – миролюбиво отозвался человечек.

Оставив дверь приоткрытой, Сара взяла телефон, отметив, что ее вызывал декан музыкального факультета профессор Клайм.

– Алло!

– Сара, у меня плохие новости, – проговорил Клайм. – Увы, я вынужден сообщить вам, что профессор Щербатский умер.

Сара опустилась на диван оливкового цвета, который они с Алессандро притащили с угла Масс-авеню в Арлингтоне, когда там выбрасывали ненужное барахло. Во рту у нее внезапно пересохло.

– Что? – переспросила она. – Когда? Как?

Профессор Клайм рассказал ей то, что успел выяснить. Произошел несчастный случай. В Праге. Наверняка подробности вскоре выяснятся.

– Несчастный случай? – повторила Сара.

– Да, ужасная трагедия, – проговорил профессор несколько, правда, равнодушно: Щербатский не пользовался любовью на факультете, где пышным цветом цвела профессиональная зависть. – Меня известил о случившемся некий мистер Майлз Вульфман, коллега профессора Щербатского. Он принес свои соболезнования, а также информировал меня о том, что вы собираетесь в Прагу. Оказывается, вы примете участие в реставрационных работах в недавно учрежденном музее при Лобковицком дворце. Мистер Майлз Вульфман выслал вам билет на самолет почтой «Federal Express». Я должен вас поздравить – не упускайте столь редкий шанс.

В голосе профессора звучали обида и плохо скрытый скептицизм. Сара сухо поблагодарила Клайма и спросила, есть ли у покойного профессора родственники, на какое число назначены похороны и приняты ли все необходимые меры?… Однако профессор Клайм ничегошеньки не знал. Произнеся еще две-три общепринятые фразы с выражением сожаления и благопожеланиями, он повесил трубку.

Потрясенная Сара просидела на диване пару минут, прежде чем вспомнила о загадочном человечке, которого она бросила за порогом. Сара быстро пересекла комнату и распахнула дверь настежь.

Карлик исчез. Коробочка из-под пилюль лежала на вытертом половичке. Сара подобрала ее и закрыла дверь. Она побрела в гостиную и выглянула в окно, но человечка нигде не было видно. У нее возникло странное ощущение, словно произошло нечто космогоническое, как если бы сместилась земная орбита… но соседка копалась в огородике и возилась с помидорной рассадой, а по тротуару тарахтел на трехколесном велосипеде малыш, за которым шествовала его мамаша, ведя на поводке раскормленного лабрадора.

Сара кинулась в спальню, где стоял компьютер, кликнула мышкой и ввела в поисковик слова «Щербатский» и «Прага». Первым же результатом стала страница из «Prague Post»: «Американский ученый умер в Лобковицком дворце».

– Что? – вырвалось у ошеломленной Сары, и она продолжила читать:

«Доктор Авессалом Щербатский, считавшийся одним из лучших в мире специалистов по Бетховену, прибыл в Прагу, чтобы предложить свои услуги семейству Лобковицев. В среду поздно вечером он, вероятно, выпал из окна дворца Лобковицев. Полиция подозревает, что профессор совершил акт самоубийства».

Щербатский покончил с собой?… Сара продолжила поиск, но не нашла никакой информации. Она вытащила из рюкзака письмо от Лобковицев – приглашение приехать в Прагу они написали еще до предполагаемого самоубийства. Значит, ее действительно рекомендовал Щербатский! Видимо, ему требовался помощник.

Они выслали ей письмо с предложением работы… А Щербатский вдруг взял и выбросился из окна? Тут не было никакого смысла. А если он просто выпал? Он никогда не отличался физической силой. Данное обстоятельство являлось предметом их постоянных шуток – Щербатский вечно комментировал ее крепкое умственное и физическое здоровье, приписывая эти качества «плебейскому» происхождению Сары. Сам тощий и костлявый, он восхищался тем, как в Саре сочетаются мозги и мускулы. Но, в отличие от всяких там профессоров Клаймов, он никогда не обращался с Сарой как с дурочкой лишь потому, что она хорошо смотрелась в бикини. Сара почувствовала подступающие к глазам слезы. Бедный Щербатский… Как его угораздило?

В дверях возник Алессандро. Сара рассказала ему обо всем и прочла статью из «Prague Post».

– Ты уверена, что тебе надо ехать? – спросил Алессандро. – Ты в курсе, что случилось в Венеции две недели назад – люди действительно свихнулись! Они выбрасывались из окон в разгар благотворительной вечеринки… По-моему, cara[12], здесь есть нечто…

– Я еду, – оборвала его Сара.

Конечно, ей собирались заплатить, поэтому предложение казалось сказочным. Но Сара прилетела бы в Прагу и для того, чтобы показать снобам вроде профессора Клайма, что и девушка из Южного Бостона способна проложить себе путь в академической науке. А еще Сара хотела выяснить правду о том, что стояло за смертью ее любимого учителя.

История с приглашением в Прагу звучала как вызов.

А Сара никогда не отказывалась принять брошенный вызов.

Глава 3

– Да, все сходится. Сбывается… Ты должна ее найти, – сказала Поллина, яростно тыкая палочкой в огонь, невзирая на то, что окна были широко распахнуты, а вечер был теплый и безветренный.

День у Сары выдался хлопотливый, полный предотъездной суеты, однако она не пропустила урок музыки со своей любимой ученицей. Даже не ученицей – Поллина была для нее скорее товарищем, подругой, несмотря на то, что девочке едва исполнилось одиннадцать.

– Ты грустная. – Поллина внезапно повернулась к Саре, ее глаза ярко блестели в полумраке. – Хочешь мороженого?

Сара не собиралась рассказывать Поллине о Щербатском. У Поллины было слабое здоровье, и новость о том, что Сара собирается уехать на целое лето, сильно расстроила ее. Но Поллина была слишком чувствительна, и от нее не ускользнул тревожный настрой Сары. Та думала о смерти – или самоубийстве – профессора весь день напролет, и поступок Щербатского по-прежнему казался ей абсурдным и абсолютно нелогичным.

– «Чанки Манки» или «Орео»? – спросила Сара, направляясь на кухню, для чего ей пришлось переступить через Бориса, огромного пожилого мастифа, который дремал возле камина.

– И то, и другое! – отозвалась Поллина.

Когда Сара училась в старших классах школы и нуждалась в деньгах, ее вообще не тянуло присматривать за чужими детьми, но однажды она заметила бумажку, прикрепленную на доске объявлений, и решила попытать удачу. Дело было несложное: кому-то требовался обычный репетитор по игре на скрипке. От всей души надеясь, что учеником окажется не бездарь, которого заставляют учиться музыке идиоты-родители с большими претензиями, Сара позвонила по оставленному номеру телефона, наговорила свои координаты на автоответчик и получила короткое извещение, предписывавшее ей явиться на Комм-авеню в следующую пятницу в четыре часа дня. Никаких подробностей. В назначенный день она прикатила по нужному адресу на велосипеде и притормозила около массивного особняка. Наверное, там несколько квартир, подумала она, но дверной звонок был только один. Сара нажала на кнопку, и после долгой паузы дверь распахнул самый настоящий дворецкий в форме.

– Мисс Уэстон? – спросил он, безбожно растягивая слова.

Сара уставилась на него, раскрыв рот: невероятно, но перед ней стоял Дживс во плоти. Дживс-мексиканец. Не дождавшись ответа, Дживс вздохнул и доверительно наклонился к девушке.

– Они немного сумасбродные. Но платят очень хорошо, – сообщил он и отступил в сторонку, давая ей пройти.

Сара молча кивнула, недоумевая, в какую страну чудес ее занесло. Именно о таких вот богатеях ее мать всегда говорила с нескрываемым негодованием. Дверь за ее спиной мягко закрылась, и дом погрузился в угрюмый полумрак. Спустя несколько секунд глаза Сары приспособились к тусклому освещению, и она смогла рассмотреть холл, заваленный, как сказала бы ее мать, «всякой рухлядью».

Дживс – впоследствии Сара узнала его имя, Хосе Ньето, и что раньше он присматривал за «лебедиными лодками» в парке Бостон Коммон – принялся взбираться по лестнице, и Сара поспешила догнать его.

– Здесь есть лифт, – пояснил он, – но плохой. Очень медленный.

Он провел Сару в темную комнату и был таков. В сумраке маячили гигантские чучела животных – зебра, жираф, лев, распростертый на полу. На бархатных диванах с кистями, накрытых просторными индийскими шалями – ее мать пятнами бы пошла, если бы их увидела, – устроились жутковатые куклы. Имелся и концертный рояль. Сара подошла к инструменту и провела пальцами по инкрустированной крышке.

– Тысяча семьсот девяносто пятый год, – произнес тонкий, но твердый голос.

Уловив какое-то движение, Сара резко развернулась, но обнаружила лишь собственное отражение, уставившееся на нее из тусклого старого зеркала у противоположной стены.

– На нем нет номеров, но мы знаем, что он венский.

Голос доносился со стороны дивана. Сара прищурилась, но не различила ничего, кроме подушек и кукол.

– Мы выкупили его из коллекции Фредерика. Я хотела «Йозеф Бродман» тысяча восемьсот пятого года, хоть в нем и не хватало регулятора, но владельцы решили, что он бесценный, и отказались его продавать.

Сара поняла, что на диване сидит ребенок: девочка лет четырех была одета в белое платьице с пышной юбкой и красным поясом.

Сара ничего не сказала. Неожиданно лев пошевелился и поднял голову, и Сара осознала, что это собака. Мастиф. Сара покосилась на жирафа, ожидая, что тот сейчас вытянет шею и примется жевать край портьеры.

– А твоя, э-э, мама дома? – спросила Сара.

– Она в Индии, – ответила девочка и кивнула на рояль. – Играй.

– Э-э, гм, ну что ж… – выдавила Сара.

Ребенок производил пугающее впечатление, но возможность поиграть на антикварном инструменте выглядела заманчиво.

– И что бы ты хотела услышать?

– Дворжак, «Romanza»[13]. Опус одиннадцать.

Девочка взяла с низкого столика скрипку. Сара едва успела подумать, не «Страдивари» ли это часом, как девочка принялась за первые, еще неясные такты плавной покачивающейся мелодии – она играла по памяти, – и Саре пришлось поспешить к роялю. Она быстро нашарила в стопке нужные ноты и подхватила опус с середины такта.

Талант девочки поразил Сару. Она играла так, будто переживала таившуюся в музыке страсть не меньше самого Дворжака. Откуда могла взяться такая глубина чувств в маленьком ребенке?

Когда они закончили, девочка положила скрипку обратно на стол.

– Я плачу двадцать долларов за час, – сообщила она. – Пять дней в неделю, по два часа в день.

Сара кивнула.

– Мне не доводилось встречать вундеркиндов, – сказала она. – Ты хочешь, чтобы я тебя учила, или мне можно просто аккомпанировать?

– У меня пока маленькие руки, я не могу играть на рояле свои сочинения, – проговорила девочка, вытянув их перед собой. Глаза Поллины наполнились слезами. – Мне нужен человек, который будет исполнять музыку, которая звучит в моей голове.

К своей досаде, Сара лишь на третий день занятий догадалась, что Поллина слепа. Играя с Борисом, Сара бросила мячик в сторону чопорной серьезной малышки, пытаясь ее развеселить. Мяч отскочил от лица девочки.

– Что это? – закричала Поллина, неожиданно потерявшая равновесие, и наклонилась вперед.

– Ох, прости, ради бога! – воскликнула Сара, бросаясь к ней и заключая девочку в объятия.

– Прекрати, – приказала Поллина. – Лучше записывай.

И продиктовала Саре готовую сонату на двенадцать минут.

Так продолжалось последующие семь лет. Поллина сочинила пятнадцать симфоний и сотни музыкальных пьес, которые Сара записывала и исполняла.

Поллина создавала прекрасную, нездешнюю, колдовскую музыку – разную по эмоциональной окраске и уровню сложности. Произведения были зачастую навеяны книгами, которые Поллина на тот момент слушала, будь то «Зеленые поместья»[14] или «Мисти с острова Чинкотиг»[15].

Саре не довелось как следует познакомиться с Поллиниными родителями, хотя они иногда сталкивались с ней на пороге и каждый раз многословно благодарили девушку за то, что она уделяет столько времени их дочери. Страстные археологи-любители, они познакомились на Сицилии, где искали остатки древнегреческого города. Это произошло в крошечной деревушке под названием Поллина, в память о которой они и назвали свою дочь. Супруги не были музыкальны ни на йоту и, похоже, совершенно не осознавали размеров ее таланта. Когда Сара пыталась поговорить с ними, они отвечали: «Мы не хотим, чтобы на Поллину давила необходимость выступать на публике и вести жизнь знаменитости. Пусть музыка будет для нее развлечением, а все остальное приложится».

В общем, кроме Сары и родителей Поллины, никто в целом мире и не подозревал, что в Бостоне, неподалеку от магазина детской одежды «Baby Gap», проживает новый Моцарт.

Вместо школы у Поллины (упаси Бог назвать ее «Полли» – дозволялось разве что «Полс», да и то нечасто) имелся надомный учитель по имени Мэтт, гарвардский студент, специализировавшийся по английскому языку. Он читал ей вслух книги на любую тему, которая привлекала ее внимание. Девочка обожала историю Европы и английскую поэзию. Порой она приводила в замешательство разносчиков пиццы тем, что пряталась за спиной Хосе и громко декламировала отрывки из спенсеровской «Королевы фей». Хосе вздыхал, закатывал глаза и выдавал разносчику двойные чаевые.

Когда Сара поступила в университет, Поллина попросила Мэтта прочесть ей все, что он найдет по учебной программе. В итоге Сара решила, что теперь Поллина знала о Бетховене гораздо больше, чем она сама.

– Послушай, у меня есть новости, – осторожно начала Сара. – Кое-что случилось, и я должна уехать из города на летние месяцы вплоть до самого сентября. Но это действительно заманчиво! – добавила Сара и принялась расписывать предстоящую работу, уделяя внимание самым соблазнительным деталям с точки зрения Поллины.

Пока Сара перечисляла собственноручно написанные Бетховеном письма и партитуры, а также бесценные антикварные инструменты, сохранившиеся во дворце, девочка нахмурилась.

– Ты говорила, что летом мы вместе будем работать над моими произведениями! – Поллина ненавидела, когда что-то вклинивалось в ее планы.

– Но это такая великолепная возможность, – умиротворяюще произнесла Сара. – Я найду тебе студента, и он будет записывать твою музыку вместо меня, обещаю.

– Между прочим, я уже два года пользуюсь компьютером с голосовым управлением.

– Правда? – искренне удивилась Сара.

– Да. И теперь мои руки достаточно большие. Я прекрасно справлюсь сама.

Сара посмотрела на длинные, гибкие пальцы Поллины. Когда они успели стать больше, чем ее собственные?

– Почему ты до сих пор молчала? – спросила Сара.

– Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя бесполезной, – резко ответила девочка.

Сара была тронута тем, насколько Полс расстроилась, услышав новость. Приятно знать, что кому-то будет тебя не хватать.

– Мне сегодня приснился сон, – произнесла Поллина. – Тебя проглотил дракон, и ты умерла. Ты была мертвая, но пыталась мне что-то сказать.

Сара подумала о Щербатском, и у нее сжалось сердце.

– Но я еще здесь. И я не собираюсь умирать еще долгое-долгое время.

– Надеюсь, Бог присмотрит за тобой, пока ты будешь ее искать, – заявила Поллина.

– Кого?

– Бессмертную Возлюбленную!

Сара рассмеялась. То была одна из величайших загадок в музыкальной жизни позапрошлого столетия – личность женщины, которой Бетховен написал три страстных письма. Он называл ее своей Unsterbliche Geliebte – «Бессмертной Возлюбленной». В Голливуде даже сняли какое-то дурацкое кино с Гэри Олдменом в роли Бетховена.

– «Я решил скитаться вдалеке от тебя до тех пор, пока не буду способен прилететь в твои объятия и наконец-то сказать, что вернулся домой, и тогда моя душа, облеченная в тебя, отправится в мир духов», – процитировала Поллина и вздохнула. – Как романтично!

– Послушай, Полс, ведь Мэтт читал тебе книгу Мэйнарда Соломона, – отозвалась Сара, имея в виду труд знаменитого музыковеда, в котором приводились убедительные и почти неопровержимые доводы относительно личности Бессмертной Возлюбленной. – В реальности Unsterbliche Geliebte звали Антония Брентано. Она была замужем, имела детей, и, конечно, у великого ЛВБ не было никакого интереса в том, чтобы взваливать на себя бремя ответственности.

Шутливая аббревиатура, изобретенная Сарой для Людвига ван Бетховена, всегда вызывала у Поллины улыбку.

– При чем здесь она! – негодующе вскинулась Поллина. – Антония Брентано, вот еще! Очередное из его глупых увлечений!

Девочка закашлялась и не сразу смогла остановиться.

– Ладно, ладно, – успокаивающе проговорила Сара.

Как бы сильно Сара ни любила Бетховена – а ей временами казалось, что никакая другая любовь не в силах сравниться с подобным чувством, – она не особо фокусировалась на сердечных делах композитора. О личной жизни Бетховена, его многочисленных несчастливых увлечениях, неудачных попытках жениться, влюбленностях в замужних дам было и так написано уже немало… Что ни говори, а тема была практически исчерпана. Поэтому свои исследования Сара посвятила именно тому, каким образом в музыке Людвига отражалось его плохое пищеварение – никто лучше ЛВБ не умел сочинить мелодию на основе испускаемых им ветров.

– Я буду держать тебя в курсе событий, – пообещала Сара, но Поллина, успевшая погрузиться в свои мысли, прервала ее:

– Во сне дракон дышал на тебя огнем, а ты не хотела просить помощи. Сара, ты должна это сделать!.. И еще там был карлик.

Сара почувствовала, как у нее по коже поползли мурашки.

– И князь, и ведьма. – Поллина ткнула палкой в огонь. – Сара, ты должна обязательно помолиться Пражскому Младенцу, чтобы Он помог тебе!

В такие щекотливые моменты Саре становилось очень неловко. Несмотря на их многолетнее знакомство, она ощущала себя неуютно, но понимала, что ничего тут не поделаешь: Поллина была очень религиозна. Сара избегала говорить с ней о Боге, но было непросто держать язык за зубами, когда Поллина рассуждала о том, как Господь любит людей и что мы все должны трудиться ради Славы Божией и Царствия Небесного. Поллина истово убеждала Сару, что той не о чем беспокоиться, потому что Он держит все в Своих руках. Несомненно, будучи слепой и музыкально одаренной, Поллина чувствовала себя особо отмеченной Господом, но Сара не могла взять в толк, почему девочку не злит трагизм собственной ситуации. Впрочем, Сара радовалась тому, что Поллина видит во всем этом некий высший смысл, да и вера давала ей утешение.

– Алессандро мне тоже все уши прожужжал Младенцем, – проговорила Сара, надеясь уклониться от обещания идти к статуе и вставать перед ней на колени. – Он называл Его Il Bambino di Praga.

– Младенец обязательно поможет тебе. Но только, Сара, ни о чем не проси до тех пор, пока не сможешь сделать это от всего сердца.

Сара промолчала.

– Береги себя, – произнесла девочка, снова закашлявшись так, что Сара забеспокоилась. – Прага – это порог.

– Порог?

– Да. Там находится граница между миром добра и… другим.

Саре вспомнилась Баффи, истребительница вампиров.

– Мне придется там сражаться с демонами?

Поллине не понравился ее саркастический тон.

– Смейся, но я ни капельки вру! Возле Праги есть замок, построенный прямо над вратами в ад. Оттуда вылетают крылатые твари, наполовину люди, наполовину звери, и если подойти слишком близко, то за одну секунду можно постареть на тридцать лет. – Девочка опять закашлялась. – Прага – мистическое место, где ткань времени очень тонкая.

Сара вздохнула.

– Полс, ты в порядке? И откуда ты столько знаешь о Праге? – Насколько Саре было известно, несмотря на то, что родители девочки постоянно путешествовали, сама она ни разу не выезжала за пределы Бэк-Бэя.

– Как бы я хотела полететь вместе с тобой! – печально пробормотала девочка и склонилась к плечу Сары. – Лобковицы – знаменитое католическое семейство. И я люблю Йозефа Франца Максимилиана Лобковица больше других покровителей Бетховена. Он тоже занимался музыкой, хорошо пел… А еще у него одна нога была косолапая, ты знаешь?

– Ага. Однажды Бетховен разозлился на него, встал в дверях дворца и принялся орать: «Лобковиц, осел!», и не мог утихомириться.

Поллина прыснула.

– Давай еще по порции мороженого, – предложила Сара. – А потом ты мне что-нибудь сыграешь, договорились?

Полтора часа спустя Сара покинула сонную Поллину – та свернулась клубком на диване, укрытая одной из многочисленных вышитых шалей, которыми была завалена комната, а также частично Борисом.

В коридоре Сару встретил Хосе, облаченный в просторный купальный халат персикового цвета. Сара недоумевала, что он еще не лег и вдобавок казался относительно трезвым.

– Заснула? – спросил Хосе, дернув головой по направлению к музыкальной комнате. Сара кивнула, пытаясь просочиться между Хосе, комодом в стиле Людовика XVI и фарфоровым гепардом, исполнявшим роль подставки для зонтов.

– Хосе, – сказала Сара, понизив голос. – Поллина в порядке? Она сильно кашляет… По-моему, у нее температура.

Хосе драматически пожал плечами:

– Как знать? Я просил ее, чтобы она позволила мне позвать доктора, а она твердит, что она в Божьих руках. Я возразил, что это, разумеется, хорошо, но, может, и «Терафлю» не помешает? Сегодня ночью она не хотела засыпать, приходила ко мне и тормошила – «Хосе, я не могу найти моего барашка… Хосе, мне не дотянуться до полки с хлопьями… Хосе, это не Отто Клемперер дирижирует, ты опять перепутал мои диски…».

Хосе умолк.

– А когда она заснула, ее мучили кошмары, – добавил он. – Я беспокоюсь, Сара. Ей постоянно снится огонь. И она все время хочет, чтобы у нее горел камин, а в ее комнате и так жуткая жара, прямо как в преисподней, а я знай подбрасывай…

– Мне надо уехать на пару месяцев, – прервала его Сара. – Пожалуйста, пиши мне почаще. Раз в несколько дней. И постарайся показать ее доктору.

– Все нас бросают, – с грустью произнес Хосе. – А мы остаемся, пока не сгорим здесь дотла.

Сара похлопала Хосе по заросшему густой шерстью плечу и вышла на крыльцо. На Бостон опустились теплые сумерки. К счастью, на улице было не настолько душно, как в особняке Поллины, однако, к своему изумлению, Сара обнаружила, что ее знобит.

Глава 4

Благословенный велосипед избавил Сару от неизбежных в метро звуков саксофона и восхищенных взглядов. Теперь у нее было свободное время, чтобы собраться с мыслями. Сара ехала домой и размышляла. Завтра надо будет купить пару книжек о Праге и, наверное, чешско-английский словарь… Непромокаемый плащ? И вообще, она ведь собирается во дворец – может, ей понадобится вечерний туалет для выхода в свет? А в ее гардеробе никогда не было ничего подобного. В последний раз Сара покупала себе платье на свадьбу бывшей соседки по университетскому кампусу. Невесту звали Андреа, а наряд Сары, кстати, был шикарным, хотя у него сразу сломалась «молния». Ее заело в подкладке стараниями Джорджа, парня, с которым Сара тогда встречалась и которого взяла с собой, посчитав, что на любом бракосочетании необходимо присутствие абсолютно неуместного кавалера. И поделом ей – и чего их угораздило заняться сексом в подсобке бостонского отеля «Хайатт»! Но от Джорджа так пахло апельсинами и свежестью… а когда он нагнул ее над одной из этих тележек, в которых персонал отеля развозит мыло, шапочки для душа и бланки химчисток… В итоге все было забавно, а после она прикарманила бутылочку шампуня с кондиционером. Правда, «молнию» Сара так и не починила.

Сара осознавала, что думает о всякой ерунде, чтобы не вспоминать о Щербатском. И о бедняжке Полс, которую она оставляет.

Она распахнула дверь и вошла в квартиру. Алессандро куда-то запропастился, и Сара решила принять душ. Начав раздеваться и раскидывая по комнате свои вещи, она внезапно едва не упала, споткнувшись обо что-то твердое и острое. Странно… Посредине комнаты валялся ящик с инструментами, принадлежавший ее отцу. Сара всегда держала его в дальнем углу чулана. Что он делает здесь, снаружи? Сара подняла голову и заметила кое-что еще. Ее ноутбук оказался открыт! Сара никогда не оставляла его с открытой крышкой. И Алессандро, напрочь лишенный каких-либо комплексов, никогда бы не позволил себе тронуть ее ноутбук. Неужели в комнате кто-то побывал? Она не включила верхний свет в прихожей… Может, квартиру взломали? А вдруг взломщик где-нибудь прячется?

Сара огляделась в поисках оружия, но не увидела ничего более угрожающего, чем том Оксфордского словаря. Она присела на колени перед стоявшим на полу ящиком и схватила молоток.

Несомненный плюс скромной жилплощади, которую могут себе позволить двое молодых бостонских ученых, заключается в том, что ее можно тщательнейшим образом осмотреть за пятнадцать минут. Сара представила себе, как эта прежде не оцененная ею характеристика квартиры могла быть отражена в рекламном проспекте: «Спешите видеть! Очаровательное укрытие – две спальни, полы из натурального дерева! МАНЬЯКУ ПРАКТИЧЕСКИ НЕГДЕ СПРЯТАТЬСЯ! Отдаем за бесценок!»

Сара расхаживала по квартире с молотком в руке, подобно скандинавскому богу Тору, но ощущение могущества вскоре ей приелось. Она устала, вернулась в спальню и принялась исследовать компьютер на предмет того, не были ли удалены важные файлы или внесены какие-нибудь изменения. Сара просмотрела бумаги на столе, затем уставилась на ящик с инструментами.

Мама подарила его Саре на Рождество – как раз перед ее поступлением в университет, хотя отца к этому моменту уже десять лет не было в живых. Сара не забыла те будоражащие ощущения, когда она проснулась спозаранку и кинулась к елке. Ящик выглядел знакомо, однако Сара расстроилась. На нее нахлынуло ничем не оправданное чувство разочарования, когда она открыла его и обнаружила внутри только инструменты. Интересно, что она ожидала найти – последнее письмо от папы с заверениями в том, что он любит ее больше всех на свете? Компакт-диск с записью его голоса? Или она надеялась, что из тесного укрытия вылезет сам отец, слегка помятый, но целый и невредимый? Кроме ящика, у нее не было ничего из отцовских вещей. Наверное, поэтому она добавила к его содержимому Страницу – свой личный талисман, собственную горько-сладкую тайну. Это была самая обычная разлинованная тетрадная страничка, исписанная почерком Сары-четвероклассницы:

«Салли и Синди обошли вокруг дома и опять пересчитали окна. Салли шла в одну сторону, а Синди в другую. Они встретились на просевшем крыльце перед входной дверью.

– Пятьдесят два, – сказала Салли уверенно.

– Пятьдесят два, – твердо заявила Синди.

Они снова вошли в древнее ветхое здание.

– Я начну с верха, – проговорила Салли. – С чердака. А ты – с подвала.

Две девочки переходили из комнаты в комнату. Они считали очень внимательно, не пропуская ни маленькие круглые окошечки, ни большие мансардные проемы. Сплошные застекленные двери, ведущие на балконы, считались за одно окно. Обе знали правила назубок, потому что занимались этим уже много дней.

Наконец они встретились у входной двери.

– Пятьдесят одно, – произнесла Синди.

– Пятьдесят одно, – подтвердила Салли.

Одного окна не хватало. Если, глядя снаружи дома, они видели пятьдесят два окна, значит, их и было пятьдесят два. Но когда они совершали обход, то все получалось по-другому. А это могло означать только одно.

– Здесь есть потайная комната, – сказала Салли.

Синди посмотрела на сестру и кивнула.

– Надо ее найти».

Данная сценка не родилась в воображении Сары. Это был кусок из книги, названия которой она не знала, автора которой не могла вспомнить. Ее читала мисс Хилл, их учительница в четвертом классе, в тот день, когда в класс вбежала мисс Камминс, школьный консультант по выбору профессии. Она прервала вечернее чтение, прошептала что-то на ухо мисс Хилл, и та повернулась к Саре:

– Сара, ты не пройдешь вместе с мисс Камминс?

Сара удивилась. Она иногда вела себя плохо, но папа обещал ей, что, если она будет по-прежнему хорошо учиться и преуспевать в музыкальных занятиях, весной он купит ей скрипку, поэтому целую зиму она старалась изо всех сил. Уговор, разумеется, хранился в тайне от матери, которая бы не преминула указать, что их машина ездит на четырех лысых шинах, нуждающихся в замене. Сара уверяла, что ей хватит скрипки, которую она берет напрокат в школе, но папа сказал, что гордится ее талантом и хочет, чтобы у нее был свой собственный инструмент. В тот месяц земля еще не оттаяла и кое-где была покрыта остатками снега, но в почве уже начали пробиваться первые стрелки крокусов. А Сара ночь за ночью лежала с открытыми глазами, мечтая, какой гладкой, без единой царапинки, будет ее новая скрипка. И теперь она подумала, что, возможно, ее ждет замечательный сюрприз, в котором почему-то участвует мисс Камминс. Вдруг она собирается вручить Саре скрипку!

Подпрыгивая от нетерпения, Сара прошла по коридору рядом с мисс Камминс, которая закрыла за ними дверь кабинета и жестом пригласила ее сесть. Поглядев на нее, Сара внезапно с удивлением и беспокойством поняла, что мисс Камминс плачет.

Сара глазела на нее, недоумевая, что с ней могло приключиться. Она соскользнула со стула, бросилась к женщине и положила руку ей на плечо. Та судорожно вздохнула и посмотрела Саре в лицо.

– Твой отец попал в автомобильную аварию, – всхлипнула мисс Камминс. – Мне очень жаль, Сара… Он мертв. Твой папа умер.

Сара никогда не услышала конец истории о Салли и Синди, которые искали тайную комнату. И она так и не узнала, произошла ли авария из-за того, что у машины отца были лысые шины. Он мог бы заменить резину, если бы не откладывал деньги на покупку скрипки. Каким-то загадочным образом все это сплелось в ее голове воедино, и следующий год после смерти отца Сара в основном потратила на то, чтобы воссоздать историю Синди и Салли, совершающих обход дома. Однако крохотная сценка была единственным, что она смогла вспомнить. Сара записывала ее снова и снова, но ничего не менялось. Отец ушел от нее навсегда.

Она даже не смогла спросить свою старую учительницу, мисс Хилл, о том, как называлась книга. Сразу же после похорон мать заявила, что ей нужно время, чтобы привести все в порядок, и отослала девочку пожить у дяди Фреда и тети Сэл. Сара распрощалась со своими друзьями. А затем, в старших классах, ее пригласили учиться в Бостонской латинской школе, а ездить туда из прежнего района было далековато. Так что, когда Сара зашла в свою старую школу, чтобы спросить о книге, мисс Хилл уже уволилась. И никто не мог взять в толк, о чем она говорит.

Нельзя сказать, чтобы Сара проводила мало времени в библиотеках, но поиски безымянной редкой книги оказались действительно очень сложными, практически неразрешимыми. Сара расспрашивала всех библиотекарей, которые ей встречались, но безуспешно.

Сара никогда не вела дневника, не хранила газетных вырезок, у нее не было фотоальбома. Но Страницу она всегда держала при себе.

Не в силах успокоиться, Сара обшарила всю квартиру, но не обнаружила ничего нового, кроме таракана на кухонном потолке. Ладно, по крайней мере можно прихлопнуть насекомое. Сара жаждала разрушений, ей хотелось хорошенько врезать по чему-нибудь, чтобы немного спустить пар. Она сняла туфли и с молотком в руке взобралась на стул, затем на стол, потом на верхний том своего нежно любимого, чудовищно устаревшего семитомника «Жизнь романтических композиторов»…

Лишь сейчас она разглядела, что предполагаемая жертва вовсе не являлась тараканом. Это был символ, тщательно выведенный чьими-то недрогнувшими пальцами.

Сара замерла, уставившись на рисунок. Значит, здесь и впрямь кто-то побывал!

– Gesu Cristo[16], – произнес Алессандро, застыв на пороге и глядя на Сару, балансирующую на высотах музыковедческой премудрости с молотком в руке.

– Похоже, кто-то взломал нашу квартиру, – сказала Сара, спускаясь на пол. – Но, кажется, ничего не пропало.

Алессандро вышел, чтобы произвести осмотр своих пожиток, и, вернувшись, подтвердил, что все на месте. Даже его запас марихуаны остался нетронутым.

– Почему не взяли телевизор? – оскорбленно спросил он. – Он же прекрасно работает!

Сара показала ему странный символ, но Алессандро пожал плечами.

– Я думаю, нам сейчас надо выпить граппы, – предложил он. – Завтра ты поспишь в самолете.

Залив в себя порцию граппы, Сара продолжала гадать, что означает странный символ, кто мог его нарисовать и зачем. Однако после второй стопки ей стало все равно.

Глава 5

Естественно, в аэропорту Логан ее багажу учинили самый доскональный досмотр. Мучаясь тяжелым похмельем, Сара терпеливо стояла в носках и наблюдала, как усатый чиновник педантично раскладывает на металлическом складном столике ее вещи: ноутбук, фотоаппарат, айпод, зарядные устройства, туалетные принадлежности, электрический переходник, ее любимые ручки с тонкими стержнями, пара записных книжек… презервативы…

Сара надела темные очки.

Чиновник конфисковал у нее зубную пасту. Сара остановилась возле газетного киоска, чтобы купить новый тюбик. Роясь в рюкзачке в поисках кошелька, она внезапно ощутила под пальцами незнакомый предмет. Сара вытащила маленькую медную коробочку, которую отдал ей карлик, и изумленно уставилась на нее. Должно быть, она бросила ее в рюкзак перед тем, как отправиться к Поллине, а потом забыла. Хорошо, что датчики на нее не среагировали. Могло бы получиться неловко – она ведь понятия не имела, что находится внутри… О боже, а вдруг там наркотики? Тогда ее лето закончилось бы, даже не успев начаться!

Сара с опаской открыла коробочку. Там лежала узкая серая полоска в форме полумесяца. Больше всего она напоминала… обрезок ногтя.

– Что, правда? – Сара рассмеялась. У нее мелькнула мысль выбросить приношение в ближайшую урну, но ей пришлась по сердцу коробочка. Сара засунула ее поглубже в рюкзак.

Билет неожиданно оказался в первый класс. Сара никогда не летала с таким комфортом – она вообще не слишком часто путешествовала. Вместо того чтобы смотреть кино, которое показывали в салоне, Сара раскрыла путеводитель по Берлину, Праге и Будапешту, который прикупила в книжной лавке в аэропорту. К ее разочарованию, выяснилось, что авторы, очевидно, студенты колледжа, объединили три города под одной обложкой с определенным умыслом. Их целевой аудиторий явно были туристы, вожделеющие посетить все местные пивоваренные заводы. В справочнике содержалось множество рекомендаций относительно того, как общаться с полицейскими, если вас задержали за пребывание в публичном месте в нетрезвом виде, но не хватало исторических сведений.

Наконец Сара отыскала раздел, посвященный Лобковицкому дворцу в Пражском Граде, с двумя глянцевыми фотографиями – на одной был запечатлен внешний вид здания, на второй – интерьер великолепного Императорского зала. «Дворец получил свое нынешнее название после бракосочетания Поликсены Пернштейн и первого князя Лобковица (1568–1628)», – прочитала Сара.

…И так началась династия, подумала она. Трудно поверить, что знатное семейство до сих пор существует и прекрасно себя чувствует, а столь достославные фамилии, как Плантагенеты и Романовы, давно исчезли со страниц светских хроник.

Продолжив чтение, Сара узнала, что в тысяча шестьсот восемнадцатом году, во время так называемой «дефенестрации», когда протестантские мятежники выбросили наместников католического императора из окон Пражского Града, последние пережили падение и нашли убежище в близлежащем Лобковицком дворце. Поликсена милосердно спрятала беглецов «у себя под юбками». Наверняка у нее был огромный кринолин, усмехнулась Сара. Она пролистала путеводитель до конца, где помещались карты. Согласно авторам, Пражский Град включал в себя здания с любопытной архитектурой, в некоторых из них были чудовищно дорогие закусочные, где подавали пильзенское пиво. Также в Пражском Граде, как соблаговолили отметить составители, имелся кафедральный собор.

Сара прикрыла глаза, откинула спинку кресла до упора и позволила своим мыслям течь как им вздумается.

Бетховен почти постоянно жил и работал в Вене, но в его жизни было три поездки в Прагу. Первая состоялась в тысяча семьсот девяносто шестом году, когда, подобно Моцарту до него, он занялся тем, что сейчас назвали бы налаживанием деловых контактов. Бетховен писал своему младшему брату Иоганну, что встретил в Праге теплый прием и вполне всем доволен. Ему даже удавалось заниматься сочинительством: в основном он писал небольшие произведения, например концертную арию, посвященную графине Жозефине де Клари. Это была типичная для Бетховена романтическая влюбленность – короткая, абсолютно неуместная, мучительная и, вероятно, не завершившаяся ничем конкретным. Во время второй поездки, в тысяча семьсот девяносто восьмом году, Людвиг представил публике свой Первый концерт для фортепиано с оркестром до мажор, в котором партию фортепиано сыграл сам. Тогда выдающиеся способности Бетховена-пианиста пользовались большей популярностью, нежели его композиторский талант. Последний визит композитора в Прагу состоялся в июле тысяча восемьсот двенадцатого года. Считается, что именно тогда Бетховен и повстречал свою Бессмертную Возлюбленную, Антонию Брентано, перед тем как отправиться на воды в Теплиц (курортные источники были благоприятны для его газов). «Будь покойна – люби меня – сегодня – завтра – о, какое страстное желание видеть тебя – тебя – тебя – тебя – моя жизнь – мое все – прощай…»

Сара вздохнула. Она знала содержание письма наизусть, но лишь потому, что вообще хорошо все запоминала, кроме того, оно постоянно везде цитировалось. Невероятный, потрясающий гений Людвига, его творческий потенциал и пророческий модернизм целиком заключались в его музыке. Сами по себе письма к Бессмертной Возлюбленной не представляли для Сары никакого интереса и напоминали ей каракули на стене туалетной кабинки: «Крошка Б. В. люблю тибя! Хачю штоп ты была сдесь. Л. В. Б.».

Сара принялась проигрывать в уме рондо из «Вальдштейновской сонаты». Ее левая рука задвигалась вверх и вниз по бедру, изображая быстрые гаммы, в то время как правая выигрывала трели. Вторая тема: триоли… Смелый переход в ля минор, затем обратно в до мажор… Нет ничего лучше Бетховена среднего периода для укрепления нервов. Сара играла, чувствуя себя все более счастливой. Незадолго до последнего пианиссимо она погрузилась в сон, однако ее руки продолжали исполнение вплоть до триумфальной коды.

* * *

Спустя четырнадцать часов Сара пробиралась по международному аэропорту Рузине-Прага. Пройдя через паспортный контроль и оказавшись в зале прибытия, она с удивлением обнаружила собственное имя, аккуратно написанное крупными печатными буквами на белой табличке. Сара вяло улыбнулась человеку, державшему табличку. Шоферскую униформу для него пришлось делать на заказ… Сара перекинула через плечо свое сумку.

– Вот мы и снова встретились, – весело произнес Николас своим гулким голосом, перекрывавшим окружающий многоязычный хаос. – Добро пожаловать в Прагу, моя дорогая!

Глава 6

С багажом произошла неловкая заминка. Сара не хотела отдавать человечку свою огромную спортивную сумку, боясь, что он может опрокинуться под ее весом. Спеша запихнуть ношу в багажник, она едва не раздавила другой находившийся там предмет – нечто плоское, размером с ноутбук, завернутое в пузырчатую пленку.

– Осторожнее! – предупредил ее Николас, выхватывая плоский предмет. – Вообще-то это очень ценная вещь! Мне пришлось ехать за ней в Венецию. А туда сейчас не так-то легко попасть после случившейся трагедии!

Сара кивнула, хотя, если бы не Алессандро, она вообще бы проигнорировала итальянское происшествие – что там у них было, прорыв газовой трубы?

– Печальная история, – продолжал Николас. – Хотя Венеция, должно быть, прекрасное место, чтобы умереть, – тоскливо добавил он.

Сара устроилась на заднем сиденье «Ситроена», чувствуя, как на нее накатывает волна утомления. Ее глаза оставались открытыми, взгляд рассеянно скользил по красным черепичным крышам, опрятным садикам, крошечным машинкам, но разум почти отключился. В голове пронеслась мысль, что пригороды Праги кажутся угрюмыми и неприветливыми. На каждом балконе торчала тарелка спутниковой связи.

Внезапно в ее затуманенном мозгу возник вопрос.

– Зачем вы дали мне коробочку с ногтем? – спросила Сара, наклонившись вперед и с беспокойством отмечая, что Николас ведет машину, одновременно читая чешскую газету. Он перестроился в другой ряд настолько стремительно, что голова Сары с тихим стуком ткнулась в боковое стекло.

– Я подумал, что она вам понравится, – ответил человечек. – Коробочка была в кармане у профессора Щербатского, когда мы его нашли. Если бы она осталась на месте, то сейчас лежала бы в полицейском управлении, в картонном ящике с вещественными доказательствами, и ее бы никто никогда не увидел. Я взял на себя смелость… выпустить ее на свободу.

– Но что это?

Николас пожал плечами:

– Полагаю, она была очень важна для него, если он захотел взять ее с собой в мир иной.

– Но почему вы так уверены, что он совершил самоубийство? – произнесла Сара. – Я знала профессора. Такой поступок совершенно не в его духе.

– Вы знали профессора, но вы не знаете Прагу, – возразил Николас.

– Ладно, а зачем вы вломились ко мне в квартиру и все перерыли? – спросила Сара тоном крутой девчонки из Южного Бостона.

Конечно, нельзя утверждать наверняка, что это сделал именно он, однако ей не нравилось ощущение, будто Николас водит ее за нос. Нет лучшей защиты, чем нападение.

– И что за значок вы нарисовали у меня на потолке?

– Я польщен, – отозвался человечек. Машина выехала из тоннеля, и перед Сарой открылся вид на сказочный город. – Вашим предположением, что я способен дотянуться до потолка вашей квартиры, – пояснил он.

Не в силах ничего с собой поделать, Сара расхохоталась. Николас присоединился к ней.

Сара откинулась на спинку сиденья и принялась разглядывать пастельные здания, остроконечные терракотовые крыши, узкие мощеные улочки. Согласно кратким историческим справкам в ее идиотском путеводителе, это был тот самый город, где люди издавна пытались превратить свинец в золото. Именно в Праге рабби Лев, взяв пригоршню грязи, сделал Голема. Похоже, здесь было возможно все. Прага… Praha… Оказывается, слово и в самом деле означало «порог». Поллина заявила, что Прага является границей между миром добра и… другим. А Алессандро назвал его «городом темного волшебства».

Они миновали вульгарное кафе-мороженое, вдоль фасада которого причудливыми завитушками вилось название: «Молочные грезы». В дверях позировало семейство – каждый держал в руке вафельный рожок и показывал фотографу большой палец.

Мне нужно выпить кофе, подумала Сара, зажмурившись.

Возможно, через пять минут, а возможно, и через час машина затормозила, уткнувшись в тротуар.

– Теперь надо идти пешком, – объявил Николас.

Он выпрыгнул из «Ситроена», подбежал к багажнику и бережно извлек оттуда пакет в пузырчатой упаковке, после чего поднял огромную спортивную сумку Сары с такой легкостью, будто в ней были перья. Сара повертела головой: на противоположной стороне улицы возвышалась позолоченная арка, опиравшаяся на два каменных постамента. Скульптуры на постаментах поражали своей примитивной жестокостью. На одном свирепый гигант орудовал дубиной. Стиснув ее в ручищах, как бейсбольную биту, великан заносил оружие над головой плачущей жертвы, которая беспомощно распласталась на спине[17]. На другом – могучий воин в накидке с похожими на стиральную доску брюшными мускулами готовился проткнуть коротким мечом человека, сжавшегося в позе зародыша.

– Добро пожаловать в Пражский Град, – улыбнулся Николас.

Разглядывая обнаженный мускулистый торс статуи, бугрящиеся мышцы занесенной руки, Сара, к собственному удивлению, ощутила прилив сексуального интереса. Очевидно, утомительный перелет не являлся препятствием для либидо, равно как и холодная твердость камня. Ей вспомнился судья Верховного суда. Однажды он провозгласил, что искусство – это искусство, а порнография – это порнография, и он-то всегда способен распознать разницу. Насчет себя Сара не могла бы утверждать ничего подобного наверняка.

Оторвавшись от созерцания статуй, Сара увидела возле арки две полосатые сторожевые будки а-ля Букингемский дворец. Перед сооружениями вытянулись два солдата в мундирах и с винтовками.

– Мы живем в самом конце, – пояснил карлик. – А это дом нашего соседа – президента.

Сару и Николаса перегнала группа немецких туристов: все как один щеголяли в сандалиях и носках. Их гид использовал для ориентира зонт, увенчанный мягким игрушечным драконом. Сара заметила, что возле группы околачивается парнишка лет двенадцати – темноволосый, что в этом окружении резко бросалось в глаза. Внезапно мальчишка бочком приблизился к одной из экскурсанток, которая рассматривала что-то, задрав голову, и его тонкая рука скользнула в раскрытую сумку, висевшую у женщины на плече. Сара выросла в районе, где такое было в порядке вещей, но возмутилась. Можно ли позволить, чтобы сопливый пражский беспризорник испортил день незадачливой дамочке! В две секунды она схватила воришку за шиворот, отобрала у него бумажник и вернула его изумленной женщине. Парень пустился наутек.

– Danke schön[18], – произнесла туристка.

Толпа немцев разразилась дружными аплодисментами.

Сара вернулась к Николасу, на физиономии которого возникло не вполне одобрительное выражение. Сара, как правило, умевшая с ходу оценить нового человека, никак не могла понять этого…

– Только сейчас сообразила: я ведь так и не знаю, как вас зовут! – призналась Сара, поднимая с асфальта свою спортивную сумку.

– Николас Пертузато, – ответил тот с мимолетной смущенной улыбкой. – Я думал, вы никогда не спросите.

Он махнул ручкой в направлении пространства, видневшегося позади изваяний Безумца-с-Дубиной и Красавчика-с-Мечом.

– Это так называемый Почетный двор.

– Не вижу в нем ничего почетного, – отозвалась Сара, отряхивая гравий с джинсов.

– Все зависит от точки зрения, – спокойно парировал Николас Пертузато.

Глава 7

Глаза у Сары слипались, зубы казались нечищеными несколько дней. Вероятно, это была не лучшая ее идея – возиться с карманным воришкой после одиннадцати часов прямого перелета. Она нагнулась, чтобы помассировать сведенную икру, когда к ним кинулась женщина лет пятидесяти с небольшим.

– Мистер Пертузато! – проговорила она, задыхаясь. – Меня послали встретить вас и приветствовать нашу новую гостью.

– В таком случае вы как раз вовремя, – отозвался маленький человечек.

– Майлз хочет видеть вас немедленно, – продолжала женщина. – Машину и багаж вам следует оставить здесь, о них позаботится наш достойный Петр. Майлз сказал принести пакет прямо к нему. Немедленно, он особо подчеркнул, слышите меня? – воскликнула она, и ее глаза театрально расширились.

На протяжении этой речи у Сары было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть незнакомку. Она была одета в небесно-голубую пуховую шаль, которая струилась поверх блузки с ярким восточным узором, и вдобавок обвешана браслетами и безделушками с головы до пят. Короткие серебристые волосы женщины торчали перьями, выдавая ее несомненную принадлежность к Среднему Западу. Вышитые индийские туфли без задников выглядели кричаще даже на общем фоне… Из тех женщин, мгновенно определила Сара, которые употребляют слово «изумительный», причем постоянно.

– Отлично, – произнес Николас, пристраивая под мышкой пакет в пузырчатой упаковке. – Естественно, я подчинюсь любым указаниям доктора Вульфмана. Но сперва я должен проводить мисс Уэстон во дворец и показать ей комнату.

– Вот как раз насчет этого! – затараторила женщина. – В покоях, приготовленных для Сары, случилось какое-то происшествие! В комнате то ли что-то пролили, то ли сломали, то ли трещина образовалась, а возможно, даже протечка… В общем, для нее сейчас нашли другое помещение. Майлз предложил, чтобы я провела для Сары маленькую экскурсию, пока они убираются.

– Происшествие?

– Возможно, что-то обвалилось. Был страшный грохот…

Маленький человечек задумчиво посмотрел на женщину, после чего принял решение.

– Мисс Уэстон, – проговорил он, – в багажнике ваша сумка будет в полной безопасности. Петр вполне достоин доверия, а если вы будете таскать ее с собой, она вас обременит.

Сара запихнула обратно спортивную сумку, но оставила при себе ручную сумочку. Ничто не заставит ее расстаться с «Маком». Маленький человечек, подпрыгнув, ловко уцепился за верхушку откинутой крышки багажника и захлопнул ее.

– Сара Уэстон, – произнес он, поворачиваясь, – я оставляю вас на попечение Элеоноры Роланд, вашей соотечественницы, как вы, возможно, уже заметили. Она, как и вы, занимается наукой и, возможно, не настолько глупа, как выглядит. Хотя, возможно, наоборот, гораздо более глупа. Я вас оставляю немедленно, как мне и было указано.

Элеонору Роланд, по-видимому, нисколько не обеспокоил такой отзыв маленького человечка. Весело рассмеявшись, она протянула руку Саре. Рукопожатие у Элеоноры Роланд было крепким.

– У вас не было сложностей с вылетом? – спросила она. – Учитывая то, что случилось в Венеции, меры безопасности, должно быть, просто ужасные… Собачку той бедной девушки ведь так и не нашли! Что за мир!

– У меня отобрали зубную пасту, – ответила Сара, пытаясь сообразить, о чем говорит ее собеседница. Какая еще собачка?

– Так приятно, что к нам присоединяется еще одна молодая особа, – продолжила Элеонора.

– К нам? – переспросила Сара, глядя, как крошечный Николас ловко огибает кучку японских подростков-готов. Один из парней выхватил телефон и под смешки своих товарищей наставил его на удаляющуюся спину Пертузато.

– К нам, – подтвердила Элеонора, снова рассмеявшись. – К нашему ученому кружку. У нас ведь тут прямо как маленькая семья. Сейчас я покажу вам собор святого Вита – еще довольно рано, и большой толпы пока нет. Вы обязательно должны начать со святого Вита, он просто изумителен!.. Вторые ворота датируются тысяча шестьсот четырнадцатым годом. Видите, здесь наверху двуглавый орел Германской империи? Подлинное барокко, разумеется.

Вслед за Элеонорой Сара прошла во второй двор. Ну да, само собой, в Лобковицком дворце, с его огромной и разно-образной коллекцией, не могло не собраться множество специалистов.

– Вы тоже музыковед? – Сара чувствовала некоторое беспокойство от перспективы встретить толпу научных работников, которые, возможно, подвергнут сомнению ее компетентность. Она совсем не собиралась подтверждать свои профессиональные достоинства перед целым ученым племенем.

– О нет! – улыбнулась Элеонора. – Майлз связался со мной три месяца назад. Очевидно, он прочел мою книгу о женщинах-художницах семнадцатого века и предложил мне приехать и взглянуть на некоторые экспонаты здешней коллекции.

– А-а… здорово, – протянула Сара. Ее взгляд упал на нечто похожее на гигантскую железную птичью клетку, установленную посредине второго двора. – Я и не знала, что в семнадцатом веке были женщины-художницы.

– Книга очень небольшая, – со вздохом признала Элеонора. – Собственно, именно поэтому все это так меня взволновало: дело в том, что тут обнаружили целый склад портретов, написанных некой княгиней Эрнестиной Нассау-Зигенской, она была тещей третьего князя Лобковица. Для любительского уровня она рисовала очень неплохо. Главное, я первая застолбила на нее права, так что мне это очень на руку… А вам, я слышала, достался лакомый кусок. Бетховен!.. Оглянитесь, прямо позади вас часовня Святого Креста – на самом деле там сейчас театральная касса. Наш неустрашимый предводитель хлопочет, чтобы нам выдали пропуска на бесплатное посещение таких мест. Но это еще в будущем, а пока что мы должны платить свои кроны, как и все прочие немытые мужланы… Это Новый королевский дворец, он закрыт для публики. Фонтан был установлен в тысяча шестьсот восемьдесят шестом году. Сооружения построили прямо поверх засыпанного рва, можете себе представить?

– Кто такой ваш неустрашимый предводитель? – спросила Сара, немного отставая, чтобы получше разглядеть птичью клетку возле фонтана. – Это… э-э, Николас Пертузато?

– Майлз Вульфман, – поправила Элеонора. – Управляющий коллекцией. Абсолютно все проходит через него, и он знает все, что касается коллекции… да и вообще все! Он тоже американец, очень милый. Вам понравится с ним работать.

Сара поглядела внутрь железной клетки – как выяснилось, она была воздвигнута над восьмиугольным отверстием в мостовой.

– Там колодец, – пояснила Элеонора, – начала восемнадцатого века. А эта штуковина, сама клетка, работы неизвестного автора. Ничего особенно интересного. Но погодите, сейчас вы увидите кое-что действительно захватывающее!

Вслед за своим гидом Сара пересекла двор, прошла через арку Нового королевского дворца – и перед ней воздвиглась громада кафедрального собора святого Вита.

– Ух ты, – вырвалось у Сары.

Элеонора продолжала щебетать, рассказывая об истории собора, Сара слушала ее краем уха. Она почти ничего не понимала в архитектуре, однако ее впечатлили огромные размеры здания.

– На мозаиках по бокам центральной арки изображены Карл Четвертый и его жена, Елизавета Померанская. Говорят, Елизавета могла согнуть меч голыми руками… Замечательно! Очереди нет, и мы можем сразу проскользнуть внутрь.

Они вошли в собор. Внутри столпились туристы, однако пространство собора было огромным и восхитительно прохладным: солнечные лучи пронизывали неф, просачиваясь сквозь громадные витражные окна. Конечно, религия – весьма сомнительный подарок от наших предков, подумала Сара, задрав голову, но обертка у него действительно потрясающая!

В храме было трудно сосредоточиться на чем-то одном.

– Я прихожу сюда чуть ли не каждый день, – трещала Элеонора. – Красота не может надоесть! Впечатляет, верно? Романский стиль, готика, неоготика, барокко… старый добрый девятнадцатый век тоже внес свой вклад. Витражи спонсировались банкирами и страховыми компаниями, представляете? А в левом окне – как раз витраж работы Альфонса Мухи!

Сара следовала за Элеонорой, подавляя желание крикнуть, чтобы проверить здешнюю акустику. Она не поняла, что именно чешско-моравский живописец Муха пытался изобразить: ее познания в агиографии – изучении жития святых – были расплывчатыми, но голубые и зеленые стекла выглядели симпатично.

– Вы давно в Праге? – тихо поинтересовалась Сара.

– Месяц, – отозвалась Элеонора. – Эрнестина написала много полотен, ее произведений хватило на целый выставочный зал. Но сперва надо найти средства, чтобы их реставрировать: сейчас они в плачевном состоянии. Я просто безумно влюблена во всех своих дам! Подождите, скоро сами увидите!

– Если вы здесь уже месяц, то вы наверняка встречались с профессором Щербатским, – проговорила Сара.

– Какая трагедия, – Элеонора понизила голос. – Мы были потрясены. Как жаль, что мне не выдалось возможности узнать его получше! Майлз отзывался о нем очень высоко. Насколько я понимаю, они были хорошими друзьями. Вы ведь учились у профессора, не так ли?

Сара кивнула. Вероятно, всеведущий Майлз Вульфман сможет пролить свет на предполагаемое самоубийство ее любимого учителя?

– А вы присутствовали, когда он… – Сара замялась.

– Я была в Германии, – быстро отозвалась Элеонора. – Экскурсия к месту смерти Эрнестины… оказалось, что сведений про нее очень мало. А когда я вернулась из Менгерс-кирхен, мне сказали… ох, все были ужасно расстроены! – Элеонора положила руку Саре на плечо. – Бедняжка! Вы были с ним близки?

Сара задумалась. Она чувствовала, что действительно была близка к Щербатскому, но их отношения скреплялись исключительно музыкой. Что ей вообще было известно о его личной жизни?

– Он был потрясающим человеком, – наконец произнесла Сара. – Если честно, я до сих пор не пришла в себя после случившегося. Значит, его нашел Николас Пертузато?

– Нет, князь. – Элеонора нахмурилась. – Князь Макс. Но Николас там тоже был. Князь… дело в том, что…

Сара ждала продолжения.

– А кстати, – защебетала Элеонора, – я вам рассказывала, почему собор посвящен святому Виту? Король Вацлав намеревался обратить местное население в христианство, и, по преданию, в своих путешествиях он обрел длань святого Вита, реликвию, вы понимаете…

Сара помалкивала, думая о том, как ей вернуть восторженного гида в двадцать первое столетие.

– А с той стороны находится часовня святого Вацлава, – чирикала Элеонора. – Ее построили в тысяча триста сорок пятом году, и ее украшают тысяча триста сорок пять драгоценных камней. По особым дням в ней выставляют череп святого!

Сара пробралась через ватагу любопытствующих туристов. Часовня «Доброго короля» была отгорожена, и им пришлось ждать своей очереди, чтобы заглянуть вовнутрь.

– М-м-м, – восторженно промычала Элеонора. – Изумительно!

Сара начинала чувствовать клаустрофобию, что было странно, учитывая гигантские размеры собора и соседних сооружений.

– Вацлава убил брат, Болеслав Грозный, – весело продолжала Элеонора. – А за этой дверью находятся коронационные регалии, но нас туда, разумеется, не пустят. Говорят, они приносят несчастье. Когда главный нацистский босс попытался их примерить, то через несколько дней его убили.

– Кофе, – пробормотала Сара. Она была в Праге всего каких-то полчаса, а ее голова уже кружилась от историй о мертвецах и убийствах. – Мне бы выпить кофе.

– Но я уверена, что вы хотите посмотреть гробницу святого Яна Непомуцкого, – настаивала Элеонора. – Его сбросили с Карлова моста по приказу Вацлава Четвертого. Она сделана из серебра! И еще, по легенде, где-то в соборе есть врата в ад…

Сара вытянула руку и оперлась о ближайшую колонну.

– Девочка моя! – заохала Элеонора. – Вы летели «Британскими авиалиниями»? А там пассажиров пичкают солеными чипсами. Вы, должно быть, умираете от жажды!

Они покинули собор. Покопавшись в сумочке, Сара нашла темные очки и надела их, несмотря на то что утреннее небо затягивало облаками.

– Неподалеку находится милое местечко – прямо перед Шварценбергским дворцом, – заметила Элеонора, выводя Сару из ворот Пражского Града.

Сара подняла взгляд на Красавчика-с-Мечом. Он уже не казался ей сексуальным красавчиком.

– Берегитесь! – воскликнула Элеонора, хватая Сару за руку.

Сверкая красным лаком, к ним на полной скорости свернул винтажный родстер «Альфа-Ромео» и, скрежеща тормозами, остановился возле машины Николаса. Сара едва не упала: одеревеневшие мускулы икры предупреждающе дернулись и опять окаменели.

Водитель автомобиля распахнул дверцу, выскочил из салона и бросился к двум женщинам. Как сквозь туман, Сара отметила, что к ним направляется высокий худощавый мужчина, одетый в безукоризненный костюм-тройку. Его лицо затеняла мягкая шляпа-хомбург с высоко загнутыми полями.

– Где Пертузато? – крикнул он так громко, что с земли в панике вспорхнула стайка голубей.

– Во дворце, – ответила Элеонора. – Они только что прибыли. Позвольте представить вам…

Незнакомец яростно врезал кулаком по крыше своего автомобиля и кинулся к вторым воротам, не удостоив женщин повторным взглядом.

– Кто это? – спросила Сара.

– Князь Макс, – объяснила Элеонора. – Максимилиан Лобковиц-Андерсон.

– Я думала, Максимилиан Лобковиц умер в семидесятых, – неуверенно пробормотала Сара, пытаясь вспомнить обрывки информации, которую им с Бейли удалось нагуглить из недавней истории семьи Лобковицев.

– То был дед нынешнего Макса, – сказала Элеонора. – Он умер, не оставив наследников мужского пола, поэтому наследство перешло к потомкам его дочери, Андерсонам.

– А-а… Он показался мне изрядным придурком, – произнесла Сара.

– Он со странностями, – согласилась Элеонора, вздохнув. – На вашем месте я бы старалась не попадаться у него на пути.

Глава 8

Сара не могла не отдать должное неизвестным архитекторам Праги с ее высокими шпилями и остроконечными крышами – что ни говори, а город буквально пропитался особой атмосферой. И средоточием всего являлся именно Пражский Град, которому суждено было стать домом для Сары на предстоящее лето.

Увы, крепчайший эспрессо не смог полностью удержать ее мозговую активность в левом полушарии, отвечающем за логику и анализ. Правая сторона, подобно выжившей из ума старухе, продолжала шептать: «Тысячу лет люди жили и умирали на этом самом месте». Сара мысленно добавила голосу правого полушария пиратский акцент («на этом самом месте, йо-хо-хо!») и снова почувствовала себя в нормальном расположении духа. Действительно, Пражский Град представлял собой музей под открытым небом, где скопилась целая груда старых булыжников. Конечно, они были красиво огранены, да и расположены необычным образом, но камни были самыми обычными камнями, верно ведь?

«И проводка здесь старая», – прибавил бы ее отец.

Мимо базилики святого Георгия и входа в Злату уличку Элеонора пропорхнула, даже не взглянув на религиозное сооружение.

– Сюда вы сможете наведаться позже! – бросила она. – Вам, наверное, не терпится принять душ!

Саре отчаянно хотелось почистить зубы. А еще ей хотелось размять ноющую икру, из-за которой она чувствовала себя настоящим хромым пиратом: она была вынуждена подволакивать ногу, которая ей уже не подчинялась.

Вскоре мощеная мостовая начала спускаться к воротам в узком конце клинообразного Градского комплекса, и они подошли к Лобковицкому дворцу. Фасад здания полностью закрывали леса. Саре с трудом удавалось расслышать голос Элеоноры за грохотом механизмов наверху.

– Пароочистители! – прокричала Элеонора. – Поляки!

Что?… Сары не сразу сообразила, что имеет в виду Элеонора. Оказалось, рабочие-поляки чистили паром поверхность здания, на протяжении многих лет пребывавшего в небрежении.

Пробираясь между свисающими полотнищами брезента и полиэтиленовой пленки и огибая катушки шлангов, Элеонора проворчала, обращаясь к Саре:

– Не думаю, что в городе найдется хотя бы один подрядчик с лицензией. Я иногда боюсь, что здание вот-вот рухнет прямо на наши головы! Подозреваю, что в таком случае князь Макс и ухом не поведет. Кое-кто из нас втайне поддерживает кузину!

– Кузину?

– Да, маркизу Элизу Лобковиц де Бенедетти. Она возглавляет итальянскую ветвь семейства! Милая моя, вы бы видели, какой у нее стиль! Макс с итальянскими Лобковицами долго цапались по поводу того, кто по праву должен владеть наследством, но маркиза Элиза с ним дружит. Очаровательная женщина!

Их путь лежал через комнаты, где рабочие красили и штукатурили стены. Снаружи здание казалось не таким большим, однако они все шли и шли, пока, наконец, не замерли у двери, на которой была прикреплена записка.

– О нет! – простонала Элеонора, прочтя ее. – Послание от Яны, помощницы князя.– (Она произнесла имя как «Юнна».) – Они перевели вас в подвал!

В своем изможденном состоянии Сара потеряла счет лестницам, по которым они с Элеонорой спускались. Шум строительных работ затих вдали, что сперва обнадежило Сару. Они свернули в очередной сумрачный коридор, и Элеонора вытащила из сумочки карманный фонарик, беспечно заметив: «Здесь лучше всегда иметь его при себе!» Наконец перед ними замаячила маленькая дверца. Элеонора распахнула ее и щелкнула выключателем.

В комнате имелась просевшая, но уютная небольшая кровать, застеленная чистым лоскутным одеялом. Рядом был столик с настольной лампой, а также старый комод для белья. На стене висела недурная гравюра, изображавшая корову.

– Туалет дальше по коридору, – сообщила Элеонора. – Зато он весь в вашем распоряжении. Вам повезло – керамисты такие нечистоплотные!

– Я еще никогда не спала в комнате без окон, – призналась Сара.

Элеонора выглянула за дверь, словно окно могло внезапно появиться из подвальной темноты.

– По крайней мере, вы не будете страдать от шума, – заявила она. – Я бы совсем пропала, если бы не беруши. И почему людям искусства всегда приходится терпеть тонкие стены!.. Ужин в восемь. Никаких формальностей, общий стол, готовим по очереди. Электричество иногда отключается. Добро пожаловать, дорогая!

Каблуки Элеонориных марокканских туфель процокали, удаляясь по коридору, пока звук не затих вдали. Сара опустилась на кровать. Она будет жить под землей. Как крот. Как бутылка с вином. Как труп. Как радиоактивные отходы. Сара убеждала себя, что окно – не самая важная деталь этой комнатки. Спальни существуют лишь для того, чтобы спать. Кроме того, учитывая пражскую историю дефенестраций, ей стоило бы порадоваться тому, что здесь нет окна, из которого ее могут выбросить. Она вздохнула, легла на постель и моментально провалилась в сон.

Пробудившись, Сара запаниковала: в комнату не проникало ни единого лучика света. Она провела рукой перед своим лицом и не увидела ничего. А вдруг она умерла? Погребена заживо? Вспомнив, где она находится, Сара принялась шарить ладонями по столу в поисках прикроватной лампы. Спустя несколько мучительных мгновений ей повезло, и она нашарила кнопку выключателя. Сара взглянула на часы: семнадцать минут четвертого. Но дня или ночи? Она не имела понятия. Это казалось очень странным – не знать, проснулась ты во второй половине дня или глубокой ночью. Она чувствовала себя разбитой, слабой и голодной.

Пробравшись через лабиринт коридоров, Сара отыскала лестницу и поднялась наверх. До нее опять стал доноситься шум строительных работ, да и в здании посветлело, из чего Сара заключила, что снаружи все-таки день.

– Сара! Майлз ждет вас! – произнес чей-то голос с сильным акцентом.

Повернувшись, Сара увидела низенькую пухлую чешку с жесткими бесцветными волосами. Ее одежда, выражение лица и манера держаться словно говорили: «Теперь, когда я здесь, все будет работать, как надо».

– А вы Яна? – предположила Сара.

За какие-то четыре секунды Яна впихнула Саре в руку чашку с дымящимся кофе и бриошь, и внезапно та обнаружила себя в дверях кабинета, забитого всякой всячиной – здесь были картины в пузырчатой пленке, скульптуры, толстенные гроссбухи, фотографическое оборудование и огромный компьютер «Макинтош».

– Пришла мисс Уэстон, – объявила Яна. – Кстати, доктор Вульфман, князь хочет видеть вас, и как можно скорее.

По ее тону Сара поняла, что, по крайней мере, Яна относится к князю с почтением. Вообще-то забавно, подумала она, как эти люди, выросшие при социализме, до сих пор испытывают трепет при мысли о знатном титуле.

– А вам удалось немного вздремнуть в вашем бомбоубежище?

Спрашивающий оказался симпатичным мужчиной лет пятидесяти с сутулыми плечами ученого и тощими ногами. На его голове крепилась гигантская круглая лупа, подсвеченная лампочкой.

– Любопытно, – продолжал он. – Еще двадцать лет назад они сидели в бункере, съежившись от ужаса и в любую минуту ожидая, что мы, прогнившие капиталисты, американские убийцы, сбросим на них ядерную бомбу! Кто бы мог вообразить, что нашим секретным оружием был «Старбакс»!

Они пожали друг другу руки. Майлз усадил Сару за стол напротив себя, стащил с головы лупу и самодовольно взъерошил волосы.

Взгляд Сары упал на необычную маленькую скульптурную композицию, сделанную из бронзы. Она состояла из нескольких фигурок: одна напоминала греческую богиню, остальные – шутов.

– Это автоматон, – пояснил Майлз. – Поверните ручку, но, пожалуйста, осторожно.

Сара повиновалась, и по велению хитрого механизма шуты принялись прыгать, а богиня поворачиваться вокруг своей оси.

– Здорово! – сказала Сара.

– Стоит около трехсот тысяч долларов, – невозмутимо заметил Майлз.

Сара тотчас убрала руку.

– Мы откопали его в «Австрийском каталоге изобразительного искусства», – продолжал Майлз. – Автоматон валялся в коробке в подвале венского Kunstmuseum[19], где находился с тысяча девятьсот сорок пятого года, когда союзники обнаружили его в доме одного эсэсовского офицера в Мюнхене. Но когда ищешь пропавшее полотно Брейгеля, заводная игрушка не вызывает особенного восторга. Хотя любой коллекционер в мире убил бы за него не задумываясь.

– Как вы узнали, что его следует искать?

– Из описи тысяча девятьсот шестого года. Настоящий подарок судьбы! А если ваша семья владеет ценными коллекциями, позаботьтесь о том, чтобы на них составили опись и затем убрали в надежное место.

Это явно не наш случай, мелькнуло в голове у Сары. Майлз налил себе и ей еще по чашке кофе.

– Что вам известно об истории семейства? – спросил он.

– В основном то, что написано в Википедии, – прямо ответила Сара, решив быть откровенной. – Естественно, про Йозефа Франца Максимилиана Лобковица я знаю немного больше.

– Ах да, Седьмой… Мы обычно зовем князей по порядковым номерам, для краткости.

И Майлз изложил ей подробности истории Лобковицев. Дворец принадлежал им с тех пор, как первый князь Лобковиц в тысяча шестьсот третьем году чрезвычайно удачно женился на богатой вдове и будущей укрывательнице дефенестраторов Поликсене Пернштейн. Пока другие благородные династии вымирали или впадали в немилость, Лобковицам удавалось вовремя обзаводиться наследниками и придерживаться безопасного политического и финансового курса. Благодаря этому за пять веков они скопили немало ценностей – книги, картины, керамику и прочие атрибуты европейской знати. К началу двадцатого столетия Лобковицы стали одной из богатейших фамилий в Европе. Волшебные чары развеялись в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, когда Гитлер сперва принялся высказываться насчет аннексирования «немецких» земель в Чехословакии, а закончил тем, что присвоил себе всю страну. Одиннадцатому князю, Максу, удалось скрыться в Англии, спасая свою жизнь. Нацисты экспроприировали себе все имущество Лобковицев и растратили его: некоторые вещи они отослали в Линц, в задуманный там «Музей фюрера», другие раздали важным эсэсовским шишкам.

– Включая и данный экземпляр, – продолжал Майлз, указывая на автоматон. – Только представьте, как Гейдрих вращал ручку автоматона, обдумывая план Холокоста!

Майлз замолчал, ожидая ее реакции.

– Невероятно, что Вторая мировая ощущается здесь как совсем недавнее событие, – проговорила Сара. – Тема войны прозвучала здесь, кажется, уже трижды с тех пор, как я прилетела в Прагу.

Майлз кивнул:

– В Праге это что угодно, только не древняя история… В сорок пятом война закончилась, Макс возвратился на родину и сумел получить обратно большую часть имущества. Однако в сорок восьмом произошел коммунистический переворот, и он опять бежал не солоно хлебавши. Все, чем владели Лобковицы – до последней статуэтки и фарфоровой чашки, – перешло в собственность чехословацкого правительства. Конечно же, высшие чины компартии, вплоть до самой Москвы, могли тащить оттуда все, что заблагорассудится. Так и обстояли дела, пока нынешний князь Макс, внук того Макса, в прошлом году не заполучил дворец назад. Он выдержал длительную тяжбу относительно реституции имущества с чешским правительством, а также с воюющими ветвями своего собственного семейства!

– Надо же! – вырвалось у Сары. – Ничего себе! Получается, что нынешний князь Макс – тринадцатый по счету. А вы зовете его Тринадцатым или, как мы с нашими лифтами, пропускаете несчастливый номер и сразу переходите к Четырнадцатому?

Майлз рассмеялся.

– Он говорит, что его вполне устраивает имя Макс. Впрочем, многие привыкли называть его «князь Макс». Ему, по-моему, все равно.

– А чем князь Макс занимался до того, как получил обратно семейное богатство?

Майлз огляделся по сторонам, как будто в комнате могли быть «жучки», и наклонился ближе к Саре.

– Официально – банковским делом, а в действительности он был барабанщиком в рок-группе в Лос-Анджелесе, – прошептал он. – Но об этом никто не знает, и я вам ничего не говорил.

Сара улыбнулась. Ей нравился Майлз Вульфман, явно профессионал в своем деле, который обращался с ней как с человеком адекватным и неглупым. Ее мозг сосредоточился, обретая прежнюю остроту, и Сара смогла сформулировать пару осмысленных вопросов относительно того, чем ей предстоит заниматься. Майлз объяснил, что работа над музыкальной коллекцией сейчас почти закончена, но есть кое-какие пробелы и недоделки, и вообще многое надо еще упорядочить. Он выразил надежду, что объем заданий не окажется для Сары непосильной ношей.

– К счастью, десятый князь составил опись фамильных произведений искусства – живописи, керамики, оружия, книг и документов, – добавил Майлз. – Поэтому мы можем отталкиваться от списка тысяча девятьсот шестого года… плюс существуют нацистские каталоги, где собраны данные о присвоенных фашистами предметах. Нацисты были очень педантичными сволочами. Если мы обнаруживаем в описи вещь, к примеру, наш автоматон, которой нет ни во дворце, ни в одном из фамильных замков, мы начинаем шерстить базы данных Германии, Австрии, Швейцарии, Италии. Мы пытаемся определить, пропала ли она во время Второй мировой или после сорок восьмого года, когда коллекцию принялись растаскивать коммунисты. Если безделушка ушла в Москву, могут возникнуть сложности, хотя коробочку для пилюль шестнадцатого века нам удалось вернуть из Эрмитажа.

– Здорово, – сказала Сара. – Интересно, где такому учат?

– У меня магистерская степень по криминалистике в сфере искусства, – ухмыльнулся Майлз. – По прибыльности произведения искусства являются третьим в мире видом незаконного бизнеса после наркотиков и оружия.

Майлз показал ей, как получить доступ к компьютерной версии описи тысяча девятьсот шестого года – оригинал хранился у него в кабинете, – а также дал ссылки на художественные каталоги основных стран и интерполовский список похищенного антиквариата.

Правда, один раз Майлз ее все-таки насторожил, превратившись из мирного лабрадора в питбуля. Пронзив ее горящим взором, он подчеркнул, что все до единого предметы сразу же, когда они будут обнаружены, должны быть немедленно доставлены к нему в кабинет. Никакой чистки, никакого разглядывания, никакого изучения. Только к нему, к Майлзу. Никаких исключений.

– Я заношу в каталог абсолютно все, – заявил он. – Вероятно, мои слова звучат жестко, но вам нужно понять: речь идет о тысячах экземлпляров. Каждому из них необходимо дать инвентарный номер, чтобы отследить процесс реставрации и размещения на выставке. Некоторые вещи остаются во дворце для экспозиции, другие отправляются в один из семейных замков – Роуднице или Нела. У нас – обширный персонал и несметное количество рабочих. Если честно, это сущий ад, поэтому порой мне приходится быть твердым с людьми. Но нельзя же себе позволить терять вещи после всех трудов, затраченных на их возвращение.

Пока он говорил, его тон стал холодным и слегка капризным. Сара поспешила его успокоить:

– Я вас прекрасно поняла. Все должно проходить через вас.

Майлз просветлел лицом.

– Вряд ли у нас с вами возникнут проблемы. Как я уже сказал, музыкальная коллекция практически завершена, ее необходимо только организовать, чтобы она смотрелась на выставке как единое целое. А сейчас я проведу для вас ознакомительную экскурсию – нам надо посмотреть на место, где вы будете работать.

Сара и Майлз поднялись по лестнице на второй этаж.

– Тут были гостевые покои, кстати, весьма просторные помещения, – пояснил Майлз. – Их еще не ремонтировали, и вы, Сара, пожалуйста, не обращайте внимания на пятна сырости и не надейтесь на работающий кондиционер. Каждая комната посвящена одному определенному разделу коллекции. Имейте в виду, мы стараемся сделать так, чтобы не путаться друг у друга под ногами.

Судя по его тону, это была скорее желанная цель, нежели действительное положение вещей.

В первой из верхних комнат Сара увидела множество больших холстов на подрамниках, прислоненных к стенам. Посередине помещения располагались длинные столы с настольными лампами, заваленные разнообразными кисточками и уставленные бутылочками с растворителями. Некоторые из картин оказались порваны, другие покрылись плесенью и потускнели.

Над холстом склонилась высокая худощавая женщина с малиновыми волосами, одетая в бледно-голубой лабораторный халат.

– Знакомьтесь: Сара Уэстон, музыка, – Дафна Коостер, фамильные портреты шестнадцатого-семнадцатого веков, – произнес Майлз.

Дафна оглядела Сару с головы до ног и вежливо улыбнулась.

– Мы не встречались в Гарварде? – спросила она с голландским акцентом, крепко пожимая Саре руку.

– Дафна сама из Амстердама, но защищалась в Гарварде, – проговорил Майлз.

– Я училась в Торо, – заметила Сара.

– Интересно, – протянула Дафна. – Я думала, мы все тем или иным образом связаны с Гарвардом или Йелем… Как вы сказали, Торо?

– Торо – в паре остановок от Гарварда, если ехать на метро, – парировала Сара, не давая себя смутить.

– Сара была студенткой профессора Щербатского, – добавил Майлз.

– Ох… Прошу прощения! – воскликнула Дафна. – Мы почти не были знакомы.

– А Поликсена продвигается отлично, – одобрительно заметил Майлз, разглядывая работу Дафны.

Заинтересованная Сара тоже посмотрела на портрет. Поликсена Лобковиц, бледная дама с умным лицом, стояла рядом с плохо нарисованным зеленым бархатным креслом, на котором лежала, свернувшись клубком, светленькая комнатная собачка.

– Взгляните на ее белое платье с изумительной вышивкой! Это знак богатства и влиятельности ее семьи, – авторитетно произнесла Дафна. – Красная роза в волосах Поликсены символизирует испанское происхождение, а молитвенник в левой руке указывает на ее принадлежность к католическому вероисповеданию.

– А что символизирует собачка? – спросила Сара.

Дафна моргнула и уставилась на Сару.

– Собачка – это просто собачка, – ответила она наконец.

– Вы проделали исключительную работу, – похвалил Дафну Майлз.

– Вы так считаете? Мне очень приятно слышать это от вас, – церемонно проговорила Дафна, слегка опустив голову.

Майлз тоже отвернулся в сторону.

Ясно, подумала Сара. Очевидно, что Майлз и Дафна спят вместе.

Сара принялась разглядывать соседнюю картину, поменьше размером, на которой был изображен человек с плутоватым выражением лица, в пышной шляпе с плюмажем.

– Рудольф Второй, – оживился Майлз. – Император Священной Римской империи. Именно он перевел имперскую резиденцию из Вены в Прагу и пожаловал дворянский титул первому князю Лобковицу.

– Надеюсь, вы играете в футбол? – спросила Дафна. – Я хочу собрать команду из персонала, но большинству из них ничего не нужно, кроме книг.

Зал керамики Сара изучить не успела. Ничем не запомнилась ей и проходная комнатушка, заставленная ящиками с крупными надписями «НЕ ТРОГАТЬ» на восьми или десяти языках.

– Здесь будет оружейная. Завтра из Роуднице привезут коллекцию, – сказал Майлз, поманив Сару за собой.

Сара переступила порог очередного помещения, оклеенного на редкость безобразными обоями в цветочек. Паркетный пол бугрился от сырости.

Майлз двинулся дальше.

– Мы в Балконном зале! – провозгласил он.

– Его так назвали, потому что здесь нет балкона? – осведомилась Сара.

– Он был, – отозвался Майлз. – До реконструкции в девятнадцатом веке.

Сара направилась к окну, желая выглянуть наружу. Стекло оказалось густо припорошено строительной пылью и испещрено дождевыми каплями, так что почти ничего нельзя было увидеть. Тогда Сара распахнула окно и высунулась наружу, чтобы полюбоваться городской панорамой. Жужжание инструментов на миг затихло – стало слышно пение птиц и шорох ветерка, который ерошил листву на деревьях.

За ее плечом возник Майлз.

– Будьте моим гидом, – попросила его Сара, кивая на достопримечательности, о которых читала в путеводителе. – Вот Влтава, Карлов мост, это Мала Страна… А где…

Внезапно у нее возникло ощущение, что она слишком сильно перегнулась через подоконник. Желудок сжался в ком, сердце застучало. Может, у нее головокружение? Но Сара всю жизнь только и делала, что лазала по деревьям, съезжала на скейтборде по перилам, забиралась с папой на крышу, чтобы поглазеть на фейерверки… Кровь отлила у нее от лица, она почувствовала, что сейчас упадет в обморок…

– Осторожно, – произнес Майлз, хватая ее под руку и втаскивая назад.

Он закрыл окно.

В висках Сары застучал пульс. Она посмотрела через грязное стекло четвертого этажа вниз – на бетонную лестницу, зигзагом спускавшуюся по крутому склону холма перед дворцом.

– Это и есть окно, из которого выпал профессор Щербатский?

Задавая вопрос, Сара понимала, что спрашивать нет необходимости. Она уже знала ответ.

Майлз кивнул.

Глава 9

– Элеонора говорила, что именно князь Макс обнаружил тело профессора? – спросила Сара, принуждая себя перебороть накатывающую волну тошноты и думать логически.

Заколоченное дворцовое окно явно не годилось для самоубийства. До земли было не так далеко, а если ты действительно собрался в порыве отчаяния выброситься наружу, неужели ты станешь прыгать на бетонные ступеньки? Как-то все неудобно и плохо продумано. Понятно, что твой последний взгляд должен упасть на что-нибудь красивое, но, в конце концов, профессор погиб в Пражском Граде, где в пределах шаговой доступности можно найти с дюжину поистине сказочных мест, чтобы покончить с собой.

– Э-э, ну да, – ответил Майлз, хмурясь. – Да, его обнаружил Макс. И Николас Пертузато, с которым вы уже встречались.

– Почему полиция заключила, что профессор совершил самоубийство? – голос Сары прозвучал чуть резче, чем она намеревалась. – Я прошу прощения, но это выглядит настолько маловероятным…

– Снаружи здания установлены видеокамеры, – ответил Майлз, показывая в окно. – Макс не доверяет строительным рабочим, да и вообще никому, если на то пошло. Как ни печально, на одной из камер запечатлено… нет никаких сомнений, что это не было трагической случайностью.

Сара недоверчиво покачала головой.

– Кроме того, – продолжал Майлз, – Дуглас Секстон (он работает над собранием картин Карла Роберта Кролла) в тот вечер говорил с Авессаломом. Дуглас заглянул к нему в комнату, чтобы попросить средство от аллергии, и Щербатский отдал ему весь пузырек, заявив, что лекарства ему больше не нужны. Вот его слова: «Передо мной открылся путь, ведущий на ту сторону, и сегодня ночью я намерен по нему пройти».

– У профессора была совершенно другая манера говорить, – возразила Сара. – Щербатский работал над сплавом традиционного музыковедения с нейрофизиологией, с какой стати ему изъясняться как Дамблдору?

Майлз грустно улыбнулся.

– Мы со Щербатским встретились около десяти лет назад, – тихо произнес он. – В Вене. Он мне понравился чрезвычайно. Я не могу не чувствовать своей ответственности за то, что произошло.

Сара бросила быстрый взгляд на Майлза, который, казалось, был не в силах оторваться от созерцания окна.

– Ведь я пригласил его приехать, – со вздохом пояснил Майлз. – Не буду скрывать, я отдавал себе отчет в том, что, если за нашим проектом будет стоять имя профессора, мы сможем привлечь гораздо больше внимания к нашей бетховенской коллекции. Помимо прочего, я просто соскучился по его обществу. Мне следовало понимать, что с ним что-то неладно. Щербатский казался мне очень тревожным. А на него почему-то кляузничали… я списал все жалобы на его обычные чудачества, но я теперь боюсь другого. Я подозреваю, что у профессора появились враги. В нашей группе.

В дальнем конце комнаты послышался щелчок отворяемой двери, и озабоченное, углубленное в свои мысли лицо Майлза моментально разгладилось. Он улыбнулся тем, кто маячил за спиной Сары, ладонь Майлза скользнула с ее локтя на талию, и он повел ее прочь от окна.

– Превосходно! Вот и еще двое представителей нашего семейства. Познакомьтесь: Сара Уэстон – Бернард Пламмер и мисс Сюдзико Оширо.

Пара настолько контрастировала друг с другом, что производила почти комический эффект. Бернард Пламмер, массивного телосложения и около двух метров ростом, носил пышные усы и был облачен – поистине, никакое другое слово тут не подходило – в нечто наподобие средневекового плаща с капюшоном. Сюдзико Оширо, невзирая на двенадцатисантиметровые острые шпильки, едва доставала ему до плеча. На ней был безупречный золотистого цвета костюм и зеленый с золотом цветастый шарф, обмотанный вокруг горла.

– Рококо и оружие, – прибавил Майлз. – А мисс Уэстон, разумеется, Бетховен.

Бернард Пламмер, едва взглянув на Сару, тотчас пустился в запутанный рассказ о склоке со слабоумными таможенными чиновниками. Говоря, он размахивал огромными лапищами, более чем приспособленными для того, чтобы орудовать пиками, дубинами и осадными таранами. Майлз сразу же приобрел чрезвычайно деловитый вид и выхватил из кармана мобильник.

– Сара, нам придется отложить нашу экскурсию, – проговорил он. – Я должен ввести вас в курс дела относительно ваших будущих занятий. Давайте встретимся завтра утром, а сегодня пока отдохните.

Майлз покинул комнату. Бернард следовал за ним по пятам. Сара повернулась к хрупкой японке.

– Итак, рококо? – спросила она, не зная, что еще сказать, кроме того, ее мысли были заняты недавним разговором с Майлзом.

– Какое, к чертям, рококо, – отозвалась японка с отчетливым тягучим техасским выговором. – По поводу рококо обращайся к Берни. И мой тебе совет, детка: не заводи с ним этих разговоров, не то, клянусь богом, будешь часами слушать подробные описания его распрекрасных табакерок. Нет, мое дело – оружие. Стволы, малышка, стволы!

Часом позже они с Сюдзико («зови меня Сюзи») уже потягивали чешское пиво в тесной кухне. Здесь, как и повсюду во дворце, полным ходом шли ремонтные работы, поэтому Сара присела на стремянку, а Сюзи принялась резать овощи. Сара предложила японке свою помощь, но сразу выяснилось, что у Сюзи исключительно точные представления о том, какого размера должны быть ломтики и кубики.

После того как Майлз с Бернардом убрались восвояси, Сюзи устроила Саре стремительную экскурсию по остальным помещениям. Она мчалась вперед как вихрь, невзирая на шпильки, и всю дорогу тараторила с невероятной скоростью.

Затем они зашли к Сюзи в комнату, поскольку та захотела переодеться, но сперва японка попросила Сару ее сфотографировать. Этот снимок – возле окна, с чопорной улыбкой на лице – Сюзи собиралась отослать матери в Даллас.

– Она любит, когда я выгляжу как настоящая леди, – объяснила Сюзи. – У нас сегодня была встреча с министром культуры, и я была в полной готовности: боевая раскраска и так далее, сама понимаешь. А моя мамаша типичная техаска! Наверняка она до сих пор не рассталась с надеждой снова увидеть, как я участвую в состязаниях и выполняю ружейные приемы.

– Ружейные приемы? – расхохоталась Сара.

Сюзи разделась до крошечных трусиков, вытащила из шкафа хакама и футболку с покемоном и швырнула их на кровать.

– Ну да, с винтовками! С них-то у меня все и началось. Когда мне стукнуло семь, я только и делала, что крутила винчестеры образца тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, британские «энфилды» пятьдесят третьего, карабины Шарпса… Народ был в шоке! Еще бы, мелкая японская девчонка размахивает огромными стволами! Тогда-то я и нашла свое призвание! Я побеждала на всех состязаниях, где только ни участвовала. Похоже, судьи боялись, что я их пристрелю, если они не отдадут мне призовую корону.

Глядя, как Сюзи режет овощи, Сара прихлебывала пиво и незаметно пыталась увести разговор от огнестрельного оружия. Она намеревалась выяснить хоть что-нибудь дельное насчет других научных консультантов, работавших во дворце. Но Сюзи провела большую часть времени в Роуднице, мрачном родовом замке Лобковицев в пятидесяти километрах от Праги, где, конечно же, хранилось оружие. Впрочем, Сюзи смогла поделиться с новой приятельницей сплетнями относительно Макса… Князя Макса.

– У меня была подружка, которая училась с ним в Йеле, – сообщила Сюзи, беря со стола топорик для разделки мяса, подбрасывая его в воздух, проворно ловя за рукоятку и с глухим стуком обрушивая на куриную тушку. – Они вместе ходили на семинар по Достоевскому. По ее словам, он был странный тип. Нелюдимый и чокнутый – знаешь, из тех, которые цитируют «Преступление и наказание» наизусть. Я бы на твоем месте держалась от него подальше.

– У меня другой вкус, – хмыкнула Сара.

– Неужели? – Сюзи искоса взглянула на Сару и снова крутанула топорик в воздухе. – Рада слышать.

– Я имею в виду, что я предпочитаю мужчин другого типа, – твердо поправилась Сара.

– Се ля ви, ничего не поделаешь, – вздохнула Сюзи. – А у нас впереди долгое жаркое лето…

Сара обрадовалась, что они прояснили щекотливый вопрос. В принципе, ей нравилось, что во дворце собралась столь пестрая компания. Сюзи явно была неформальным лидером, с которым следовало считаться: японка разделалась с четырьмя курицами меньше чем за три минуты.

– В любом случае, твои хорошенькие глазки все равно будут смотреть только на Бетховена, так ведь?… – продолжала болтать Сюзи. – А тот бедняга!.. Я слышала, он вроде сидел на наркотиках…

– Что? – Сара едва не выплюнула пиво изо рта. – Профессор Щербатский? Наркоман? Полный бред.!

– Мне так сказал Дуглас. – Сюзи доверительно перегнулась к ней через стол. – Дуглас Секстон занимается картинами Кролла… Или это Дафна говорила? В общем, хорошо, что ты здесь, девочка, даже если ты и не совсем в моей команде.

Сюдзико положила нож.

– У нас ты встретишься с самой сумасшедшей компанией, какую только можно вообразить, – драматическим тоном добавила она. – А здесь… что-то происходит. Что-то… не так, если ты врубаешься, о чем я.

– Ох, не надо мне вкручивать про адские порталы!

– Какие еще порталы?

– Никакие. Забудь.

Сара уже собралась спросить у Сюдзико, на что же она в таком случае намекала, однако в следующую секунду японка схватила огромный медный обеденный колокольчик и сообщила, что, если Сара хочет принять душ, сейчас самое время бежать занимать свободную ванную. Сюдзико взмахнула колокольчиком, описав широкую дугу у себя над головой.

– Полчаса до жратвы! – завопила она.

Разразившаяся какофония взбудоражила мозг Сары, заставила ее протолкнуться через охвативший ее туман и растерянность. Почему она так туго соображала?

Во дворце действительно было что-то не так!

Майлз Вульфман сказал, что у Щербатского появились враги. А если кто-то заставил его выпрыгнуть из окна? Может, ему угрожали? Трудно себе представить, что профессор стал наркоманом, но вдруг его накачали наркотиками? Тогда это было вовсе не самоубийство.

А убийство.

В конце концов, в Праге можно запросто выбросить человека из окна… Определенно, настала пора познакомиться с другими людьми, работающими во дворце.

Глава 10

Одеваясь к ужину, Сара обнаружила два весьма неприятных факта, относившихся к ее физическому самочувствию. Первым было то, что легкий трепет сексуального интереса, который вызвала в ней статуя Красавчика-с-Мечом у ворот Пражского Града, вернулся к ней в полном объеме. Сара была вынуждена признать, что ощущает не особенно уместное, э-э… возбуждение. Второй факт заключался в том, что одиннадцатичасовой перелет в герметизированном салоне самолета наглухо заблокировал ее носовые пазухи – она лишилась обоняния.

Что за неудачное сочетание! Сара всегда полагалась на нюх и тем самым направляла свое либидо в безопасные воды. Не чувствуя запахов, она не могла полностью отвечать за исход событий. Сейчас она занервничала, поскольку ей предстояло встретиться с целой комнатой незнакомых сотрудников, один из которых вполне мог быть причастен к смерти ее дорогого профессора. Острота обоняния требовалась ей как никогда!

Наверное, все не слишком плохо, философски подумала Сара. Ведь даже в старшем классе школы, когда она готовилась к отборочным тестам для поступления в университет, больше всего баллов ей удавалось набирать, когда она мастурбировала. Правда, во время экзамена, хотя у нее было сильное искушение попросить, чтобы ей выделили отдельную комнату, она сдержалась, а в итоге получила по восемьсот баллов[20] за каждый из предметов. Один ужин она, конечно, перетерпит.

Вновь поднявшись наверх, Сара взглянула на свое отражение в роскошном, украшенном завитушками зеркале, установленном в коридоре напротив столовой. Слегка припухшие губы, над верхней выступили бисеринки пота, глаза смотрят остекленело… Проклятье! Умер человек, которого она знала и уважала, а кто-то распускает слухи, что профессор был наркоманом. Да еще Майлз намекнул, что у него имелись враги во дворце… Ее долг выяснить, кто это сделал и почему – а у нее все мысли только о том, чтобы потрахаться!

Сара толкнула дверь столовой. Занятно!.. Стол устилала белая холщовая ткань: такой художники обычно закрывают картины от пыли, а по всей его длине, истекая белым воском, горели церковные свечи в вычурных барочных подсвечниках. Почти все стулья были заняты сотрудниками, нанятыми Лобковицами. Коллеги сосредоточенно ковыряли жареных цыплят Сюзи. Зрелище словно сошло со старинной рыцарской гравюры: пирующие с кусками мяса в руках, высокие пивные кружки, а вокруг стола в ожидании подачки рыщет здоровенная псина. Малютка Николас приветственно поднял бокал и подмигнул Саре. Не хватало только обезьянки… Что навело ее на мысли о порке.

Прекрати, приказала она себе. Прекрати немедленно!

– Сара! – позвала ее Сюзи, похлопав по свободному месту рядом с собой.

К Саре повернулись незнакомые лица, раздались приветствия, и она пошла через все помещение, пожимая руки и улыбаясь всем по очереди. Она кивнула Дафне (та сидела на покровительственно близком расстоянии от Майлза, спорившего с кем-то на чешском по мобильнику), помахала Элеоноре, которая болтала с Берни. Наконец Сара скользнула на скамейку между Сюзи и тощим рыжеволосым парнем в заляпанной красками футболке.

– Знакомьтесь: Сара Уэстон – Дуглас Секстон, – представила их Сюзи. Дуглас улыбнулся и повертел в воздухе пятерней, блестевшей от куриного жира.

– Прости, дорогуша, столовых приборов не нашлось, – произнес он извиняющим тоном, с акцентом настоящего кокни. – И салфетки тоже в минусе.

Вид скользких пальцев Дугласа, его британский говорок, мягкие пухлые губы – все определенно ухудшило и без того опасное состояние Сары. Лишенная обоняния, она поневоле с болезненной остротой реагировала на любые физиологические раздражители.

Сара оглядела стол, на котором тускло мерцали свечи, и одно лицо внезапно показалось ей знакомым. Молодой мужчина в одиночестве восседал за противоположном торцом стола.

– А вон Макс, – прошептала Сюзи. – Никогда ничего не говорит, поест и сразу убегает.

Что-то под столом ткнулось Саре в ноги и попыталось раздвинуть ее колени.

– Господи Иисусе! – выдохнула она, едва не спрыгнув со скамьи. Из-под холстины высунулась довольная морда невероятно крупного зверя. Больше всего он был похож на…

– Это влчак, – пояснил мужчина, расположившийся напротив Сары и улыбающийся ей из-за огромных очков в стиле Бадди Холли (он представился как Мозес Кауфман, специалист по декоративному искусству семнадцатого века). – Чехословацкий волкодав, близкий родственник евразийского волка. Любимая собака Макса.

– Ну и не красавец, верно? – воскликнула Сюзи, хлопая страшенную псину по крупу. – Его зовут Мориц.

– В честь девятого князя, – подсказал Мозес.

– Девятый, кстати, заказал для своих сыновей роскошнейшие арбалеты с ложем из оленьего рога, – сообщила Сюзи. – Эй, Сара, ты в порядке? Ты выглядишь… странно.

– Устала с дороги, – буркнула Сара, хватая с блюда кусок курицы.

– Выпей холодненького, – предложил Дуглас.

Он взял запотевший серебряный кувшин, налил в стеклянную кружку пива и передал ее Саре.

– На что, на что, а на пиво Макс никогда не скупится, – добавил он.

Сара запрокинула голову и широко раскрыла рот, чувствуя, как холодное жидкость стекает в глотку. Несколько капель упало на ее слегка вспотевшую грудь, и она поняла, что ничего не ускользнуло от внимания Дугласа. Сара улыбнулась ему, надеясь, что выглядит достаточно официальной, стараясь не думать – НЕ ДУМАТЬ! – о том, каково это: ощущать его тощие руки на своем теле. Дуглас, вероятно, был последним, кто общался с Щербатским накануне смерти профессора. Именно Дуглас распространял сплетни о том, что профессор был наркоманом. Опасный тип.

– Чем ты занимаешься? – спросил он хрипловатым голосом, в котором слышалась ирония.

Она встретила взгляд его кобальтовых глаз. К ее замешательству, он продолжал пялиться на нее. Сара поиграла с ним в «гляделки» еще пару мгновений, просто ради вызова, после чего сурово заявила:

– Бетховен.

Затем Сара подчеркнуто развернулась направо и обратилась к Сюзи.

– Сюзи, если мне понадобятся какие-нибудь материалы, у кого лучше всего спросить? – деловито осведомилась она.

Сюзи не успела ответить на вопрос, Сара вдруг ощутила на левом колене чьи-то пальцы. Прикосновение было легким и неназойливым.

– У Яны, – затараторила Сюзи. – Яна творит чудеса. Но иногда бывают задержки, например, если тебе понадобится что-то редкое. Наша таможня внушает всем ужас!

Сюзи продолжала распространяться о том, как трудно достать качественные ватные шарики и минеральное масло. Сара старательно слушала, не отводя от нее глаз и мысленно перебирая варианты действий. Можно убрать руку Дугласа. Можно встать и пойти за чем-нибудь на кухню. Можно взять вилку и воткнуть ее в руку нахала – хотя столовых приборов не было. Кроме того… имелась одна проблема: Саре действительно нравилось ощущать его руку на своем колене. Фактически, сама того не осознавая, она чуть-чуть подвинула бедра, и его пальцы тоже передвинулись на пару сантиметров выше, оказавшись возле края ее платья. Ее сердце забилось быстрее, но она продолжала смотреть на Сюзи, которая рассказывала о партии кисточек, на неделю застрявшей на таможне.

Пальцы Дугласа, будто пресловутые кисточки, едва касаясь, прошлись вверх по ее бедру, скользнули под вязаное платье и нырнули в пространство между ногами. Сара рискнула бросить быстрый взгляд вниз: ей хотелось удостовериться, что нескромные руки находятся вне досягаемости нескромных глаз, но просторная холщовая скатерть полностью закрывала ноги сидящих. Сара вернулась к тарелке с курицей и снова уставилась на Сюзи.

– Значит, ты работаешь с оружием? – спросила Сара, надеясь, что займет Сюзи болтовней минут приблизительно на пять… хотя то, что происходило под столом, могло растянуться и на больший срок.

Теперь Сара оперлась на локти и слегка раздвинула колени. Дуглас проворно ухватил ближайшую к нему ногу и перекинул ее через свою, что дало ему превосходную позицию для того, чтобы запустить рабочую руку под резинку ее трусиков. Сара едва удержалась, чтобы не ахнуть, однако как музыкант не могла не оценить виртуозный стиль Дугласа.

Она уплетала курицу, облизывала пальцы и, пользуясь случаем, незаметно их прикусывала.

– Вообще-то, ты найдешь информацию в путеводителе по коллекции Лобковицев, но попробую объяснить вкратце. В распоряжении семейства было несколько охотничьих заказников, – затрещала Сюзи. – По нашим меркам, вроде бы жестоко разводить зверей из-за своей прихоти, чтобы в один прекрасный день убить их ради забавы, не так ли?… Но на самом деле заказники – единственная причина, по которой в Европе сейчас сохранились нетронутые лесные массивы. И потом, молодых дворян готовили к войне. Плюс имелись рабочие места для сотен егерей, оружейников, лесников, конюших. Возможно, заказники и спасли многие виды от вымирания. Вон Годфри составляет описи всех животных, которые на настоящий момент обитают в угодьях Лобковицев.

Сара взглянула через стол. У мужчины, на которого показала Сюзи, были косматые черные брови и лоб, изборожденный глубокими морщинами.

– Расскажите Саре про своих зверюшек, – предложила Сюзи.

– Здесь водятся олени, лани, кабаны, лоси, – послушно начал перечислять Годфри. – Зайцы, один орикс, он старый и обожает попкорн. Разумеется, фазаны, утки, гуси, лебеди, куча цесарок, павлины…

Годфри называл все новых птиц и зверей, но мысли Сары спутались окончательно. Прикосновения Дугласа оказались легкими как перышко, что весьма впечатляло, особенно учитывая неудобную позицию Дугласа. Должно быть, такими же осторожными движениями он реставрировал свои акварели…

Сара чувствовала, что вот-вот потеряет над собой контроль. Ей хотелось встать и выбежать в коридор, в надежде, что Дуг бросится за ней следом, но она была не способна оторваться от его руки. Не могла же она просто взять и кончить прямо здесь – во время своего первого ужина с новыми коллегами!.. Или могла?

Она взглянула на Дафну, которая ответила ей натянутой улыбкой. Майлз покинул столовую, чтобы спокойно договорить по телефону. Годфри перечислили всех животных и понес свою тарелку на кухню.

Сара заставила себя подняться, надеясь, что платье расправится как надо и прикроет ее.

– Прошу прощения, где находится туалет? – спросила она.

– Последняя дверь слева по коридору, – ответила Сюзи. – Что с тобой, Сара?

– Мне немного жарко, – сказала Сара.

Она старалась не смотреть на Дугласа. Она отчасти уповала на то, что он не пойдет за ней, но подозревала, что именно так он и сделает.

Сара пронеслась по темному коридору и толкнула нужную дверь. Свет решила не включать – ничто не убивает желание быстрее, чем флуоресцентные лампы. Она стянула трусики и приложила ладонь к горячему телу. Вытащила из сумочки презерватив. Лучше быть готовой ко всему. Дверь распахнулась, и Сара перехватила Дугласа, потянувшегося к выключателю.

– Ты заплатишь за это, – хрипло проговорила она, впиваясь в него губами.

Мгновение спустя он обхватил обеими руками ее ягодицы и притянул ее к себе. Сара расстегнула «молнию» на его джинсах. А у виртуоза приличный инструмент! Дуглас был готов не меньше нее, и Сара, пальцы которой тоже умели действовать ловко, моментально пристроила на него презерватив. Помещение оказалось тесным, места было только-только, чтобы развернуться. Пожалуй, в экстремальных условиях существует лишь одно правило: чем проще, тем лучше.

– Погоди-ка, – прошептала она, поворачиваясь и задирая платье.

Положение сзади – не самый интимный способ для первой близости, но в условиях экономии пространства это – несомненный путь к успеху. Помимо прочего, в данной позиции Саре могла кончить быстрее всего, а сейчас была еще экстренная ситуация. Она протянула руку назад, чтобы направить его – привычное движение с тех пор, как некий сексуально озабоченный хоккеист (боже, как великолепно пахло от его спортивной формы!) попытался двинуться анальным путем. Она уперлась ладонями в стену и рванулась бедрами ему навстречу. Вскоре он довел ее до балансирования на краю безумного экстаза, и хватило пары движений, чтобы столкнуть ее за этот край. И когда она содрогнулась и застонала от наслаждения, он застонал вместе с ней.

– Спасибо, – выговорила она, когда в ней затих последний трепет. Дуглас, полностью выложившийся во всех отношениях, приник головой к ее плечу. – Это было великолепно и действительно то, что было мне нужно. Но нам надо вернуться, пока не начались пересуды.

Он кивнул, не отрываясь от Сары, очевидно, еще не в силах переходить к действиям.

– Ты первый, – мягко подсказала Сара.

Дуглас убрался вон из туалета. Сара поплескала водой на лицо, натянула трусики и пригладила волосы, выжидая время. Осторожно приоткрыла дверь и уверенным шагом двинулась обратно по коридору. Теперь она могла снова мыслить ясно. Бернард, знаток рококо, что он собой представляет? Он выглядел дерганым. Необходимо поближе познакомиться и с остальной компаний. Существует видеозапись смерти Щербатского… или нет? Запись вполне может быть сфальсифицированной. Когда она сломала лед, если можно так выразиться, в отношениях с Дугласом, у нее появился шанс разговорить его насчет дурацких обвинений в наркомании.

Когда она приблизилась к кухонной двери, та распахнулась, и на пороге появился Дуглас. При виде Сары он расплылся в широкой улыбке.

– Не хотел тебя компрометировать, – произнес он. – Я ведь не упустил ничего важного?

Побледнев, Сара кинулась в коридор. Господи помилуй, испугалась она, с кем же я тогда я трахалась?

Прежде чем она успела заняться составлением списка возможных подозреваемых, со стороны бального зала раздался громкий удар, звук бьющегося стекла и отчаянный вопль.

Они с Дугласом метнулись в этом направлении, к ним присоединились Сюзи, Дафна и другие сотрудники. В коридоре компанию нагнали Майлз и Годфри – кто-то из них, подумала Сара, мог быть ее любовником, наряду с любым из строителей-поляков.

Но когда толпа ввалилась в бальный зал, взгляду Сары предстал силуэт, очерченный льющимся через огромные арочные окна светом восходящей луны. И теперь-то Сара с ужасом осознала, что имеется очередной возможный кандидат на роль стройного и одаренного фехтовальщика, который – без сомнения, сам того не ожидая, – послужил сегодня ее проводником в мир блаженства.

– Проклятье, он исчез! – прокричал князь Макс.

Князь пинком отшвырнул лежащий на полу молоток и принялся крушить кулаком стеклянную витрину.

– Крест пропал! – орал Макс, бешено вращая глазами.

Сара заметила кровь, струившуюся по его побелевшим княжеским костяшкам.

– Вы все – мразь! Вы – кучка ни на что не годных подонков, вообразивших, будто они все знают! Но я буду считать каждого из вас персонально ответственным за то, что случилось, пока не будет доказано обратное!

Князь вытащил мобильник и начал лихорадочно набирать номер. Звонит в полицию, догадалась Сара.

Глава 11

Шарлотта Йейтс еще раз перечитала последнее электронное письмо от Майлза Вульфмана. Распятие одиннадцатого столетия было украдено из дворца накануне вечером, примерно между восемью и девятью часами по чешскому времени. Пропажу обнаружил Макс Лобковиц-Андерсон, который немедленно известил местные власти. Во время последующего обыска распятие нашлось в спальне одной из научных сотрудниц, приглашенных работать над дворцовой коллекцией. Эта особа – некая Сара Уэстон – покинула общий стол, за которым ужинала вместе с остальными, приблизительно за пятнадцать или двадцать минут до обнаружения пропажи. Мисс Уэстон отрицает, что ей было известно что-либо о данном предмете, и заявляет, что провела указанный период времени в туалете. Несколько свидетелей видели ее выходящей из туалетной комнаты, причем двое отметили, что у нее был «возбужденный» и «отсутствующий» вид. Мисс Уэстон приписывает это совместному действию утомительного перелета и выпитого алкоголя. Майлз Вульфман не считает, что Сара Уэстон могла иметь какое-либо отношение к предпринятой краже (если таковая имела место быть). По мнению мистера Вульфмана, тот факт, что распятие было найдено на подушке мисс Уэстон, указывает скорее на розыгрыш со стороны неизвестного лица или группы лиц. Майлз Вульфман собрал к себе весь штат работников и сделал им строжайший выговор. В разбирательстве также принял участие чрезвычайно раздраженный специальный агент чешской полиции.

Часы показывали пять часов пополудни по вашингтонскому времени. Шарлотта Йейтс подумала, что это поистине самая нелепая история из всего, что ей довелось услышать за весь день. А это значило немало, учитывая, что она была старшим сенатором от штата Вирджиния и председателем комитета Сената по иностранным делам, ввиду чего имела постоянные беседы с президентом Соединенных Штатов.

Отправив Майлзу короткое ответное послание, Шарлотта обратилась к лежавшей на ее столе папке, чтобы просмотреть запрошенные материалы о Саре Уэстон. Быстрота, с которой материалы были доставлены, доскональность их содержания и то, что запрос не был задокументирован, вызвали у нее чувство удовлетворения. Впрочем, ничего удивительного: она просто знала нужных людей.

Действительно, Шарлотта Йейтс знала множество нужных людей на протяжении долгого времени, и с таких сторон, которые многие из них стали бы отрицать любой ценой, если бы неизвестные факты выплыли на поверхность.

Конечно, до этого вряд ли дойдет… Тем не менее старые привычки не отмирают, и некоторые из недавних событий – а именно венецианская трагедия – не должны повториться вновь. Сейчас не то время, чтобы позволить себе невнимание к мелочам, кому это знать, как не ей. А значит, невзирая на все, что ей еще предстояло сегодня сделать, по крайней мере десять минут должны быть потрачены на просмотр досье Сары Уэстон.

Шарлотта потянулась за золотым портсигаром, хранившимся в нижнем левом ящике стола. Портсигар – восемнадцатого века, инкрустированный сапфирами – чересчур роскошен, чтобы держать его на виду, однако прикасаться к подобным предметам было для Шарлотты одним из немногих чувственных удовольствий, которые она себе позволяла. Сигарет в коробке больше не было. Она бросила курить во время кампании тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, когда какой-то идиот-журналист сфотографировал ее с сигаретой, а на следующий день заголовки гласили: «Новый сенатор от Вирджинии… слимс?»)[21]. Шарлотта вытащила из портсигара короткую пластиковую соломинку, защелкнула крышку, погладила пальцем один из сапфиров и принялась жевать кончик соломинки, погруженная в свои мысли.

Опытным взглядом Шарлотта окинула биографические данные Сары Уэстон. Бессознательно применяя навыки вербовки, усвоенные годы назад на Ферме[22], она поймала себя на том, что привычно ищет признаки потенциального агента. С этой стороны Сара Уэстон могла представлять определенный интерес. Чрезвычайно высокий коэффициент интеллекта. Происхождение из рабочей семьи. Потеряла отца. Занимается спортом. Большие амбиции. К тому же довольно привлекательна. Тем не менее в итоге Шарлотта поставила бы на ее досье пометку «Не годна для вербовки». Несомненно, мисс Уэстон производила некоторое впечатление, однако пробившийся из низов музыковед – не совсем то, что нужно для Управления. Шарлотта Йейтс не особенно ценила музыку. Все эти абстрактные грезы, вздохи… Слова – вот что движет людьми. Хорошая пьеса стоит тысячи симфоний: старые греки, Шекспир, Шиллер…

Впрочем, кое-что в досье Сары Уэстон вызывало сочувствие. Шарлотта Йейтс сама рано осиротела, жила в ужасной бедности и была настолько талантлива, что ее ненавидели едва ли не все, кто имел с ней дело. А потом ее подобрало Управление. О, это были славные дни! На нее обратил внимание не кто иной, как сам прославленный Джон Пейсли, директор Управления безопасности ЦРУ. Фактически он стал для нее отцом. Это он обучил ее всему, что она знала о методах ведения допроса и о том, как добиться взаимопонимания с русскими. Это он раздобыл для нее завидное назначение в Прагу. Она была многим ему обязана.

Однако восхищение, которое Шарлотта питала к Пейсли, она держала в глубочайшей тайне, как, впрочем, и свою коллекцию ценных безделушек. Конечно, никто не мог доказать, что Пейсли являлся шпионом КГБ, или установить его причастность к убийству Кеннеди. Пейсли закончил свою карьеру в Чесапикском заливе с пулей в черепе и с полностью испорченной репутацией. А карьера Шарлотты Йейтс была в самом разгаре. Перед Шарлоттой на горизонте маячил кабинет приятной овальной формы.

В общем, если Шарлотта и не рассматривала Сару Уэстон в качестве потенциального агента для своей команды, это не отменяло вероятности, что девушка могла быть заслана кем-нибудь из врагов.

Маловероятно, но, с другой стороны, во дворце с недавнего времени творились странные вещи.

Шарлотта выкинула изжеванную соломинку в корзину для бумаг и выудила из великолепного портсигара еще одну.

Портсигар некогда принадлежал девятому князю Лобковицу. Однажды ночью, в Праге, Шарлотта нашла его под подушкой с запиской внутри: «Красивыми вещами должны владеть красивые люди».

Милый подарок на память от Юрия: первого из нескончаемой вереницы поклонников. Шарлотта улыбнулась. Глупенький фальшивый князек Лобковиц! Он-то решил, что может наложить свои грязные ручонки на все, что захочет, но судьбу портсигара ему проследить не удалось.

Насколько проще было бы разобраться с ситуацией во дворце, если бы в его стенах распоряжалась кузина! Хотя венецианское происшествие доказывало лишь то, что маркиза Элиза вполне способна оставить парочку болтов незакрученными. Это тоже тревожило.

Шарлотта повстречалась с маркизой Элизой Лобковиц де Бенедетти на светском мероприятии фонда «Наследие» еще много лет назад. Сливки общества представляли собой море расшитых бисером жакетов и незатейливых причесок, на фоне которых молодая маркиза в восхитительном облегающем платье от Живанши с туго стянутыми на затылке волосами смотрелась как остро отточенный стилет. Шарлотта повернулась к своей ассистентке, желая узнать, кто та великолепная женщина, и была озадачена, услышав имя «Лобковиц».

После Бархатной революции Шарлотта внимательно наблюдала за событиями, разворачивавшимися в Праге. Ее ни капли не волновало, что могли всплыть темные факты, связанные с ее пребыванием в Чехии в период работы на ЦРУ. Управление умело хранить свои секреты. А у Шарлотты были свои дела, о которых в Управлении даже не подозревали. Но люди на другом полушарии памятливы, и ей было необходимо соблюдать осторожность. Кроме того, существовали кое-какие интимные письма, хранившиеся в недрах дворца Лобковицев. Только осведомленный человек смог бы определить, что послания имеют к ней отношение, но Шарлотта предпочла бы хранить их у себя. Вторым источником ее беспокойства был пока еще маячивший на горизонте кропотливый досмотр княжеского добра. Волокита, связанная с описью, была обнадеживающе долгой и запутанной, но Шарлотта понимала, что должна думать на несколько ходов вперед.

– Что она здесь делает? – рявкнула Шарлотта на ассистентку. – С кем она пришла? Кого представляет?

– Не могу сказать точно, – пролепетала та. – Я выясню, разумеется… Если не ошибаюсь, она будет сидеть за вашим столом.

Когда подали десерт, маркиза – она говорила по-английски с очаровательным итальянским акцентом – успела поделиться с Шарлоттой своим возмущением, что ее не допустили к имуществу Лобковицев.

– Все унаследовали американцы, – презрительно фыркнула маркиза. – Нация юристов и водопроводчиков! Коллекция ничего для них не значит! У них напрочь отсутствуют исторические корни! И у них нет никакого представления о положении, которое занимает наша семья, словом, ничего! Если процесс реституции будет доведен до конца, все достанется американцам, и с мерзавцев станется упрятать драгоценности по банкам и хранилищам, где никто не сможет ими любоваться! Или же они устроят музей для народа! Моя мать всегда говорила, что лучший способ сохранить красоту украшений – носить их как можно ближе к своей коже. Что хорошего в вещах, на которые ты можешь только смотреть?

Шарлотта слушала, сочувственно кивая. Позже, когда они сидели на укромном балкончике, она предложила маркизе сигаретку из своего сапфирового портсигара. Ее забавляла мысль, что она, бедная сиротка из Вирджинии, угощает аристократку из старого дворянского рода Лобковицев сигаретами из портсигара, некогда принадлежавшего этому самому семейству. Маркиза умирала от желания заполучить фамильные драгоценности, а Шарлотта подсунула одну из них ей под нос! Естественно, маркиза никоим образом не могла его опознать. В мире полно подобных изящных безделиц.

– Какая прекрасная вещь, – заметила маркиза, блеснув глазами.

– Да, я нашла портсигар в крохотной антикварной лавочке в Праге, – отозвалась Шарлотта с безмятежной улыбкой.

– О, вы знаете Прагу?

– Интересуюсь, – ответила Шарлотта. – Я вхожу в Совет по американско-чешским культурным связям.

– Неужели? – маркиза выпустила дым из ноздрей своего орлиного носа. – В таком случае вы, конечно, тоже разделяете мнение, что сокровища моей семьи должны быть упрятаны в музей.

На их балкон забрел фотограф и нацелил на них объектив. Женщины прервали разговор и приняли элегантные позы. Фотограф щелкнул аппаратом и двинулся дальше.

– Вероятно, не все, – произнесла Шарлотта, убирая портсигар. – Но тут требуется запастись терпением, ведь процесс реституции весьма сложен. Насколько я понимаю, Совет будет поддерживать идею создания музея в том или ином виде. Я собираюсь принять самое активное участие в руководстве процессом. Ваши советы и консультации могли бы стать для нас неоценимой помощью.

– Я, со своей стороны, буду очень рада, если смогу вам быть полезна, – откликнулась маркиза Элиза. – Думаю, нам удастся… плодотворно сотрудничать.

Так оно и продолжалось некоторое время. В Праге медленно и незаметно крутились шестеренки и закручивались винтики. Шарлотта была в курсе, что маркиза ведет войну за имущество с американскими наследниками, но не спешила действовать, выжидая.

А совсем недавно все процессы резко ускорились. Нынешний наследник, некто Макс Андерсон, несмотря на молодость и неопытность, выказал досадную смекалку в обращении с бюрократической машиной. Якшаться с нацистами было трудно, с коммунистами – тем более, но теперь во дворце кишмя кишели ученые! Конечно, Шарлотта занимала в Вашингтоне влиятельный пост, но и сейчас ей приходилось держать ухо востро. А учитывая, что Шарлотта стала первой женщиной, которой довелось возглавить комитет Сената по иностранным делам, репортеры следили за ней, как ястребы. Папарацци надеялись заснять момент, как с ней случится истерика или из ее сумочки выпадет тампон. Всегда лучше пользоваться длинными руками других. Безопаснее быть тем, кто дергает за нитки. Тогда-то и настал час для сотрудничества с маркизой.

Элиза могла гостить во дворце, и хотя Майлз постоянно заверял, что присматривает за каждым гостем или сотрудником, это означало лишь необходимость приглядывать за Майлзом. Шарлотта поручила ему искать любовные письма от женщины к мужчине. От американки к русскому. Написанные в семидесятых. Абсолютно безвредные любовные послания. Обычный старый хлам. Представляющий интерес исключительно для нее.

Она хотела заполучить их! Она должна! Она просто обязана!

Шарлотта поднесла сапфировый портсигар к губам.

«Красивыми вещами должны владеть красивые люди…»

Как она любила Юрия! И он тоже любил ее. Право, это было сделано только ради любви. Она была молода и немножко глупа.

Шарлотта бегло просмотрела отчет Майлза. Николас Пертузато вернулся во дворец. Похоже, он околачивался в Венеции в тот момент, когда случилась катастрофа. Балаганный уродец был единственным, на кого она до сих пор не смогла собрать более-менее пристойное досье.

Майлз должен взять происходящее под контроль, иначе она будет вынуждена вмешаться лично. Ладно, об этом она подумает, когда полетит в Венецию. А теперь ей пора сыграть роль представителя президента и заверить европейцев, что правительство Соединенных Штатов искренне озабочено произошедшей трагедией. Наши мысли и молитвы всегда с вами и так далее, и тому подобное.

Но истину скажу:

Нас судят по тому, что кажется снаружи,

Никто не смотрит, что там есть внутри.

Сомнительны мои права на королевство,

Пусть так же будет в тайне роль моя

В его паденьи; как туман скрывает

Равно благие и зловредные деянья,

Ошибка худшая – та, что на свет выходит.

Не может проиграть тот, кто не сдался[23].

Речь королевы Елизаветы, обращенная к Мортимеру, в шиллеровской «Марии Стюарт»… Елизавета Первая знала, о чем говорила. И понимала, как управлять тайной полицией. Но она оказалась чересчур эмоциональна и слишком дергалась из-за Марии Стюарт. У Шарлотты не было ни с кем личных счетов. Все это давно кануло в прошлое. Даже простофиля в Овальном кабинете не имел для нее значения. Тут нет ничего личного, заверяла себя Шарлотта. На самом деле она вовсе не мстительный человек, о нет, ни в коей мере.

Глава 12

Сара надела наушники и включила на айподе опцию «случайный трек». Она нуждалась в передышке и решила пробежаться по Граду. Теперь она мчалась по улочкам, лавируя между туристами и пытаясь сбросить накопившееся напряжение. В дворцовых покоях, отведенных Саре для экспозиции, царила духота из-за отсутствия окон. Это помещение находилось как раз рядом с оружейной и было отделено от зала керамики сумрачным коридором. Странно, размышляла Сара на бегу, почему ей постоянно дают комнаты без окон? Боятся, что она тоже выпрыгнет? Или что ее вытолкнут?

Ее сопровождал Мориц, волкодав Макса, питавший к ней дружеские чувства еще с того первого вечера.

Минуло уже две недели, но Сара до сих пор мысленно называла первый ужин во дворце «тот сволочной вечер». Несомненно, секс в туалете был просто бомба, однако никто пока не попытался заявить свое авторство, если можно так выразиться. Вдобавок на нее навалились новые неприятности! Сара и понятия не имела, кто мог счесть забавной идею подложить ей в кровать распятие одиннадцатого века. Что за шутки? Или намек? Предостережение? Попытка вывести ее из равновесия? И почему выбрали именно ее? Это вызывало замешательство, если не страх.

На взгляд Сары, очередным доказательством того, что Щербатский не совершал самоубийства, служил его письменный стол. Что бы ни говорил Майлз, работа над музыкальной коллекцией вовсе не пребывала в стадии завершения, а представляла собой полный хаос. А Щербатский, которого знала Сара, никогда бы не оставил что-либо наполовину недоделанным и необъясненным. Сара нашла пространные заметки касательно «Луиджи» (Щербатский называл Бетховена уменьшительным именем, которое предпочитал сам композитор), которые почти не поддавались расшифровке. К примеру, рядом с пометкой «4 апреля 1811 г., письмо Луиджи к князю Л.» были начертаны какие-то каракули. То ли «Вена», то ли «Венеция». Сара раздраженно вчитывалась в текст, но ничего не понимала. Еще записи пестрели указаниями на источники, которые следовало искать в библиотеке в Нелагозевесе, загородном имении Лобковицев на реке Влтаве. Сара чувствовала себя подавленной.

Ей хотелось побегать подольше, но айпод вдруг заиграл бетховенское фортепианное Трио до минор, опус один, как будто ЛВБ сам высвистывал ее продолжить работу.

Трио до минор… Ранний Бетховен, в котором можно услышать высоты классицизма, намеки на Гайдна, различимые проблески будущей Пятой симфонии, а также характерное для Луиджи упрямое («не говорите мне, как это должно быть!») введение непривычной четырехчастной формы вместо традиционной трехчастной. У Бетховена даже то, что только кажется простым и очевидным, всегда выливается в нечто сложное и витиеватое.

Взять хоть дату его рождения. ЛВБ родился в Бонне в тысяча семьсот семидесятом году, но по какой-то причине всю жизнь отрицал эту дату. Когда ему подсовывали под нос выписку из метрики, он упрямо настаивал, что родился двумя годами позднее. Его отцом был Иоганн ван Бетховен, но Луиджи не предпринимал никаких усилий, чтобы опровергнуть слухи, согласно которым он являлся непризнанным сыном Фридриха Великого. Вероятно, причиной была ненависть, питаемая им к отцу – пьянице и посредственному музыканту. Папа Бетховен хотел сделать из сына вундеркинда, второго маленького Моцарта, и безжалостно усаживал мальчика за клавесин и скрипку, что должно было навсегда отвратить ЛВБ от занятий, но, к счастью, ничего подобного не произошло. В одиннадцатилетнем возрасте ЛВБ стал придворным музыкантом в Бонне, а в двенадцать вовсю строчил вариации, сонаты и песни.

А затем он прекратил сочинительство на пять лет. Вот чему нет никаких объяснений, впрочем, на протяжении этого времени умерла его мать, и подросток Людвиг содержал свою семью. Затем, в тысяча семьсот девяностом году, произошел новый взрыв творческой активности. Такие перерывы в работе, за которыми следовали периоды бешеной производительности, впоследствии стали отличительной чертой композитора. В тысяча семьсот девяностом втором году забулдыга-отец скончался, и молодой Людвиг кинулся в Вену, где сразу заслужил славу виртуозного пианиста, хотя кое-кто находил его игру чересчур резкой и беспокойной. Почти все сходились на том, что его манеры отвратительны. Боннское происхождение недвусмысленно ставило Бетховена «по другую сторону Рейна» относительно венских снобов.

Сара, будучи родом из Южного Бостона, хорошо его понимала.

Невзирая на неотесанность и независимый характер, музыканта постоянно обхаживали высокопоставленные особы. Князю Йозефу Францу Максимилиану Лобковицу, когда они встретились, исполнилось двадцать, Людвигу – двадцать два. Однако князь Лобковиц был далеко не единственным покровителем ЛВБ. Кстати, об их взаимоотношениях было известно даже меньше, чем о связях Бетховена с другими вельможами. Что и делало их переписку, обнаруженную и переданную в руки наследников князя, столь волнующей для исследователей. А порой и озадачивающей.

…Сара заставила себя покинуть прекрасный, залитый солнцем Пражский Град и вернулась в свою монашескую келью, прогнав Морица, которого не пускали в рабочие помещения. Ее сегодняшняя задача состояла в том, чтобы тщательно просмотреть сделанные Луиджи оркестровки Четвертой симфонии, определить, все ли страницы на месте, а также подтвердить, что это не подделка и состояние оригинала удовлетворительно. Бетховен своей рукой тщательно выписал партии всех инструментов – от флейты до литавр. При помощи микроскопа Сара внимательно исследовала бумагу и чернила, изучала форму букв и музыкальных знаков. Как и у большинства людей, почерк Бетховена менялся в зависимости от настроения, но в целом был узнаваем.

В зависимости от настроения! Сара испытывала потрясение при мысли о том, что сейчас сидит во дворце и прикасается (в перчатках, но все же…) к партитурам Бетховена. В тысяча восемьсот шестом году, когда он писал Четвертую, Бетховен был еще черноволосым юношей, а не тем безумцем с копной седых волос, в которого он превратится позже… Рассматривая в микроскоп бороздки, прочерченные на желтоватом пергаменте кончиком бетховенского пера, когда ЛВБ выписывал партию альта, Сара ощутила, как по ее позвоночнику пробежал холодок. Она на миг замерла, прислушиваясь, чтобы убедиться, что никто не идет, затем стянула левую перчатку и осторожно приложила подушечку указательного пальца к энергично начертанной четвертной ноте. С легким испугом Сара почувствовала легкий укол, но решила, что виноват полиэстеровый материал перчаток, жара и статическое электричество. Так бы объяснил все ее отец… Она снова натянула перчатку.

Сара вздохнула и распрямила плечи. Если трудишься в поте лица, то часы летят незаметно… Она опять склонилась над столом, и ее взгляд упал на клейкий стикер. Профессор Щербатский, наверное, прилепил для себя напоминание, а листок в удушающей летней жаре отклеился и спорхнул вниз, приземлившись на партию фагота. Сара прочла записку: «Луиджи – князь Л. 12/31/06 Нелагозевес». Внизу чернели две звездочки.

Щербатский никогда не выставлял баллов своим ученикам, но если студент сдавал исключительно хорошую работу, та возвращалась со звездочкой. Саре несказанно повезло – она стала единственной, удостоившейся чести быть помеченной сразу двумя.

Сара перелистала ксерокопии переписки Бетховена с князем Лобковицем, которые сделала специально для того, чтобы сверяться с ними время от времени. «Седьмой», как его называли во дворце, бережно хранил всю свою корреспонденцию. Иногда он вообще не вскрывал письма, поэтому некоторые из них были впервые прочитаны спустя годы после его смерти – но князь никогда ничего не выбрасывал. Так поступали и его наследники, и даже нацисты не тронули его корреспонденцию.

Сара обнаружила записку Луиджи, датированную пятнадцатым декабря тысяча восемьсот шестого года. Луиджи выражал князю свое искренне сожаление, что не сможет присутствовать на рождественском балу. Она нашла другую, от шестнадцатого января, где князь благодарил Луиджи за подарок – ацтекский амулет в виде флакона. Странно… В канун Нового года никаких писем нет. Интересно, как Щербатский вообще узнал о существовании письма от тридцать первого декабря, если от него не осталось мало-мальски пристойной копии? Да и ацтекский амулет показался Саре подозрительным. Луиджи нечасто проявлял щедрость, обычно он бывал довольно прижимист.

Решив провести расследование, Сара вышла, добросовестно закрыв за собой дверь на ключ (князь Макс особо настаивал на этом) и направилась в кабинет Майлза. Она собиралась расспросить Майлза об амулете, который Луиджи подарил своему покровителю. Если им удастся его найти, это сможет стать отличным дополнением к экспозиции.

– А, Уицлипочтли![24] – отозвался Майлз и кивнул. – Мне говорили, что именно так зовут фигурку, которая на нем изображена. Пока мы его не видели, зато у нас есть сделанная нацистами фотография.

Майлз порылся в папке и выудил зернистый черно-белый снимок маленького керамического флакончика с изображением бога, похожего на птицу.

– Вот так загадка! Непонятно, почему Бетховен сделал князю такой подарок! – продолжал Майлз. – Кроме амулета, у Седьмого, кажется, не было ни единого артефакта из Южной Америки, который бы свидетельствовал о каком-либо интересе к этой области.

Сара пристально рассматривала фотографию, после чего громко рассмеялась.

– Когда я училась в университете, нам читали факультативный курс по империи ацтеков, – объяснила она. – Никогда бы не подумала, что мне придется освежить знания. Как думаете, чем прославился Уицлипочтли?

Майлз улыбнулся и скрестил на груди руки.

– Ацтеки верили, что он питается кровью и сердцами людей, поэтому они ежедневно устраивали в его честь человеческие жертвоприношения.

– А что здесь забавного?

– Полагаю, что Бетховен видел здесь некую иронию. Он в шутку писал об этом покровителю, – что, дескать, князь Лобковиц постоянно ждет от него фунт мяса. Бетховен говорил, что должен вырвать свое сердце и излить его на бумагу, дабы князь был доволен.

– Гипотеза и не более того, – заявил Майлз.

– Да, – отозвалась Сара. – Но я уверена, что я права.

– Если амулет отыщется, мы выставим его вместе с письмом, – предложил Майлз. – Если вы действительно думаете, что он заинтригует публику.

Сара ощутила мощный прилив удовлетворения и чувство гордости от того, что смогла расшифровать бетховенскую шутку. Большинство людей не понимало специфического чувства юмора Луиджи.

Майлз повернулся к компьютеру.

– Вас искала Элеонора. Она собиралась завтра в Нелагозевес и справлялась, не хотите ли вы составить ей компанию.

– Конечно! В заметках Щербатского – куча упоминаний о вещах, которые нужно там поискать. Поеду, покопаюсь – глядишь, что-нибудь и удастся обнаружить.

Майлз пристально взглянул на нее.

– Но первым делом несите находку ко мне.

– Разумеется.

Сара порадовалась возможности отправиться в Нелагозевес с Элеонорой. Почти все оригиналы писем хранились в тамошней библиотеке и формально были доступны для научных работников. Подвох заключался в том, что ключ имелся только у Макса, а с того вечера, когда произошло недоразумение с распятием, он стал еще более угрюмым, замкнутым и подозрительным. По словам Сюзи, однажды она зашла к Максу в кабинет, чтобы задать ему безобиднейший вопрос о потерянных охотничьих трофеях, а он отказался ее впустить и едва ли не обвинил в шпионаже. Он не общался ни с кем, кроме своего пса Морица.

– Он сбрендил, – утверждала Сюзи. – Между прочим, Габсбурги в кровном родстве между собой. Только погляди на него – он же точная копия любого из своих родственничков за последние пятьсот лет. Кровосмешение никому не пойдет на пользу.

Макс принимал пищу отдельно от них, и Сара лишь раз повстречалась с ним в коридоре. Он прошел мимо, опустив голову.

Теперь Сара направлялась к его кабинету, стараясь погромче топать по полированному мозаичному полу. В уме она повторяла заготовленную речь о том, что ей нужен ключ, и собиралась с духом.

Однако в кабинете не оказалось никого, кроме Яны и Морица, сопевшего под столом. При виде Сары пес громко застучал хвостом.

– Вам нужен князь Макс? – вежливо спросила Яна.

Сара кивнула.

– Нам нужен ключ от библиотеки, – сказала она.

– Князь сейчас в Нелагозевесе, – ответила Яна. – Но там не работает телефон, а его мобильный отключен. Я даже не представляю…

– А завтра он еще будет в Нелагозевесе? – спросила Сара. – Я имею в виду, ничего, если мы просто туда заявимся?

Яна поколебалась.

– Мы не станем ему мешать, – заверила Сара. – Но нам действительно необходимо поработать с архивами. Клянусь, он даже не догадается, что мы там.

– Вообще-то я получила от князя сообщение, – заметила Яна. – Он просил привезти ему ударную установку. Петр собирался завтра ехать в Нелагозевес на фургоне. Вы с Элеонорой могли бы поехать вместо него и заодно отвезти барабаны.

Ударная установка, подумала Сара. Вполне логично для такого затворника.

– Может, вы захватите и письмо? – прибавила Яна, протягивая Саре конверт. – Оно пришло вчера.

Сара взглянула на конверт. Бумага была превосходного качества, с отпечатанным обратным адресом: отель «Гритти Палас», Венеция.

Подумать только.

– С удовольствием, – ответила Сара.

Поразительно, что каждый считает, будто это большая честь – делать что-либо для аристократов. Как будто у них и без того недостаточно привилегий!

Повернувшись к двери, Сара ощутила близкое присутствие Бернарда Пламмера, эксперта по рококо. После того как ее обоняние восстановилось, Сара выяснила, что он склонен злоупотреблять духами «Шанель № 5». Под могучей грудной клеткой билось сердце утонченной французской матроны. Берни часто приходил к общему столу с вышиванием.

– Сара! А кое-кто из нас собирается сходить поужинать на Староместскую площадь, – произнес Берни, выскакивая из-за угла. – Сегодня готовит Годфри, а лично я не выношу потроха.

Сара согласно кивнула.

– Кроме того, мы хотим обсудить планы предстоящего бала-маскарада, – продолжал Берни, сворачивая вместе с ней в портретный зал.

Дафна, в своем безупречном лабораторном халате, давала указания двум рабочим, которые несли стеклянную витрину.

– Бала-маскарада? – переспросила Сара.

– Именно! Мы решили, что переоденемся ими. – Берни показал на фамильные портреты, взиравшие с четырех стен. – Я уже застолбил права на Марию Манрике де Лара, и я набрел на невероятный магазин, где можно достать горностаевую мантию. Фальшивый горностай! Обожаю такие наряды!

Сара и Берни задержались, чтобы взглянуть на стеклянную витрину. Внутри находилась маленькая светловолосая, голубоглазая восковая куколка с розовыми щечками, одетая в прихотливое ярко-красное платьице. Оно было украшено золотой вышивкой, и к нему прилагался белый кружевной воротничок и такие же манжеты. На шее куколки висел крест.

– Чья-то игрушка? – осведомился Бернард, вытаскивая очки, чтобы как следует рассмотреть вышивку.

– Это Пражский Младенец, – презрительно фыркнула Дафна.

– Il Bambino di Praga? – Сара едва удержалась, чтобы не расхохотаться.

– Естественно, копия, – добавила Дафна, уничтожающе взглянув на нее. – Оригинал находится в храме Девы Марии Победоносной.

– Гм, – промычала Сара. – А что во дворце делает копия?

Дафна вздохнула.

– Мать Поликсены Лобковиц, Мария Манрике де Лара, оставила дочери статуэтку Святого Младенца, которую привезла из Испании в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году. Когда муж Поликсены, Зденек, умер, Поликсена подарила ее ордену кармелитов. Копия была сделана, если не ошибаюсь, в тысяча девятьсот тридцатых годах. Ее отыскали в сундуке со старой обувью.

– Потрясающе! – выдохнул Бернард. – Можно, я буду нести ее на маскараде?

– Ну и нечестивец! – произнесла Дафна. – Пражский младенец – это не игрушка. И, насколько я помню, доктор Вульфман не давал согласия на костюмированную вечеринку.

– Она обязательно должна состояться! – взмолился Бернард. – Я уже приготовил костюмы для Элеоноры и для себя. Дафна, позвольте мне соорудить что-нибудь и для вас! Как вам образ Поликсены?

Саре показалось, что она уловила скрытый блеск возбуждения в глазах Дафны. Даже напыщенные голландские ученые дамы не всегда способны противостоять искушению поиграть в переодевание.

Глава 13

Сара оставила Дафну и Берни и направилась к владениям Элеоноры Роланд, чтобы выяснить, как ей добраться до замка Нелагозевес. Портреты Эрнестины были выставлены рядом с помещением, в котором Дуглас Секстон работал над собранием акварелей Карла Роберта Кролла.

Дуг Ловкие Пальцы, он же Лживый Ублюдок Дуг… Где-то между гневной тирадой Макса и прибытием чешской полиции Сара заметила на левой руке Дугласа обручальное кольцо. Как она могла пропустить столь важную деталь? Мысленно воссоздав их сексуальные игрища под столом, Сара поняла, что Дуг провел свое блестящее выступление, пользуясь одной правой. Прямо как у Бетховена в его знаменитом пассаже из фортепианной сонаты номер два, для которого ЛВБ тщательно выписал в партии аппликатуру (чего никогда не делал), прекрасно осознавая, что единственным человеком, способным сыграть его одной рукой, будет он сам. Саре доставляло удовольствие воображать, как Луиджи с разбегу берет трудный пассаж, воздев вверх левую кисть, чтобы зрители, которые не могли видеть клавиатуру, смотрели и изумлялись. Дамы конца восемнадцатого столетия наверняка из панталон выпрыгивали от такого зрелища… Саре представился Дуг, помахивающий куриным крылышком, зажатым в левом кулаке. Да… не очень-то и впечатляет.

Теперь носовые пазухи Сары пришли в норму, а вместе с возвращением обоняния пропал и ее интерес к Дугласу. Логического объяснения для того случая во время ужина у Сары не нашлось, поэтому она воспользовалась обручальным кольцом Дугласа для оправдания перемены в своем отношении. Сперва он, конечно, немножко дулся, но потом удовлетворился возможностью отпускать на ее счет двусмысленные шуточки за общим столом.

Сара хотела проскользнуть мимо Дугласа и идти прямо к Элеоноре, но передумала. Она была занята музейной работой все дни напролет, а сейчас у нее был шанс допросить Дуга по поводу Щербатского. Уж она-то вытрясет из него правду, а что касается обвинений профессора в наркомании – то с Дуга еще станется! И Сара уверенно свернула в сторону кабинета Дугласа.

Она пробыла во дворце уже достаточно долго и смекнула, что Дуглас занимал в иерархии здешних экспертов низкое положение – или, точнее, его занимали акварели Карла Роберта Кролла. Живопись давала весьма точное представление о жизни семьи Лобковицев в середине девятнадцатого столетия, но заказывались картины с одной-единственной целью – поразить неискушенного зрителя княжеским богатством и влиянием в обществе. А эти рисунки вообще не обладали большой художественной ценностью – в отличие, скажем, от оригинала бетховенской Четвертой симфонии. Между прочим, до этого бесценного экземпляра Сара дотрагивалась своей собственной рукой… Почему бы ей, в конце концов, не отвлечься от смутного чувства ужаса и от прочих треволнений, включая уже снятое обвинение в краже драгоценного распятия, паранойи Макса и до сих пор не объясненной смерти (убийства?) Щербатского? Лето все-таки обещало быть чертовски интересным…

Сара просунула голову в комнату Дугласа. Акварели выглядели отлично: в принципе, они были полностью готовы к выставке, а Дуг занимался в основном тем, что отбирал самые лучшие произведения и фотографировал их. Сара подозревала, что он просто убивает время, чтобы понежиться в Праге вдали от женушки.

– Как дела? – спросила Сара, переступая через порог.

– Привет, дорогуша, – отозвался Дуг. – Взгляни сама.

Сара подошла к нему и посмотрела на рисунок, лежавший на столе. Картинка изображала роскошную гостиную с двумя маленькими девочками на переднем плане. Позади, за арочным проемом, трое мужчин резались в бильярд.

– Обычный воскресный день из жизни тех, кто богат и принадлежит к австро-венгерской династии, – заметила Сара.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть картинку поближе. Даже в схематическом и уменьшенном изображении черты Лобковицев нельзя было ни с чем перепутать. Вот этот тип, в зеленом жилете, положивший кий на плечо с небрежным изяществом, напоминал Макса. Конечно, если бы Макс сперва удосужился вытащить тот кий, что был засунут ему в зад…

Дуглас уставился в вырез футболки Сары.

– А как дела в твоем мире? – спросил он. – Что-нибудь интересненькое?

– Пытаюсь разобраться в записях Щербатского, – ответила Сара с деланым вздохом. – Там куча неясностей.

– Ничего удивительного. – Дуглас возвел очи к потолку и плюхнулся на шаткий деревянный вращающийся стул, какими были обставлены все их кабинеты. – Без обид, но у профессора не хватало винтиков.

– Он порой бывал… непредсказуем, – согласилась Сара, мысленно посылая извинения обычно столь методичному покойному Щербатскому.

– Короче, он сидел на крутой химии. – Дуглас засмеялся. – Я решил попросить, чтобы Макс подсадил и меня тоже, но кто захочет связываться с таким клиентом?

Услышав это, Сара буквально почувствовала, как ее уши превращаются в локаторы.

– Хм, – произнесла она, стараясь говорить небрежным тоном. – Значит, Макс и Щербатский… вместе торчали?

Судя по виду Дугласа, он жалел о своем последнем замечании, поэтому Сара снова соблазнительно наклонилась над столом, чтобы его подбодрить.

– Давай, колись, – промурлыкала она, предоставляя Дугласу удобный угол для обозрения. – Похоже, здесь скрывается аппетитная история.

– Ну ладно, – проговорил Дуг, разворачиваясь к ней на стуле, чтобы быть поближе к объекту рассмотрения. – Макс со Щербатским часто мотались в Нелагозевес и возвращались оттуда просто убитые! Мы с Майлзом и Дафной однажды приехали туда утром в воскресенье, хотели устроить пикник на природе, а там Макс спит в одежде посреди подъездной дорожки, прикинь? А Щербатский… – Дуглас таинственно расширил глаза и ухватил Сару за коленки.

– Что Щербатский? – подтолкнула его Сара, надеясь, что ей удастся выудить из него всю историю прежде, чем его руки заберутся чересчур высоко.

– Майлз нашел его в парке… возле реки. Без сознания. Лежал с арбалетом в руках.

– Что-о-о-о?

– Майлз потребовал объяснений, и ты бы слышала, как Макс на него орал! – Дуглас закатил глаза. – Это был рев настоящего князя! Затем он в гневе удалился, а мы с Майлзом перенесли Щербатского в замок. И Макс не позволил нам вызвать доктора. Закрылся вместе с профессором в комнате и заявил, чтобы мы выметались.

– Ты шутишь, – сказала Сара.

– Во-во! – Дуглас ухмыльнулся, ведя пальцем вверх по ее бедру. (Правой рукой, автоматически отметила Сара. Боже, до чего упорны женатые парни!)

– И что произошло потом?

– Он ведь князь, сама понимаешь. – Дуглас пожал плечами. – Мы потихонечку смотались и устроили пикник, а когда я заскочил в замок, чтобы сходить в туалет, то я сообразил, что они ссорились. Макс вопил: «Что случилось?», а Щербатский, кажется, плакал. Или смеялся, было трудно разобрать. Макс говорил ему, что он должен притормозить. «Я заставлю вас остановиться», – так он сказал. Я еще подумал – хорошо хоть, что старикан не помер… – Дуглас помолчал и добавил: – Но неделю спустя он все равно помер.

– А кто-нибудь сообщил в полицию? – произнесла Сара и быстро задействовала мышцы внутренней поверхности бедра, создавая барьер для дрейфующей к северу руки Дугласа.

– Я-то по-любому не говорил. И сомневаюсь, чтобы Майлз позвонил копам. Щербатский катился по плохой дорожке. Назвать тот случай самоубийством… это мягко сказано. Подозреваю, что профессор находился в отключке и ничего не соображал, когда вывалился из окна.

…Или Макс нашел способ «заставить его остановиться»…

В ближайшем будущем Саре будет необходимо проверить рассказанную Дугласом историю через Майлза или Дафну. Но сейчас на часах было почти пять, а она зарезервировала единственную функционировавшую во дворце ванную на пять десять. И ей еще надо забежать к Элеоноре, чтобы договориться насчет завтра.

– Мне пора! – воскликнула она. – Ванная не ждет!

– Тебе не нужен кто-нибудь, чтобы потереть спинку? – пробормотал Дуглас, поднимаясь с места и притягивая ее к себе за бедра.

Конечно: уже стоит. Саре очень хотелось врезать ему между ног, не столько за себя, сколько от имени миссис Секстон, но она приложила усилие и сдержалась. Как ни крути, а это она здесь разыгрывала из себя Мату Хари. Парня нельзя винить.

– Спасибо, думаю, что вопрос закрыт, – прощебетала она, закидывая сумочку за плечо и двигаясь по направлению к комнате Элеоноры. – Чао!

– Жестокая, – простонал Дуглас, поворачиваясь к акварели.

Дверь во владения Эрнестины оказалась закрыта. Элеонора бдительно следила за температурным режимом, чтобы «дамам было прохладно и комфортно». Сара предупреждающе постучала, приоткрыла створку, и ее сразу же обдала волна едкого запаха химикалий. Элеонора, облаченная в мексиканскую накидку-плащ серапе, кинула ей бумажную защитную маску и жестом показала, чтобы она захлопнула дверь.

– Я заканчиваю! – прокричала Элеонора, тоже через маску. – Взгляните на мою принцессу де Линь! Она изумительна!

Элеонора кивнула на портрет, над которым работала. На холсте была изображена женщина в традиционном ракурсе в три четверти, одетая в желтое атласное платье с ярко-розовыми бантами. В руке принцесса держала шляпку с плюмажем.

– Потрясающе! – послушно отозвалась Сара. – А мне нужно срочно бежать в ванную, но Майлз говорил, что вы завтра собираетесь в Нелагозевес?

– Мы называем его просто «Нела». Да, разумеется, мы поедем вместе! – ответила Элеонора. – Я вовсе не хочу оставаться наедине с Максом. А вам ведь тоже туда надо, да? В библиотеку?

– Можете на меня рассчитывать, – пообещала Сара. – Я не дам вас в обиду.

Элеонора благодарно махнула ей рукой, и Сара ринулась вниз по лестнице в свою подвальную каморку. Схватив полотенце и мешочек с туалетными принадлежностями, она взлетела вверх по ступенькам. У дверей ванной комнаты улыбающийся Петр сообщил ей, что котел «как раз готов» и что ее ждет «очень горячая вода, чтобы можно было почувствовать себя хорошо».

Вскоре Сара обнаружила – в переводе с чешского сие означало «из крана течет ТОЛЬКО горячая вода». Она сумела наполнить ванну примерно на две ладони, прежде чем помещение затопил горячий пар. Сидя голышом на узком сиденье унитаза и ожидая, когда кипяток остынет, Сара вдруг заметила, что из кармана ее джинсов торчит конверт. Ах, да, это письмо ей вручила Яна! Она чуть не забыла о загадочном послании Максу из отеля «Гритти Палас» в Венеции. Выудив его из кармана, Сара увидела, что от пара конверт расклеился. После двухсекундного препирательства с совестью Сара раскрыла его, вытащила письмо, осторожно развернула и принялась читать.

Князю Максимилиану Лобковиц-Андерсону

от Пьерджорджо Вампа,

начальника службы безопасности отеля,

отель «Гритти Палас», Венеция

Gentilissimo Principe![25]

Как Вы и просили, я пишу, чтобы заверить Вас в том, что мы бережно храним предмет, оставленный на наше попечение signore[26] Пертузато. В настоящее время данная вещь содержится в надежнейшем cassaforte[27] и будет оставаться там до тех пор, пока Вам не понадобится ее затребовать. В этом я ручаюсь Вам своим именем. Затем позвольте уверить Вас в том, что недавние прискорбные события никоим образом не повлияли на безопасность нашего отеля и Вам не следует ни о чем не беспокоиться. Прошу Вас, связывайтесь со мной без колебаний, если у Вас возникнет нужда в каком-либо дальнейшем содействии.

Переходя к личному, прошу позволения прибавить, что я прекрасно помню нашу веселую ночку в Париже прошлой осенью. Джаз был le hot[28], а mademoiselles[29], смею сказать, были le hotter[30]. Ах Вы пройдоха этакий!

Как мне ни неприятно, но я вынужден отметить, что синьор Пертузато покинул наш отель, не расплатившись. У меня нет никаких сомнений, что Вы позаботитесь об этой неурядице. Однако не подумайте, что я Вас тороплю: я знаю, как сильно Вы заняты. Синьор Пертузато упомянул, что его миссия по завлечению в Прагу американской девушки завершилась успехом. Она тоже из Калифорнии? Все американские девушки должны жить в Калифорнии, как синьора Памела Андерсон. А эта девушка – Ваша родственница?

Как всегда, ваш покорный слуга, Пьерджорджо

Когда Сара погрузилась в ванну, в голове у нее крутились две мысли. Во-первых – мужчины безумно забавные, к какой бы культуре они ни принадлежали и в какое бы время ни жили. А во-вторых – князь Макс прячет в Венеции что-то очень ценное.

Глава 14

На выезде из Праги было оживленное движение, да и потом они понервничали, пока нашли нужную трассу, а затем Элеонора проскочила съезд с магистрали. В общем, они добрались до поворота на Нелагозевес только в полдень. Элеонора рассыпалась в извинениях, но Сара была рада возможности получше изучить чешскую провинцию. Едва ли можно говорить, что ты хорошо познакомился со страной, если все, что ты в ней видел, – пара крупных городов. Нужно поглядеть, как здесь выращивают урожай, на что похожи берега местных рек, как ведут себя обитатели придорожных селений.

Местность между Прагой и Нелагозевесом была холмистой. По обе стороны Восьмой автомагистрали простирались бескрайние поля желтой горчицы и хмеля, что не удивляло, учитывая национальные диетические пристрастия. Сара была разочарована тем, что не заметила ни одного капустного поля или колбасного завода: это окончательно дополнило бы картину. После того как они пропустили поворот, им пришлось съезжать с шоссе в Роуднице, где располагался очередной замок Лобковицев, который до сих пор контролировала чешская армия. Макс упорно дергал за все ниточки, тщетно добиваясь его реституции. Сара не могла взять в толк, что он собирается делать с двухсоткомнатным чудовищем, когда у него и без того хватало забот с уже возвращенными ему владениями. В Роуднице прежде располагалась тренировочная база СС, что внушало неприятные ассоциации, корме того, строение подверглось бомбардировке советскими войсками в порядке демонстрации силы. Сара слышала, что замок фактически лежит в руинах. Казалось бы, такое приобретение не может сулить ничего, кроме головной боли. С другой стороны, сложно поставить себя на место князя, который взял на себя задачу восстановить утраченное состояние своей семьи.

А перспектива увидеть Нелагозевес Сару волновала.

– Один из самых красивых ренессансных замков в Богемии, – читала она вслух Элеоноре, чтобы снять напряжение, пока они мчались по шоссе. – Был приобретен Поликсеной Лобковиц в тысяча шестьсот двадцать третьем году… Здесь написано, что на протяжении семидесятых-восьмидесятых годов в замке располагалась выставка современного социалистического искусства!

Элеонора в ужасе содрогнулась.

– Почти приехали, – наконец произнесла Элеонора.

Они рулили по извилистой улочке посреди маленькой деревушки, раскинувшейся вдоль зеленых берегов Влтавы. Элеонора кивнула на симпатичный замок, который возвышался на горе над деревушкой, но Саре на глаза попалась табличка, отмечающая историческое место.

– Погодите-ка, тут место рождения Дворжака! – воскликнула она, крутя головой. – Знаменитого композитора! Давайте остановимся на минуточку?

Сара не была виновата в том, что произошло потом, хотя в какой-то мере послужила этому причиной. Вместо того чтобы проигнорировать Сарину просьбу или проехать вперед, пока не найдется место для удобного разворота, Элеонора резко переключилась на заднюю передачу, и их «Шкода» принялась пятиться к памятному знаку, от которого они успели отъехать метров на пятьдесят.

Хрррясь! Так Сара впоследствии описывала звук столкновения трактора с их маленьким белым фургоном. А с какой стати трактор несся во весь опор, огибая крутой поворот? Что ж, это был хороший вопрос, возможно, имевший отношение к привычке чешских фермеров употреблять на завтрак пиво. В любом случае, спустя несколько минут Сара обнаружила себя посреди толпы людей, которые одновременно вопили по-чешски, размахивали руками и показывали на трактор. Достойный образчик социалистического машиностроения довольно непристойно взгромоздился сзади на их «Шкоду».

На мотоцикле приехал полицейский и начал спрашивать у них документы, но Элеонора вела себя так, словно никогда прежде не попадала в аварии. «Я не говорю по-чешски, я не говорю по-чешски», – повторяла она дрожащим голосом.

– Es tut uns schrecklich leid. Wir sind Amerikaner, die Dvorak Liebe zu viel[31], – спокойным тоном произнесла Сара.

Последовала драматическая пауза. Похоже, тут никто не говорил по-немецки, хотя, по представлениям Сары, граница находилась в каких-нибудь ста тридцати километрах.

– Wir arbeiten hier auf der Burg[32]. – Сара ткнула пальцем по направлению к замку.

По-прежнему никаких признаков взаимопонимания. Сара забеспокоилась, не спровоцировали ли они с Элеонорой дипломатический конфликт?

– Für Prinz Max[33], – добавила она.

При этих словах все вдруг заулыбались, взгляды обратились к замку, послышалось даже «Ano[34], Max, Max». Кто-то начал переводить ее слова остальным на чешский, и народ просто засиял.

– Что вы им сказали? – допытывалась Элеонора. – Я и не знала, что вы говорите по-чешски.

– По-немецки, – уточнила Сара, удивленная тем, что Элеонора не услышала разницы между славянским и германским языками. – Я занимаюсь Бетховеном, мне без этого никак нельзя. Дворжак нам не помог, но князь Макс, похоже, пользуется популярностью.

Сара на мгновение задумалась, зачем местным жителям относиться с приязнью к молодому американцу. Ведь князь Макс намеревается вернуть себе угодья, которые, в общем-то, принадлежали крестьянам в течение шестидесяти лет, а вдобавок, как отшельник, постоянно запирается в замке… Но прежде чем Сара успела как следует поразмыслить над новой загадкой, Элеонора принялась выражать ей свою безграничную благодарность. Она была счастлива, что ее вызволили из лингвистической ловушки, и быстро переложила на Сару всю ответственность за дальнейшее.

Появился эвакуатор, и завязалась перепалка. Полицейский недвусмысленно дал им понять, что поврежденный фургон должен последовать за ним. Лишь с большой неохотой он позволил Саре с Элеонорой забрать из «Шкоды» барабанную установку.

Наконец полицейский прочитал им невразумительную лекцию, хмуро пролистал их документы, затем вернул их обратно, и эвакуатор укатил вместе с фургоном. Селяне разошлись, оставив Сару с Элеонорой у обочины. Сара гадала, куда именно увезли их «Шкоду», когда та будет в рабочем состоянии, а также кто должен оповестить страховую компанию, они или полиция? Тем не менее она молча кивала с понимающим видом в ответ на обращенный к ней поток чешской речи.

Отказавшись от экскурсии по дому Дворжака, женщины принялись взбираться по ведущей к замку длинной лестнице, таща за собой барабанную установку Макса.

Сара разглядывала фасад, бежево-кофейные стены, украшенные в технике сграффито, узкие оконца под крышей. Сара моментально влюбилась в это место. Краем глаза заметила вспышку света в окне мансарды, словно отблеск от зеркала. Сигнал? Может, в замке держат кого-то взаперти? Миссис Рочестер?[35]

Мощенный булыжником мостик вел через старый ров, на дне которого не было ничего, кроме дождевой воды и здоровенных лягушек.

Вот в чем прелесть ренессансных построек, решила Сара, стоя посреди главного двора, – они изящны, тогда как средневековые сооружения чересчур тяжеловесны. А замок Лобковицев был как раз нужного размера и сгодился бы для дружеской вечеринки. Конечно, он по-прежнему выглядел так, будто его хозяин приготовился к осаде, но через сводчатые окна второго этажа наверняка проникало много света, и даже две мансарды наверху крыльев здания выглядели не настолько тесными. Там точно можно держать слуг. Или пленников.

Элеонора подошла к огромной, в четыре с половиной метра высотой, деревянной двери и робко постучала.

Никакой реакции.

– А если он откажется нас впустить? – пролепетала Элеонора. – Мы можем проторчать здесь всю ночь.

Сара подумала, что настало время для решительных действий. Она вытащила из сумки с барабанными принадлежностями пару тарелок и принялась колотить ими друг о дружку, как заправская игрушечная мартышка. Элеонора расхохоталась, зажав руками уши.

В отдалении послышался заливистый лай, и массивная створка распахнулась. В открывшемся проеме перед ними предстала… чихуахуа. Она была килограмма два весом, светло-коричневого окраса, на ее шее болтался свободный ошейник с медными бляхами – казалось, что некогда псина была гораздо крупнее, но по какой-то причине усохла. Как и положено собакам этой породы, чихуахуа заливалась бешеным лаем, переходившим в кошмарный пронзительный визг.

– Какая симпатяга! – воскликнула Элеонора, наклоняясь, чтобы погладить собачку. – Умничка, ты открыла нам дверь!..

Мгновение спустя она отпрянула, подняв вверх окровавленный палец.

– Ой! Она меня укусила!

Оставив барабаны возле двери, женщины зашагали по холлу первого этажа с высоким сводчатым потолком. Несмотря на то, что после тысяча девятьсот сорок восьмого года замок содержался в хорошем состоянии, поскольку его использовали как музей, неизбежные признаки разрушения были налицо. По углам виднелись темные пятна сырости, кое-где отваливалась штукатурка.

Они свернули за угол и очутились в длинном коридоре с рядами дверей. Сара щелкнула выключателем, но ничего не произошло.

– Нет электричества, – констатировала она. – Проводка в замке, должно быть, кошмарная.

Ее отец бы точно ужаснулся.

– Подозреваю, что дело скорее в том, что никто не платит по счетам, – отозвалась Элеонора. – Майлз говорит, что электричество обходится в десятки тысяч, да и крыша течет.

– Ладно, нам надо отыскать библиотеку, – сказала Сара.

– Нам надо отыскать князя, – заметила Элеонора.

– Макс! – крикнула Сара. – Вы здесь?

Ничего. Ни звука.

– Давайте вы посмотрите в правом крыле, а я в левом.

Сара проводила взглядом чихуахуа, которая двинулась следом за аппетитной Элеонорой, тихо цокая коготками по гладкому полу.

Взобравшись по каменной лестнице, Сара постояла на втором этаже, полукруглые окна которого, как она с удовлетворением обнаружила, действительно пропускали много света. Сара предположила, что некогда это была крытая галерея, которую позже застеклили.

Она безуспешно продолжала звать Макса. В конце коридора перед ней предстали на выбор две двери. Она толкнула левую, за которой обнаружился узкий проход. Вдалеке послышался чей-то голос.

– Макс! – крикнула она. – Я – Сара Уэстон! Бетховен, помните?

Она прошла по узкому сумрачному проходу, завернула за угол и оказалась в просторном зале, где вполне могла бы уместиться компания пьянствующих рыцарей. Даже в тусклом освещении были видны отслаивающиеся фрески в пастельных тонах, огромный сводчатый потолок и массивный камин.

Макс замер у камина, пристально глядя на что-то…

– Макс? – неуверенно проговорила она.

Он никак не реагировал на нее. Взбешенная Сара подбежала к Максу и едва не рухнула в пустой камин.

Макс вздрогнул и уставился на нее дикими глазами.

– Боже мой! – произнес он. – Вы с ума сошли? Огонь!

И он принялся хлопать по ее телу, как будто сбивал невидимое пламя.

Для столь худощавого парня он был очень силен. И явно находился под воздействием вещества… очевидно, галлюциногенного. Сара пыталась с ним бороться, но вспомнила, чему ее учили: сила женщины заключена в ногах. Со всей силы она ударила Макса коленом в промежность.

Макс сполз на пол. Его взор затуманился болью. Но вдруг княжеский взгляд прояснился, и он осмысленно посмотрел на Сару снизу вверх.

– Простите. Я вел себя странно… – прохрипел он и лишился чувств.

– Элеонора! – крикнула Сара. – Мне нужна ваша помощь!

Она сняла с себя флисовую куртку, свернула и подсунула Максу под голову. Впервые ей представилась возможность разглядеть его вблизи. Князь был поразительно похож на своего тезку-деда, поэтому мало чем отличался от большинства портретов своих предков Лобковицев. Орлиный нос, глубоко посаженные глаза, тонкие волосы и высокий лоб – в общем, все как положено в аристократических семействах. Изящные руки – белые, с длинными гибкими пальцами – довершали его облик.

Появилась Элеонора в сопровождении собаки.

– Боже мой! – ахнула она, увидев распростертого Макса. – У него кровь!

– Вероятно, обморок, – пояснила Сара, не желая вдаваться в подробности того, как она вырубила босса. – Вы не могли бы найти где-нибудь воду или еду?

Элеонора кивнула и поспешила прочь. Сара взяла Макса за запястье, чтобы проверить пульс, и его потрясающе синие глаза распахнулись.

– Какого… – выговорил он. – Что случилось?

– Вы потеряли сознание, – произнесла Сара. – Сразу после того, как попытались сбить с меня воображаемое пламя.

– Ничего. С этим кончено… Подождите-ка, а вы что делаете в замке?

Он обвиняюще поглядел на Сару.

– Вы не слышали? Я же сказала, что вы напали на меня.

Макс сел на полу. Он казался больным, но явно не наркоманом со стажем. А вдруг у него эпилепсия или нечто в этом роде?

– Я что, на вас напал? – спросил он. – Простите меня. Простите.

В его голосе звучало искреннее потрясение и беспокойство.

– Сейчас Элеонора принесет вам воды, если сумеет ее найти, – сказала Сара. – Как вы себя чувствуете? Может быть, вызвать доктора?

Макс покачал головой.

– Я в порядке.

– Вы что-то приняли? – настаивала Сара. – У вас был… приход?

– Нет! Это вас не касается.

Макс нахмурился, к его голосу вернулась обычная надменная заносчивость, хотя на ноги он поднялся с трудом. Отказавшись добавить что-либо еще, он дождался возвращения Элеоноры, выдал им ключ от библиотеки и удалился.

– Ох, – вздохнула Элеонора. – Как некрасиво, потерял сознание и распластался прямо на полу. Настоящий князь, а лицо потерял.

Очередное потрясение ждало Сару, когда они добрались до библиотеки. Она предполагала увидеть стеллажи во все стены – и они здесь действительно были, – но само помещение было заставлено штабелями коробок выше человеческого роста. Ряды картонок (с подписями и без таковых) превращали библиотеку в настоящий лабиринт.

– Что еще за чертовщина? – воскликнула Сара и потянула за пыльные занавески, чтобы впустить в комнату немного света.

– Никакого солнца! – остановила ее Элеонора, вручая Саре налобный фонарик.

В комнате хранились в буквальном смысле тысячи коробок с семейными архивами, в которые никто не заглядывал лет шестьдесят, а то и сто.

– В основном это просто мусор, – сказала Элеонора. – Письма, официальные бумаги, закладные, бальные книжки. Обычная писанина.

– Но мне надо найти конкретное письмо! – растерялась Сара.

Элеонора рассмеялась.

– Попробуйте почитать надписи на коробках, вдруг вам повезет? И помните: что бы вы ни нашли, вы нумеруете данный экземпляр, снабжаете пометкой и делаете запись для Майлза. Вот папка с пустыми бланками. Пишите как можно подробнее.

Элеонора, которая уже работала в библиотеке и имела примерное представление о том, какие из картонок соответствовали интересовавшему ее периоду, скрылась в недрах лабиринта. Сара принялась искать хоть что-нибудь, помеченное рукой Щербатского. Пробираясь узкими проходами между горными хребтами коробок, с шахтерским фонариком на голове, она не могла отделаться от мысли о том, что, если разразится землетрясение, они с Элеонорой окажутся погребены под княжескими архивами. И все это за пригоршню долларов от гада Макса, который, вероятно, накачал Щербатского наркотиками и убедил выпрыгнуть из окна.

С чувством вселенской обиды, гадая, сколько сотен штаммов плесени она успела вдохнуть, Сара наудачу сняла с верха штабеля коробку и поставила ее на пол. Древняя клейкая лента рассыпалась в ее пальцах. Надпись на картонке оказалась немецкой. Внутри лежал список предметов, отосланных на склад при Пражском университете, где их собирались внести в каталог «для использования в Führerreserve»[36]. По спине Сары пробежал холодок, когда она увидела четко выведенную дату «28 мая 1942 года». Сара держала в руках настоящий нацистский документ! Она понюхала его. Пыль, возраст, что еще? Сигарный дым? Запах зла? Было еще нечто неуловимое. Она пробежала взглядом по списку, но не обнаружила ничего, что имело бы значение для ее поисков. Сара нахлобучила на коробку крышку и пометила ее согласно данной Майлзом инструкции. Аккуратно проставила сегодняшнюю дату, свои инициалы, упомянула содержимое и указала местонахождение коробки в библиотеке, благо на ней имелись номера, которые кто-то наклеил при помощи клейкой ленты. В следующей картонке, попавшейся ей на глаза, хранились вырезки страниц светской хроники из различных газет на нескольких языках, с тысяча девятьсот тридцать четвертого по тысяча девятьсот тридцать седьмой годы – кажется, брачные объявления. Наконец, спустя пару часов, Сара наткнулась на коробку, подписанную Щербатским и помеченную его характерной двойной звездочкой. Сара открыла ее: внутри оказались стопки безымянных нотных листов, лежащих вперемешку, как попало. Сара застонала, понимая сложность задачи: сперва нужно прочесть партитуры, затем их датировать, выяснить, какая музыка принадлежит к какой пьесе, кем она сочинена и по какому случаю.

Сара присела на корточки и принялась листать ноты. В основном они относились к девятнадцатому столетию и представляли собой любительские работы, не имевшие особенной важности и едва ли заслуживавшие двойной звездочки. На самом дне коробки валялась чрезвычайно потрепанная книга в кожаном переплете с гравюрами и полуразборчивым текстом на латыни. Насколько это важно? По мнению Сары, книжица не имела ничего общего с музыкой. Сара принялась разглядывать отвратительные изображения и заметила заложенное между двух страниц письмо, написанное по-немецки и датированное третьим октября тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. Сара бегло проглядела его и наткнулась на фразу: «Aztec Amulett, ein Geschenk von Ludwig van Beethoven»[37]. В волнении она принялась читать более внимательно. Возможно, она близка к своей цели! Что, если письмо является подсказкой, связанной с амулетом! Ее охватило знакомое всем исследователям возбуждение.

Но письмо не оправдало ее ожиданий. Его автор – некий герр Готтлиб, в семидесятых годах прошлого века был в Нелагозевесе кем-то вроде Майлза и вел корреспонденцию с администратором Национального пражского музея искусств. Герр Готлиб с восточнонемецкой педантичностью жаловался на то, что некоторые предметы изъяты из хранилища в Нелагозевесе без надлежащей документации. В качестве примера приводился ацтекский амулет, а также золотой, инкрустированный сапфирами портсигар, который некогда принадлежал шестому князю Лобковицу. Герр Готтлиб начинал письмо в негодующем тоне, однако на середине, похоже, его запал иссяк, и под конец он заверял своего адресата в том, что совершенно не имеет в виду обвинять глубокоуважаемого директора музея, герра Беспалова, в махинациях. Герр Беспалов – человек величайшей честности, да и антикварные вещицы, будучи выражением идолопоклонничества и декаданса, едва ли подходят для выставления в Нелагозевесе. Национальный музей в Праге, без сомнения, гораздо более пригодное для них место.

Бумага письма пожелтела, но даже не смялась. Интересно, подумала Сара, было ли оно вообще отослано или герр Готтлиб решил, что не стоит рисковать и вызывать раздражение у высших по чину? Она сделала мысленную отметку поискать герра Беспалова. Что ж, по крайней мере, она проследила судьбу амулета до семидесятых годов.

– Элеонора! – позвала она.

– Да? – донеслось издалека.

– Нет, ничего. Захотела проверить, не бросили ли вы меня!

Отставив коробку, Сара продолжила изыскания. Перед наступлением темноты тишина, в которой они работали всю вторую половину дня, была нарушена звуком сигналившего во дворе автомобиля.

Смахнув с джинсов многовековую пыль, Сара побрела к двери, где встретила покрытую паутиной Элеонору. Они выбрались на застекленную галерею и увидели внизу Майлза – тот прислонился к своему синему «Рено».

– Говорят, у вас произошла неприятность с машиной, – заметил Майлз, когда они спустились во двор.

– Ненавижу водить в Европе! – заныла Элеонора. – Постоянно находишься в напряжении!

– Частично это была моя вина, – вмешалась Сара. – А значит, я должна внести свою лепту в оплату ущерба.

Майлз кивнул.

– Совершенно верно, однако не надо беспокоиться, обо всем уже позаботились. Я рад, что никто из вас не пострадал. Где Макс?

– Мы его почти не видели, – сказала Сара. – Целый день проторчали в библиотеке.

– У меня небольшой триумф, – похвасталась Элеонора, доставая маленькую коробочку. – Оказывается, семейство Лобковицев не только приобретало живопись Эрнестины – они также сохранили некоторые из ее писем! Вот здесь ее переписка с портнихой. Я сгораю от нетерпения все прочесть!

Майлз вяло улыбнулся.

– А как насчет вас? – спросил он Сару, указывая на коробку, которую та несла с собой.

– Мне удалось найти упоминание об ацтекском амулете. – Она вручила Майлзу коробку. – Оно в письме, лежащем сверху. А еще там есть книга… какая-то старинная инкунабула. Ну и ворох нот девятнадцатого века. Мне понадобится время, чтобы определить, представляют ли они интерес.

Майлз распахнул дверцу машины, и Элеонора забралась на пассажирское сиденье.

Сара подумала, как было бы здорово вернуться в Прагу и снова погрузиться в изучение партитур Бетховена, для чего ее и наняли. Но рассказы Дугласа Секстона о творящихся в Нелагозевесе странных делах не давали ей покоя. Теперь она просто обязана вытащить из Макса правдивые ответы по поводу того, чем они со Щербатским здесь занимались. Один раз она уже струсила, а это было совсем не в ее стиле.

– Мне хочется еще поработать, – воодушевленно заявила она. – Думаю, я останусь на ночь в замке и приеду завтра поездом.

– Да? – разочарованно протянула Элеонора. – А я собиралась вечером готовить pesto[38].

Майлз насупился.

– Но в замке нет электричества, и водопровод неисправен.

– Ничего, я привыкла к походным условиям, – сказала Сара с уверенностью, которой не чувствовала. – Как знать, когда еще представится случай вернуться сюда. Надо воспользоваться удачным моментом.

Майлз скептически покосился на нее.

– А князь Макс согласен? Обычно он очень трепетно относится к тому, чтобы в замке находились посторонние.

– Он сказал, что все в порядке, – солгала Сара. – Я буду заниматься своим делом, он – своим. Мне нужно еще несколько часов, чтобы я смогла откопать кое-какие материалы, о которых Щербатский упоминал в своих записях.

– Не забудьте завтра сразу принести мне все экземпляры, – напомнил ей Майлз.

Машина захрустела по гравию и скрылась из виду.

– Итак, если бы я была князем, где бы я могла находиться? – бормотала Сара, поворачиваясь к замку.

Идея звать Макса по имени в сумрачных коридорах замка не вдохновила Сару, но у нее все-таки было письмо, которое Яна просила передать князю. То самое, которое Сара вскрыла над паром в дворцовой ванной – ни дать ни взять роковая Нэнси Дрю эпохи Ренессанса. Любопытно, рассеянно подумала она, что за вещь Макс счел нужным хранить в Венеции в сейфе повышенной надежности? Не пытался ли он тайком продать на сторону что-нибудь из фамильных сокровищ? Или, возможно, это было связано с наркотиками?

Довольная тем, что оказалась на свежем воздухе, Сара захотела прогуляться по парку и решить, как ей подобраться к Максу. Она спустилась по каменным ступеням и очутилась на дорожке, ведущей через рощицу. Деревья уже отцвели, но опавшие лепестки устилали землю сплошным ковром, что являло собой поистине волшебное зрелище. Сара медленно брела вдоль высокой живой изгороди. Вечер выдался чудесный, и в лучах закатного солнца бурные, необычные события этого дня не казались слишком пугающими.

Вскоре Сара увидела ухоженный пруд.

Возле водоема в густой траве полулежал Макс. Князь склонился над чьим-то распростертым телом, прижавшись к нему ртом.

Макс целовал мужчину!

Сара улыбнулась и собралась повернуть назад, но внезапно сообразила, что Макс вовсе не нежился с парнем. Он делал ему искусственное дыхание.

Глава 15

– Макс! – крикнула Сара, подбегая к нему и в ужасе падая на колени.

Она узнала мужчину, которого Макс пытался вернуть к жизни. Этот полицейский еще утром приезжал разбираться с их аварией. Правда, сейчас на нем не было формы.

Макс продолжал делать бедняге искусственное дыхание и массаж сердца, не прервавшись и ничем не показав, что заметил присутствие Сары.

Она наклонилась над лицом полицейского и взглянула в его остекленевшие глаза. Затем протянула указательный палец и легонько дотронулась до одного из них. Ее сердце замерло.

– Макс, – проговорила она, мягко кладя ладонь на руку князя, чтобы остановить его отчаянные попытки раскачать грудную клетку неподвижного человека. – Не надо. Хватит. Уже поздно. Он мертв.

Макс сел на корточки и провел ладонью по волосам.

– Сара! – произнес он. – Я не делал этого! Клянусь!

Она посмотрела на него: взгляд разумный, хотя и ошарашенный. Вообще-то, до сих пор Саре не приходило в голову, что Макс мог убить полицейского: возможно, потому, что он пытался вернуть его к жизни. Но теперь-то она вспомнила, как Макс набросился на нее в замке незадолго до этого.

– Что случилось? – спросила она, стараясь сохранять спокойствие.

– Не знаю. – Макс тряхнул головой. – Я пытался отыскать глупую собачонку. Чихуахуа здесь запросто могут сожрать. А потом я обнаружил… он лежал на траве. Я даже не слышал, чтобы он звал на помощь. Я не…

– Макс, – перебила его Сара ровным тоном. – Я должна вас спросить… Вы приняли что-нибудь или…

– Нет! – с жаром крикнул Макс. На сей раз в его голосе не сквозило ни намека на агрессивность или стремление защититься.

Макс схватил Сару за руку.

– Послушайте, я знаю, что вы предположили! Там у камина… я… это не то, что вы думаете, хотя я действительно был не в себе. То есть я все понимал, но видел не то, что видели вы. Мне трудно объяснить…

– Тогда вам придется меня убедить, – произнесла Сара.

– Конечно, вы считаете меня сумасшедшим, но я вас не виню, – проговорил Макс, уныло глядя на труп. – Клянусь, дело не в том, что у меня был припадок и я убил его в помутнении рассудка под действием ЛСД. Тут совсем другое. Весь вечер я был абсолютно… нормальным.

Его пальцы дрожали в руке Сары. Искренний голос Макса и испуганное выражение его лица подсказали Саре, что князь не лжет. Она посмотрела на тело полицейского.

– Может, с ним случился сердечный приступ? – проговорила она. – Хотя он кажется слишком молодым. Но я не вижу на нем никакой раны или…

Сара склонилась над трупом, и вдруг ее пальцы нащупали в высокой траве какой-то предмет. Она подняла находку.

Это был старый пленочный фотоаппарат с телеобъективом, забрызганным кровью.

– Все гораздо хуже, чем мы думали, – прокомментировала Сара, роняя его обратно в траву.

– Господи! – простонал Макс.

Он перевернул тело, и теперь они увидели рваную дыру в куртке лежащего, как раз между лопатками. Макс потянул за ткань, и его пальцы обагрились кровью. Князь отшатнулся. Труп с тяжелым шлепком упал обратно на землю.

– В него стреляли?

Сара принялась вытирать ладони о траву. Макс с рассеянной вежливостью протянул ей огромный белоснежный носовой платок.

И что князь за человек?

– Да… наверное, – ответил Макс на вопрос Сары. – И он холодный. Он оказался ледяным, когда я дотронулся до него. Возможно, он был уже мертв.

– Но не очень долго, – отозвалась Сара, возвращая платок. – Вероятно, пару часов. Я видела его сегодня утром.

– Энди? Где?

– Подождите, вы его знаете? – выпалила Сара.

– Да. – Макс присел на корточки. – Так же как и вы, очевидно.

– Это полицейский, который задержал нас днем. Когда Элеонора разбила автомобиль.

– Он не полицейский, – Макс поднялся на ноги и загадочно посмотрел на Сару. – О чем вы говорите? Какой полицейский? Элеонора разбила автомобиль?

– А вы о чем говорите? – удивилась Сара.

– Энди работал в Штернбергском дворце, – заявил Макс.

Сара уставилась на лицо мертвеца, затем перевела взгляд на его униформу – нечто вроде френча с яркой эмблемой, расположенной справа на груди. Штернбергский дворец, ныне превращенный в музей искусств, находился сразу за воротами Пражского Града. Сара еще не успела побывать в его стенах, но видела такие же униформы на территории Града.

– Этот Энди остановил нас с Элеонорой сегодня днем, – проговорила Сара, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. – Он ехал на мотоцикле. Элеонора на пути сюда врезалась в трактор, а Энди… или как его там… в общем, он прибыл к месту происшествия. Я запомнила его полицейскую форму. Он говорил по-чешски. Он забрал наш фургон.

Макс заморгнал.

– Энди устанавливает в Штернбергском дворце новую систему сигнализации, – возразил князь. – Я консультировался с ним по поводу нашей собственной системы. Никакой он не коп. Он даже не чех. Он почти не говорит по-чешски. Энди из Филадельфии.

Макс окинул взглядом деревья и живые изгороди.

– Сара, – выдавил он. – Кто бы его ни убил… преступник может скрываться где-то поблизости. Вы должны поберечь себя. Идите поскорей в Нела. Вызовите такси. Возвращайтесь на поезде в Прагу.

– Я не собираюсь вас оставлять, – возразила Сара. – И я не буду бродить по парку в одиночестве, если тут прячется убийца.

При этих словах оба окинули изгородь и пруд беспокойными взглядами. Воцарилась необычайная тишина, пейзаж был абсурдно пасторальным и живописным.

Они снова повернулись к трупу и переглянулись.

– Думаю, нам лучше вызвать полицию, – сказал Макс. – Но я забыл мобильник в замке.

Звук хрустнувшей ветки заставил их вздрогнуть. Макс схватил Сару за руку и потянул, уронив лицом вниз в высокую траву и накрыв ее тело своим туловищем.

– Макс! – прошипела Сара.

– Тихо, – прошептал Макс в самое ее ухо.

Они лежали так несколько минут, не шевелясь.

Локоть Макса прижимал голову Сары к земле. Ей удалось развернуться боком, отчего ее нос оказался в непосредственном контакте с княжеским горлом.

Его запах был ошеломляющим. Она никогда не чувствовала ничего подобного. На мгновение ей померещилось, что земля накренилась и выскальзывает из-под их тел. Она забыла, что в кустах их может выслеживать опасный маньяк. Она жадно втянула в себя воздух. По телу заструился адреналин. У нее возникло чувство, что она бежит… или катается по траве, переворачиваясь снова и снова… играет на пианино – по-настоящему громко и раскатисто.

– Сара? – позвал Макс. Его голос звучал хрипло, будто он сумел прочитать ее мысли.

Очевидно, только в этот момент им обоим одновременно пришло в голову, что они находятся в двух шагах от мертвого тела, а также потенциально подвергаются нешуточной опасности самим превратиться в трупы. Они отлепились друг от друга.

– Давайте вернемся в дом, – запинаясь, проговорил Макс. – Вызовем полицейских…

Сара кивнула.

– А его мы возьмем с собой? – она подобрала с земли фотоаппарат.

– Бросьте! – сказал Макс. Затем: – Нет. Подождите. Дайте-ка мне.

Быстрым шагом они двинулись к замку.

– Я скажу, что именно я нашел Энди… того самого Энди, который работал в Штернбергском дворце, – произнес Макс, обшаривая взглядом ландшафт. – Я обнаружил его в парке возле пруда. Попытался сделать ему искусственное дыхание. Мобильника у меня не было. Поняв, что медицинские средства бессильны, я побежал к замку, чтобы вызвать «Скорую» и оповестить полицию. Вы не видели ни меня, ни тела. Вы работали в библиотеке и ни о чем не догадывались.

– Как смешно! – возмутилась Сара. – Я ведь его трогала. Мои отпечатки можно найти по всему телу, и на фотоаппарате тоже. Нет, надо сказать, что мы нашли его вместе, когда гуляли по парку.

– Я пытаюсь вас защитить, – нахмурился Макс. – Вы… пока что не вовлечены во все это.

– Вы что, в курсе, по какой причине его убили? Или почему ему взбрело в голову прикидываться чешским служителем закона? Или он как раз и есть чешский полицейский и притворился американским специалистом по системам сигнализации? Вы в своем уме?

Макс замер, и Сара, шагавшая позади, налетела на его плечо.

– Я уже ничего не знаю, – произнес Макс. – Но думаю, что меня явно хотят подставить. Похоже, кто-то специально подбросил сюда труп и инсценировал все таким образом, чтобы подозрения пали на меня. Или, возможно, кто-то принял Энди… за меня.

Как по команде, начался сильный ливень.

Почему-то Сара настояла, чтобы Макс в разговоре с полицией принял ее версию событий.

– Тогда у нас обоих будет алиби, – заявила она.

Сара не могла утверждать, что полностью доверяет Максу, но, по крайней мере, не сомневалась, что Макс не убийца. Она понимала, что такое доверие не особенно логично и во многом зависит от того, как Макс пахнет, но тут уж ничего не поделаешь.

Макс позвонил в участок. Когда он отложил мобильник, Сара показала на фотоаппарат, до сих пор висевший у него на плече.

– А что вы собираетесь делать с ним?

– Посмотрю пленку. Мало ли что на ней окажется. Вдруг снимки дадут мне какой-нибудь ключ к тому, что здесь понадобилось Энди?

– Дадут НАМ какой-нибудь ключ, – твердо поправила Сара. – Давайте сюда фотоаппарат – у меня в рюкзаке места много.

Макс подумал, но спустя пару мгновений сдался и вручил ей фотоаппарат. Сара двинулась к лестнице.

– Наверное, вам надо спрятать его до тех пор, пока не уйдет полиция, – предложил Макс.

– А где конкретно?

– Вы шутите? – Макс скрестил руки на груди. – Оглядитесь вокруг. Моя семья копила всякий хлам больше шестисот лет. Спросите лучше, где его нельзя спрятать!

Когда полиция, наконец, прибыла, дождь прекратился. Макс объяснил ситуацию на чешском, которым владел достаточно хорошо, группе суровых и деловитых ребят. Сара надеялась, что он не сболтнул лишнего. Затем двое полицейских и Макс с Сарой, взяв фонарики, спустились в парк – к пруду, где лежало тело Энди.

Вот только тела там не было.

Макс выругался. Сара заметалась взад и вперед по забрызганной грязью траве, но безрезультатно. Энди Блэкман исчез.

Один из парней куда-то позвонил, и в скором времени территорию уже прочесывали полдюжины полицейских, а Сару и Макса пригласили вернуться в замок. Усевшись на упаковочные ящики – другой мебели не имелось, – они повторяли сделанные ранее заявления. Услышав собственный голос, произносящий: «Да, я абсолютно уверена, что он мертв», Сара подумала, что это звучит так, будто она лжет. Вскоре она и сама начала сомневаться в правдивости своих слов. Неужели Энди мертв? Вероятно… Она же видела кровь!.. Разве полицейские не заметили кровь?

Хотя, разумеется, ее смыло дождем.

Полицейского, который допрашивал Сару, куда-то вызвали по рации, и он убрался восвояси. Макс с Сарой молча переглянулись. Через пять минут в дверях появилась женщина в форме с внушительными плечами и худым лицом со впалыми щеками.

– Мистер Андерсон, – с порога заявила она, – я понимаю, что вы… прикалывались?

– Прикалывался? – слабым голосом переспросил Макс.

– Я говорила с директором чешского Национального музея. Энди Блэкман весь день напролет работал в Штернбергском дворце. Ясно, что он не мертвец, как вы утверждали.

Выпучив глаза, она рявкнула несколько приказов присутствовавшим полицейским, и один из них тотчас принялся что-то отрывисто говорить по рации. Мысли Сары неслись наперегонки. Получается, что Макс обознался? Или у Энди есть брат-близнец?

– Мы не любим, когда напрасно теряем время, – продолжала женщина. – Однако я думаю, что вы поступили не очень умно. Возможно, вы сглупили.

Сара ожидала, что Макс будет бурно протестовать, но князь молчал. Его лицо приняло непроницаемое выражение.

Полицейский, допрашивающий Сару, вернулся, неся с собой какой-то предмет. Сара увидела, что он держит в руке скрипку.

– Нашел в конюшне, – буркнул он. – Вряд ли ее нужно оставлять в сырости.

– Действительно, – отозвалась женщина, возмущенная таким пренебрежительным отношением к музыкальному инструменту. – Странно, но мистер Андерсон допустил столь пренебрежительное обращение с дворцовыми сокровищами, которые передали ему на попечение!

Ее голос сочился ненавистью.

Сара бережно забрала у полицейского скрипку и кивнула. Он направился к своим коллегам, которые уже собрались покинуть замок.

– Мне очень жаль, – произнес Макс, входя в роль вельможи и хозяина дома. – Мне весьма неприятно, что по моей вине вы зря потеряли время. Осенью мы устраиваем здесь охоту. Вы не откажетесь быть моей гостьей?

– Конечно, – ответила женщина. – Мой отец часто охотился в замковых угодьях, когда ваши земли принадлежали народу.

Кое-кто не испытывает особенной радости по поводу падения коммунистического режима, подумала Сара.

Потом Макс и Сара стояли на ступенях и смотрели на вереницу автомобилей.

Когда последняя машина скрылась, прохрустев по гравию моста, Сара нарушила паузу.

– Ладно, но что же случилось? – спросила она.

– Полагаю, что Щербатский бросил ее в конюшне, – отозвался Макс, кивнув в сторону скрипки.

– Я не об этом! – Сара еле сдержалась, чтобы не швырнуть в него инструментом. – Вы знаете, что я имею в виду!

– Давайте побеседуем, – предложил Макс.

Вслед за ним Сара спустилась по лестнице в парк, слишком поздно сообразив, что по-прежнему несет с собой скрипку. Они добрались до дорожки, ведущей вдоль пруда. Макс принялся ворошить ногой траву в том месте, где лежало тело Энди.

– Там есть скамейка, – произнес он после длительной паузы. – Присядем?

Саре решила, что Макс мог избавиться от тела, пока она ходила наверх, чтобы спрятать фотоаппарат. Возможно, он и убил Энди, подумала она, шагая рядом с ним в темноте. Луна только-только начала обрисовывать призрачные силуэты сухих яблонь поодаль. Наверняка он собирается убить и меня тоже, добавила она мысленно, однако вслух сказала другое:

– Кто-то играет с нами в грязные игры, причем по-крупному.

Макс остановился. Он сел на каменную скамью, наклонился вперед, подперев лицо руками и облокотившись на колени. После минутного молчания он заговорил, глядя перед собой в землю:

– Однажды я снял номер в отеле возле Венис-Бич. Я был счастлив. По-настоящему счастлив, впервые за долгое время. Мне хотелось отдохнуть год-другой, понимаете? Заняться своими делами. Я поступил в Йель, чтобы доставить удовольствие отцу, хотя мне следовало бы знать, что ему ничто не сможет доставить удовольствие… Я считал, что заслужил передышку. Я вырос в Калифорнии, но не представлял, как выглядит доска для серфинга. Я учился день и ночь. И вот впервые у меня не было никаких обязанностей, что мне очень понравилось. В тот же день я накурился и собирался прогуляться по пляжу, постучать на барабанах, но внезапно зазвонил телефон. Мой отец был легок на помине. Я не общался с ним несколько месяцев… Он разочаровался во мне: так он и сказал мне прямо в лицо, когда мы с ним говорили… Но на сей раз он пребывал в эйфории. Заявил, что с ним только что связался наш семейный адвокат из Праги. Чешское правительство объявило нашу семью законными наследниками всех имений Лобковицев. Об этом шла речь уже много лет, но я почему-то и не подозревал, что когда-нибудь такое действительно произойдет… и будет иметь отношение ко мне. А мой отец наконец-то почувствовал себя победителем. Ведь моя мама умерла, когда мне исполнилось три года, и он так и не смог оправиться от трагедии. Поэтому для него это было все равно что вернуть обратно какую-то ее часть… Теперь он смог сделать хоть что-то в ее память. Он заказал нам билеты в Прагу – себе и мне. Казалось бы, я должен ухватиться за открывающуюся возможность, верно? Помириться с отцом, стать достойным наследником рода. Но из-за него я вечно чувствовал себя в полном дерьме, практически всю жизнь. Поэтому я сделал так, чтобы он тоже почувствовал себя в полном дерьме. Я посмотрел в окно на Тихий океан и сказал отцу, что мне наплевать на его проклятые дворцы, и пусть он катится отсюда куда подальше. Но я не думал, что это будет последний наш разговор. На следующее утро мне позвонили из полиции. Отец скоропостижно скончался от сердечного приступа по дороге в аэропорт Лос-Анджелеса.

На глазах Макса выступили слезы. А кем бы он ни был в прошлом, плакал он как аристократ: тихо, без всхлипываний и шмыганий носом. Сара не знала, то ли положить руку ему на плечо, то ли крепко обнять, но понимала – ничто в мире не поможет Максу унять боль и тоскливое одиночество.

Поэтому она подняла к плечу скрипку и принялась играть.

Звук, раздавшийся при первом осторожном касании смычка, потряс Сару. Это была не простенькая деревенская пиликалка, а настоящий инструмент!

Спустя некоторое время ее мысли успокоились, и она целиком ушла в прелюдию к «Фантастической симфонии» Берлиоза. Вступление было лирическим, почти печальным и повествовало о молодом музыканте, который в опиумном видении влюбляется в женщину, недостижимую для него. Незнакомка преследует его в прекрасной мелодии, которая превращается в наваждение, в манию. Затем начинается мистическая тема предчувствия грядущей опасности. Сара всегда считала «Фантастическую симфонию» чересчур экспрессивной, но после сегодняшних событий у нее появилось ощущение, что Берлиоз – это как раз то, что нужно. Она продолжала играть, находя утешение, ободрение, силу и родственный дух в произведении, сочиненном композитором в тысяча восемьсот тридцатом году. Это были всего лишь ноты, значки, нацарапанные на бумаге… мелодии, возникшие в воображения Берлиоза – и вот он протягивает к ней руку, через время, через скрипку… Он словно бы говорил ей – ему-то хорошо известно, что она сейчас чувствует: насколько же странная, пугающая и пьянящая штука – жизнь.

Смежив веки, Сара приближалась к завершению первой части. Страх и возбуждение покинули ее, но внезапно она ощутила, что Макс мягко отбирает у нее скрипку и смычок. Открыв глаза, она поняла, что он пристально смотрит на нее. Он осторожно положил ладонь ей на горло: она услышала биение своего пульса под его большим пальцем. Когда они поцеловались, музыка Берлиоза продолжала играть в ее голове, вплоть до четвертой части – «Шествия на казнь» – и заключительного «Сна в ночь шабаша».

Макс, предположила Сара, мог быть разным, но наверняка в нем таилось что-то криминальное.

Кроме того, он целовался лучше, чем кто-либо другой из тех, чьи губы ей доводилось чувствовать на своих губах.

Глава 16

Обратная поездка в Прагу – ранним утром, на полной скорости, в красном двухместном родстере «Альфа-Ромео» с откидным верхом – доставила Саре гораздо больше удовольствия, чем путешествие в Нела на «Шкоде» в компании Элеоноры. Автомобиль был потрясающий. Макс сказал, что это модель 6C Gran Sport тридцатого года выпуска, на которой его дед в молодости участвовал в гонках. Машина выглядела как новенькая, из-за чего при езде возникало странное ощущение путешествия во времени. Удовольствие могло достичь максимума, если бы на коленях Сары не лежала бесценная скрипка, завернутая в покрывало. В первых лучах солнца Сара смогла как следует рассмотреть инструмент и обнаружила на нем клеймо: «Grancino, anno 1699»[39]. Скрипка стоила целое состояние. И она тоже принадлежала мужчине, сидевшему на водительском сиденье.

Прошлой ночью, невзирая на электричество, сгенерированное во время их поцелуя, Макс показал ей кушетку в комнате, которую назвал «Голубой гостиной», а сам тактично скрылся в недрах замка. Утром, в машине, он был сама деловитость, равно как и она. Макс сказал, что собирается проявить пленку фотоаппарата, а Сара вызвалась нанести визит в Штернбергский дворец, где работал Энди. Она решила проверить, не сможет ли она выяснить что-нибудь полезное. Бесконечную пробку, которой являлся центр Праги, Макс преодолел в своем обычном бесшабашном стиле – Сара лишь крепче прижимала «Гранчино» к груди.

Когда гоночный автомобиль пронесся через ворота Пражского Града, было еще рановато для орды туристов, готовой ринуться на приступ. Внушительная золоченая глыба собора святого Вита казалась брошенной и одинокой.

– Я вынужден вас оставить, – заявил Макс. – У вас есть мой номер?

Он вытащил мобильник, посмотрел на экран и нахмурился.

– Я знаю, это звучит как паранойя, – пробормотал он. – однако мне кажется, что мой телефон прослушивают.

– Кто? Правительство? Или еще кто-то? – Сара выгнула бровь.

– У меня есть враги, – загадочно ответил Макс. – Нам придется делать это по старинке.

– Семафорить флажками?

– Давайте встретимся перед Пороховой башней в четыре часа, – произнес Макс, не принимая Сариного сарказма. – Постарайтесь сделать так, чтобы за вами не следили.

Не успела она придумать достаточно едкий ответ, как Макс уже укатил. Сара не спеша добралась до дворца, где вручила скрипку трепещущему Майлзу – тот приветствовал инструмент, как вновь найденного ребенка.

Сара переоделась и заглянула на кухню, чтобы перехватить круассан и чашечку кофе. Можно позвонить в Штернбергский дворец и спросить Энди, но в таком случае ей пришлось бы довериться невидимому сотруднику. А с ее чешским она может разве что заказать себе картошку в ресторане, какое уж тут красноречие! Значит, ей придется посетить Штернбергский дворец в качестве обычной туристки, сделать пару рисунков и постараться незаметно что-либо вынюхать. Пожалуй, ее вылазка будет выглядеть не так подозрительно, если она возьмет с собой кого-то еще.

Сюзи! Сара не сомневалась в своих силах, но в критический момент присутствие лесбиянки, умеющей управляться с огнестрельным оружием, ей бы не помешало. Она поднялась к оружейной комнате и постучала в дверь.

– Глянь-ка сюда! Ты хоть раз в жизни видела такое? Правда, прелесть? – завопила Сюзи, впустив ее внутрь.

Сперва Сара решила, что Сюдзико имеет в виду Николаса Пертузато, который чинно сидел на подушечке на полу, скрестив ноги, но затем увидела, что та показывает на стол. Там-то и был выложен на всеобщее обозрение невероятно длинный ствол.

– Испанское длинноствольное крепостное ружье семнадцатого века, – проворковала Сюзи. – Это ж обмочиться можно от восторга, да? Я возбуждаюсь, только глядя на малыша!

– Будьте осторожны, оно заряжено, – предупредил Николас.

– Он шутит! – захихикала Сюзи. – Помоги мне его перенести, ладно? Мне надо освободить помещение для маляров. Я нашла совершенно роскошный красный колер. Красота требует жертв! Думаю, мне стоит малость напрячься и перетащить стволы! Короче, я переезжаю в комнату парня, занимающегося делфтским фарфором, пока они не закончат покраску.

– А здесь есть парень, занимающийся делфтским фарфором? – поинтересовалась Сара, натягивая пару хлопчатобумажных перчаток.

– Приезжает завтра, – отозвалась Сюзи.

Они подняли ружье, Сюзи принялась отдавать команды. Николас вслед за ними прошел в соседнюю комнату.

– Но я подумала, что для фарфора вряд ли нужно много места, поэтому мы вполне можем поделиться.

– Ага, и к тому же огнестрельное оружие и фарфор – потрясающее сочетание, – добавила Сара. – Слушай, ты не хотела бы прогуляться со мной по местным достопримечательностям, пока обновляют твою комнату? Было бы неплохо полюбоваться штернбергской коллекцией. Зарядимся культурным наследием, так сказать…

– Круто! – Сюзи в последний раз погладила ствол ружья и искоса взглянула на Сару. – И мы могли бы позволить себе и «Молочные грезы»…

– Надеюсь, что ты намекаешь на мороженое! – расхохоталась Сара.

– Похоже, вам двоим необходима дуэнья, – продудел Николас. – А я как раз хорошо знаю эту коллекцию. Буду рад служить вашим гидом.

Превосходно, подумала Сара, я разузнаю, в чем там дело с Энди, и понаблюдаю за Николасом. А Сюдзико и впрямь кажется чересчур возбужденной.

– Здесь изображено похищение Елены, – Николас повел ручкой в сторону висевшего перед ними большого полотна.

– Похищение? – фыркнула Сюзи. – Похоже на то, что он щиплет ее зад!

– А вот это, – невозмутимо продолжал Николас, – великолепная «Тайная вечеря» Якопо да Монтаньяна. Заметьте, что как ученики, так и сам Иисус совершенно справедливо наделены смуглой кожей.

Сара подумала, что их троица, должно быть, выглядит немного странно. Однако Николас был подкованным экскурсоводом, и она была благодарна Сюзи за ее нестандартный подход к оценке живописи.

– Превосходный портрет Сципиона Африканского…

– Такие сапожки сейчас самый писк! – сообщила Сюзи. – Эй, Сара, Нико, глядите-ка на эту картину!

Пока они поднимались на второй этаж, Сара пыталась придумать способ незаметно выведать что-нибудь об Энди. Музейная охрана стояла на своих постах, но она в основном состояла из чрезвычайно суровых на вид чешских матрон.

– А данное произведение меня всегда пугает, – проговорил Николас, показывая на изображение святого Себастьяна, подвешенного за запястья. – Помнится, мы с моими университетскими друзьями на вечеринках играли в презабавную игру: чья смерть была хуже, святого Себастьяна или святого Иеронима?[40]

– Какой университет вы окончили, Николас? – спросила Сара.

Тело Себастьяна было пронзено стрелой, что лишний раз напомнило ей об Энди.

– Йельский, – ответил Николас, улыбаясь ей снизу вверх. – Как и другие. Но прошу вас, зовите меня Нико. Все так делают.

– А вы познакомились с Максом в Йеле?

Сара окинула взглядом портрет святого Франциска – холст выглядел жутковато. Религиозная живопись – ужасно мрачная вещь, подумала Сара.

– О, это было задолго до Макса! – воскликнул Николас. – Сто лет назад! Я настоящее ископаемое, право же!

Сюзи проскользнула в следующий зал, а Сара отстала от японки, надеясь, что Николас задержится вместе с ней.

– Я хотела вас спросить, – вполголоса произнесла Сара. – Что за коробочку вы мне дали? Коробочка Щербатского с обрезком его ногтя?

– Но это вовсе не ноготь Щербатского, – ответил Николас. – Это было бы неуместно.

– Я знаю! Но, Николас, – Сара уперла ладони в бока, специально подчеркнув его имя. – Я думаю, что в коробочке – какой-то наркотик. Как он действует? А почему Макс и профессор Щербатский этим баловались?

– Вам следует расспросить Макса, – прошептал Николас. – Сам я его не пробовал. Итак, вскоре вы увидите прелестное «Обращение Савла» кисти Ван Хаарлема… и, несомненно, обратите внимание на двух карликов, замыкающих небольшую процессию. Не правда ли, желтая шляпа просто божественна?

Лишь в последнем зале Сара, наконец, нашла то, что искала. Сюзи со вздохом удовлетворения распласталась в одном из кресел, расставленных в центре помещения. Николас взгромоздился рядом, показывая ей детали рубенсовской картины, изображавшей страдания святого мученика. Святого Фому избивали масляно-блестящие мерзавцы с безумно вытаращенными глазами, белки которых для пущего страха были изрядно подчеркнуты белилами. В углу зала в небрежной позе застыл молодой человек в униформе служащего Штернбергского дворца. Он встретился взглядом с Сарой и просиял. Бинго!

– Вы довольны визитом? – спросил он на вполне сносном английском. – Вы видели Брейгеля? Люди такие крошечные. Я думаю, это забавно.

Он покосился на Николаса и побагровел от смущения. Сара подбодрила его улыбкой.

– Мой приятель, который здесь работает, обещал устроить мне персональную экскурсию, – произнесла она. – Но, похоже, я перепутала день, или у него что-то случилось: мне не удалось с ним связаться.

– Неужели? – подхватил юноша, словно читая реплику из роли. – А как его имя, позвольте полюбопытствовать?

– Энди Блэкман, – Сара понизила голос. – Он ставит во дворце новую систему сигнализации. Он американец, как и я. Может, вы его знаете?

– Да, конечно! – молодой человек широко улыбнулся, явно в восторге от того, что может оказать помощь туристке. – Мистер Энди Блэкман. Он меня обучал. Отличный парень! Мы вместе слушаем музыку и играем тоже. Старые вещи – «Роллинг стоун», всякую классику…

– А вчера вы его видели? – осведомилась Сара.

– Вчера я не работал, – сказал охранник извиняющимся тоном.

– Не подскажете, как с ним связаться? – Сара постаралась изгнать из голоса излишнюю озабоченность. – Не дадите мне рабочий телефон, по которому я могла бы позвонить?

– Я для вас узнаю, – заверил ее охранник. – Подождите минутку!

Сара присела на стульчик. Сюдзико, по-видимому, задремала. Николас повернулся к Саре и окинул ее внимательным взором.

– Вы не устали? – забеспокоился Николас. – Боюсь, я чересчур увлекся. Некоторых людей в музеях начинает клонить в сон.

– Нет, я в порядке, – ответила Сара.

– Вы не просто в порядке, – произнес человечек, и его похожий на звук фагота голос задрожал, словно исполняя вибрато. – Вы великолепны! Мне бы чрезвычайно хотелось остаться с вами наедине!

Прежде чем Сара успела ответить на двусмысленную реплику Николаса, молодой охранник торопливым шагом вернулся в зал. Он вручил Саре листок бумаги.

– Мистер Энди Блэкман вчера улетел в Соединенные Штаты, – сообщил он. – Семейные обстоятельства. Вот адрес его электронной почты. Надеюсь, я был вам полезен.

– Благодарю, вы мне очень помогли, – проговорила Сара, пряча листок в карман.

Глава 17

Поездка в Венецию не доставила Шарлотте Йейтс удовольствия. Даже когда она находилась в золоченых покоях отеля «Чиприани», ей по-прежнему попадались на глаза гигантские круизные лайнеры, закачивавшие бесконечный наркотический поток евро в почерневшие вены умирающего города. Лично она считала, что дряхлеющую Венецию давно пора снести бульдозерами в океан. Историю следует изучать, но не поклоняться ей. Ее, разумеется, можно эксплуатировать ради получения прибыли, но это уже вопрос вкуса, а не законодательства.

Естественно, плохое настроение Шарлотты было связано с тем, как маркиза Элиза Лобковиц де Бенедетти выполнила ее просьбу об одном одолжении. Пару месяцев назад, на неофициальной приватной встрече в парижском отеле «Георг V», Шарлотта преподнесла Элизе подарок: ацтекский амулет, в котором содержалась практически неопределимая разновидность стрихнина. Амулет достался Шарлотте от ее незабвенного Юрия, который и рассказал ей о содержавшемся во флаконе яде – это был особый рецепт, изобретенный специалистами КГБ. Юрий держал амулет при себе в качестве защиты, на случай, если их секрет когда-нибудь будет раскрыт. Вот уж действительно жест настоящей любви! К счастью, у Шарлотты до сих пор не возникало подобной необходимости. А в том, чтобы отдать амулет Элизе, крылось нечто поэтическое – во-первых, он был украден из семьи Элизы, а во-вторых, через дорогую вещицу Юрий как бы протягивал ей руку помощи из далекого прошлого.

Шарлотта вручила Элизе флакон как залог дружбы, сопроводив подарок обещанием перевернуть небо и землю, чтобы состояние, принадлежащее маркизе по праву, было ей возвращено. Все, что Элиза должна сделать взамен, – это подлить пару капель содержимого флакончика в бокал человеку, про которого Шарлотта сказала только, что он «очень плохой». Зачем сообщать маркизе, что «плохой парень» – один из главных спонсоров республиканской партии, категорически возражавший против того, чтобы Шарлотту выдвинули кандидатом в президенты. Он, как и Элиза, собирался присутствовать на благотворительной акции «Спасем Венецию!», где она могла без особых усилий провернуть дело. На мероприятии ожидались сливки общества, а содержимое флакона не оставляло следов – внешне все выглядело бы как смерть от сердечного приступа. Что может быть проще и естественнее?

Обратившись к Элизе с такой просьбой, Шарлотта использовала стандартный оперативный прием. Если хочешь подчинить человека себе, сделай так, чтобы он оказался замешан в чем-то – и он будет выглядеть очень подозрительно, если какие-нибудь факты выплывут на свет.

Маркиза выполнила то, что от нее требовалось, хотя значительно превысила данные ей указания и устроила из задания нелепый балаган. Она подлила яд не в бокал, а в фонтанчик с шампанским, к тому же секретный состав, вероятно, не убивал сразу, а сначала вызывал у жертв галлюцинации, будто они объяты пламенем. Подобный сюрприз вовсе не ошеломил Шарлотту. КГБ всегда отличалась своеобразным чувством юмора.

И теперь Шарлотта задумалась: не лучше ли будет как-нибудь понезаметнее избавиться от Элизы? Нет, пожалуй, не сейчас. Для маркизы еще могло найтись применение.

Команда Шарлотты превосходно справилась с расхлебыванием скандала вокруг происшествия в Ка'Реццонико. Благодаря умело подброшенным свидетельствам никто даже не сомневался в том, что на акции «Спасем Венецию!» боевики «Аль-Каиды» отравили шампанское в фонтане, кинув туда стрихнин, что и привело к смерти семерых гостей и одного пьяницы-официанта. Вот вам очередная симпатичная черта оперативной работы в Италии – теория заговора здесь принята на национальном уровне. Таким образом, когда раскрылось, что подкупленные местные чиновники слили информацию из закрытого чата арабских боевиков, этому абсолютно никто не удивился. Тем не менее недельку-другую в интернете гуляли совершенно дикие обвинения, а в печати фигурировали скандальные заголовки, гласившие: «Масштабная дезинформация со стороны правительства США» и «Убийство по заказу ЦРУ». Помимо прочего, журналисты утверждали, что к венецианской трагедии причастны Иран, Израиль, Россия, китайцы, итальянская мафия, немцы, коммунисты и марсиане вместе взятые.

Как же все примитивно, вздохнула Шарлотта. Особенно учитывая, с каким восторгом «Аль-Каида» согласилась взять на себя ответственность за уход со сцены крупнейшего спонсора кампании американского президента и остальных неверных. Сенатору Йейтс не очень-то и хотелось дарить террористам возможность пропиариться, но у нее не было выбора. «Аль-Каида» оказалась единственной организацией, которая могла гордиться массовым уничтожением невинных людей.

Вопрос с Венецией был улажен, и теперь возникла необходимость разобраться с новостями из Праги. Но ученые копошились и медлили! Неудивительно, что американские университеты пребывали в плачевном состоянии – мало того, что это рассадники либерализма, так в них еще полно людей, не способных добиться выполнения простейших задач. Распаковать, описать, разместить, внести в ведомость, хранить – это же элементарная библиотечная работа, господи боже! Нацисты за несколько месяцев дотошно описали все сокровища Лобковицев! Коммунисты провозились подольше и работали не столь тщательно, но, по крайней мере, остались довольны результатом.

Что за дурацкая идея эта реституция, думала Шарлотта. Только драматургу Гавелу могла прийти в голову такая чушь. Не то чтобы Шарлотта не любила театр, но интеллектуалам явно нечего делать в правительстве. У них, если честно, кишка тонка. Неужто никто больше не читает «Гамлета»? Там все сказано черным по белому: «нет ничего ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым»[41]. Слишком много размышлений – вот что стало причиной падения американских президентов. Но у нее никогда не будет фиаско.

Хотя недавно на горизонте возникли новые проблемы.

Судя по последнему отчету Майлза, девчонка Уэстон наткнулась на записку от Фридриха Готтлиба, в которой тот кипятился по поводу пропавших из Нела вещей. Готтлиб! Она совсем о нем забыла. Отвратительный старый троглодит. Однако в послании упоминались ее портсигар и ацтекский амулет. Майлз вызывал у Шарлотты все большее подозрение, он был… словом, типичным ученым. Из-за писем он мог поднять несусветную бучу. Майлз был ее дворцовым наблюдателем, но сейчас Шарлотта нуждалась в ком-то, кто сможет присматривать за ним самим. Возможно, она поручит важное задание маркизе Элизе. Шарлотта признала, что та искупила свою вину, позаботившись об этом русском шпионе.

Русский шпион, разве не потрясающе? Шныряющий во дворце, обыскивающий машины на въезде и выезде, меняющий личины, прослушивающий телефонные линии, прямо как в старые добрые времена. А русские вообще обнаглели – с какой стати они решили, что могут подсаживать своего человека под самым носом Шарлотты! Или они хотят ее подразнить?

У Шарлотты не было аппетита, когда официант донес до ее столика на террасе тарелку с risotto alla seppia[42] и с эффектным хлопком развернул перед сенатором белую льняную салфетку. Глядя, как он наливает в бокал просекко, Шарлотта позволила себе горькую усмешку.

«В знак почтения к погибшим сенатор от штата Вирджиния употребляла в пищу блюда только черного цвета, – сообщала на следующий день „La Repubblica“. – Она с большим достоинством выполнила свою печальную обязанность по сопровождению тела покойного американского магната обратно в Соединенные Штаты на борту вице-президентского самолета. На сенаторе были черный костюм от Валентино и прелестная шляпка в тон».

Глава 18

– Один из экземпляров «Ars moriendi»[43], – произнес Майлз, беря в руки книгу в кожаном переплете, которую Сара нашла в коробке в Нелагозевесе. – В пятнадцатом веке, после того как чума выкосила половину населения и почти всех священников, церковь позволила писателям из мирян выпускать книги с гравюрами, дабы распространить весть о том, как следует умирать доброму христианину.

Он положил томик и повернулся к компьютеру. Сара принялась осматривать кабинет Майлза.

Накануне Макс не пришел к Пороховой башне, как они условились. После некоторого колебания Сара попробовала позвонить ему на мобильник, но услышала предложение оставить голосовое сообщение. Сара пересекла Староместскую площадь и поплелась по Карлову мосту, чувствуя, как ее охватывают ужас и паранойя, что было странно, учитывая веселую разношерстную толпу туристов из разных стран. Гуляки фотографировали друг дружку на фоне статуй и затаривались дешевыми акварелями с видами Праги, марионетками и магнитиками на холодильник с надписями «Czech it Out!»[44].

Сара решила расспросить Майлза о книге, чтобы под невинным предлогом выяснить, не видел ли тот Макса.

– Кстати, а нельзя ли мне ее взять на какое-то время? Мне очень понравились рисунки, – солгала она. – И Макса они тоже заинтересовали. Вы его не видели?

– Не видел со вчерашнего утра, когда вы вдвоем вернулись из Нела, – ответил Майлз, уставившись на нее. Сара постаралась придать лицу безразличное выражение. – Книгу следует отправить в коллекцию инкунабул.

– Я ее верну, – пообещала Сара. – Мне так хочется узнать, что значит умереть как добрый христианин.

Майлз рассмеялся.

– Собственно, ваша находка не является инкунабулой, – добавил он. – Вы обнаружили копию восемнадцатого века, которая находится в плачевном состоянии. Никакой особой ценности она, в принципе, не представляет. Но, пожалуйста, обращайтесь с ней аккуратно.

Поклявшись хранить книгу как зеницу ока, Сара покинула кабинет Майлза, по-прежнему обеспокоенная и неудовлетворенная.

Поймав себя на том, что она целых десять минут таращится на строчку в партитуре Шестой симфонии, Сара сдалась. Когда она брела по коридору, до нее донеслись голоса Элеоноры и Дафны. Женщины обсуждали предстоящий бал-маскарад. Сара нырнула в первую попавшуюся комнату и решила, что ей надо прогуляться на свежем воздухе. Если она застрянет во дворце, ее неизбежно втянут в разговор, на котором она не сможет концентрироваться, и ее начнут расспрашивать, что случилось. А ей придется отвечать: «Э-э, ну, в общем… убийство», что вряд ли будет уместно.

Очутившись на улице, Сара подумала, не пройтись ли до Страговского монастыря, чтобы взглянуть на тамошнюю знаменитую библиотеку, но отказалась от своей идеи. Хватит пока с нее древних книг! Вместо этого она свернула к Королевскому саду.

Проходя мимо Старого манежа (где обосновался Музей современного искусства), Сара услышала щебетание девушки-экскурсовода (а вездесущих гидов в Пражском Граде было предостаточно), адресованное к группе туристов.

– На этом месте некогда располагался личный зоопарк императора Рудольфа Второго, – пронзительно вещала барышня. – На геральдическом щите страны вы можете видеть двухвостого льва. Львы всегда были любимыми животными Рудольфа Второго. Известно предание, согласно которому астроном Тихо Браге – личный астролог императора – предсказал, что судьба монарха связана с судьбой его обожаемого питомца, льва Оскара. И действительно, в тот самый день, когда Оскар умер, скончался и император!

Толпа отвечала сдавленным «О-о-о!».

Сара не спеша шла по саду, пытаясь отвлечься от назойливых мыслей и побыть простой американской туристкой. Насколько она помнила, при коммунистах сад был закрыт для публичного посещения. Хотя эпоха коммунизма и закончилась, ее следы оставались повсюду. Разглядывая сквозь шеренгу елей так называемый «Зал для игры в мяч», Сара притормозила. Фасад украшали облаченные в просторные одежды аллегорические изображения Астрономии, Сельского хозяйства, Добродетели, Промышленности и Стихий. Сара заметила рядом с головой Промышленности высеченные в камне серп и молот[45]. Забавно, что прибавит к этому новое поколение? Вероятно, табличку «Продается».

Размяться после работы во дворце было приятно, поэтому Сара шла, стараясь думать лишь о красотах архитектуры, а не о таинственном исчезновении Макса, не об Энди и не о Щербатском. Перейдя Влтаву по Чехову мосту, она очутилась в Йозефове – старом еврейском квартале Праги, где возвышалась статуя рабби Лёва. Сара помахала ей.

– Рабби Лёв создал Голема – человека из глины, которую он взял с берега реки там, внизу, – толковал экскурсовод группке восторженных японских школьниц.

– По легенде, – сквозь зубы поправила Сара. Она ненавидела, когда смешивали факты и вымысел, особенно в разговоре с детьми. Зачем их путать и нагромождать правду на вымысел?

Она неторопливо продефилировала по Парижской улице, минуя шикарные магазины с богемским стеклом и хрусталем. Ведь именно это и делают туристы – гуляют, глазеют по сторонам. Скользнув взглядом по выставленным на витрине великолепным кубкам, вазам, тарелкам и стопкам, Сара подумала, что надо бы ей купить чешский сувенир для матери. Правда, в таких местах она всегда начинала нервничать – ей казалось, будто с ней вот-вот случится припадок и она станет метаться, разбивая все подряд.

Затем Сара попала на Староместскую площадь – и как раз вовремя, поскольку застала последние лучи заходящего солнца, игравшие на двух золоченых шпилях храма Девы Марии перед Тыном. Здесь расставляла декорации труппа кукольников. Дородный бородач в елизаветинском костюме объяснял собравшейся толпе туристов сюжет «Вольпоне» Бена Джонсона, а одетые в черное кукловоды вытаскивали картонных подопечных, готовясь начать представление.

– Действие происходит в Венеции, – объяснял бородач. – Для английского зрителя того времени Венеция была воплощением всяческого упадка и греха. Непомерное богатство, алчность, воровство, проституция, болезни, инцесты, убийства…

Зловещее предчувствие снова накрыло Сару. Куда подевался Макс? Надеясь, что он появится, Сара отошла от кукольного театра и побрела через площадь, чтобы взглянуть на Астрономические часы, которые служили приманкой для туристов еще с тысяча четыреста девяностого года. Подняв глаза, Сара увидела фигуру на фасаде готической каменной башни: скелет, держащий в одной руке песочные часы, а в другой – колокол на веревке. Куда ни погляди, всюду смерть, подумала она.

– Когда пробьет очередной час, в маленьких окошечках покажется процессия апостолов, – произнес позади знакомый гнусавый голос, похожий на звук фагота.

Сара обернулась, и перед ней предстал Николас, во всей своей крошечной чопорной любезности.

– Но зрелище не слишком интересно, – добавил он. – На вашем месте я бы не стал дожидаться.

– Николас! Вы что, шли за мной по пятам?

– Да, – ответил он.

– Но зачем?

– Я частенько бываю здесь и навещаю хозяина. – Николас указал на Тынский храм на той стороне площади. – Он похоронен там. Я вновь хотел убедиться, что он не выбрался наружу. Шутка.

Сара нахмурилась, пытаясь вспомнить, что было написано о Тынском храме в пивном путеводителе.

– Тело эксгумировали, – подсказал Николас. – Первый раз – в тысяча девятьсот первом году, а вторично – год назад. Вероятно, теперь он полностью мертв. Абсолютно, я вам гарантирую.

– Тихо Браге! – торжествующе воскликнула Сара. – Он похоронен здесь!

Николас поклонился, признавая ее правоту.

– Но почему вы меня преследуете? – осведомилась Сара.

– Я ваш защитник.

Сара подавила смешок. Конечно, подумала она, ты сможешь прикрыть меня от пули, но только если она будет направлена мне ниже пояса!

– Разве я нуждаюсь в телохранителе? А вам известна какая-нибудь тайна, которую вы от меня скрываете?

– Чужая душа потемки, в том числе и ваша собственная, – уклончиво ответил Николас. – Не желаете выпить аперитив? В отеле «Четыре Сезона» смешивают превосходный «Беллини», лучший из тех, что мне доводилось пробовать за пределами Венеции.

Сара вздохнула, но не пошевелилась. В ее ушах до сих пор звучала речь кукловода насчет Венеции. Коррупция, грабежи, убийства… Что прятал Макс в отеле «Гритти Палас»?

– Когда вы встретили меня в аэропорту, вы сказали, что прибыли из Венеции, – начала она. – Зачем вы туда ездили?

– Чтобы забрать оттуда Сассоферрато[46], которого обнаружили во Дворце дожей. Маленький подарок Гитлера для Муссолини. Или, наверное, точнее будет сказать, если таковое слово можно употребить, «передарок»… Понимаете, изначально картина была позаимствована из коллекции Лобковицев.

– Вот что было в багажнике!

Николас кивнул.

– Но вдобавок Макс попросил вас отвезти какую-то вещь в Венецию, да?

– Да.

– Что именно?

– Букет цветов ко дню рождения маркизы Элизы. Она объявила, что они ужасны, и выбросила их в канал. Любовная размолвка, как я подозреваю.

Что еще за ерунда?

– Мне казалось, что маркиза его родственница!

– Дальняя. – Николас выразительно поиграл бровями.

– Хорошо, но, кроме того, вы оставили что-то в сейфе в отеле «Гритти Палас», – упорствовала Сара, пытаясь выбросить из головы намек Николаса (а также то, насколько он ее задел). – Макс хотел что-то спрятать!

– Должно быть, вы принимаете меня за придворного карлика шестнадцатого века, – враждебно заявил Николас. – Который посвящен во все секреты королевского рода, потому что окружающие считают его чем-то вроде говорящей собачки.

– Никто не считает вас говорящей собачкой!

– Тогда пойдемте со мной.

Сара раздраженно вздохнула. К сожалению, теперь ничего не поделаешь. Иногда человек, который тебя не привлекает, без раздумий связывает твою холодность с тем, что ты не способна видеть дальше его физических недостатков, странностей или аномалий, настоящих или воображаемых. «Все дело в моих веснушках», – всхлипывал однажды на пороге ее комнаты первокурсник. «Ничего подобного, – возражала Сара, – все дело в том, что ты за человек».

Но она не могла быть жестокой с Николасом. Он взял на себя роль ее защитника, хотя она подозревала, что его чувства направлены вовсе не на платонические отношения. Да и Сара давно выросла из подобного рода бездумной жестокости. Не разделяемое вожделение – не такая вещь, которой стоит пользоваться.

Или нет? Действительно ли у Макса романтические отношения с маркизой Элизой?

– Ладно, – сказала Сара. – Но только платить будете вы.

Глава 19

Сложно ощущать даже малейшую угрозу, когда уплетаешь кусочки поджаренного хлеба – кростини – с грибами, печеночным паштетом и тыквой и закусываешь их сыром «пекорино», вверившись попечению предупредительного официанта. С террасы отеля «Четыре Сезона» просто сказочный вид, но призрачные шпили собора святого Вита приводили на память не столько братьев Гримм, сколько Диснея.

Вдобавок Николас оказался радушным и щедрым кавалером. Он выглядел истинным джентльменом-космополитом, заказывая для Сары суфле из артишоков с пряными травами, умудряясь болтать на безупречном итальянском с сомелье. При этом он успевал вытащить из элегантного портсигара темно-коричневую гвоздичную сигаретку и прикурить ее от золотой зажигалки. На мгновение перед глазами Сары мелькнул изображенный на портсигаре символ – кружок с точкой посередине. Где она видела его раньше?

Сара потягивала свой коктейль – не приторный «Беллини», а ядреную смесь водки, крыжовниковой и кирша. Ее потрепанный рюкзак официант положил на обтянутую атласной тканью скамеечку для ног. Сара мимолетно пожалела о своих джинсах и футболке, но в ее багаже все равно не нашлось бы ничего, что смогло бы равняться по великолепию с ресторанной скамеечкой. А Николас чувствовал себя в шикарной обстановке совершенно непринужденно.

Сара расслабилась и принялась любоваться рекой и Пражским Градом, расположенным на противоположном берегу. Огромный полотняный воздушный шар пергаментного оттенка поднимал в воздух туристов в привязанной снизу гондоле.

– Расскажите мне о вашем детстве, – попросила она, и Николас послушно углубился в монолог о матери-чешке и испанце-отце, немецкой няньке и летних выездах в Форте-деи-Марми.

К их столу подошла блондинка ростом под метр восемьдесят в облегающем платье от Гуччи. Она наклонилась, демонстрируя пышный бюст, и поцеловала Николаса в губы долгим, неспешным поцелуем.

– Оксана, позволь тебе представить Сару Уэстон, – проговорил Николас, когда его голова, наконец, вынырнула изо рта великанши. – Сара, это Оксана Долезалова.

– Я приятна встретить вас, – сказала Оксана на ломаном английском.

У нее были высокие скулы, белоснежные зубы и туфли на острых пятнадцатисантиметровых шпильках. Рядом с ней Сара почувствовала себя неопрятной девчонкой из колледжа.

– Нико, – проворковала Оксана. – Я ждать тебя прошлый вечер, и ты так и не прийти.

– Непредвиденные обстоятельства, – произнес Нико. – Но я все возмещу, обещаю.

Оксана опять присосалась к нему, улыбнулась Саре и отошла.

– Не могу не спросить, она проститутка? – поинтересовалась Сара. – Я слышала, что такие часто околачиваются в роскошных отелях, но я никогда не видела ни одной вживую – разве что в Нью-Йорке, знаете, на углу, когда поздно возвращаешься из бара, но это вряд ли считается.

Николас насупился.

– Она моя жена.

Сара расхохоталась. Выражение на лице Николаса не изменилось.

– Правда? Оксана… она… ваша супруга?

– Мы поженились прошлой весной во дворце, – ответил Николас ледяным тоном. – Была восхитительная церемония.

Сара на минуту потеряла дар речи.

– Она… очень мила, – выдавила она.

– Она и вправду очень мила – для проститутки.

На сей раз Сара промолчала, зато рассмеялся Николас.

– Я пошутил, – заявил он.

– А я и не поверила, что она ваша вторая половинка. Ловко вы меня провели!

– Нет-нет, Оксана – моя жена. Но не проститутка. Она медсестра.

В Праге, за что ни возьмись, никогда ничего не распутаешь до конца, подумала Сара. Теперь она вообще не понимала, является ли Оксана женушкой Николаса или нет. Значит, они действительно пара? Даже вообразить это оказалось непросто, но Сара решила, что в мире встречается и не такое. А если единственным плодом их рандеву окажется разрушение ее собственной мелочной склонности судить о книге по миниатюрной обложке, что ж… этот вечер можно будет считать потраченным не зря.

– Макс в полном порядке, – заметил Николас.

Сара моментально забыла об Оксане.

– Где он?

– Он во дворце и ждет вашего возвращения.

– Почему вы сразу мне не сказали? – воскликнула Сара, вскакивая со стула.

– Я хотел сперва кое-что прояснить.

Сара опять села.

– Я приезжал к вам в Бостон по поручению Макса, – пояснил Николас. – Вас нанял Майлз, поскольку его попросил об этом Щербатский, и одновременно Макс послал меня узнать, как у вас дела. Это любопытное… совпадение!

Николас полез в карман своей куртки и вытащил оттуда фотографию, которую вручил Саре. Она уставилась на свой школьный снимок, сделанный, когда она училась в четвертом классе, причем лицо Сары оказалось обведено кружком. При взгляде на фото у нее по спине побежали мурашки. Щербатая улыбка… Желтый брючный костюм со скотч-терьерами, каких никто не носил и который она любила… В тот год как раз умер ее отец.

– Вы что, украли мою фотографию? – выпалила она.

– Будьте повнимательнее, – произнес Николас.

Он указал на мальчика с оттопыренными ушами, стоявшего в третьем ряду. Тот выглядел маленьким и робким, лицо паренька было слишком узким, а нос, наоборот, – чересчур выдающимся.

Сара пожала плечами и покачала головой.

– Это Макс, – с легким нетерпением подсказал карлик.

– Макс?

Она поднесла фотографию ближе к глазам. И впрямь, те же черты лица!

– Мы с Максом вместе учились в школе? – изумленно переспросила Сара. – Но он говорил, что вырос в Калифорнии!

– За исключением одного года, когда его отец читал цикл лекций в Гарварде, – объяснил Николас. – Макс в те месяцы жил у друга их семьи в Бостоне, и отец послал его в обычную муниципальную школу, «дабы закалить». Забавно, не так ли?…

– И он меня помнит? Почему же он молчал?

– Макс не всегда знает, кому можно доверять.

И не он один, подумала Сара. Школьный снимок, как и скрытность Макса, вызвал у нее сильное беспокойство.

– Кто убил профессора Щербатского? – резко спросила она.

– Щербатский выпрыгнул сам, – мрачно ответил Николас.

– Не верю!

– Поверите, и скоро. И Энди Блэкмана Макс тоже не убивал, если вас это интересует.

– Значит, Энди мертв?

– Да.

– Кем он все-таки был? И кто забрал труп?

Николас пожал плечами:

– Сара, подобные игры ведутся тут уже тысячу лет. Кто бы здесь ни правил, чешские короли или Священная Римская империя, Габсбурги, нацисты, коммунисты, – все это одно затянувшееся нашествие похитителей тел. Кто является главным игроком сейчас? Если честно, мне без разницы. Кроме того, я хочу, чтобы моя шея оставалась целой, поэтому я не задаю лишних вопросов. Осмелюсь предположить, что Энди не был ни чехом-полицейским, ни американцем – специалистом по системам сигнализации. Возможно, что его убийство не имеет никакого отношения ни к вам, ни к Максу. Поэтому прошу вас, занимайтесь составлением бетховенской коллекции, и не более того. Делайте свою работу, как ваши коллеги, наслаждайтесь летним отдыхом и возвращайтесь домой в целости и сохранности. Вот вам мой совет.

Дельный совет. Ей предстояла еще куча работы, которая по возвращении в Штаты могла стать началом ее карьеры. Сара опубликовала бы статьи о взаимоотношениях князя Лобковица с Бетховеном, об их письмах, о пометках композитора, сделанных на его партитурах… На изучение одних архивов в Нела можно было потратить целую жизнь. Сара могла стать крупнейшим в США авторитетом по Бетховену. Она попыталась убедить себя, что Щербатский выпрыгнул из окна по своей воле, а смерть Энди ее вообще не касается. Кроме того, если Макс когда-то и учился в ее классе, сейчас он был князем голубых кровей, а она оставалась девчонкой из Южного Бостона.

Сара отхлебнула из своего бокала, глядя на туристов, возносящихся в небеса на воздушном шаре. Даже с такого расстояния она слышала их вопли, перемежающиеся со взрывами хохота, когда шар нырял под порывом ветра. Она знала, какой вкус был у них во рту – страх… и возбуждение.

– Вряд ли у меня получится, – проговорила Сара.

Николас Пертузато встретил ее взгляд.

– Я так и думал.

Он выгнул бровь и продекламировал:

Неладен этот лес, обитель злого

Чудовища, чей мерзостен порок.

Назад! Ловушка для тебя готова, —

Воскликнул карлик, – здесь не место для живого![47]

Глава 20

Едва заметным жестом Николас заказал для Сары второй коктейль. Почтительно следивший за ними официант тотчас подскочил к их столу. Сара откусила восхитительный кусочек кростини. Ресторан отеля «Четыре Сезона» мог похвастаться мишленовской звездой, ну а Сара ничего не имела против барочной чувственности приготовленных здесь кушаний. По ее мнению, чем более изысканные деликатесы ты можешь положить на поджаренный кусочек хлеба, тем лучше.

– Давайте сменим тему, – предложил Николас, наклоняясь вперед. – Герр Бетховен… расскажите мне о нем. Представьте, что я один из ваших обожателей-студентов. Взорвите мне мозг, как сейчас принято говорить.

– А на вас не угодишь, – отозвалась Сара, прикидывая, достаточно ли темно в ресторане, чтобы можно было вылизать тарелку, не вызвав скандала.

– Каково, к примеру, самое распространенное заблуждение? – подсказал Николас.

– Что Бетховен прожил большую часть своей жизни, будучи абсолютно глухим, – ответила Сара. – Да, пожалуй.

– И это неверно.

– Истина, к сожалению, еще печальнее. Потеря слуха происходила постепенно и с периодами ремиссии. Возможно, для душевного здоровья Бетховена было бы лучше, если бы он оглох сразу. Он продолжал надеяться на исцеление и на то, что его положение может улучшиться… Порой улучшение наступало. Вы можете себе представить, каково это? В какой-то момент вы слышите грохот карет под вашим окном, голос вашего друга, пять секунд собственной игры… А потом, на следующий день, – опять ничего.

– Не правда ли, лучше появиться на свет, имея все свои недостатки? – заметил Николас. – К чему терять способности капля за каплей, постоянно осознавая, чего ты лишаешься?

– Но музыка стала гениальной, – продолжала Сара. – И, я думаю, Бетховен сам это знал. Конечно, не обходилось без сетований и жалоб, но он понимал, кто он такой. А его проблемы с женщинами… в основном он создавал их сам. Ему не нужна была Бессмертная Возлюбленная.

– Ах да, знаменитые письма! Как романтично…

– Прошу вас, увольте! – рассмеялась Сара. – Вот вам заблуждение номер два: Луиджи – несчастный страдалец. По сути, в письмах к Бессмертной Возлюбленной речь постоянно идет о разрыве. «В окружающей прекрасной природе ищи подкрепления и силы покориться неизбежному…», «в моих годах требуется уже некоторое однообразие, устойчивость жизни, а разве они возможны при наших отношениях?»… Антония Брентано была замужем и имела четырех детей. Она небось пугала Людвига до потери пульса! Зато он мог без опаски боготворить этих недостижимых аристократок, не теряя ни минуты времени для своего сочинительства! Он-то явно не собирался мириться с ПМС и мокрыми пеленками! Бессмертная Возлюбленная не в пример удобнее, чем ежедневная близость. Вот о чем на самом деле эти письма.

– Вы кажетесь весьма уверенной в том, что говорите, – произнес Николас. – И немного, простите меня… циничной для столь молодой девушки.

– Однако возвратимся к посланиям Луиджи. Здесь нельзя быть ни чем уверенной, – продолжила Сара, предпочтя оставить обвинение в цинизме без ответа. – Никто не даст стопроцентную гарантию, что девчонка, которой он писал, именно Антония. Но она подходит. Она была главной женщиной в его жизни в тот период. В начале июля тысяча восемьсот двенадцатого они оба посетили Прагу. Затем Бетховен отправился в Теплиц, а Антония – в Карлсбад. Поверьте, это уже давно и в подробностях выяснено.

– А что насчет Седьмого? – поинтересовался Николас. – Где был князь Лобковиц, когда Бетховен прибыл в Прагу, чтобы увидеться с Бессмертной Возлюбленной?

– Я не представляю, где находился князь в начале июля, – вздохнула Сара. – Вероятно, в Вене.

– Но он мог быть и в Праге, – мягко возразил Николас, задумчиво постукивая ложечкой по своей чашке. – А зачем Бетховен поехал в двенадцатом году в Прагу?

Сара задумалась.

– Неизвестно… Второго июля он должен был встретиться с Карлом Фарнгагеном фон Энзе, но не пришел. Фарнгаген упомянул об этом в мемуарах и привел полученную им от Людвига записку с извинениями – тот писал, что ему очень жаль отменять встречу, но «обстоятельство, которого я не мог предусмотреть, не дает мне исполнить задуманное».

– И что это было за обстоятельство?

Сара пожала плечами:

– Вероятно, Антония Брентано. Бетховен ничего об этом не говорит. А затем он уезжает в Теплиц и пишет свои письма, но так их и не отправляет. Мое предположение – он перечитал их и решил, что, пожалуй, немного перегнул в плане «ты моя единственная».

– Объяснений, моя дорогая, всегда может быть больше чем одно, – мягко заметил Николас. – Почти во всех случаях.

– Вы не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Макс, как всегда безупречно одетый в темный костюм-тройку, не стал дожидаться ответа. Он выдвинул для себя стул и расположился возле Сары.

– Ну как? – спросил он у Николаса.

– Все чисто, – весело отозвался тот. – Оксана вначале заметила одного парня из BIS, но сразу дала мне знать. Кстати, он на нас даже не взглянул. Как справедливо заметила Сара, пятизвездочный отель притягивает пятизвездочных проституток. Он ушел с рыженькой девицей примерно сорок пять минут назад. За крайним левым столиком обедает министр культуры, и вместе с ним, вне всяких сомнений, музыкант Нил Даймонд. Остальные просто туристы.

– Слушайте, – сказала Сара, – вам обязательно надо меня разыгрывать?

– А он прав, – сказал Макс, вглядываясь в глубину зала. – Там сидит Нил Даймонд.

– Хорошо, – Сара скрестила руки на груди. – Который из вас Старски, а кто Хатч?[48] И что такое BIS?

– Чешская служба госбезопасности и охраны информации, – объяснил Николас, взмахом ладони заказывая эспрессо. – Шпионы, другими словами. Простите нам игры в рыцарей плаща и кинжала (хотя, признаться, я их обожаю), но позвольте вам напомнить, что уже появились первые жертвы, а на той стороне реки находится дворец, набитый бесценными произведениями искусства с весьма темным прошлым… Прага – это порог. – Николас встал и отвесил Саре церемонный поклон. – И он весь пропитан кровью.

– А еще в городе куча адских порталов, – саркастически отозвалась Сара и поежилась, осознав, что Макс и Николас пристально смотрят на нее.

– Вы слышали о портале? – осведомился карлик.

– А как же! Он прямо под стойлами единорогов! – натянуто рассмеялась Сара. – Эй, ребята, что с вами?

Николас усмехнулся.

– Сара, я получил огромное удовольствие от обеда с вами. Макс?

– Передавайте Оксане мои наилучшие пожелания, – кивнул Макс. – И не забудьте про мое имущество, воришка.

Николас выудил из кармана куртки тонкий золотой портсигар и вручил его Максу. Перед Сарой снова мелькнул загадочный символ.

– И зажигалку, – терпеливо напомнил Макс.

Карлик отправил ему зажигалку юзом вдоль столешницы, подмигнул Саре и был таков.

– Ого, кростини! – воскликнул Макс, протягивая руку через стол.

– Где вы пропадали?

Сара постаралась, чтобы ее голос звучал нейтрально. Она чувствовала необычайное… облегчение от того, что вновь его видит. Какое счастье, что он теперь рядом с ней…

– К сожалению, меня перехватили, и я не хотел рисковать, звоня вам. Возникла необходимость решить кое-какие деловые вопросы, – проговорил Макс. Он сделал знак официанту, чтобы тот принес ему меню. – А я, между прочим, пытаюсь открыть музей. Скоро к нам приедет специалист по дельфтскому фарфору и еще один тип, который рисует собачьи портреты.

– Серьезно?

– Лобковицы всегда любили собак, – торжественно провозгласил Макс.

«Ваши псины жили лучше, чем мои предки», – мысленно съязвила Сара.

Официант вручил Максу меню. Тот подержал его на коленях, после чего передал Саре, многозначительно показывая на него взглядом:

– Не хотите еще что-нибудь заказать?

Сара раскрыла меню. Внутри лежала пачка черно-белых фотографий восемь на десять. Она придвинула меню поближе к себе, чтобы как следует их рассмотреть.

– Это проявленная пленка фотоаппарата Энди? Похоже на сейф…

– Верно.

Сара принялась изучать следующий снимок, запечатлевший чью-то руку и цифровой замок. На третьей и четвертой фотографиях виднелся сам наборный диск крупным планом: указательный и большой пальцы руки оказались не в фокусе, но цифры различались ясно. На последнем снимке и рука, и диск были размыты.

– Восемь, тринадцать и еще что-то, – пробормотала Сара.

– Мне не удалось добиться хорошего качества, – посетовал Макс. – Но полученный результат значительно сужает поле наших догадок.

– Это сейф в кабинете Майлза! – вырвалось у Сары.

– Вид со строительных лесов – а именно, с наружной стороны дальнего окна, – подтвердил Макс. – Это возможно, если лежать на животе и иметь мощную функцию увеличения. Я проверял.

Сара захлопнула меню и вернула его Максу.

– Похоже, Энди был шпионом, – безмятежно произнес Макс. – Но работал ли он сам по себе или на кого-то? Вот это пока – самое важное для меня. И еще нам надо выяснить, что Майлз хранит в сейфе.

Сплошные секреты, подумала Сара, наклоняясь к рюкзаку и доставая из него письмо. А какие у тебя скелеты в шкафу, Макс?

– Прошу прощения, – сказала она. – Жуткие происшествия, трупы и прочие треволнения совсем сбили с толку. Я забыла отдать вам одно письмо.

Макс разорвал конверт, быстро пробежал глазами текст послания и сунул листок в карман пиджака.

– Счет из отеля, – небрежно пояснил он.

Неужели?

Сара вытащила школьную фотографию, которую отдал ей Николас, и положила ее на стол перед Максом, припечатав ладонью.

– Энди шпионил за Майлзом, вы – за мной, Николас – за всеми подряд, – заявила она. – И он почему-то не сомневается в том, что Щербатский покончил жизнь самоубийством.

– Николас Пертузато?

– Да. Он настаивает на том, что профессор… выпрыгнул из окна.

Под пристальным взглядом Сары Макс взял с блюда последний кусочек кростини. Мерзавец.

– Сказать, что Щербатский выпрыгнул сам, и утверждать, что он покончил самоубийством, – две совершенно разные вещи, – нерешительно парировал князь.

– А зачем еще ему могло понадобиться прыгать? – рявкнула Сара.

Макс промолчал.

– Жаль, что так случилось с вашим отцом, – сказал он, нарушив паузу. – Четвертый класс стал уже не тот после того, как вы ушли.

Сара закинула рюкзак за плечо.

– А я последую совету Николаса, – отчеканила она. – Вернусь в ваш дурацкий дворец и проведу остаток лета, сосредоточившись на работе. Буду изучать рукописи, переводить, делать заметки и… думать об олухе-недомерке, родившемся не с той стороны Рейна, с его газами и сложными взаимоотношениями с отцом, который был в десять миллионов раз круче, чем вы, или я, или кто-либо еще из смертных. И что бы у вас ни происходило, не надо посвящать меня в ваши проблемы, хорошо?

Сара встала и величественно двинулась прочь, остановившись лишь затем, чтобы принять коробочку шоколадных конфет от улыбающегося официанта.

– Благодарю вас за то, что посетили «Четыре Сезона», – промурлыкал он по-английски. – Пожалуйста, приходите еще.

Из дверей Рудольфинума на противоположной стороне улицы лился поток слушателей, которые прослушали концерт классической музыки. На Карловом мосту толкались туристы, влюбленные парочки и озверевшие местные жители, пытающиеся добраться домой. Ночная Прага сверкала и мигала огнями, манила и пряталась. Сара брела по булыжным мостовым, усилием воли не давая себе очаровываться. У ворот Града, показывая охраннику свой пропуск, она заметила над собой ухмылку Красавчика-с-Мечом.

Да иди ты в пень, мысленно сказала она ему.

Из дворца доносился смех, разговоры, звон стеклянной посуды с кухни.

Вот где мое место, думала Сара. Среди слуг.

Мать всегда предупреждала ее, что не стоит связываться с богатыми. «Они используют тебя», – так она говорила.

Сара спустилась по ступенькам к подвальной комнатушке, швырнула рюкзак на кровать и бросилась на покрывало. В бок тут же воткнулась пружина. Но сейчас Сара даже не могла разозлиться по-настоящему.

Наступил подходящий момент, чтобы выяснить, как следует умирать доброму христианину, пронеслось у нее в голове. Однако «Ars moriendi» лежала на столе, а Саре вообще не хотелось двигаться.

Расстегнув «молнию» рюкзака, она начала шарить внутри, ища фотографию, однако ее пальцы наткнулись на нечто другое.

Маленькая бронзовая коробочка для пилюль в форме носа.

«Что, по-вашему, можно найти в коробочке для пилюль?» – спросил ее карлик.

Тайны… Сару тошнило от них. К черту тайны.

Сара открыла коробочку, вынула из нее кусочек… чего-то, мгновение подержала на ладони. Затем кинула это в рот и проглотила.

Глава 21

– Тоже мне приключение, – разочарованно промямлила Сара и взглянула на часы: прошло пятнадцать минут с тех пор, как она проглотила похожую на обрезок ногтя пилюлю, а все ее ощущения до сих пор сводились к чудовищной скуке. – Как и с любыми наркотиками: я просто отключаюсь.

Так случалось всякий раз, когда она пыталась поэкспериментировать со своим сознанием. В конце концов Сара решила, что наркотики на нее вообще не действуют. Даже у стоматолога ей приходилось стискивать кулаки и говорить врачу, чтобы он сверлил без анестезии, поскольку, что бы Саре ни кололи, у нее начинало шуметь в голове, да и только.

Зато у нее был ее нос, обоняния ей вполне достаточно. И слух тоже не помешает…

Сара на мгновение прикрыла глаза – и внезапно резко села. Ее буквально затопила паника. Голова мелко дрожала, словно в мозгу началось землетрясение, а затем все ее чувства начали странным образом трансформироваться: зрение стало размытым, а звуки казались и далекими, и громыхающими прямо над ухом. Покрывало казалось Саре грубым и неприятным на ощупь. Но хуже всего был обрушившийся шквал омерзительного зловония, от которого ее выворачивало наизнанку.

Сара с трудом встала, и темная комнатушка моментально наполнилась звуками, светом и целой толпой людей. Очертания их тел, сперва размытые, постепенно уплотнились и вскоре обрели четкость. Сара забилась в угол, боясь, что ее раздавят. Как столько народа сумело протиснуться в крошечное помещение? Она тяжело дышала, напуганная нарастающим хаосом.

Это наркотик, это наркотик, твердила она себе, но ее дыхание продолжало учащаться. Сара попыталась проползти к двери, однако выяснилось, что прилагать усилий не нужно: люди оказались бесплотными, и Сара могла идти прямо сквозь них. Тем не менее призраки потрескивали от переполнявшей их шипучей энергии, это было все равно что дотрагиваться до сотен электрических патронов, а гул голосов, говорящих, кричащих, плачущих и смеющихся, стал просто невыносим. Сара втянула носом воздух и испугалась, что ее стошнит. Словно запахи здесь, копившиеся тысячу лет, сконденсировали все в плотный поток зловония. Ее пазухи не справлялись с напором, и теперь Сара чувствовала себя хрупкой, задыхающейся, хотя и сознавала, что на нее давит лишь ее собственная паника. Сара скорчилась в позе зародыша, зажмурилась и прикрыла нос ладонью, затем осмелилась открыть глаза. В буйном водовороте людских тел – как если бы сотню фильмов показывали одновременно в одном кинозале, причем на максимальной громкости, – Сара внезапно выделила одного человека. Мужчина в цепях сидел рядом с ней на полу. Он был грязен, покрыт струпьями и гноящимися болячками, в его волосах кишели вши. Откуда-то доносились вопли, и Сара, с трудом оторвав взгляд от пленника, перевела его на другого человека в лохмотьях, который – с ужасом поняла Сара – прижимал к полу девушку и насиловал ее. Господи Иисусе! Сара ринулась к нему, чтобы оттащить, мешая собственные крики с воплями жертвы, но только рухнула сквозь него, ощутив электрический разряд, и оказалась лицом к лицу с ребенком в отглаженной белой рубашке и штанишках. Паренек держал игрушечного медвежонка и горько всхлипывал. А потом перед ней возникла полупьяная парочка – они занимались любовью и смеялись, – а наложенная на них группа нацистских солдат насиловала мальчика в порванной голубой рубашке. Тот отчаянно бился, а когда его крики стали чересчур громкими, солдаты пристрелили его. Он упал сквозь руки Сары, протянутые, чтобы подхватить, и приземлился в сплетение окровавленных конечностей у нее под ногами, продолжая глядеть ей прямо в глаза. Сара отпрянула. Хотя его плоть была невесомой, она ощутила энергию его тела, почувствовала запах его мочи, услышала, как его сердце перестало биться.

Было сложно понять, где находятся стены, а спустя минуту или час комната приобрела странные, незнакомые очертания. Мрачные контуры темницы сменил набитый до потолка погреб с овощами, который превратился в огромные штабеля винных бутылок, а затем – в гладкий серый бетон бомбоубежища… Сара отшатнулась, заметив проходящего мимо льва, наткнулась на что-то – очевидно, собственную постель, – и упала, ударившись головой о более чем реальный кроватный столбик.

Сара села, держась за голову, и в эту секунду в комнатушку хлынула вода, которая начала стремительно подниматься. Однако Сара даже не промокла. Она завороженно наблюдала за тем, как несколько человек утонули прямо перед ней – они тянули руки сквозь ее грудь, пытаясь схватиться за что-нибудь и спастись. Энергия окутывала ее, будто волны гидролокатора.

– Стойте! – закричала она.

Повсюду вокруг люди корчились, умирали, рожали, занимались сексом, задыхались и душили друг друга. Зрелище напоминало ожившее полотно Иеронима Босха, из которого у нее не было шансов выбраться.

Сара опять напомнила себе, что она находится под воздействием наркотика и надо просто набраться терпения. Боже мой, как долго будет продолжаться это безумие? А вдруг ее «путешествие» не закончится никогда, и она навсегда заперта в средоточии ужаса, в бесконечной человеческой свалке? Она решила отыскать дверную ручку, чтобы сбежать, но лишь ходила кругами, потерявшись среди электрической бури.

Наконец ей удалось выбраться в коридор, но и там Сара начала плутать – вокруг было нагромождение подвалов, темниц, винных погребов, проходов, кладбищ… Вот в могилу опускали серебряный гроб, и какая-то женщина выла от горя; вот кого-то избивали кнутом; вот какой-то бродяга валялся пьяный на полу… Сару окружал запах фекалий, потрохов, гниющей плоти. Ее почти выворачивало наизнанку.

В висках грохотал пульс, все убыстряя темп, и вдруг она поняла, что сейчас умрет – атомы ее плоти взорвутся, разодранные на части чужими энергетическими вихрями.

– Сара! – послышался чей-то голос, и неожиданно она увидела рядом с собой Сюдзико.

Японка трясла ее за плечо, спрашивала, что случилось и не надо ли вызвать «Скорую». Сара попробовала ей ответить, но между ними продолжали громоздиться люди – одного растягивали на дыбе, а другого пытали раскаленным железом… На мгновение перед Сарой мелькнул силуэт в современной одежде, надеясь, что это Сюзи, она захотела ухватиться за нее, но не ощутила ничего, кроме пронизанного разрядами воздуха.

– Сара! – звал ее голос Сюзи. – Ты в порядке? Слышишь меня?

Сара, мозг и тело которой были перенасыщены электричеством, практически потеряла сознание. И в этот миг, оттолкнув Сюзи в сторону, появился Макс. Сара ощутила резкий, сильный толчок, когда Макс поднял ее на руки и заорал Сюзи, чтобы та открыла дверь и помогла ему поднять Сару вверх по лестнице.

– Темница! – кричал он. – Проклятье, здесь же была темница! Она умрет, если мы не вынесем ее наружу!

Сара зарылась лицом в грудь Макса. Как хорошо ощущать себя безвольной и податливой! Какая-то ее часть говорила: «Ты – Сара Уэстон, ты не можешь никому позволить себя нести», но было поистине великолепно вдыхать его запах после зловония подвала, всей этой вековой плесени, крови, страданий и разложения! Она вцепилась в его рубашку и ощутила реальность грубой хлопчатой ткани, под которой двигались мышцы. Ей казалось, что она может чувствовать, как кровь течет у него по жилам, как делятся клетки, обмениваются разрядами нейроны… похоже, теперь она обрела способность смотреть сквозь микроскоп, телескоп и рентгеновский аппарат одновременно.

Макс пронес ее по нескольким пролетам. Сюзи шла впереди, распахивая двери настежь и придерживая ноги Сары, чтобы те не стукались о стены.

– Почему мы не звоним в «Скорую»? – воинственно поинтересовалась она.

– Сара в порядке, – сказал Макс. – Ей нужно оказаться в более радостном месте.

– Где, в Диснейленде? – вспылила Сюзи. – Вы спятили! И почему я вас слушаюсь?

– Наркотик, – простонала Сара.

– Наркотик? – переспросила Сюзи. – Какой? Я пробовала кислоту, но такого прихода никогда в жизни не видывала.

– Сара в порядке, – повторил Макс. Он замер, и Сара почувствовала, как энергия снова стиснула ее со всех сторон, хотя и не с таким безумным напряжением, как прежде. – Вы свободны, Сюдзико.

– Никуда я не пойду! – заявила Сюзи.

– Сара, не открывайте глаза, – прошептал Макс, укладывая ее на низкую софу. Ворсистая материя колола кожу. Щеку ласкало дыхание Макса. Несмотря на все пережитые ужасы, это было настолько чувственное прикосновение, что ей показалось, будто она вот-вот заплачет или закричит, или у нее случится оргазм.

– Сара, сперва вам надо просто ко всему прислушаться, – наставлял ее Макс. – Вы должны услышать музыку. Попробуйте отыскать звук виолончели и следуйте за ним.

Держа веки плотно закрытыми, Сара действительно различила игру нескольких оркестров – те исполняли классическую музыку одновременно. Она сосредоточилась на какофонии, вслушиваясь в гомон инструментов.

В конце концов Сара нашла виолончель. Бах. Сюита для виолончели номер один. Сара знала ее, как ритм собственного сердца. Она сконцентрировалась на нотах, игнорируя оркестровый шум, и на нее снизошел покой: запахи тоже разделились на отдельные потоки – она уже могла различить чад свечей, аромат духов. И запах рыбы.

Сара медленно открыла глаза. В комнате было жарко натоплено. Размытые фигуры проплывали перед ней, накладываясь одна на другую. Кто-то сидел за столом, слушая музыку.

– Что вы видите? – спросил Макс.

– Люди за обеденным столом, – пробормотала Сара. – Я не могу…

Сара зажмурилась, прикладывая все усилия, чтобы не упасть в обморок от напора текущей сквозь нее музыки.

– Не бойтесь. Следуйте за мелодией, а когда будете готовы, сосредоточьтесь на людях в комнате, – прошептал Макс.

Сара представила себе энергию баховской мелодии как единую нить и принялась скользить вдоль нее сквозь путаницу остальных звуков. Затем очень осторожно она открыла глаза и обнаружила, что ее окружают люди в одежде начала девятнадцатого века. Мужчины в длиннополых куртках и облегающих атласных штанах до колена, дамы в платьях с глубоким вырезом и высокой талией. У женщин возле ушей вились крутые локоны. Когда Саре удалось сфокусировать взгляд, глядеть на них было не столь мучительно, как прежде, – ощущения не сметали ее, подобно струе из брандспойта, а скорее обдавали, как душем. Она даже могла видеть Макса и Сюзи, хотя и нечетко. Макс внимательно наблюдал за ней, Сюзи была озабоченной и тревожной.

– Как ты, милая? – спросила Сюзи.

– Я вижу их, – пробормотала Сара. – Они обедают.

Она вздрогнула, уворачиваясь от официанта, проходившего мимо с подносом жаркого. Макс обхватил ее руками за плечи и повел по направлению к столу.

– Кто сидит на третьем стуле? – спросил он.

Сара аккуратно приблизилась к спинке стула, о котором упомянул Макс. Она поняла, что мебель в прошлом и настоящем не изменилась. В той реальности, где находились Макс и Сюзи, стул был тем же самым, но старым, с рваной обивкой и местами облезшей краской. А в прошлом, которое видела Сара, стул был как новенький.

Она наклонилась, потрогала деревянную полированную спинку, чувствуя облегчение от того, что ощущает под пальцами нечто плотное.

– Взгляните на человека, сидящего на стуле, – произнес Макс.

У мужчины были густые темные волосы. Черная суконная куртка, отвороты высокого белого воротничка в грязных пятнах, вокруг шеи намотан широкий красный галстук…

Сару пронзило странное беспокойство. Мужчина разговаривал с дамой, сидевшей по соседству, и без церемоний набивал рот едой. Он повернулся, чтобы залить съеденное доброй порцией вина, и Сара оказалась с ним лицом к лицу.

– Бетховен, – выдавила Сара.

Она едва смогла выговорить его имя. Нет, не может быть! Это было действительно невероятно, но перед ней сидел Людвиг ван Бетховен! Сара годами рассматривала его бюст, который жил на ее письменном столе. В ее желудке что-то перевернулось, к горлу подкатил ком.

Это всего лишь видение, напомнила она себе.

– Бетховен? – переспросила Сюзи. – Какого…

Макс, кивнув, дал ей знак молчать и мягко спросил:

– Что он делает?

– Ест. И флиртует. И, э-э… рыгает.

Бетховен! Величайший композитор из всех когда-либо живших на свете. Ест… Точнее, жрет, если быть откровенной. Что же это за наркотик-то такой?

– Сара, что происходит? – спросил Макс.

– Безумие. Я его вижу и… всех остальных. Как будто смотрю фильм – хотя нет, я просто оказалась внутри фильма! Все выглядит абсолютно реальным…

– Что за чертовщина? Что она приняла? – заверещала Сюзи.

Макс вздохнул.

– Все, что мы видим, слышим и ощущаем – это именно то, что нам предписано видеть, слышать и ощущать. Но окружающий мир устроен гораздо сложнее, поэтому наш мозг блокирует наши рецепторы, считая, что мы не сможем справиться с подобным грузом. Чувства Сары были искусственно обострены – можно сказать, что им прибавили громкость. Поэтому сейчас Сара видит энергию, которую оставили после себя умершие люди. Все то, что творилось здесь в прошлом.

– Значит, у меня не галлюцинация? – обескураженно спросила Сара. – Я в самом деле вижу прошлое?

– Точнее, всполохи чужой энергии, как конденсационный след самолета или хвост метеора. Вещество воздействует на глиальные клетки мозга, увеличивая его способность к восприятию до того предела, где время теряет реальное значение. Сейчас ваши глиальные клетки перевозбуждены, поэтому вы видите вспышки событий, обладавших высоким энергетическим зарядом. Осколки событий, происходивших столетия назад. Это не магия, а обычное расширение возможностей наших органов чувств. Ваш мозг заполняет темные места. По крайней мере, так объяснял мне Щербатский.

– С ума сойти! – воскликнула Сара. – Живой Бетховен прямо передо мной!

– Вы наблюдаете за энергией, которую он здесь оставил, – поправил ее Макс. – Как правило, вы не можете ее увидеть, поскольку ваш мозг пришел к заключению, что это – бесполезная информация, которая может вызвать перегрузку. Однако, в принципе, такой дар есть у каждого человека. А вещество позволяет нам использовать инструменты, грубо говоря, лежащие под рукой.

– И Щербатский тоже так… путешествовал? – догадалась Сара.

Понятно, вот почему он хотел, чтобы она приехала в Прагу! Профессор всегда говорил, что Сара, по его мнению, обладает особой чувствительностью. Он знал, что она тоже будет способна заглянуть в прошлое.

Бетховен улыбался своей соседке в палевом платье, расшитым розами. Она сказала что-то по-немецки, вроде про свою недавнюю поездку в Берлин. Сара понимала, что Бетховен не мог ее слышать, но композитор улыбнулся и ответил: «ja, ja». Виолончелист закончил играть Баха, и гости захлопали. Бетховен, который как раз делал очередной глоток вина, пропустил этот момент, но быстро поправился, поставил бокал на стол и присоединился к остальным.

– Луиджи, вы должны сыграть нам что-нибудь! – попросила женщина.

Бетховен встретился взглядом с худощавым мужчиной, сидевшим во главе стола. Сара посмотрела на него. Лицо незнакомца было дружелюбным, но Саре показалось, что между ним и Бетховеном идет молчаливая борьба. Наконец Бетховен покачал головой, а мужчина жестко улыбнулся, нахмурился и медленно кивнул. Вздохнув, Бетховен вытащил что-то из кармана.

– Желудок, – пояснил он даме в палевом платье, показывая ей крошечную пилюлю.

Он проглотил ее.

Еще некоторое время Бетховен продолжал есть и пить. Женщина в бледно-зеленом платье, сидевшая напротив, спросила у композитора, осчастливит ли он их своей игрой, тоже назвав его «Луиджи». Бетховен неопределенно улыбнулся.

– С ним стало трудно, – свистящим шепотом пожаловалась дама своему спутнику, расположившемуся справа от нее. – Раньше он меня обожал, а теперь не обращает на меня внимания! Я от него устала. А его музыку я нахожу совершенно недоступной для простых смертных.

Еще немного посидев, Бетховен вдруг резко сорвался с места.

– Да, маэстро, да! Сыграйте нам! Хоть что-нибудь! – послышались голоса с разных концов стола.

Пламя свечей колыхалось, к расписанному фресками потолку поднимались струйки дыма. В комнате стало душно. У Сары щипало в носу от сильного аромата духов, не вполне заслонявшего запахи немытых потных тел.

– Сара? – окликнул ее Макс. – Что случилось?

– Не знаю, – отозвалась она. – Что-то изменилось. Он…

Люди в комнате поблекли, и Сара поняла, что действие вещества ослабевает. И если вначале она отчаянно стремилась вырваться из-под его власти, теперь ей страстно захотелось остаться в этом видении навсегда.

Мужчина, сидевший во главе стола, прихрамывая, направился к Бетховену.

– Ну как, действует? – спросил он. – Вы меня слышите?

Бетховен кивнул:

– Пока да.

Однако композитор выглядел не особенно радостным, а скорее печальным.

Хромой мужчина улыбнулся и похлопал его по спине.

– Добрый старый Браге, – проговорил он.

– Каждый раз это занимает все больше времени, – буркнул Бетховен. – И действие все менее заметно. Я должен оставить хоть что-то для работы! А здесь я лишь трачу его впустую.

– В числе гостей – два герцога, граф, а также директор Императорского Королевского придворного театра, – возразил его собеседник. – А вам нужны покровители. Сыграйте нам.

Бетховен нахмурился, его лицо побурело от прилива крови. Он громко выпустил газы.

– Право же, Луиджи, – проговорил хромой, маша в воздухе носовым платком.

Бетховен направился к стоявшему в углу клавесину. Сара следовала за ним. Неужто она увидит, как Бетховен исполняет свое произведение? Без газов она могла бы и обойтись, но музыка… Внезапно он замер. Сара затаила дыхание. Видение выцветало, становилось прозрачным: сквозь деревянные стулья начинали проступать их нынешние ипостаси. Сара молча взмолилась, чтобы Бетховен поспешил. Оставалась пара драгоценных мгновений. Но возможно, она все-таки услышит его игру…

В комнате воцарилась тишина. Бетховен помрачнел.

– В чем дело, Луиджи? – спросил хромой.

Внезапно Бетховен огляделся по сторонам с диким выражением лица. Саре подумалось, уж не видит ли он чего-нибудь наподобие сцен, представших перед ней в темнице, хотя было трудно поверить, что изящный салон когда-либо использовался в качестве камеры пыток.

А затем произошло нечто неожиданное. Бетховен повернулся – и, казалось, заметил саму Сару. Она отшатнулась, но позади нее темнели лишь смутные очертания наблюдавших за ней Макса и Сюзи.

Сара снова повернулась к Бетховену.

– Кто здесь? – громко и требовательно спросил он по-немецки.

Дамы и кавалеры обомлели, а потом принялись озабоченно перешептываться.

– Милая, ты в порядке? – донесся до Сары голос Сюзи.

– Сара, – проговорил Макс, протягивая к ней руку, но она молча отстранилась.

– Луиджи, – шепнул хромой, – там никого нет.

– Нет! – возразил Бетховен. – Я чувствую!

Людвиг ван Бетховен пристально вглядывался в Сару с расстояния в несколько сантиметров. Сара ощущала запах устриц из его рта и теплый запах шерсти, заслонявший пряный аромат тела Луиджи. Она была повыше его, и Бетховен задрал голову, рассматривая ее своими бездонными глазами гения. Так он стоял, наверное, целую вечность, после чего улыбнулся и прикрыл веки.

– Бессмертная Возлюбленная, – проговорил он.

И на этих словах Сара потеряла сознание.

Глава 22

Шарлотта Йейтс улыбалась и хлопала в нужных местах, но в действительности ею владело уныние. На сей раз оно не имело никакого отношения к тому, что Шарлотта стояла за плечом президента. Он излагал «трехвекторную стратегию укрепления национальной безопасности», и, конечно, на каком-то уровне это бесило – слышать, как Его Безмозглое Величество перевирает собственноручно составленную ею программу. Однако сейчас ничего не имело значения, да и, помимо прочего, стратегия являлась полной бессмыслицей: она была просто-напросто манком для демократов, заседавших в Сенате. И они обязательно встрепенутся, начнут вопить о «личных свободах» – после того, как президент завершит речь очередным идиотским словечком («несомненность», что, к примеру, означает данный термин?). Все последствия были уже тщательно ею просчитаны. Полк (республиканец из Луизианы) поддержит законопроект. Дэвидсон (демократ из Массачусетса) приложит все усилия, чтобы оттянуть его принятие. Кстати, Шарлотте нравилось, что все члены Сената интересовались исключительно накоплением собственного предвыборного капитала и старались держаться подальше от управления как такового. «Фокс» и Си-эн-эн сожрут то, что она им скормит, и пока они будут набивать свои животы, она приступит к активным действиям.

Шарлотта передвинулась влево от президента и предоставила камерам наилучший обзор своего щегольского брючного костюма от Эли Тахари. Ткань была дорогой, темно-фиолетовой с бордовыми переливами. Опросы показывали, что американский народ любит и доверяет ей больше, когда на ней одежда теплых оттенков. Недавно она во время речи вынула из кармана очки, чтобы заглянуть в бумаги, и ее рейтинг тотчас вырос на десять пунктов в трех разных демографических группах. «Важно быть ближе к людям», – как говорила ее ассистентка Пола.

Шарлотта незаметно вздохнула, нацепила на лицо улыбку и сосредоточилась на источнике столь не характерной для нее депрессии.

Теперь, когда она узнала, что вокруг дворца Лобковицев крутятся русские, необходимость вернуть письма стала поистине насущной. Холодная война уже закончилась, но шпионские игры были в самом разгаре. Хорошо еще, что марионетки на Ближнем Востоке усердно копались в своих песках и не принимали серьезного участия в международном шпионаже. За ними было будущее, но Шарлотта понимала, что сперва необходимо избавиться от старых врагов, прежде чем она сможет взяться за новых. Она позволила себе на минутку отвлечься, мысленно нарисовав успокоительную картину: арабский мир, превращенный в гигантскую парковку… Прелестное зрелище.

Однако ее беспокоило то, что Майлз до сих пор не мог ничего найти. Впрочем, теперь маркиза завербовала свежего агента для работы во дворце. Разумеется, он понятия не имел, что подвешен на агентурном крючке: маркиза умела отыскивать всякую шваль и правильно с ней обращаться.

Если быть до конца откровенной, во всей истории с письмами, несомненно, было нечто… захватывающее. Давненько Шарлотте не доводилось вдыхать острый аромат опасности. Плетение заговоров, контроль, маневры, сделки, конечно же, доставляли ей удовольствие и не были лишены риска, но здесь Шарлотта достигла столь высокого уровня профессионализма, что это почти утомляло. Взять хотя бы прошлую неделю, когда она вела переговоры с группой африканских пиратов, перспективных в смысле дестабилизации международной обстановки: ее пульс не поднялся выше сотни. Ей-богу, полчаса утренних упражнений на кардиотренажере заставили бы ее вспотеть сильнее!

Может, она испытывала ностальгию по старым добрым временам?

Прага семидесятых была волшебным местом для молодой девушки, тем более для агентки ЦРУ. По официальной легенде, Шарлотта занималась историей искусства. Ей следовало присматривать за учеными и художниками, желающими уехать на Запад. Советы раскусили Шарлотту довольно быстро – хотя ЦРУ с типичным для него самомнением об этом так и не узнало. К ней подослали Юрия Беспалова – лакомую приманку. Они наталкивались друг на друга в разных местах, прежде чем он сделал свой первый ход. Это произошло на коктейльной вечеринке в Национальном музее. Юрий проявил чрезвычайную галантность, предложил Шарлотте бокал шампанского, расспрашивал ее о «работе». Шарлотта была искренне удивлена, когда он сунул ей в руку листок бумаги и начал болтать с другим гостем. Она вышла на балкон, закурила сигарету (ах, эти беззаботные дни, когда она могла курить!) и прочла первое из многих писем, которые он ей напишет:

«Я знаю, кто вы. Вы знаете, кто я. За нами обоими наблюдают. Но я должен найти способ скрыться от соглядатаев, чтобы получить возможность заглянуть в ваши глаза. Мои слова кажутся вам безумием? Я сам едва верю, что пишу их. Сожгите это письмо».

Вот она – счастливая возможность для построения карьеры, искать которые натаскивал ее Пейсли! Помогая балеринам и физикам уехать в страну изобилия, Шарлотта едва ли могла рассчитывать на то, что ее разоблачат. Но перепихнуться с претендентом на пост следующего министра культуры, с прицелом на доступ в самые секретные кулуары… Бинго! Шарлотта могла показать записку шефу и обеспечить себе блестящее будущее.

Однако она этого не сделала. Потому что в конце вечера Юрий как бы ненароком наклонился к ней и сообщил, что его шофер будет рад доставить ее домой. Шарлотта с благодарностью приняла предложение. Что ни говори, а преодолевать булыжные мостовые Праги на каблуках было кошмаром наяву, а средств, выделявшихся на поддержание скромного шпионского существования, хватало только на пешую прогулку или поездку на автобусе. Шарлотта ожидала получить очередную записку, возможно с предложением «случайно» встретиться на нейтральной территории… А если он хочет ее завербовать! Вот было бы забавно!

Была ли она поражена, когда поняла, что шофер привез ее к башне Далиборка на территории Града? Нервничала ли она, когда он оставил ее в машине одну и неспешно удалился в темноту, насвистывая себе под нос? Испугалась ли она, когда дверца рядом с ней открылась и в машину влез Юрий, навалился на нее, отпихнул назад и запустил руки под ее дешевое платье из вискозы?

Ее первой мыслью было: она должна вынести все, не жалуясь. Принять на себя удар ради общего дела. Пусть ублюдок-комми делает с ней что хочет! Ничего, мы еще посмотрим, какую информацию удастся из него вытянуть!

В какой момент изображаемые ею стоны стали пугающе реалистичными? Когда он разодрал на ней трусики? Просунул голову между ее ляжек и принялся лизать, будто изголодавшийся кот? Она могла с уверенностью утверждать, что это произошло еще до того, как она оседлала его и принялась самозабвенно двигаться вверх-вниз, крича: «Да! Да! Сильнее!»

Нынешняя Шарлотта Йейтс невольно поерзала в своем шикарном костюме от Эли Тахари, напомнив себе, что лишние движения смотрятся на записи просто чудовищно.

Гораздо позже Юрий признался ей, что хотя его изначальной миссией действительно была перевербовка, секс он добавил от себя. А любовь… она просто случилась. Вонзи ногти поглубже в спину любого советского гражданина, и внезапно ты обнаружишь русского.

Итак, ситуация в Праге была весьма рискованной. Но Шарлотта ВСЕГДА оставалась патриоткой, и НИЧТО из того, что она потом делала для Советов, не представляло ни малейшей угрозы для Соединенных Штатов. Какая разница, если двум-трем дюжинам потенциальных невозвращенцев пришлось остаться дома? Никто же не пострадал! По крайней мере, не пострадал необратимо. Во всяком случае, они уцелели. Вероятно.

Но если деятельность Шарлотты выплывет наружу? При определенной подаче материала люди могут заподозрить неладное. Ох уж эти пройдохи…

Да! Она наконец-то нащупала корень своего подавленного настроения: люди. Шарлотта Йейтс всем сердцем любила человечество, но отдельные индивидуумы вызывали у нее смешанные чувства. В основном каждый их них проявлял неслыханную глупость, нерасторопность, эгоизм и преступную недальновидность. Посмотреть хотя бы на того, за кого они голосуют.

Шарлотта заставила себя улыбнуться в президентский затылок. Благодарение Всевышнему, что на миллион некомпетентных неудачников находятся такие решительные экземпляры, как она – готовые предпринять необходимые меры для обеспечения безопасности Америки и мира в целом.

Сейчас президент закончит коверкать свой текст («исламификация?»), и она похлопает ему. Но и она тоже выйдет на ступени Капитолия и зачитает собственное заявление. В намеченный момент Пола вручит ей листок бумаги. Шарлотта огорченно улыбнется представителям прессы (надевая очки) и мягко проговорит, что, к сожалению, сейчас она не может отвечать на вопросы, поскольку ее ждет в Сенате очень важная встреча с группой девочек-скаутов. «Не будем забывать, для кого мы стараемся, – добавит она. – Мы стараемся для наших детей».

Она даст маркизе и ее новому приспешнику в Праге еще неделю, и пусть они не оплошают. Нет ничего лучше жесткого ограничения по времени, чтобы вдохновить людей на… творческое мышление. Шарлотте нужны письма. Это вопрос национальной безопасности, между прочим! И ей очень хотелось подержать их в руках. Напомнить себе, что в этом безумном дряхлеющем мире еще можно бережно относиться к некоторым вещам. А если бы люди знали, что глубоко внутри – глубоко-глубоко внутри – она такая тряпка… ей бы не понадобилось надевать дебильные очки для чтения.

Глава 23

– Он научился играть на скрипке в тюремной камере, – заявил Макс. – Если вы сосредоточитесь на мелодии, то сможете его увидеть. Его звали Далибор из Козоед, его бросили в тюрьму за то, что чересчур нежничал с крестьянами. Он одет в оранжевую блузу, но вам надо ориентироваться на скрипку. Именно так я обычно его узнаю и понимаю, что попал в тысяча четыреста девяносто восьмой год, поскольку именно тогда его и казнили. Я всегда его вижу, когда оказываюсь здесь. Ну как, получается?

– Я пытаюсь, но постоянно застреваю на парочке, которая трахается, как кролики, на заднем сиденье черной «Лады», – ответила Сара. – Прямо порнофильм семидесятых!.. Вау! Однако у парня, гхм… настоящий талант!

Сара с Максом стояли перед залитой лунным светом башней Далиборка, громоздившейся над Оленьим рвом. Действие снадобья почти закончилось, но у Сары еще случались краткие моменты вторжения иной реальности. Они бродили по территории Града, где не было ни души, во всяком случае, в настоящем времени. Макс пытался научить ее обострять восприятие, не допуская перегрузки, но Сара по-прежнему начинала задыхаться каждый раз, когда наваливалось множество слоев интенсивной человеческой деятельности. Она попыталась заглянуть в окна черной «Лады», но так и не смогла различить лиц тех, кто находился внутри.

А затем, вместе с легким ветерком, зашелестевшим конфетными обертками на булыжной мостовой, Сара обнаружила, что таращится на пустую улицу.

– Конец, – сообщила она.

Это могло показаться нелепым, но Сара не чувствовала облегчения. Последние два часа были самыми кошмарными в ее жизни. Она очнулась на руках у Макса, лепеча и повторяя «все сразу, все сразу»… Сюзи чуть не свихнулась от беспокойства, но Макс убедил ее, что Саре не нужны доктора, а требуется один стакан воды и таблетка аспирина.

– Не пойму, что вы ей дали, но у Сары явный передоз, – проворчала Сюзи.

Макс нахмурился и заявил, что рассчитывает на ее сдержанность. Сюзи кивнула. Сара подумала, что японка выглядит напуганной, но была ли причиной властность в голосе Макса или все остальное, было трудно сказать.

Когда Сара поднялась и смогла без посторонней помощи ходить и разговаривать, Макс вывел ее из дворца, чтобы она подышала свежим воздухом. Сюзи отправилась спать, бормоча себе под нос, что будет молчать, но завтра ей потребуются логические объяснения.

Сара с Максом бродили по территории Града, иногда на Сару вновь накатывало. Макс был похож на мальчишку: он возбужденно таскал ее за руку, желая показать Саре «все сразу», включая прабабку в десятом колене по имени Поликсена, Тихо Браге и Франца Кафку. Поликсена давала суровый отпор протестантам, когда те пришли искать выброшенных ими из окна наместников католического императора, Тихо Браге любовался небом с крыши дворца, а снедаемый депрессией Кафка был погружен в бухгалтерские книги на Златой уличке.

– Вы мой экскурсовод в прошлое, – смеялась Сара. – Давайте проверим Манеж! Я попытаюсь понаблюдать за львом, которого держал Рудольф Второй.

Саре ужасно хотелось хоть глазком взглянуть на местных знаменитостей и достославные (и не очень) пражские события, но тут-то и намечалась главная проблема подобных путешествий. Суть заключалась в том, что за тысячу лет в каждом отдельно взятом месте множество личностей успело пережить мгновения не только сильной радости и желания, но также и страх, и боль, и унижение… В общем, было чрезвычайно трудно отсеять среди них нужные энергетические потоки. Сара вспоминала, как еще девчонкой приходила к маме на работу в особняк в Бикон-Хилле. Прачечная располагалась в громадном подвале, где на рядах длинных веревок сушилось по тридцать комплектов белья. Саре нравилось закрыть глаза и бегать сквозь них, чтобы влажные простыни хлопали ее по лицу. Мама ругалась, что она все перепачкает, но Сара не обращала внимания на ее крики… Теперь проходить сквозь слои с такой легкостью уже не получалось.

– Который час? – спросила она. – Я совсем вымоталась.

– Начало четвертого, – ответил Макс. – Нам пора по кроватям.

На что это он намекает? Дело в том, что когда обостряются ВСЕ твои чувства, то… ну, этого более чем достаточно. Одного запаха Макса хватало, чтобы вызвать у нее галлюцинации.

Поэтому она решительно поволокла Макса к статуе святого Георгия, возвышающейся во дворе между Старым дворцом и собором святого Вита. Облаченный в доспехи святой чернильно поблескивал в лунном сиянии. Сара уже не могла созерцать творящуюся вокруг нее историю, но воздух до сих пор казался наэлектризованным. Несмотря на ночную прохладу, ее кожа была горячей, словно она целый день жарилась на пляже.

Она знала, что завтра утром пристанет к Максу с сотней вопросов: почему он не предупредил ее о действии снадобья, что это было за вещество, кто его изобрел, кому о нем известно, что он сам видел под его воздействием и так далее. Но сейчас ей хотелось только чувствовать его прикосновения, ощущать его всей своей кожей.

Сара уставилась на святого Георгия. Стройный и почти женственный, он взирал на нее с высоты с гневным видом – копье пронзало раскрытую пасть крылатого дракона размером с крокодила, а благовоспитанный конь как-то подозрительно косился на Сару. Казалось, оба – и всадник, и конь – хотели сказать ей о том, что жизнь коротка и скоро она тоже превратится в призрака, витающего над пражским дворцом… Но это лишь в том случае, если Сара действительно по-настоящему проживет свою жизнь – иначе от нее не останется никакого следа. Бессмертия достигают лишь страстные натуры, теперь это стало для нее очевидно. Если ты дрался, трахался, вопил, хохотал и каким-либо образом интенсивно проживал свои годы, в хорошем или плохом смысле, ты можешь сохранить о себе память. Ну а те, кто предпочитает благовоспитанное, умеренное прозябание, – такие пропадают безвозвратно.

Сара крутанулась и притянула к себе Макса, одновременно ища руками ремень его брюк, а губами – его рот. Его руки моментально оказались у нее под рубашкой; они отчаянно набросились друг на друга, в спешке срывая с себя одежду. Позже Сара могла вспомнить отдельные обрывки того, что происходило – вот она на коленях у Макса, он глубоко внутри нее, его спина прижата к пьедесталу статуи, а ступни ее ног уперлись в холодную бронзу… Вот она стонет от наслаждения прямо в морду пронзаемого копьем дракона, а лицо Макса скрыто между ее бедер… Вот он стоит и держит ее вверх ногами, уйдя в нее всей головой, в то время как она пытается проглотить его внизу… (Интересно, подумала она, а такое вообще возможно?)

Но в одном Сара уже не сомневалась – загадочным любовником в туалете оказался Макс.

То был лучший секс в ее жизни – а этим сказано немало. Сара относилась к хорошему сексу примерно так же, как святой Георгий к убиению драконов: возможно, он не являлся неким краеугольным камнем, но если подворачивался случай, Сара отдавалась этому занятию с истинной страстью. Хотя даже во время самого великолепного секса ее ум нарушал сосредоточенность плоти. А сейчас все было по-другому – ее мозг отключился, вероятно, истощенный недавними событиями, и Сара полностью погрузилась в процесс. Теперь каждая ее клеточка самозабвенно предавалась наслаждению. Когда Сара почувствовала, что оргазм на подходе, она заранее знала, что он взорвется во всех нервных окончаниях ее тела.

Поэтому, когда их прервали мигалки и сирены, Сара почувствовала… некоторое разочарование.

В фургоне патрульной машины пахло рвотой. Сара пыталась руками, скованными наручниками, застегнуть пуговицы на рубашке, но они, похоже, были оторваны. Макс орал на полицейских, доказывая, что у него есть полное право находиться ночью на территории Градского комплекса, а у тех, напротив, нет никакого права его арестовывать. Сара услышала, как он гневно рявкнул: «Она не проститутка!»

Ну и ну, пронеслось в голове у Сары. Хорошо, что мой папа не дожил до моего позора. Заспанная, но взвинченная Яна явилась в полицейский участок на Юнгманновой площади, чтобы внести за них залог, но Сара уже успела провести три часа в помещении для задержанных вместе с двумя всхлипывающими украинскими подростками в узких женских сапожках. У Сары не хватило духа посмотреть Яне в глаза, она просто шепнула «спасибо» и проследовала за ней к миниатюрной синей «Шкоде». Сара ожидала увидеть возле автомобиля Макса, но Яна сказала, что его давно выпустили, и он уехал домой на такси. Сара решила, что он повел себя не по-джентльменски, однако она не могла поручиться, что не сделала бы на его месте то же самое. Теперь она мечтала лишь о том, чтобы эта ночь, наконец, закончилась.

Она забралась на пассажирское сиденье, захлопнула почти невесомую дверцу, и Яна, включив сцепление, принялась задним ходом выруливать с парковки. До рассвета оставалось, наверное, полчаса, и центр Праги выглядел опустевшим и безлюдным. Лишь дворники с метлами и тележками убирали с тротуаров обертки от мороженого.

Пока «Шкода» подскакивала на булыжной мостовой и виляла между трамвайными рельсами Национального проспекта, облегчение от того, что ее выпустили из участка, понемногу сменялось в Саре горькой подавленностью. Она знала, что может считать себя уволенной. Яна, конечно, насплетничает Майлзу, и Макс-то ее уже не выгородит. Известие о случившемся просочится домой, в университет, а значит, Сара может навсегда распрощаться со своей научной карьерой. Хуже того, она станет предметом насмешек в научных кругах по всему Восточному побережью. В Йеле о ней будут травить анекдоты. В Дартмуте в ее честь назовут одну из сексуальных позиций. В Колумбийском университете знатоки средневековья будут посмеиваться над чашечками латте на предмет того, что Сара Уэстон все-таки набралась смелости и сообразила, что дракон является символом похоти. Ей придется перебраться на запад, в заштатный женский колледж в Айдахо, где о Праге вряд ли кто слышал, а про Бетховена знают только, что он кумир Шредера[49]. Мужчин у нее больше не будет. Она будет современной Эстер Прин[50], обреченной на пожизненное воздержание.

Они ехали через мост Легионов, и у Сары мелькнула мысль распахнуть дверцу «Шкоды» и броситься в холодную черную воду. Это было настолько дико, что она невольно фыркнула, а когда Яна бросила на нее недоуменный взгляд, сдавленное хихиканье перешло в неудержимый смех.

– Никогда еще я не попадала в такие неловкие ситуации, – объяснила Сара. – А копы? На их физиономиях было написано отвращение!

– В особенности когда я сказала им, что Макс действительно тот, кем себя называет, – согласилась Яна, смеясь вместе с Сарой за компанию.

– Лобковиц? Какой Лобковиц? Его фамилия Андерсон! – передразнила Сара гневные реплики охранников и полицейских после того, как те окружили их, оттащили друг от дружки и хорошенько встряхнули. – Ни один Лобковиц никогда бы себе не позволил осквернить святого Георгия! Лобковицы – кавалеры ордена Золотого Руна, а эти двое вели себя как собаки!

– Вы оба – просто ужасны, – добавила Яна, улыбнувшись. – Любовь делает людей такими глупыми!

Сара внезапно перестала смеяться и притихла. Яна молча вела машину. Теперь они проехали кармелитский монастырь, где хранилась статуя святого Пражского Младенца. Солнце поднялось над горизонтом, в городе начался новый день.

Глава 24

– Сара! – крикнула Полс. Ее голос звучал словно со дна бассейна.

Сара проспала два часа, после чего ее разбудила Дафна, холодно сообщив ей, что «посетители» без предупреждения ворвались в ее, Дафны, рабочий кабинет.

– Что? Кто? Я не жду никаких посетителей… – заплетающимся языком пробормотала Сара и перевернулась на другой бок, надеясь, что Дафна уйдет. Желательно сразу.

– Слепая девочка, здоровенная псина и мексиканец, – бросила Дафна. – Прямо как в дурацком анекдоте…

Сара едва не свалилась с кровати. Что Полс и Хосе делают в Праге? Да еще и Бориса притащили!

– Скажите им, чтобы никуда не уходили! Я сейчас! – выпалила она, но Дафна уже надменно удалялась и даже не обернулась.

Поспешно умывшись, Сара кинулась вверх по лестнице.

Прошлой ночью ее чувства были обострены до предела, сегодня они казались приглушенными и какими-то болезненными. Солнечный свет жег глаза, а звуки доносились откуда-то издалека, как после рок-концерта. Сара почти потеряла обоняние, кусочек тоста, засунутый в рот по дороге через кухню (исключительно чтобы задобрить желудок), напоминал деревяшку.

– Сара! – крикнула Полс.

– Привет! – отозвалась Сара, обнимая девочку, которая заметно выросла и похудела. – Но, ради бога, как вас сюда занесло?

– Нас пригласили, – пояснила Полс. – Расскажи ей, Хосе.

Сара улыбнулась Хосе, избравшему для путешествия бледно-голубые брюки от вечернего костюма, фрак и длинный шарф с бахромой. Полс взяла с собой и мастифа Бориса, на массивной грудной клетке которого красовался яркий оранжевый нагрудник, оповещавший всех, что они имеют дело со служебной собакой. (Полс оказалась умницей. Борис заслужил нагрудник в юности, когда недолгое время исполнял роль поисковой собаки в Боснии. Он был абсолютно бесполезен как поводырь, однако если где-нибудь в городе обнаружатся мины-ловушки, Борис их запросто учует.)

– В Праге собрание детей-вундеркиндов, – произнес Хосе. – Организаторы – Венский симфонический оркестр и Оркестр чешской филармонии. Завтра вечером мы играем в Рудольфинуме!

– Ты выступаешь? – спросила Сара у Полс.

– Да. А у них, кстати, кошмарный конкурс.

– Я думала, ты ненавидишь выступать.

Поллина дернула плечом и кашлянула.

– Верно. Но я скучала по тебе, и я нужна тебе в Праге, поэтому я приняла приглашение и приехала.

Сара рассмеялась над предположением, что ей может помочь слепая одиннадцатилетняя девочка, но, если честно, она была безумно рада Поллине. Они оставили Хосе восхищаться красотами собора святого Вита, и Сара повела Полс с Борисом в общественный парк, который находился возле исторического павильона под названием «Зал для игры в мяч». Свежий воздух мог оказаться благотворным для легких девочки, кроме того, здесь обычно не было скопления туристов.

Сара решила, что Поллине, наверное, понравится поющий фонтан перед Летним дворцом.

Они уселись на скамейку, лицом к идущей вокруг дворца арочной аркаде.

– В Праге что-то происходит? – спросила ее Полс напрямик.

Сара заколебалась. Она не желала втягивать Поллину во взрослые игры и прочие неприятности.

– Давай, Сара. А если ты будешь молчать, я задержу дыхание и упаду в обморок, и тогда тебя арестуют за жестокое обращение с детьми, – произнесла Полс угрожающим тоном.

Сара рассмеялась деловитому тону девочки и выложила ей все, что с ней случилось. Ну, почти все – она умолчала о неловких моментах, вроде секса с Максом в туалете и возле статуи. Зато она сказала, что их арестовали за пребывание на территории в ночное время.

История пестрела захватывающими подробностями. Смерть Щербатского. Распятие, найденное у Сары на кровати. Заметка Щербатского о предновогоднем письме князя Лобковица к ЛВБ, которое она пока не смогла найти. Ацтекский амулет. Письмо к Максу от служащего отеля в Венеции. Послание к Юрию Беспалову с жалобами относительно пропавших предметов. Смерть Энди. То, что Сара и Макс вместе учились в одной школе в четвертом классе, и то, что князь послал Николаса предварительно ее прощупать… Набрав воздуха, Сара сделала небольшую паузу, а затем сообщила Полс о таинственном снадобье, позволившем ей посетить прошлое – или увидеть его следы. Она не стала описывать представшие перед ней мрачные картины, сосредоточившись на той части видения, где фигурировал Бетховен. Подумать только, она едва не стала свидетельницей игры Луиджи!

– Он сказал «Бессмертная Возлюбленная», – добавила она. – И я почти уверена, что он обращался ко мне!

Сара ожидала, что новости взволнуют Поллину, но, как ни странно, девочку больше заинтересовало не путешествие в прошлое, а письмо к Юрию Беспалову и смерть Энди Блэкмана, шпионившего за Майлзом.

– Я тоже навела кое-какие справки, – заявила Полс, наклоняясь, чтобы потрепать огромную голову Бориса. – Мэтт ведь научил меня проводить исторические исследования на моем компьютере с голосовым управлением.

Репетитор Поллины имел указания обучать девочку всему, что та захочет узнать, но порой Сара с тревогой думала, что ему следовало ограничиваться практическими вещами – например, получению необходимых житейских навыков. Впрочем, Полс смогла добраться до Праги почти в одиночку – помощь Хосе и Бориса, конечно, была минимальной.

– После того, как тебе предложили работу во дворце, я решила, что нам надо проверить, куда разошлись вещи из наследия Лобковицев, – продолжала Поллина. – Оказывается, нацисты вели подробную опись всех экземпляров, а при коммунистах дела велись кое-как. Официально ценные вещи передавали во временное пользование таким организациям, как Эрмитаж или Пушкинский музей, но в действительности их часто отдавали крупным партийным чиновникам в качестве подарка или взятки. Например, Евангеларий десятого века, где содержались тексты четырех Евангелий, попал сперва к Брежневу, а затем перешел к его любовнице. Только в две тысячи восьмом году книгу обнаружили на аукционе в Мурманске и вернули законному владельцу.

Поллина зашлась в приступе кашля. Борис заскулил, положил морду ей на колени и принялся лизать руку хозяйки.

– Ты обращалась к доктору? – спросила Сара, когда Полс перестала кашлять и перевела дыхание.

– Но большая часть коллекции хранилась в Чехословакии, – проговорила та, игнорируя вопрос. – Коллекцией распоряжался Национальный музей, находившийся в том самом здании, где ты сейчас живешь. А директором Национального музея с шестьдесят пятого по восьмидесятый год был Юрий Беспалов, который работал на КГБ.

Сара нахмурилась.

– Полс, – вымолвила она. – Я справлялась о Беспалове после того, как нашла письмо в библиотеке в Нела. Да, он был директором музея. Но нигде не говорилось, что он работал на КГБ.

– В определенных кругах данный факт хорошо известен, – заметила Полс, упрямо выпятив нижнюю губу.

– И ты вхожа в эти круги?

Поллина вздохнула.

– Сара, ты вообще слышала о такой вещи, как интернет?

– Ладно! – Сара улыбнулась. – Продолжай, пожалуйста.

– Я пыталась выяснить все, что касалось возврата Лобковицам их имущества, и вдруг наткнулась на статью о «Совете по американско-чешским культурным связям». там упоминалось, что в Совет входит Шарлотта Йейтс – а она ведь сенатор, – и мне стало любопытно. Потому что, понимаешь, возникает вопрос: зачем? С какой стати ей вдруг интересоваться чешской культурой? Было бы понятно, если бы она вдруг обнаружила, что у нее предки чехи, как у Мадлен Олбрайт[51], но это не так. А еще Мэтт откопал фотографию, где она снята вместе с маркизой Элизой Лобковиц де Бенедетти. А это как раз венецианская ветвь фамилии, и они считают себя законными наследниками.

– Да, я в курсе, кто такая Элиза, – кивнула Сара, не желая рассказывать Поллине о намеках Николаса. В особенности после того, что случилось под статуей святого Георгия.

– Самое странное другое, – выпалила Полс. – Когда мы с Мэттом вернулись на сайт два дня спустя, фотографии уже не было.

– Может, вы не смогли найти нужную страничку?

– Ох, Сара! Ведь в сети обычно ничто не пропадает насовсем! А сайт взял и пропал! Это важно, Сара, я чувствую! Точно тебе говорю.

Сара посмотрела на странную маленькую девочку, одетую в старомодное вечернее платье, со слегка спутавшимися волосами и съехавшей набок лентой. У ее ног лежал гигантский пес, в голубом небе светило солнце, мимо брели туристы, восхищаясь тем, как здесь все «волшебно», и щелкая фотоаппаратами. Ренессансный дворец стоял на том самом месте, где его поставили в начале семнадцатого века. Однако с тех пор мир не единожды перевернулся с ног на голову.

Но Сара с сомнением относилась к теориям заговора. Даже если сенатор Шарлотта Йейтс была знакома с Максовой кузиной, что из того? Они обе вращались в высшем обществе и много путешествовали.

– Похоже, что маркиза Элиза пытается чего-то добиться, – начала Полс. – Возможно, она не оставила попыток вернуть себе имущество. Какое впечатление она на тебя произвела?

– Мы не встречались, – буркнула Сара.

– Мне каждую ночь снятся странные сны, – сообщила Поллина. – Сны про огонь. Я чувствую – скоро что-то случится.

– Согласна, – объявила Сара. – Ты победишь в завтрашнем конкурсе. А после этого я хочу, чтобы Хосе сводил тебя к доктору по поводу кашля. Где твои родители?

– Они на раскопках храма в Непале… Сара, ты действительно считаешь, что Максу можно доверять, или ты влюблена в него?

Сара воззрилась на Поллину: лицо девочки стало непроницаемым.

– Что? Почему ты так решила?

– Это очевидно.

Сара ничего не ответила. Она была, наверное, единственной девчонкой в своем бостонском квартале, которая никогда не мечтала о том, что однажды повстречает принца – и вот пожалуйста, столкнулась с… князем. Что за нелепый расклад, подумала Сара и почувствовала себя неловко. Но если бы ей начали втыкать бамбуковые щепки под ногти, чтобы заставить сказать правду, как бы она себя повела?

– Разве тебя не поразило, что я видела Бетховена? – спросила она, меняя тему.

Поллина пожала плечами:

– Я вижу его каждый день.

– Ты имеешь в виду, что ты играешь его музыку. Но я-то видела его по-настоящему! Или, точнее, его энергетический след.

– Сара, я, может, и слепая, но, когда я беру в руки скрипку или сажусь за фортепиано и исполняю произведения Бетховена, он сидит рядом со мной. Я ощущаю его присутствие. Вообще-то, я думала, что так у всех бывает.

Сара поняла, что Поллина не разыгрывает ее.

– Ты в буквальном смысле осязаешь его энергию? Как если бы он находился возле тебя?

– Да. И с Моцартом то же самое, и с остальными композиторами. Вот что главное в музыке. Музыка дарует бессмертие.

Сара откинулась на спинку скамейки и заморгала. В который раз ей приходилось напомнить себе, что Полс воспринимает мир совершенно по-другому, нежели она. Пусть они обе выросли в Бостоне (хоть Полс и родилась на пятнадцать лет позже), их восприятие вселенной разнилось между собой приблизительно так же, как у примитивного жителя африканской деревни и астронавта двадцать четвертого столетия.

– А здесь, в Праге? – спросила Сара.

– В Праге слишком много всего намешано, – проговорила Полс, поднимая руки ладонями кверху. – Не пойму, где тут Бетховен.

Внезапно Сара ощутила острое желание увидеть Макса. Она опять написала ему сообщение: «Где ты?»

В следующий миг зазвонил ее мобильник.

– Макс? – спросила она.

Последовала пауза.

– Сара, это Майлз. Вы не могли бы через пять минут зайти ко мне в кабинет? – приказным тоном произнес он.

– Вызывают к начальству, – сообщила Сара, дав отбой. – У меня проблемы.

– Если они попытаются от тебя избавиться, сопротивляйся, – беспечно ответствовала Полс. – А я проголодалась! В Праге вкусное мороженое?

Глава 25

Сара вызвала Хосе, и тот прибыл, дабы отвезти Полс, Бориса и пинту «Молочных грез» обратно в отель. Глядя на удаляющееся такси, Сара ощутила укол беспокойства. Она вернулась во дворец и направилась к кабинету Майлза, чувствуя, как в животе собирается тяжелый комок.

Она вошла, и Майлз закрыл за ней дверь.

– Сегодня утром мне позвонил приятель из полицейского управления.

Начинается, подумала Сара.

– Я не могу держать в своем штате наркоманку, – продолжал Майлз.

От неожиданности Сара раскрыла рот.

– Я не наркоманка! – запротестовала она. – Это была случайность! Я даже не поняла, что принимаю.

– Экстази, могу предположить, судя по вашему нападению на князя.

– Нападению?

– Так Макс сообщил полиции, которая своевременно связалась со мной сегодня утром. Насколько мне известно, князь захотел прогуляться и увидел, что вы шатаетесь по территории Пражского Града. Он попытался уговорить вас вернуться во дворец, но вы практически изнасиловали его. По его словам, вы признались, что приняли экстази.

От ярости Сара едва могла говорить.

– Где Макс? Мне надо посмотреть в глаза своему обвинителю!

– Он уехал. Ему необходимо отдохнуть. Он попросил меня уволить вас и отослать в Бостон. Вот его записка.

И в самом деле. Коротко и по существу. «Представляет угрозу для безопасности и доброго имени» – это про нее.

В голове у Сары царил хаос.

– Позовите Сюзи! Она была там, она расскажет вам правду! Я ни в чем не виновата!

– Я уже с ней поговорил. Она утверждает, что вы выказали чрезвычайную агрессивность и неуравновешенность. Сюдзико показалось, что вы были одержимы князем Максом.

Сюзи ее сдала? Почему? Ревность? Или ей кто-нибудь угрожал?

– Я не принимаю наркотики, Майлз, – произнесла Сара, стараясь говорить ровным тоном. – Произошла ошибка.

– Возможно, – сказал Майлз. – Но Макс прав в одном: наследникам дворца не нужны компрометирующие инциденты подобного рода. Представьте себе, что будет, если это попадет в газеты! Я только что закончил последние штрихи к нашему пресс-релизу. Музей должен открыться через несколько недель. Мы готовим торжественный прием по случаю – ожидаются президент Чешской Республики, премьер-министр, посол Германии, президент Франции, все члены ордена Золотого Руна… У нас – серьезная организация, Сара, а не летний лагерь.

– Не надо читать мне лекции, – буркнула Сара, вставая. – Если Макс меня уволил, значит, так тому и быть.

– Сядьте, – приказал ей Майлз. – Решение не всецело зависит от Макса, хотя он, по-видимому, считает себя полновластным хозяином. Существует и Фонд Лобковицев, то есть правление музея. Именно Фонд имеет право голоса в вопросах найма и увольнения сотрудников.

– А кто представляет интересы фонда, Майлз? Вы?

Майлз поерзал в кресле.

– Члены фонда доверили принятие решения мне… на определенных условиях. Я склонен отклонить рекомендацию Макса касательно вашего увольнения. У нас сейчас критическая ситуация по срокам, и до сих пор ваша работа не вызывала нареканий. Если честно, я не считаю Макса наилучшей кандидатурой для того, чтобы руководить повседневной работой во дворце. Я отклоняю его решение. Но я бы рекомендовал вам уделять максимум внимания вашим изысканиям, а не вашей, гхм…

Майлз кашлянул.

– Конечно, – процедила Сара сквозь стиснутые зубы. – обещаю, такое больше не повторится.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Майлз. – Нам следует всецело сосредоточиться на задачах, непосредственно стоящих перед нами.

Потрясающе, подумала Сара. И какие ты наметил задачи, Майлз? К чему ты клонишь?

– Я не сомневаюсь в том, что вы осознали лежащую на вас ответственность, – изрек Майлз. – Но, боюсь, мне потребуется от вас официальное заявление. Просто чтобы юридически оформить наше соглашение, вы понимаете.

Майлз вручил ей отпечатанный на допотопной машинке лист бумаги. Сара просмотрела его, затем уставилась на Майлза.

– На что вы намекаете? «Макс дал мне экстази»? «Макс – неуравновешенная личность»? Вот каковы ваши условия? Нет, я не собираюсь ничего подписывать.

– Тогда держите, – Майлз вручил ей билет на самолет. – Петр упаковал ваши вещи. Вас проводят непосредственно в аэропорт.

Сара запылала от гнева. Неужели Майлз считает ее наивной дурочкой, не способной распознать отвратительный запах, даже когда ей подсовывают падаль прямо под нос?

– Значит, бумага не имеет никакого отношения к моему поведению? – крикнула Сара. – Да просто ваш фонд хочет убрать Макса с дороги. Это шантаж!

– Макс так не считает, – возразил Майлз. – Вот вторая страница документа, который он передал мне утром.

Он показал Саре записку, помеченную цифрой «2». Сара начала читать и изумленно захлопала глазами.

«Очевидно, Сара Уэстон имеет ко мне болезненную тягу. Я бы не хотел употреблять термин „мимфоманка“, но она дважды силой принуждала меня к контакту. Она предлагала мне принимать вместе с ней наркотики. Также она пыталась испортить мою репутацию, вероятно, для того, чтобы добиться интимной близости. Полагаю, что прошлой ночью она намеренно создала неловкую ситуацию и вызвала полицию, дабы поставить меня в неблаговидное положение. Я также уверен, что она сговорилась со своим приятелем Энди и организовала розыгрыш, направленный на то, чтобы заставить меня сомневаться в моем умственном здоровье. Боюсь, она пойдет на все, лишь бы подобраться ко мне еще ближе».

Под запиской была подпись Макса.

– Он просто пытается сохранить за собой положение управляющего коллекцией, – произнесла Сара бесстрастно, хотя ее мысли метались как безумные. – Он сам не верит в эту ложь.

Майлз кивнул.

– Князь отдал мне свой мобильник и заявил, что вы наверняка захотите с ним связаться. – Майлз продемонстрировал Саре ее последнее сообщение. – За последние два дня вы отправили ему семнадцать СМС! Весьма подозрительно, Сара! Я, в принципе, не люблю иметь дело с исками о сексуальных домогательствах. Женщину в них всегда выставляют мстительной маньячкой, а полагаться на Макса бесполезно… он ведь человек непредсказуемый, и это еще мягко сказано. На вашем месте я бы подумал о том, как вы будете защищаться.

Сара посмотрела на лежавший перед ней лист бумаги. Взяла ручку со стола.

– Как вы думаете, что Макс имел в виду, называя меня «мимфоманкой»? – спросила она.

Майлз мигнул.

– Очевидно, он…

– Сделал опечатку? – Сара выгнула бровь. – Разумеется, я рассматриваю подобный вариант, но, если честно, я и понятия не имею, что означает «мимфоманка». Может, есть такое психическое заболевание, когда у человека мания изображать из себя мима?

Конечно, она тянула время, но вопрос ее не на шутку увлек.

– Поистине ужасно, когда тебя преследует мим-маньяк! Вообразите, Майлз! Везде, куда бы вы ни пошли, вокруг крутится идиот в полосатой рубашке, который притворяется, будто перед ним стена. Или что он спускается со стремянки. Неудивительно, что у Макса поехала крыша!

– Сара, – серьезно проговорил Майлз. – Боюсь, что шутки вам уже не помогут.

– Неужели? А я думаю, что как раз наоборот, – Сара откинула со лба волосы. – Бросьте, Майлз! Персонал дворца Лобковицев стремятся одурачить все кому не лень! И это явно не первая попытка подставить меня! Стала бы я держать в кровати распятие, боже правый! Я не любитель религиозного искусства!

– Вас обнаружила чешская полиция, Сара. Вы совершали сексуальный акт в общественном месте, – жестко отчеканил Майлз. – Макс и Сюзи – они оба написали заявления, где говорится, что вы неуравновешенная особа, склонная к насилию, и вдобавок употребляете наркотики.

– И вы были склонны закрыть глаза на мои недостатки, если я подпишу навет на мою персону? – сердито продолжила Сара, схватив листок бумаги. – А может, я обвиню во всем Макса! Как вы тогда будете выкручиваться, а, Майлз?

– Я отправляю вас домой, – выпалил Майлз, поднимаясь с кресла. – Немедленно.

– Отлично. – Сара сложила листок и засунула его в карман джинсов. – Но бумажку я сохраню у себя. Маленький сувенир из дворца. И прослежу за тем, чтобы Яна отдала ее Максу. Полагаю, Николас тоже согласится доставить записку князю. Макса-то пока еще не выгнали! Он – Лобковиц, так что сдается мне, что он способен уволить не только меня, но и вас, верно? Давайте я забронирую вам местечко в салоне самолета рядом со мной?

Не двигайся, приказала себе Сара. Замри. Держись твердо. Расслабь колени. Найди центр равновесия. Приготовься к драке. Кто знает, вдруг Макс действительно сочинил дурацкую записку, беспокоясь за осквернение своего доброго имени, но я готова биться об заклад, что текст был написан еще до моего приезда. Похоже, что абзац вырезали из другого листа бумаги, большего размера. Наверное, Макс увидел, как Майлз трахает Дафну в зале семейных портретов, и велел ему завязывать! А заявление, напечатанное на машинке прошлого века? Майлз мог написать его сам и заодно подделать Максову подпись! Ручаюсь, Майлз и с Сюзи-то не говорил. Никто из них не имеет к этому никакого отношения.

Майлз опустился в крутящееся кресло. Сара ждала.

– Вы неверно меня поняли, – начал Майлз после долгой паузы. – Сара, я хочу защитить вас. Естественно, если вы чувствуете, что вам неудобно подписывать бумагу, я сделаю все что смогу и отговорю Макса от его решения. Я постараюсь как-нибудь уладить… все остальное. Но мне не нужны новые… проблемы.

Сара улыбнулась.

– У нас очень много работы, – резюмировала она. – Близится дата открытия музея. Думаю, мне придется провести остаток времени в моей скромной комнатушке, склонившись над партитурами Бетховена. Не правда ли, гениально, Майлз? Мы с вами забудем о нашей перепалке и прочих неприятностях, а потом я всецело сосредоточусь на стоящих передо мной задачах. Мы сотворим из коллекции Лобковицев музей! А это огромная честь для меня.

Сара повернулась и вышла из кабинета. Она не была уверена на сто процентов, удалось ли ей выкрутиться или она лишь добилась краткой отсрочки, после чего ей будет предъявлено очередное обвинение. В любом случае ее уже тошнило от манипуляций Майлза.

Глава 26

Сара чувствовала сильный переизбыток адреналина. Одно из двух: либо возвращаться к архивам, либо вызвать Дафну на сеанс кикбоксинга. Лучше, пожалуй, поработать. Она обыграла Майлза на настоящий момент, но важно, чтобы в дальнейшем она показывала себя тем преданным делу ученым, каковым и являлась. Она приехала сюда трудиться на ниве музыковедения. А теперь, когда она видела Бетховена, слышала его голос и прочие звуки, исходящие из его нутра, она почувствовала еще большую связь со всеми предметами, которых Луиджи некогда касался. Невероятно, но ей довелось узреть его воочию! Мысль о том, что Людвиг тоже мог видеть ее, до сих пор была чересчур экстраординарной, чтобы ее по-настоящему принять. И почему он прошептал «Бессмертная Возлюбленная»? Он же не мог обращаться к ней? Или мог? Сара тряхнула головой, отгоняя странную мысль. Что за нелепость!

Сара направилась к своему рабочему месту. По дороге ей никто не встретился, хотя до нее доносились вопли Бернарда, распевавшего в свое удовольствие в зале рококо, и смех Сюзи, которая делила территорию с дельфтским фарфором. Может, допросить Сюзи? Не стоит. Сара не сомневалась, что ее догадка верна – Майлз даже не думал говорить с японкой. Лучше не втягивать Сюзи в дворцовые интриги.

Ее вещи выглядели в точности так, как она их оставила: длинные столы, заваленные коробками и бумагами, каталожные карточки, таблички «Не трогать!». Инструменты – перчатки, лупа, пластиковые папки для бумаг – были аккуратно разложены на полке. Наиболее ценные предметы Сара уже переместила в стеклянные шкафы с контролем температуры и влажности, где они были заперты, когда не требовались ей для непосредственной работы. Князь Лобковиц приобрел немалое количество партитур, и поскольку многие из них никогда не публиковались или не перепечатывались, ноты наверняка должны были привлечь к выставке исследователей и серьезных музыкантов. Но и немытые толпы туристов, которые рано или поздно заполонят дворец, могли с любопытством глазеть на уникальные экземпляры коллекции. Взять, к примеру, рукопись глюковской оперы «Аэций», генделевского «Мессию» (тщательно аранжированного Моцартом самолично), гайдновские струнные квартеты, опус номер семьдесят семь (заказ Седьмого князя, так и оставшийся незаконченным), – и, разумеется, произведения Бетховена.

Здесь хранилось столько сокровищ! Оркестровки для премьер Четвертой и Пятой симфоний, выполненные рукой композитора, и еще один список Пятой с исправлениями и дополнениями ЛВБ. Струнные квартеты, опус номер восемнадцать с пометками ЛВБ для первого публичного исполнения. Расписка Людвига в получении пособия, назначенного для него князем Лобковицем. Седьмой помогал Людвигу не только деньгами. Он передал в распоряжение композитора частный оркестр и, вероятно, угостил не одним хорошим бесплатным обедом. И если вызванное снадобьем видение содержало хотя бы долю правды, очевидно, он давал Луиджи кое-что еще… ведь Сара знала, что хромым хозяином музыкального салона мог быть именно он – кривоногий с рождения Йозеф Франц Максимилиан Лобковиц. Между этими двумя чувствовалась некая близость, молчаливое взаимопонимание.

Сара смежила веки и попыталась прокрутить в голове последовательность виденных ею событий. Бетховен принял пилюлю, это она помнила абсолютно точно.

Что же сказал князь? Он спросил Людвига, принял ли тот пилюлю, действует ли она.

Спросил так, как если бы Бетховен мог слышать.

И Бетховен ответил «да».

Сара открыла глаза.

Значит, Лобковицы с давних пор занимались тем, что давали людям наркотики…

Ясно, что между композитором и его покровителем существовала гораздо более тесная связь, нежели было известно ученым мужам.

Сара взяла коробку, в которой содержались найденные на настоящий момент письма Бетховена к его покровителю. Сейчас она практически не сомневалась в том, что большинство из них никогда не были как следует задокументированы. Материалов бы хватило на целую книгу – если после открытия музея Сару еще будут пускать во дворец.

Наиболее известными письмами Бетховена являлись послания к Бессмертной Возлюбленной и, конечно же, так называемое «Хайлигенштадтское завещание», которое Людвиг адресовал двум своим младшим братьям. Там ЛВБ и признавался, что потерял слух, страстно защищал свое поведение, сетовал, бушевал, говорил о самоубийстве и вдобавок клялся в верности искусству. Однако значительная доля уцелевшей корреспонденции Луиджи касалась деловых вопросов, житейских неурядиц и мелких жалоб. Ну а личные письма композитора, которые все-таки оказались задокументированы, не представляли особого интереса. Наиболее частым завершением, которое он использовал, было «in der Eile» – «в спешке», – а пунктуация, правописание и почерк ЛВБ оказались попросту убийственными. Он питал пристрастие к невероятно плохим каламбурам. Мог начать письмо, называя своего адресата «мерзавец», а закончить обращением «мой дорогой друг».

Сара натянула перчатки и принялась заново просматривать корреспонденцию Луиджи и князя Лобковица. Раньше она не видела в бумагах ничего необычного, но теперь у нее появилась цель. Не было ли в письмах отсылки, хотя бы косвенной, к чему-нибудь вроде пилюли или снадобья?

Она остановилась на одном из писем – без даты, с пятном чайно-бурого цвета и надорванным уголком.

«Мое здоровье очень плохо, но на настоящий момент могу лишь сказать, что мне становится лучше при известии, что ваш чудодейственный ключ вскорости покажется из-под тяжелого подола вашего благородного дома и вновь будет петь чудесные песни».

«Чудодейственный ключ» выглядел типичным для ЛВБ грубоватым намеком на член его патрона. И действительно, Седьмой князь произвел на свет десять или одиннадцать детей. Вроде бы нигде ничего загадочного, но… было в этом что-то непонятное…

С первого этажа донесся призывный звон обеденного гонга. Сара спрятала письмо обратно в коробку, стащила перчатки и глубоко вздохнула.

В дверь тихо постучали.

– Да, войдите! – отозвалась Сара.

– О, просто изумительно, что вы здесь! – радостно воскликнула Элеонора Роланд. – Я так себя ругала за то, что оставила вас наедине с нашим черным принцем, а потом очень беспокоилась, потому что с тех пор вас не было видно. Сюзи сообщила, что вам нездоровилось?

– Просто голова разболелась, – пожала плечами Сара. – Может быть, банальная аллергия. Кто сегодня готовит?

– Дуглас. – Элеонора выразительно расширила глаза. – Предрекаю сосиски с пюре или рыбу с жареной картошкой. Английская кухня, одним словом.

Майлза за ужином не было. В его отсутствие и без мрачной фигуры Макса за столом коллеги почувствовали себя значительно свободнее. Замкнувшаяся поначалу Сара вскоре уверилась в том, что никто не знает о ее стычке с полицией и едва не произошедшем увольнении. Очевидно, и Яна, и Майлз предпочли особенно не распространяться. Она поискала взглядом Сюзи, но японки не было видно. Мориц ворчал и беззастенчиво попрошайничал, пользуясь отсутствием хозяина, который мог бы его приструнить.

За столом раздавалось множество в основном добродушных шуточек. Но было и нечто новенькое: Фиона Апшоу, хрупкая блондинка с личиком в форме сердечка, прибывшая, дабы взять на свое попечение коллекцию дельфтского фарфора. А еще Сару познакомили с Янеком Соколом, худым и пожилым чехом-ученым, превосходно говорившим по-английски, хотя и с акцентом. Янек провел весь день в Нелагозевесе. Как он сообщил Саре, его интересовала тамошняя библиотека.

– В своих исследованиях я использовал новейшие технологии, – тараторил он, поблескивая глазами. – Тачку! А чтобы достать до верхних полок, Майлз обещал обеспечить меня рогатиной.

Сара рассмеялась и похвалила его владение английским.

– Я с тысяча девятьсот девяностого года живу в Вашингтоне. А до этого тайно изучал язык здесь, с верными друзьями. Тогда, моя дорогая, если ты бегло болтал на-английском, это могли счесть политическим актом. Наших детей заставляли учить русский.

– Янек работает в Национальном архиве, – прозвенела Элеонора. – В Берлинском центре документов.

– Который в девяносто четвертом году был переправлен обратно в Германию, – пояснил Янек. – Но в Штатах остались микропленки со всеми документами. А теперь немецкие исследователи вынуждены ехать в США и корпеть над копиями бумаг нацистов, поскольку Фатерлянд ограничил к ним доступ. Законы о неприкосновенности личной информации, так это объясняют.

– И что вы здесь ищете? – спросила Сара. – Нацистские документы?

Чешский ученый расхохотался.

– Я на каникулах, дорогая! Я надеюсь найти любовные письма. Рецепты супов! Дворцовые сплетни шестнадцатого века! Меня всегда увлекало царствование Рудольфа Второго, вот моя давняя страсть. Мой добрый друг Майлз позволил мне, престарелому ученому, приехать и порыться в здешних архивах.

Сара, извинившись, встала, чтобы поздороваться с Сюзи, которая ворвалась в столовую. Японка стиснула ее в кратком, но могучем объятии, от которого у Сары хрустнули кости.

– Ты в порядке, девочка? – прошептала Сюзи ей на ухо.

– Просто немного не в себе, – Сара вяло улыбнулась. – Извини, что я расклеилась…

– Детка, какой цирк! – Сюзи легонько стукнула ее кулаком в плечо и продолжала шептать: – Ты не думай, я и сама не ангел, но не стоит связываться со всей гадостью, которая у них припрятана. Кто знает, чего они туда намешали? Может, толченую рыбью чешую или еще что-нибудь в этом роде… Но я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Сара! Кстати, у меня есть для тебя новости. Твое место занято.

Сара почувствовала, как ее живот падает куда-то к коленям.

Сюзи указала подбородком на Фиону Апшоу, хихикавшую над историей, которую ей вполголоса рассказывал Дуглас.

– Я влюбилась, – вздохнула Сюзи. – В женщину, которая души не чает в фарфоре.

– Любовь вытворяет странные штуки, – согласилась Сара и облегченно вздохнула.

Но это чувство может любого свести с ума. Например, Макса… Нет уж, хватит. Следующие полчаса она попробует прожить, не думая о Максе. Где бы он ни был… А куда он все-таки подевался?

Сара уселась между Элеонорой и Бернардом, которые строили планы относительно маскарадных костюмов.

– Кем вы собираетесь быть? – спросила Элеонора у Сары. – Вы должны выбрать исторический наряд. Можете руководствоваться фамильным собранием Лобковицев – там полно образцов бальных платьев.

– А я хочу одеться одной из собак! – провозгласил Дуглас, ставя на середину стола большое блюдо карри из мяса молодого барашка. – Сара, детка! Будь моей Поликсеной!

– Поликсеной будет Дафна, – возразил Бернард. – И кто-то должен сыграть роль ее мужа Зденека, первого князя Лобковица.

– Из Майлза получился бы отличный Зденек, – с невинным коварством вставила Сюзи.

Дафна занялась барашком, на ее губах играла легкая улыбка.

– У них был счастливый брак – у Зденека с Поликсеной? – осведомилась Элеонора. – Или это был кошмарный династический союз? Кто-нибудь в курсе? Дафна?

– Очень счастливый брак, – ответила Дафна, и ее обычно резкий и холодный тон слегка смягчился. – Сохранилось множество их писем друг к другу. Он называл ее своей «золотой принцессой», а она обращалась к нему «мой король».

– Поликсена оказалась опытным политиком, – заметил Янек. – Чрезвычайно умная и способная женщина. Именно благодаря ее влиянию – ее интересу к музыке, живописи и литературе – было положено начало Лобковицкой коллекции. Ее письма поистине очаровательны.

– Рудольф Второй сделал Зденеку с Поликсеной подарок, – вставил Мозес Кауфман, специалист по декоративному искусству. – Алтарь из черного дерева, превосходный экземпляр техники pietra dura[52].

– Да, Рудольф ведь привез в Прагу флорентийских мастеров, – кивнул Янек. – Он собрал вокруг себя самых поразительных и образованных людей своего времени – художников, алхимиков, астрологов, печатников, издателей, архитекторов…

– Тихо Браге! – вырвалось у Сары.

«Добрый старый Браге…» Так князь Лобковиц сказал Бетховену в ее видении. И слова эти были упомянуты в связи с пилюлей или наркотиком – «лекарством», которое принял ЛВБ… Хотя что за чушь! Тихо Браге к тому времени был мертв по меньшей мере двести лет.

– Совершенно верно, – чешский ученый одобрительно улыбнулся Саре. – Браге дружил с математиком и нумерологом Джоном Ди, который посещал Прагу в районе тысяча пятьсот восемьдесят третьего года. Ди продал Рудольфу две загадочные рукописи: знаменитый манускрипт Войнича, который сейчас находится в Йельском университете – он так и не был расшифрован, – а также книгу алхимических формул, которые, по утверждению Ди, он переписал у ацтеков. Но о последней книге до нас дошли лишь слухи, упоминания и намеки. Никто никогда не видел даже копии.

– Тихо Браге! – Фиона наклонилась к ним через стол. – Он всегда меня привлекал. Вы знаете, что он держал ручного лося? И еще у него был слуга-карлик, предположительно обладавший даром ясновидения.

– Его случайно звали не Николас Пертузато? – протянула Сюзи, вызвав всеобщий взрыв смеха.

Упоминание о Николасе напомнило Саре о коробочке для пилюль. Майлз утверждал, что поручил Петру упаковать ее вещи. Решив убедиться, что коробочка на месте, она извинилась, вышла и стремглав спустилась по лестнице к своей комнатушке.

Похоже, Петр действительно упаковал все ее принадлежности. Сара расстегнула «молнию» спортивной сумки. Ага, вот и ее одежда, сложенная аккуратной стопкой. Даже ее трусики-танга свернуты в крошечные треугольнички. Сара вывалила содержимое рюкзака на кровать и принялась суматошно рыться в вещах.

Невероятно, но она по-прежнему была на месте – медная коробочка для пилюль в форме носа. Жестянка Тихо Браге? Или его… нос? Сара осторожно открыла коробочку.

Внутри белел листок бумаги, сложенный, как предсказание судьбы в китайских рисовых печеньях. Сара развернула его и тотчас узнала характерный почерк Макса.

«2:00. Be SAFE[53]».

Предупреждение? Рекомендация?

Нет, поняла Сара. Приглашение! Макс собирался взломать сейф Майлза. Сегодня – точнее, завтра, – в два часа ночи.

Решив, что лучшее место для того, чтобы спрятать емкость – это нечто скучное и обыденное, Сара бросила коробочку в полиэтиленовую сумку на «молнии», в которой хранила свои ванные принадлежности. Взбегая вверх по ступенькам, она разорвала записку Макса на мелкие кусочки. «Надо переключаться на кофе», – подумала она, входя в столовую. Впереди была долгая ночь.

Глава 27

Она затягивала ужин как могла, поглощая эспрессо чашку за чашкой и одновременно подталкивая других пить роудницкое красное. Сара надеялась, что, когда они с Максом выйдут на охоту, все будут крепко спать. Однако спать захотелось ей самой. Позади был утомительный день, утомительная неделя, утомительное лето. Сара чувствовала себя совершенно измотанной, и глухие стены ее подвальной комнатки слегка гудели, производя весьма убаюкивающий эффект. Она закрыла глаза лишь на секундочку, затем вздрогнула… что, неужели она заснула? Сколько времени? Сара посмотрела на часы – двенадцать двадцать семь. Пожалуй, надо не забыть включить будильник на телефоне, просто на всякий случай.

Сара попыталась собраться с мыслями. Она вспомнила Щербатского. Интересно, что видел профессор, когда принял снадобье? А само снадобье – откуда оно взялось? Оно опасно. Но удивительно! А Макс считал, что кто-то пытается устроить ему ловушку, и ее последние взаимодействия с Майлзом, вероятно, говорили в пользу этого факта.

Макс… что за снадобье он раздобыл? Сара перенеслась в прошлое… Хотя нет! Макс объяснил процесс с научной точки зрения – что-то насчет глиальных клеток. Следы энергии, остаточное изображение лампочки, отпечатывающееся на сетчатке после того, как закроешь глаза…

Сара замотала головой. Алессандро же говорил ей о глиальных клетках! И о темной материи вселенной. Давненько она не общалась с Сандро, только пару раз написала ему по электронной почте – когда хотела удостовериться, что он не забыл заплатить за электричество и что никто не вламывался в квартиру. Возможно, Алессандро сможет ее просветить… В Бостоне сейчас ранний вечер…

Сара выбежала из подвала и поднялась по лестнице до самой крыши дворца, где лучше всего брал мобильник. Сотрудники часто выбирались сюда покурить: с крыши открывался замечательный вид. Сара полной грудью вдохнула ночной туман, любуясь россыпью городских огней. Черные шпили бесчисленных церквей, словно зубы, вонзались в темное небо. Сара прошлась вдоль края, разглядывая Прагу с разных точек, впитывая кожей влажный воздух, пытаясь взбодриться перед предстоящим налетом на сейф.

Со странным чувством она заметила, что Прага как две капли воды похожа на свой картонный макет, который с маниакальной подробностью начал сооружать в тысяча восемьсот двадцать шестом году Антонин Лангвейл. Теперь миниатюрная Прага размещалась в городском музее. Сара не поленилась посетить выставку и взглянуть на Прагу глазами Бетховена. В общем-то, изменилось не так уж много. В конском навозе на улицах, правда, уже не утонешь, но безумных продавцов марионеток едва ли поубавилось… Внизу, на речном берегу, слабо вырисовывался Рудольфинум, где завтра предстояло играть Полс. Сара различила стены старого еврейского квартала, а ближе к дворцу – станцию метро «Малостранска», опутанную бредовым переплетением трамвайных путей. Где-то там находился бар, в котором однажды вечером она оказалась втянута в межнациональное соревнование по пинг-понгу, едва не перешедшее в потасовку.

Сара пересекла крышу по диагонали и уставилась во двор Градского комплекса, который тоже казался поддельным. Пражский Град почему-то напоминал ей дешевые бумажные макеты, которые продавались в сувенирной лавке возле собора святого Вита. Внезапно она заметила темную одинокую фигуру, тащившую что-то большое. Белье, мельком подумала Сара, а тюк-то здоровенный.

На нее наплыла полоса густого тумана, заслонив поле зрения. Сара поежилась и набрала номер Алессандро.

Едва в динамике зазвучали гудки, как ее телефон предупреждающе запищал. Аккумулятор почти разряжен! Почему она не проверила заранее? Теперь придется верещать на максимальной скорости: «Привет, как отдыхаешь? Слушай, как по-твоему, может стимуляция глиальных клеток позволить человеку видеть следы энергии прошлого?… Ох, прости, мне пора!»

Проклятье.

– Ciao, bella![54] Мы только что говорили о тебе!

На заднем плане слышалась музыка – нечто вроде звучания блок-флейты, которые так любил Бейли.

«Биип», – пискнул мобильник Сары.

– Бейли занес твою почту из конторы, – объяснил Алессандро. – Я делаю ему коктейль! Он поставил мне мадригал: «Девицы-хохотуньи стирают свои косынки». Очень смешной.

– Ага. Ты можешь написать мне по электронке про глиальные клетки?

– Что? – Алессандро расхохотался. – Как ты сказала, бальные сетки? Бейли, что такое бальные сетки? Сара хочет знать…

«Биип».

– Сара! – Это был Бейли, который, очевидно, перехватил трубку. – Привет! Как Прага?

– Отлично, мне очень нравится. Ты не мог бы дать мне обратно Сандро?

«Биип».

– Тебе пришло письмо от профессора Щербатского, – произнес Бейли серьезным тоном. – Наверное, он его послал как раз перед тем, как… сама понимаешь.

У Сары зашевелились волоски на затылке. Бедный профессор! Возможно, он хотел сообщить о местонахождении пропавшего послания Луиджи к князю Лобковицу? А вдруг там было что-то о снадобье! Или о Максе…

– У меня сейчас сядет телефон! – заорала Сара. – Бейли, открой письмо, хорошо? Прочти его мне! Прямо сейчас, скорее!

– Ладно, подожди.

Сара взглянула на часы. Час пятнадцать.

– Готово, – произнес Бейли. – О, да тут какая-то закорючка.

– Закорючка? – взвизгнула Сара, чувствуя, что близка к истерике.

– Круг с точкой посередине, и от него линия… ага, Алессандро говорит, что это похоже на штуку у тебя на потолке. Верно… Ну как, ты еще хочешь, чтобы я переслал его тебе, или…

Голос в мобильнике пропал.

Символ на потолке бостонской квартиры… Что это значит? В качестве последнего послания трудно было придумать что-либо более идиотское.

Сара нагнулась и попробовала по памяти воспроизвести закорючку на гравии крыши. Через несколько минут ей показалось, что у нее получилось.

Она не могла бы утверждать наверняка, но ей казалось, что подобный символ она еще успела разглядеть на Максовом портсигаре. Или она как раз его и вспомнила? Мозг порой выкидывает странные штуки.

Обойдя световые люки, Сара приблизилась к двери, ведущей на лестницу. Она повернула ручку и потянула, но та не открывалась. Она потянула снова, со всей силы. Створка не шелохнулась. Сара в ужасе поняла, что ничем ее не подперла, когда вылезала на крышу, и замок защелкнулся. Нет, она не могла быть такой забывчивой, хотя кто знает… Около двери всегда стояла чугунная статуэтка собачки, которую работники дворца использовали для этой цели. Движение стало для ее коллег автоматическим – так, входя домой, бросают ключи на столик в прихожей, – поэтому Сара и засомневалась в своих действиях… С другой стороны, раньше она никогда не отличалась такой рассеянностью. Так или иначе, но она застряла на крыше. С каждой секундой становилось все холоднее, не говоря о том, что через сорок пять минут она предположительно должна взламывать вместе с Максом сейф. Через сорок две минуты, если быть точной.

Сара прогулялась вдоль края крыши, ища другой способ спуститься. «Конечно, всегда можно использовать способ профессора Щербатского», – мрачно пошутила она. Теперь на ночную Прагу смотреть не хотелось. Сара по очереди заглянула в световые люки, под которыми находились рабочие кабинеты третьего этажа, но заметила лишь тусклый свет сигнализации. Замерев у самого края, Сара с облегчением увидела внизу темный силуэт. Кто-то возвращался обратно, уже без тюка белья. Если ей удастся привлечь внимание этого человека, он поднимется и выпустит ее!

Сара засвистела, но незнакомец не замедлил шага. Вот незадача: он практически бежал, несомненно, торопился поскорее попасть домой после долгого рабочего дня.

Саре взгрустнулось. Тонкая черная футболка насквозь пропиталась туманом, и Сару начинало знобить. Она перегнулась через край крыши над южной стеной и принялась разглядывать леса. Нет, слишком высоко, не спрыгнуть. Среди балок светились крошечные красные точки, которые раньше не бросались ей в глаза. Камеры, с испугом догадалась она. А в кабинете Майлза есть камера? Возможно, если бы была, Макс бы, конечно, знал. Кто их устанавливал, Энди? Для Сары больше не составляло проблемы бороться со сном.

Неподалеку, чуть ли не под ногами, послышался глухой звук, и Сара кинулась к световому люку. Внизу медленно передвигалась какая-то женщина со шваброй в руках. Сара постучала по стеклу. Уборщица замерла и принялся озираться по сторонам, не понимая, откуда доносится стук. Спустя несколько секунд женщина опять начала драить пол. Сара не унималась. Женщина подняла голову. Сара в отчаянии помахала. Уборщица помахала в ответ… и скрылась из виду. Сара испустила вздох облегчения.

Спустя пару минут дверь отворилась.

– Спасибо вам! – радостно воскликнула Сара.

Ее спасительницей оказалась женщина лет шестидесяти с небольшим, в длинном поношенном кардигане, с волосами, стянутыми на затылке гладким пучком. Из-за шаркающей походки она казалась старше своих лет. Идя следом за ней, Сара медленно спустилась по ступеням до площадки третьего этажа, остановилась и обернулась. Чугунная собачка, которая «охраняла» крышу, отсутствовала. Кто мог ее убрать?

– Я неуклюжая, – произнесла женщина, еле-еле преодолевая лестничный пролет. – Простите меня.

– Ничего страшного. Я вышла на крышу, чтобы позвонить, а дверь за мной защелкнулась, – объяснила Сара. – Слава богу, вы меня увидели!

– Рада, что смогла вам помочь, – отозвалась женщина. – Обычно я по ночам здесь одна. Никого нет, только я и призраки.

Сара улыбнулась. Если бы вы только знали, что так и есть, подумала она.

– У вас прекрасный английский, – заявила Сара.

Как объяснил им за ужином Янек, люди старше тридцати здесь обычно не знали языка, поскольку при коммунистах он был строго verboten[55] – или что там говорили в Чехии вместо «verboten».

– Да, – женщина вздохнула. – Я собиралась ехать в Америку.

Сара помедлила. По-настоящему ей стоило бы пойти отыскать Макса и предупредить его, что в здании есть бодрствующий персонал. Но женщина казалась такой одинокой, к тому же она ее спасла. Сара взглянула на часы: час тридцать семь.

– И что случилось потом? – спросила Сара. – Вы добрались до Америки?

Женщина покачала головой и побрела к своей швабре и ведру. Смотреть на ее поступь было мучительно. Похоже, у нее ужасный артрит, решила Сара.

– Я бывшая танцовщица, – продолжила женщина. – Прима-балерина Пражского национального театра.

– Ничего себе! – вырвалось у Сары.

И действительно, невзирая на артрит, в осанке женщины было нечто величественное и грациозное, что после ее признания стало особенно заметным.

– Здорово!

Если честно, Сара почти не разбиралась в балетном искусстве.

– Да. Но никакой, как у вас в Америке, свободы творчества. Мы хотели полететь на гастроли в Нью-Йорк. Семьдесят восьмой год. Я никогда в жизни не думала о том, чтобы покинуть родину. Но тогда я влюбилась в одного мальчика… здесь, в Праге. Джек, американец, навестил родных своей матери. Нам обоим исполнилось по шестнадцать. Моя первая любовь.

Сара потрясенно осознала, что на самом деле женщине было вовсе не шестьдесят с лишним, как она сперва предположила. Ей едва исполнилось пятьдесят.

– Он рассказал мне об Америке. Учил меня английскому. Однажды он упомянул, что в Праге есть американка, которая может мне помочь. Я страшно нервничала. Я не видела эту женщину – она работала в вашем правительстве, но в секретной организации, насколько я поняла. В вашем ЦРУ. Я побеседовала с ней по телефону. Она сказала «Я вам помогу». Я заплакала: «Спасибо, спасибо вам!» Я клялась, что никогда ее не забуду. Каждый день, с каждым вздохом я буду думать о ней. Мы решили встретиться. Вечером. Она предупредила меня, что у нее будут документы и машина. Мы поедем в Берлин. Я должна была молчать. Не говорить ни единого слова своей семье. После представления я вышла из метро, станция «Ленинова» – сейчас она «Дейвицка». Вдруг откуда-то прикатил черный автомобиль. Он сбил меня. Я упала на мостовую, кричала. Машина остановилась. Вышел человек. Он смотрел на меня. Понял, что я почти цела. Я кричала: «Помогите мне подняться! Прошу вас!» Я думала, что еще успею увидеть Джека. Но тот мужчина схватил меня за руки. Держал. Автомобиль дал задний ход. Мужчина не выпускал меня, а колеса переезжали через мои ноги. Через обе лодыжки. Все кости в кашу. Мужчина сел в автомобиль и уехал.

Сара оцепенела, но женщина больше ничего не добавила. Взяв в руки свою швабру, она принялась тереть паркет.

– Но вы же увиделись со своим мальчиком? – спросила Сара. – Он узнал, почему вы тогда пропали?

Неужели парень так и живет тридцать лет, считая, что вероломная балерина передумала и разбила ему сердце? Или он сам и донес на нее?

Женщина покачала головой.

– Меня выгнали из труппы. Не позволяли даже учить. Мои родители потеряли работу. Мои тети и дяди тоже. Никто не хотел со мной разговаривать. Я думала, что умру от голода. Но Юрий Беспалов, директор Национального музея, пожалел меня. Дал мне работу здесь. Мне повезло. Я убиралась тут много-много лет, пока это был государственный музей. Каждую ночь я проверяла, чтобы все было чисто, когда утром придут посетители. Я отскребала от пола жвачки, чистила туалеты. Но сейчас я беспокоюсь. Музей стал частным, хозяева – американцы. Я старая женщина, я для них – обуза, лишняя ответственность, как говорится. Я боюсь потерять работу. У меня ничего нет. Пожалуйста, попросите за меня, чтобы меня оставили.

– Сделаю все, что смогу, – пообещала Сара, чувствуя, что ее рекомендация не принесет бедной женщине успеха.

Однако она была заинтригована прозвучавшим именем Юрия Беспалова. Его поступок совсем не походил на поведение агента КГБ: он дал бывшей балерине работу. Может, Полс ошиблась на его счет?

– Спасибо, что выручили меня. Меня зовут Сара, – прибавила она.

– Стефания, – отозвалась женщина.

Сара сверилась с часами. Семь минут третьего.

Глава 28

В коридоре, ведущем к кабинету Майлза, царила темнота. Сара шла ощупью, шаря рукой вдоль стены. Было четверть третьего. Дверь, разумеется, оказалась заперта.

Сара опустилась на корточки и попробовала заглянуть в узкую щелку между створкой и полом. Света нет. Сара встала и приложила ухо к двери, внимательно слушая. Ничего. Она прижала ухо сильнее, напрягла слух, задержала дыхание…

Тихий предупреждающий скрип – и внезапно ее схватили сзади, ладонь в перчатке зажала рот, чтобы заглушить вопль, на который у нее все равно не было времени. Кто-то крепко обхватил ее тело. На мгновение Саре подумала, что сейчас обмочится от страха, но потом включились звериные инстинкты, и она рефлекторно собралась для ответных действий. К счастью, заодно она глубоко вдохнула.

– Ты опоздала, – шепнул Макс ей на ухо.

Скажи спасибо, что я знаю твой запах, подумала Сара, не то недосчитался бы яйца.

Макс отпустил ее и включил крошечный фонарик, поднеся его к подбородку, так что его лицо оказалось освещено снизу, как в классическом фильме ужасов. Он продемонстрировал ей ключ, а затем – хотя в этом не было необходимости – приложил обтянутый перчаткой палец к губам. Сара напряженно ждала, пока Макс отопрет замок. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы они смогли проскользнуть внутрь, молниеносно закрыл ее и запер на замок.

Сара выдохнула всей грудью.

– Ты в порядке? – шепнул Макс прежде, чем Сара успела задать ему тот же вопрос.

– Потом расскажу, – еле слышно отозвалась она.

Макс вручил ей пару перчаток и второй фонарик. Малютки не справлялись с задачей: в кабинете было еще темнее, чем в коридоре. Сара не видела ни Макса, ни собственных рук в перчатках. Она попыталась воссоздать в памяти обстановку кабинета Майлза. Направив луч фонарика вбок, заметила отблеск круглой ручки на двери стенного шкафа. Правильно. Сейф находился в противоположном углу, но от них с Максом его отделял письменный стол, кресло, бумаги, коробки, а также куча безделушек из стекла и фарфора или, вполне вероятно, ворох костей десятого века.

Сара потянулась вперед и нащупала спину подельника.

– Попробуем пролезть в обход, вдоль стены, – прошипела она, махнув лучом фонарика в сторону стенного шкафа.

Макс кивнул, и они принялись сантиметр за сантиметром пробираться вперед, едва осмеливаясь отрывать ноги от пола.

– Шут с ним, может, включим свет, – шепнул Макс и вцепился в ее локоть.

Сара застыла на месте. Она услышала снаружи чьи-то голоса. Шаги. И затем извиняющийся голос Майлза:

– У меня немного не прибрано…

Сара стремглав бросилась к дверце стенного шкафа, молясь от всей души, чтобы он оказался не заперт. Он был открыт, и ей едва хватило времени, чтобы залезть туда вместе с Максом. Она уткнулась носом в шерстяное пальто, а Майлз уже поворачивал ключ в двери кабинета. В последний миг Сара крутанулась и попыталась удержать вешалку с пальто, чтобы одежда не ударилась о стену, но ненароком сбила то ли рукоятку, то ли черенок (швабра? винтовка семнадцатого века? скелет?). Каким-то чудом Сара успела перехватить эту загадочную вещь и съежилась в тесном убежище. Макс, скрючившийся в три погибели, впился в ее волосы. Майлз вошел в кабинет и щелкнул выключателем. Комнату залил яркий свет.

Сара прищурилась и заморгала. Ей не удалось полностью закрыть дверцу: оставалась щель около пяти миллиметров шириной. Достаточно, чтобы внутрь проникало немного света. Достаточно, чтобы голос Майлза звучал совершенно отчетливо, даже невзирая на грохот ее сердца.

Достаточно, чтобы Майлз заметил, что дверь шкафа полностью не закрыта.

– У меня припасена бутылка скотча, – произнес Майлз светским тоном. – Не желаете присоединиться?

На одну безумную секунду Сара предположила, что он обращается к ней и Максу, но затем раздалось согласное хмыканье и звон сдвигаемых стаканов. Застонали пружины кресла.

– Прошу вас, мой друг, – проговорил с акцентом второй собеседник, и Сара узнала голос чешского ученого, Янека как-его-там, с которым познакомилась за ужином. – Простите, но электричество резковато для моих старых глаз. Не могли бы вы?…

– Разумеется, – отозвался Майлз.

До них донесся щелчок выключателя медной настольной лампы, звук шагов в опасной близости от шкафа, после чего верхний свет погас. Теперь через щелку просачивался лишь узкий лучик. Сара слышала дыхание Макса, которое практически ее оглушало. Макс переступил с ноги на ногу, и для Сары этот звук прозвучал раскатом грома. Еще один скрип, решила она, и с нами все кончено. Никакие выдумки не помогут ей выкарабкаться из такой ситуации. Весь план с самого начала был невообразимой глупостью.

Сара задержала дыхание, надеясь, что Макс сделает то же самое, и напрягла слух, чтобы следить за разговором.

– Еще раз прошу прощения за то, что вас потревожил, – изрек Майлз.

– Ерунда! Я превосходно выспался в самолете, и меня в любом случае ждала бы бессонная ночь. Я очень обрадовался, когда вы позвонили ко мне в отель. Но простите за вопрос – к чему такая таинственность?

Майлз тяжело вздохнул.

– Мне нужно вам кое-что показать, – произнес он. – Я не хотел, чтобы проблема, возникшая в стенах дворца, стала достоянием общественности, но одновременно с этим я не могу молчать. Мне требуется ваш мудрый совет.

– Вы меня заинтриговали.

– Я не собирался вас интриговать, – отрезал Майлз. – Это не школьная головоломка, Янек. Тут намечается большое дело, и оно мне не по зубам.

Снова какое-то движение. Возможно, Майлз открыл сейф. Теперь глаза Сары привыкли к темноте, и она вполне отчетливо видела Макса рядом с собой. Шкаф был тесным, здесь негде было спрятаться. Под ногами валялись коробки, щетки, кроссовки, зонтики, футбольный мяч. Рукав пальто касался лица Макса. Мяч лежал возле его пятки. Сара и князь походили на нелепых персонажей из мультфильма, лакомившихся печеньем и застигнутых врасплох. Они застыли, будто статуи. Их взгляды встретились. Сара ощутила прилив уверенности, а Макс отпустил ее волосы и взял за руку. Он стиснул ее ладонь, словно говоря: «Держись. Будь спокойна».

Сара услышала шуршание бумаги.

– Я хочу, чтобы вы взглянули на это, – произнес Майлз. – Не дотрагивайтесь, я сам буду переворачивать страницы.

За этой репликой последовала целая вечность, заполненная молчанием. Из кабинета не доносилось ни единого звука, лишь иногда раздавался шелест очередной переворачиваемой страницы или звяканье стакана. У Сары свело икру. Ее пальцы взмокли от пота. Чесалось ухо. Запахи шкафа понемногу начали разделяться на самостоятельные ароматы: картон, апельсиновая отдушка моющего средства, плесень, прелый запашок ног. Страх кашлянуть, чихнуть или выпустить газы достиг такой интенсивности, что было уже трудно удержаться от чего-либо подобного. Сара стиснула ягодицы и попыталась дышать неглубоко, но стало только хуже. Макс слегка покачнулся – может, он засыпает? В конце концов она снова услышала глубокий вздох, и затем голос Янека:

– Да, я вижу.

– Точно? – голос Майлза звучал беспокойно, настойчиво. – Опишите мне!

– Обычные любовные письма, – ответил Янек. – От американки к русскому. Любовник, очевидно, не скупился на ценные подарки, женщина в ответ щедро одаривала его своим телом.

– А даты… – прервал Майлз.

– Разумеется. Что ж, числа свидетельствуют о том, что окружавшая эту парочку жестокость не послужила помехой для их страсти. Даты говорят, что в воздухе еще висел запах горелой плоти мученика Яна Палаха, когда влюбленные заказывали ужины при свечах. Вероятно, Пражская Весна уже закончилась и наша страна опять погрузилась в лютую стужу. Зима продлилась двадцать один год, но похоже, что эти двое вообще не почувствовали холода!

– Мужчину зовут Юрий…

– Да, и Юрий имеет доступ к множеству по-настоящему бесценных вещей. И женщина, несомненно, тоже. Что это за «список», который американка может передать русскому в семьдесят восьмом году прошлого века? Очевидно, какие-то имена. А мужчина, способный подарить своей подружке инкрустированный алмазами портсигар – в Праге, – да, он должен быть поистине могущественным человеком.

– Янек?…

– Юрий Беспалов, судя по всему, – закончил Янек. – Глава Национального музея искусств. Я немного знал его. Уверен, что он работал на КГБ. Но, Майлз, едва ли данный факт может вас шокировать. Вы же – опытный профессионал и только и делаете, что роетесь в нацистских закромах. В ваши обязанности входит перевернуть матрасы каждого нечистого на руку коммунистического министра и всех его любовниц, чтобы найти украденное! Вас не может шокировать открытие, что член партии подарил своей пассии несколько безделушек. Что вас беспокоит? То, что американка почти наверняка агент ЦРУ? И не особенно преданна звездно-полосатому флагу?

– Она нигде не говорит о…

– Она не упоминает: «Ах, как замечательно, я шпион-перебежчик», но это же естественно в ее положении. Давайте вернемся к тому, что мы знаем наверняка. Получателя писем зовут Юрий, он важная шишка и заведует музеем, где хранится несметное количество уникальных вещей. Юрий свободно вращается в высоких политических кругах, пьет шампанское и закусывает его черной икрой. Живет наш карьерист во дворце Лобковицев – вот вам еще очередное весьма странное совпадение, однако не будем делать скороспелых выводов. Нам неизвестно имя той, кто писала эти послания. Она подписывается разными интересными способами. Лично меня привлекло упоминание о ее горячей, мокрой, истекающей…

– Янек! – рявкнул Майлз. – Перестаньте шутить!

Мужчины замолчали. Сара напряженно ждала, пытаясь осмыслить услышанное. В ее голове зазвучал голос Полс, призывающий ее сосредоточиться. Сара вспомнила уборщицу, Стефанию, с которой совсем недавно рассталась. Стефания призналась, что в прошлом ей вызвалась помочь какая-то американка, наверное, из ЦРУ… Имена. Автор любовных посланий явно владела информацией, связанной с именами…

Сара поймала взгляд Макса, но князь лишь недоуменно пожал плечами. Сара сглотнула и едва удержалась, чтобы не закашляться. У нее заслезились глаза. Макс сжал ее руку, в его глазах читалась напряженность.

– Итак, кто написал эти письма? – мягко спросил Янек.

– Она очень известная женщина, наделенная властью, и она всегда была нашим другом, всегда поддерживала то, что мы пытаемся сделать здесь, в музее. Янек, поверьте, когда она впервые разговаривала со мной по поводу…

– Прошу вас, – перебил Янек, повышая голос. – Не называйте мне ее имени. Не ставьте меня в неловкое положение.

– Конечно. Извините. Я не могу… Я не буду. Правда. Видит бог, вы и без того через многое прошли в своей жизни. Но я откусил большой кусок, который мне не по зубам, и вы единственный, кому я могу доверять.

– Где вы их нашли? – спросил Янек.

– Их обнаружил не я, а один из моих научных консультантов, Элеонора Роланд, – признался Майлз. – Ей в голову пришла бредовая идея, что камин в ее комнате может оказаться в рабочем состоянии, и она полезла проверять дымоход. Письма выпали оттуда. Но она, добрая душа, принесла их прямо ко мне.

– Вы уверены? Сегодня я видел Элеонору. Она очень восторженная, настоящая энтузиастка. Не могло ли статься, что она несколько дней держала их у себя? Читала их? Обсуждала с другими?

– Все мои сотрудники имеют строжайшее распоряжение немедленно приносить все свои находки ко мне, – возразил Майлз. – Таковы мои условия. Абсолютно все приносится ко мне в кабинет.

– Неужели? – усмехнулся Янек. – Надо же. Очень дальновидно. Но коллекция просто огромная… Есть столько возможностей… потерять что-нибудь по дороге.

Последовала еще одна долгая пауза. Снова раздался звук разливаемой по стаканам жидкости – и у Сары опять запершило в пересохшей глотке. Ее ноги были крепкими, но их сводило все сильнее. Макс, который застрял в еще более неудобной позиции, мог вот-вот вывалиться из шкафа.

– Сколько времени у вас находятся эти письма? – спросил, наконец, Янек.

– Дня два-три.

– И вы собираетесь их вернуть автору? И как раз об этом вы и хотели посоветоваться со мной? Потому что вы чувствуете – знаете, – что было совершено преступление. Возможно, очень много преступлений. Значит, письма – лишь вход в темный и грязный тоннель.

– А если нет? – в отчаянии крикнул Майлз.

– Кто знает… Вероятно, мы читаем обычные любовные письма голубков, которые наделали глупостей. Мы все порой делаем глупости.

– Янек!

Сара услышала скрежет ножек отодвигаемого кресла, стук поставленного на стол стакана.

– Я вам скажу, что я думаю, – проговорил старик. – Я посвятил свою жизнь сохранению документов о содеянном зле. А на белом свете есть преступники, которые так и не понесли надлежащее наказание. Я полагаю, и это мысль старого человека, что после сделки с совестью наш страх перед смертью только возрастет. Послушайте меня. Вам, дорогой мой, следует избавиться от этих посланий, и чем скорее, тем лучше. Что касается меня, то я не собираюсь участвовать во всем этом. И напоследок я хочу добавить, что, пожалуй, я приустал и пойду спать.

– Простите меня, – произнес Майлз. – Мне стыдно за себя. Мы не… считайте, что никакого разговора не было. Не знаю, что на меня находит в последнее время.

– Назовем это Прагой, – угрюмо отозвался Янек. – Город секретов и шепотов, мой друг. Даже вы уязвимы. Вам надо тщательно обдумать мои слова, но и я не могу утверждать, что я прав. Это вопрос вашей совести.

Воцарилась тишина, которую нарушил усталый, но покорный голос Майлза:

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Завтра я… в общем, завтра.

До Сары донесся скрип кресла и звук закрываемого сейфа.

– Я выпущу вас, но мне надо принять… решение, – сказал Майлз.

– Естественно. А я вернусь в Нелагозевес, к своей охоте за интригами некоторых в высшей степени мертвых людей. Я тоже уязвим. Однако безопаснее читать любовные эпистолы тех, чьи преступления давно позабыты. Призраки, мой друг, ведут себя тихо.

Саре показалось, что она упадет в обморок, настолько велико было ее облегчение. Майлз с Янеком уходят, они уже покидают кабинет! Их с Максом не застукали!

Она подумала о том, что ей довелось услышать. Американка из ЦРУ в семидесятых годах имела роман с агентом КГБ Юрием Беспаловым и сама стала двойным агентом. Эта женщина, сказал Майлз, сейчас вращалась во властных структурах и была «другом» музея. И она искала письма, которые нашла Элеонора.

– Майлз сказал, что собирается вернуться, – прошептала Сара. – Надо выбираться отсюда.

Макс приоткрыл шкаф. Они вывалились наружу и бросились бегом по коридору. Поблизости раздался чей-то громкий возглас на чешском. Кто-то отозвался – Майлз? Макс и Сара с бешеной скоростью мчались вниз по лестнице. Они пронеслись по узкому проходу, Макс свернул за угол, проскочил еще одну лестницу, протащил Сару через абсурдно низенький проход и выскочил в другой коридор. Сара не имела представления, в какой части замка они находятся, но внезапно поняла, что они очутились перед ее подвальной комнатушкой.

В следующую секунду они оба влетели в спальню, захлопнули за собой дверь и прислонились к ней, тяжело дыша.

В лишенном окон помещении Сары было еще темнее, чем в кабинете.

– Ты в порядке? – прохрипел Макс.

Сара покачала головой, затем поняла, что князь ее не видит.

– А ты как?

– Нормально, – шепнул Макс. – Что будем делать?

– Боже мой, что вы затеяли? – раздался из глубины комнаты знакомый гнусавый голос.

Сара пошарила по стене, нащупала выключатель. На ее кровати, скрестив ноги, сидел Николас Пертузато. Сара в смятении попятилась – Николас оказался одет в ее собственную футболку с надписью «Beethoven Rocks»… А потом Сара на миг зажмурилась: на карлике не было штанов.

Глава 29

Называть его Николасом в данных обстоятельствах было бы несколько чрезмерной формальностью.

– Нико, – прошипела Сара, – пожалуйста, наденьте какие-нибудь штаны!

Она отвела взгляд, но прежде успела заметить, что интимные части у крошечного человечка были отнюдь не маленькими. По правде говоря, они были прямо-таки непропорционально большими. Ничего удивительного, что его жена выглядела такой довольной.

– А после постарайтесь объяснить, что вы здесь делаете, – добавила она.

– Я был бы рад облачиться как подобает, – отвечал Нико с широкой улыбкой, – но у меня связаны руки. В буквальном смысле.

Он кивнул себе за плечо. Макс с Сарой переглянулись.

– Камень-ножницы-бумага? – предложил Макс. Сара уничтожающе поглядела на него.

Она набросила полотенце на обнаженную нижнюю часть тела Нико, а Макс подошел к кровати и принялся распутывать веревки, привязывавшие руки карлика к кроватной раме.

– Mille grazie[56], – вымолвил Нико, разминая руки и плечи и наматывая на себя полотенце. – Более я вас не побеспокою.

– Ну, нет, – возразила Сара, передергиваясь при мысли о лилипутских принадлежностях на своей подушке. – Требую объяснения сейчас же. Или мы привяжем вас обратно туда, где было.

– Я мог бы потребовать того же от вас двоих. Почти три часа ночи!

– Говорите, – властно потребовала Сара. Ее тон даже Макса заставил выпрямиться.

– Я принимал ванну, – начал Нико. – Решил как следует расслабиться, наслаждался процессом. Было так любезно с вашей стороны, Макс, выделить мне комнату во дворце, чтобы я мог ночевать, когда задерживаюсь здесь. Хотя Оксана жалуется…

– Переходи к сути, – прервал его Макс.

– Кто-то вошел в ванную. Я сказал: «occupato»[57], но прежде чем я успел обернуться и посмотреть, меня ударили по голове. Вот, поглядите.

На затылке у Нико действительно имелась здоровенная багровая шишка. Сара дотронулась до нее, и карлик дернулся.

– Она настоящая, – сварливо заметил он.

– Вы не запираете дверь, когда принимаете ванну? – спросила Сара.

– Что же в этом удивительного? – отозвался карлик. – Как бы там ни было, очнулся я голый и привязанный к вашей кровати. И лишь благодаря тому, что мне однажды довелось провести лето в Сибири с группой кочующих акробатов, я сумел с грехом пополам натянуть на себя вашу футболку. Была предпринята героическая попытка добраться и до ваших штанов, но они были слишком далеко… А теперь рассказывайте, что случилось с вами.

– Мы гуляли, – сказал Макс. – Смотрели на метеоритный дождь.

– Я смотрю, вы разделяете многие интересы Тихо Браге, – заметил Николас. – Хотя его карлик, как я слышал, был ужасным занудой.

– Вы не можете ничего сказать о человеке, который ударил вас по голове? – спросила Сара, пытаясь отогнать видение: некто перекидывает мокрого, голого, бессознательного Нико через плечо и тащит его по темным переходам и лестницам к ее комнате. – Это был мужчина? Женщина?

– Увы, – ответил Нико. – Я не знаю ничего. Не так уж часто меня застают врасплох. Все это довольно волнующе. А ведь обычно здесь можно сдохнуть от скуки!

– Зачем кому-то понадобилось хватать Нико и тащить его сюда? – спросила Сара после того, как Пертузато был отослан восвояси.

Макс пожал плечами.

– Намек? Предупреждение? Розыгрыш, как с тем распятием? Отсюда никто не услышал бы его криков… Впрочем, они были уверены, что тебя нет в комнате.

– Ничего не понятно, – согласилась Сара. – Сегодня вечером кто-то запер меня на крыше. Потом кому-то надоело ждать, пока Нико примет ванну, и карлика принесли ко мне в комнату. Любопытно, это был тот же самый кто-то или во дворец вторглась армия неизвестных вредителей?

– Давай сосредоточимся на письмах, – предложил Макс. – Что это за история с ЦРУ?

Сара подумала о танцовщице Стефании, которой раздробили ноги. И о шпионе Энди. На кого он работал? На ЦРУ или на кого-то еще? Если ему было известно, что письма находятся у Майлза в сейфе, то вполне вероятно, что его смерть связана с этими письмами. А также с некой важной персоной, которая раньше была агентом ЦРУ, а теперь охотилась за ними.

«Ты действительно думаешь, что Максу можно доверять? – спросила у нее Полс. – Или ты просто влюблена в него?»

– Ты поручал Майлзу меня уволить?

Макс, казалось, был потрясен. Действительно потрясен? Трудно сказать.

– Разумеется, нет! – ответил он. – Неужели ты думаешь, что я бы так с тобой поступил?

Может быть, и нет. Вот только он соврал насчет того письма из «Гритти палас». И что происходит между ним и его кузиной Элизой? И как она связана со всем этим?

Сара покачала головой и поглядела на него.

– Что ты надеялся найти в сейфе у Майлза? – спросила она.

– Какой-нибудь ключ к тому, что за безумие здесь творится, – вздохнул Макс, направляясь к двери.

И вновь Сара была уверена, что он лжет.

Глава 30

Первым побуждением Сары на следующее утро было позвонить Полс. На звонок ответил Хосе.

– Мы совсем вымотались, – зевая, сообщил он. – Ни с того ни с сего, бам! Полс сообщает мне, что хочет остаться в отеле и упражняться. Я хочу обслуживание в номер, но Борис никогда не пустит чужого человека войти.

– Превосходно, – сказала Сара. – Я думаю, Полс нужно как можно лучше отдохнуть перед конкурсом. Нам совсем не надо, чтобы что-нибудь пошло не так.

После разговоров о шпионах ЦРУ, рыщущих во дворце, Сару охватила уже нешуточная паранойя.

А что, если мой телефон прослушивают? Эй, вы меня слышите? Только троньте этого ребенка, и я вас уничтожу.

Как по волшебству, Хосе будто понял ее мысли. Следующую фразу он произнес громко, тщательно выговаривая слова:

– О да, она хочет упражняться и отдыхать. Потом мы идем на конкурс. Потом летим домой. Мама и папа должны быть уверены, что она жива и здорова и сразу вернется в Бостон. А я совсем не хочу расстраивать таких могущественных людей, о нет!

Неплохо, подумала Сара. «Могущественными» родители Полс вряд ли могли показаться даже на хипстерской вечеринке. Но по крайней мере, если их разговор прослушивали, то могло создаться впечатление, что девочка здесь только для того, чтобы выступить и сразу же уехать.

– Жаль, что она не сможет посмотреть Прагу по-настоящему, – делано вздохнула Сара. – То есть не посмотреть, конечно, но хотя бы почувствовать. Ее так интересует все, что касается древней истории! Она мне говорила, что пыталась найти в интернете какой-то совет по американско-чешским культурным связям, но голосовое управление на ее компьютере все время путалось и отправляло ее на какие-то левые сайты.

Давай, Хосе, не подведи.

– Да-да, – вздохнул Хосе. – Мне она тоже жаловалась. Мы с Полс не очень много понимаем в компьютерах. Лучше возьмем книгу про Богемию в библиотеке. Так гораздо лучше! До свидания, Сара. Мы тебе позвоним.

Несколько успокоившись на предмет сетевых расследований Полс, Сара выскользнула из дворца, чтобы немного поискать самой. Она не хотела оставлять свои запросы на собственном компьютере, подключенном к дворцовому серверу.

– Не знаешь, где тут найти wi-fi? – спросила она Красавчика-с-Мечом.

Тот не ответил, и она двинулась вдоль по Туновской, пока не отыскала забегаловку с плакатами Майлза Дэвиса на стене и некоторым количеством общедоступных компьютеров.

Кто могла быть известная и наделенная властью американка, ранее работавшая на ЦРУ и жившая в Праге в семидесятых годах? Когда Сара принялась гуглить, в первую очередь она наткнулась на имена Роберта Ханссена и знаменитой феминистки Глории Стейнем. Ханссен не подходил по полу, а про Стейнем Сара никогда не слышала, чтобы та была связана с ЦРУ. Однако выяснилось, что Стейнем работала на секретное медийное подразделение ЦРУ в пятидесятых и шестидесятых. Странно… Выходит, Глория Стейнем подсылала шпионов в пражский дворец, дабы скрыть свою преступную любовную связь? Парадоксально… Впрочем, ее контакты с ЦРУ датировались более ранним периодом, нежели проделки семьдесят восьмого года. К тому времени Стейнем уже вовсю сжигала бюстгальтеры, не так ли?

Сара вздохнула и расслабилась, слушая рифф Майлза Дэвиса. Что-то еще крутилось на краешке ее сознания… Полс говорила про фотографию с Элизой и сенатором Шарлоттой Йейтс. Элиза не была американкой и, в любом случае, не подходила по возрасту. Но Йейтс, несомненно, являлась выдающейся особой. Не могла ли она быть той самой Шпионкой, Которая Любила Юрия? Чувствуя себя дурочкой, Сара набрала в поисковике «Шарлотта Йейтс». Гугл выдал ссылку на статью в Википедии, на сайт Сената и кучку новостных порталов. Шарлотта Йейтс имела почетную докторскую степень Вирджинского политехнического университета, не раз провозглашалась «женщиной года» различными журналами и организациями (в последний раз Ladies Home Journal присвоил ей данную премию за «поддержку семейных ценностей»). Она была не замужем и, очевидно, считалась завидной добычей, но, подобно другим влиятельным леди в Сенате, она внушала страх потенциальным любовникам и вдобавок, согласно журналу «Us», нуждалась в сексуальной стрижке… Да, пресса порой внушает настоящий ужас!

Саре попалась на глаза заметка на итальянском, посвященная отравлениям в Венеции. Шарлотта Йейтс упоминалась мельком: какая-то чепуха насчет черной пищи. В заголовке было слово «fuoco», которое, как знала Сара, означало «огонь». Она воспользовалась гугл-переводчиком, но результат оказался далек от совершенства. «Люди мертвые гондольер сказать орать огонь», сообщалось в статье, а точнее, в ее компьютеризированном переводе. Сара с изумлением обнаружила упоминание некой персоны, без церемоний названной «La Lobkowicz»… Согласно приведенной цитате, La Lobkowicz буквально рыдала от счастья, что не задержалась на приеме и рано покинула благотворительную вечеринку. Маркиза Элиза Лобковиц де Бенедетти, кузина Макса… Значит, она тоже там присутствовала.

Сара нашла вторую статью, посвященную отравлениям, на сей раз на родном английском. Сенатор Шарлотта Йейтс сопроводила на родину тело выдающегося американского деятеля, ставшего жертвой террористического акта во время мероприятия по сбору пожертвований в Венеции. Ответственность за трагедию взяла на себя «Аль-Каида». Йейтс, разумеется, возмущалась жестокостью террористов и призывала всех, кто выступает за закон и порядок, продолжить упорную борьбу с мировым врагом.

Саре не удалось найти ни одной фотографии, где Шарлотта Йейтс и Элиза были бы запечатлены вместе. Но Сара рыскала по интернету и в конце концов вышла на тот самый сайт, про который говорила ей Полс. Там упоминалось, что сенатор – бывший член Совета по американско-чешским культурным связям… Именно эту организацию консультировало чешское правительство в процессе реституции. Ну а маркиза Элиза Лобковиц де Бенедетти наверняка проявляла чрезвычайную заинтересованность в наследии Совета.

А потом Сара обнаружила искомое, прямо на странице Википедии, посвященной Шарлотте Йейтс: «В 1970-х гг. Шарлотта Йейтс на протяжении недолгого времени работала на ЦРУ».

Никаких дополнительных деталей не сообщалось.

Сара огляделась по сторонам, поспешно выключила компьютер и откинулась на спинку кресла, чтобы хорошенько подумать.

Доказательства были исключительно косвенными. Сара ничем не могла бы подтвердить, что Шарлотта Йейтс вообще бывала в Праге, являлась двойным агентом – или вообще была агентом. Вдруг ее работа на ЦРУ сводилась к рядовой аналитике и не выходила за пределы Вашингтона? Однако в глубине души Сара чувствовала, что Полс, вероятно, права. Или почти права. Полс пыталась предупредить Сару, что маркиза Элиза хочет заручиться помощью сенатора и тем самым добраться до богатства Лобковицев. Но, возможно, все было наоборот: Шарлотта стремилась сделать маркизу наследницей состояния, на случай, если всплывут любовные письма. И похоже, что под нажимом Шарлотты Йейтс Майлз старался выставить Макса неуравновешенным типом. Оставалось неясным, насколько много знала Элиза о своей могущественной подруге и мотивах, побуждавших Шарлотту помогать ей в отвоевании утерянных фамильных сокровищ. Единственное, в чем Сара не сомневалась, – что если Шарлотта Йейтс действительно была двойным агентом, она способна пойти на убийство, дабы заполучить письма к Юрию в свои руки.

Сара проскользнула обратно во дворец, помимо воли оборачиваясь через каждые несколько шагов, чтобы убедиться, что за ней не следят. Закрывая за собой тяжелую дверь, она попыталась успокоить сердцебиение. Она должна завтракать вместе с коллегами и вести себя как обычно. Боже, с каким ужасом она предвкушала веселый щебет Элеоноры! Однако, по крайней мере, он отвлечет внимание от ее собственного рассеянного молчания.

Однако все было мирно. Годфри решал кроссворд, Бернард обшивал мелким жемчугом костюм к предстоящему маскараду, Дафна методично снимала шкурку с сосиски. Николас – полностью одетый – штудировал древнее издание Orlando Furioso[58] в жестком переплете. Фиона Апшоу, специалист по дельфтскому фарфору, изучала карту Праги, а Сюзи маячила за ее плечом, внося свои предложения. Мозес Кауфман набивал рот яичницей и одновременно вычитывал вслух отрывки из «Геральд Трибьюн». Дуглас, никогда не упускавший возможности побыть возле Сары, протянул ей тарелку.

– Сосисочку? – похотливо спросил он.

– Кофе, – твердо отрезала Сара.

Сюзи не глядя налила ей чашку.

Вошел Макс с Морицем и сразу же затеял с Годфри разговор о диких кабанах. Годфри увлеченно отвечал на вопросы. Макс не встречался с ней взглядом.

Сара пыталась привести мысли в подобие порядка. Кого сегодня не было за столом? Янека. Майлза. Элеоноры. Тех троих, кто знал о содержании писем.

– А где Майлз? – поинтересовался Дуглас. – Мне бы перекинуться с ним парой слов по поводу того, как выставлять моего Кролла. Если я что выставляю, это должно быть незабываемо, – добавил он, с двусмысленной ухмылкой взглянув на Сару.

Макс яростно захрустел тостом.

– Майлз с утра улетел в Вашингтон, – отозвалась Дафна тоном собственника. – По семейным делам.

Вот незадача, мрачно подумала Сара. Ее подозрения относительно сенатора удвоились или даже утроились. Получается, Майлз решил отдать послания законной владелице? И если так, то закончится ли на этом история? Шарлотта Йейтс получит свои улики, и отныне во дворце воцарятся гармония и покой? И не обязана ли она, из каких-либо моральных соображений, рассказать о том, что знает? А какие у нее есть доказательства?

– Надеюсь, Майлз вернется к маскараду, – заявила Сюзи. – Берни сделал для него костюм Ладислава.

– Ладислав… парень, который в желтом? – спросил Мозес Кауфман. – В пышных штанах, из которых торчит ключ?

Дафна вздохнула так, словно ее окружали одни идиоты.

– Да. Ладислав был братом Зденека. Он устроил заговор против Рудольфа Второго и умер в изгнании.

Теперь Сара вспомнила картину. В фигуре Ладислава было нечто зловещее. Ладислав замер, небрежно накинув плащ на плечи, в позе современной кинозвезды – с одной рукой на рукояти меча и крупным медальоном на шее.

Сара вздохнула. Ее мучили новые вопросы: что из того, о чем она догадалась, ей следовало рассказать Максу? Что Максу известно о своей кузине?

– Если Майлз не успеет ко времени, Ладиславом могу быть я, – дружелюбно предложил Макс.

Вдоль стола прокатился возбужденный шепоток. Они не привыкли, чтобы князь выказывал благосклонность по отношению к их планам. Каждый из них, поняла Сара, недоумевал, что это может значить. Так же, как и она сама.

Мозес повернулся к Максу, сверкая толстыми бадди-холлиевскими очками в лучах утреннего солнца, которое как раз добралось до окон столовой.

– Я вчера нашел кое-что. Поскольку Майлза нет, полагаю, я должен отдать вещицу вам лично? Если вы собираетесь быть Ладиславом, вас она может заинтересовать. Сейчас принесу.

Мозес вышел, и обсуждение предстоящего маскарада возобновилось. Дуглас готовил какую-то музыкальную феерию. Годфри ныл, можно ли пригласить местных – он подружился с несколькими членами чешского Агентства по охране природы. Фиона спросила у Берни, не поможет ли он ей с костюмом, но Бернард лишь молча покачал головой, нахмурился и продолжил корпеть над вышивкой.

Мозес вернулся, неся маленькую деревянную шкатулку. Он открыл ее и достал большой золотой ключ, сверкающий на солнце.

Все тотчас встрепенулись. Мозес с улыбкой протянул свою находку Максу.

– Я обнаружил его в одном из отделений алтаря из черного дерева, который Рудольф подарил Поликсене и Зденеку к свадьбе, – сообщил он. – Очень похоже на ключ, который торчит из-за пояса у Ладислава, не правда ли, Дафна? Хотя я считаю, что вряд ли ключик – тот самый. Макс, вам надо будет заказать копию. Этот будет тяжеловат, хотя он на самом деле не золотой. Вероятно, он сделан из свинца и покрыт золотой краской.

– Артефакт должен быть немедленно заперт на замок в кабинете Майлза, – возмутилась Дафна. – Все, что мы находим, мы должны отдавать Яне. А вам следовало надеть перчатки!

– Я передам его Яне, – пробурчал Николас.

Сара заметила, что его протянутая рука слегка дрожала, а глаза поблескивали.

Макс встал и тоже протянул руку за ключом, выразительно посмотрев на карлика.

– Вам следует надеть ПЕРЧАТКИ! – повторила Дафна, практически брызгая слюной.

Николас повернулся к ней. Его фаготоподобный голос прозвучал негромко, но неожиданно резко, и Сара была удивлена, услышав в нем гневные нотки:

– Данный ключ принадлежит семье Лобковицев. Запомните раз и навсегда: все во дворце является достоянием Максимилиана Лобковица Андерсона. Он волен дотрагиваться до всего, до чего захочет, и так, как захочет. Впредь вы не станете говорить с ним подобным тоном.

Дафна поднялась с места и чеканным шагом вышла за дверь.

В столовой воцарилась тишина.

– Горный козел, пять букв? – спросила Сюзи.

– Ибекс, – отозвался Годфри.

Все по-прежнему не спускали глаз с Макса.

– Благодарю вас, – непринужденно произнес тот, обращаясь к Мозесу. – Скорее всего, вы отыскали просто старый ключ от одного из помещений, но я проверю по базе данных и отправлю его на экспертизу для датировки.

Он посмотрел на оробевших ученых.

– Если вы найдете что-нибудь новое, прошу вас приносить вещи Яне или мне. И, для сведения, я передал большую часть моих… принадлежащих моей семье замков и владений органам администрации тех мест, где они расположены. В Нелагозевесе и Лобковицком дворце откроются музеи. Замок Роуднице, когда закончится реставрация, будут сдавать напрокат кинокомпаниям, и доходы смогут обеспечить работу многим людям, включая находящихся здесь. Честь имею.

Макс покинул столовую. Нико следовал за ним по пятам.

Впрочем, как заметила Сара, ключ он положил к себе в карман.

– Влипли, – протянула Сюзи.

– Верно, – отрывисто заметила Фиона. – Это частный музей, а не государственный. Все, что здесь есть, – личная собственность князя.

Наступила короткая пауза, в течение которой каждый переваривал услышанное.

– Трудно все время это помнить, – мягко произнес Годфри. – Такое богатство в распоряжении одного-единственного человека…

Да уж, несправедливости на свете хватает, мысленно согласилась с ним Сара.

Однако Сару разбирало любопытство относительно ключа и того, как отреагировал на него Нико. По словам Дафны, каждый предмет на фамильных портретах имел значение, что-то символизировал. Какое значение имел ключик? Или он не представлял собой ничего особенного?

Нет, для Праги это было бы слишком просто.

– Мне нужно подышать воздухом, – выпалила она. – Никто не хочет пробежаться со мной по Оленьему рву?

Несколькими минутами позже она – как и предполагала – наткнулась на Макса, околачивавшегося возле Музея игрушек с какими-то бумагами в руках. Он отстегнул поводок от ошейника Морица, и пес мгновенно скрылся в направлении Оленьего рва. Они не спеша двинулись в ту же сторону. В такой ранний час территория Града была еще пустынной.

– В последний раз пятьсот семнадцать окон дворца стеклили заново по распоряжению моего деда в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, – сказал Макс, кивая на бумаги, которые держал в руках. – Да и сейчас будут сплошные расходы.

Она коснулась его. Макс поглядел на нее, и его глаза сузились. Сара не была уверена, что может ему доверять, но в некоторых других вещах она не сомневалась.

Макс затолкал ее в каменную нишу. Ее волосы возле уха шевельнулись от его дыхания, что было почти непереносимо.

– Надеюсь, моя личность уже достаточно установлена на случай, если нас опять застукают, – прошептал он.

Макс задрал на ней юбку и сунул под нее руку. При виде его победного взгляда, когда он обнаружил, какая она мокрая, Саре захотелось залепить ему пощечину. Кем он себя возомнил?

– Через восемь минут открывают ворота для обслуживающего персонала, – добавил Макс.

Сара расстегнула «молнию» на его ширинке. Он был настолько же твердым, насколько она была мокрой. Макс прижал ее к бронзовому барельефу святой Екатерины, принимающей мученическую смерть на колесе, просунул руку под ее левое бедро и высоко его поднял. Одно быстрое движение – и он оказался внутри нее. Сара застонала, вне себя от желания, и зашарила ладонями по его спине под рубашкой, пытаясь как можно глубже втиснуть его в себя. Святая Екатерина врезалась ей в спину. С удовлетворением Сара отметила, что бумаги с Максовым списком окон разлетелись по земле.

Шесть с половиной минут спустя они снова брели по направлению к главным воротам. Сара нетвердо держалась на ногах, но чувствовала в себе восхитительную бодрость: от былого раздражения не осталось и следа. Даже исполняемая Максом «Заставь меня долететь до Луны» в переложении для художественного свиста не вызывала у нее неприятия.

Цветные стекла собора святого Вита сияли на солнце, как будто внутри полыхал гигантский костер.

– Ах, ты! – вымолвил Макс. – Погоди-ка. Мои окна!

Он метнулся назад за своим оброненным списком.

Вернувшись, он огляделся по сторонам и принялся говорить быстро и тихо:

– Я вообще-то ждал тебя, чтобы сказать кое-что, прежде чем ты решишь на меня наброситься.

– Только не надо, – высокомерно парировала Сара. – Ты сам постоянно пихаешь меня на статуи независимо от времени суток.

– К счастью для меня, статуй вокруг предостаточно. – Макс плотоядно ухмыльнулся.

– И что ты хотел мне сообщить? – спросила Сара. Она видела, что возле ворот маячат сотрудники музея. – Это о ключе, который нашел Мозес? Мне показалось, Нико довольно бурно на него отреагировал.

Макс насупился.

– Нет, ничего подобного. Нико всегда возбуждается, едва увидит что-нибудь блестящее… Я имел в виду совсем другое, – он помахал в воздухе чертежами. – Когда в тридцать седьмом году во дворце вставляли стекла, окон было пятьсот восемнадцать. А сейчас их пятьсот семнадцать.

Они молча пошли дальше. Недостающее окно… Как в той детской книжке, которую им читали в школе. Для Синди и Салли это могло означать только одно: тайную комнату. Макс учился в четвертом классе вместе с ней. Помнил ли он ту историю? Сара была уверена, что он даже не поймет, о чем речь, но по какой-то причине не могла заставить себя спросить.

– Шестой князь Лобковиц однажды отгородил часть одной из комнат в Роуднице, – произнес Макс. – Во время Силезской войны. Его библиотека хранилась за стеной на протяжении тридцати шести лет. Оккупирующая армия не смогла ее найти.

– Наверное, твой дедушка последовал его примеру, – предположила Сара. – Отгородил библиотеку стенкой перед приходом нацистов.

– А учитывая угрозу со стороны коммунистов, он оставил ее отгороженной и после того, как вернулся во дворец в сорок пятом. И порадовался, что не стал ее вскрывать, когда в сорок восьмом он был вынужден бежать. И никогда никому не говорил о тайнике. Сара, послушай меня. Ты помнишь ту книгу, в четвертом классе? – внезапно спросил Макс. – Думаю, не помнишь. Там рассказывалось о…

– Не помню? – взорвалась Сара. – Да я искала ее всю жизнь!

– Ее написал мой дед, – пояснил Макс. – Он напечатал только несколько копий, исключительно для семьи. Я принес ее в школу и дал учительнице для вечернего чтения.

Сара застыла как вкопанная. Она пыталась переваривать информацию.

– Но девочки в рассказе… Синди и Салли… Они ведь были американками!

– Ну и что… – задумчиво пробормотал Макс. – Может, это было послание моего деда потомкам, на случай, если мы когда-нибудь вернемся сюда… Он хотел дать нам понять, что во дворце есть тайная комната.

Макс уже поворачивал обратно, в сторону дворца. Прибежал Мориц и присоединился к ним, вывалив язык набок.

Сара схватила Макса за руку.

– У тебя еще есть экземпляр книги? Я до сих пор гадаю, чем она закончилась. Потому что… ну, ты знаешь…

Она испытывала глубокое потрясение. Ее глаза наполнились слезами.

– Я найду ее для тебя, – заверил ее Макс, вытаскивая один из своих нелепых носовых платков.

И в этот момент тихий утренний воздух пронзил душераздирающий вопль. Из второго двора послышались крики.

История еще не закончена, решила Сара и бросилась за Максом.

Они завернули за угол собора святого Вита и промчались под аркой, ведущей во второй двор. Макс и Сара оказались там одновременно с первыми охранниками и лоточниками, появившимися с противоположной стороны. Здесь имелся изящный фонтан, но не он привлек внимание служащих. В нескольких шагах от него располагался старинный колодец, накрытый огромной узорчатой металлической клеткой, который Элеонора показала Саре в первый же день по прибытии в Прагу. Сара всегда думала, что в клетке запросто может поместиться человек. И теперь у нее появилось доказательство.

С крюка, подвешенного под металлическим сводом, свисало тело обнаженной женщины. Покрытое запекшейся кровью.

Во дворе мгновенно закипела бурная деятельность; охранники принялись что-то кричать в рации. Сара задрожала, ей было нехорошо. Макс пытался обхватить ее рукой, защитить ее.

Но Сара уже разглядела лицо женщины в клетке. Это была Элеонора.

Глава 31

Шарлотта Йейтс потянулась за своим инкрустированным портсигаром. Теперь она изжевывала по шесть-семь соломинок в день. Привычка, признак напряженности. Однако люди вели себя по-идиотски, что расстраивало и угнетало. А иногда вызывало некоторую напряженность. Шарлотта была достаточно умной женщиной, чтобы признать это.

Вот Майлз, например. Настоящий идиот, неподдельный. Неужто он думал, что может торчать как изваяние посреди Карлова моста в полшестого утра с портфелем под мышкой, и никто его не заметит? Пусть скажет спасибо, что агент Шарлотты не скинул его в реку – в Чехии такое вроде бы принято. Разумеется, для самого Майлза было бы лучше всего, если бы он швырнул портфель в воду. Какой недотепа! Вместо решительных действий он продолжал громоздить одну глупость за другой и бросился в аэропорт. Ее агент последовал за ним, похоже, в компании с русским парнем, приставленным следить за беднягой Майлзом. И опять же: у человека магистерская степень по криминалистике в сфере искусства – следовало ожидать, что за эти годы он сумеет перенять пару-тройку приемов по перевозке контрабанды, но нет! Судя по всему, в деле конспирации Майлз придерживался стиля «прятать у всех на виду». Конечно, охрана в аэропорту Рузине едва ли стала бы интересоваться кипой старых писем – но с какого перепугу Майлзу взбрело в голову брать билет в Амстердам? Он что – всерьез собирался прятать корреспонденцию Шарлотты на квартире у своей глупенькой голландской любовницы? Нет, Майлз определенно ловил мышей далеко не с тем проворством, как она полагала. Спору нет, очень хорошо, что письма нашлись сейчас, прежде чем возникли серьезные осложнения. Человеческие потери пока составляли приемлемую цифру, однако не могла же Шарлотта посвящать бесконечные часы одному проекту! У нее еще целая страна, которой надо тайно управлять, боже правый!

В аэропорту не обошлось без небольшой заминки, когда русский агент попытался перехватить Майлза по пути к кассе авиакомпании KLM. К счастью, агент Шарлотты, в отличие от русского, был бывшим десятиборцем.

Майлза мягко убедили, что ему не нужен никакой Амстердам. Будем надеяться, что перелет до Вашингтона ему понравился. Естественно, Шарлотта распорядилась, чтобы Майлза поместили в эконом-классе. В конце концов, она ведь республиканка. Первый класс – для друзей, лоббистов и спонсоров, а не для малодушных клевретов. Она подчеркнула, что у Майлза ничего не должно быть сломано, однако долгий одиннадцатичасовой перелет, наверное, не очень приятен. Кроме того, Майлз был лишен возможности посетить туалет, но тут ничего уж не поделаешь! Никогда не знаешь, что человек прячет у себя в трусах, поэтому предусмотрительная Шарлотта дала агенту четкое указание: никаких ошибок. Конечно, тот мог попросту избавить Майлза от портфеля еще в Праге, но лучше так, как есть. Шарлотта предпочитала сама разбираться со своими делами.

Однако ее взбесило, что Майлз решил, будто он может выступить против нее. Против нее! Вот что происходит, когда носишь фальшивые очки и брючные костюмы баклажанного цвета: люди начинают считать тебя безобидной. Умеренной. Сочувствующей. Точно так же было во время ее сенаторской кампании, когда Шарлотта согласилась добавить в прическу карамельные прядки и завести пару французских болонок. Боже, ну и гадость! Но «избирателям» нужны подобного рода знаки, иначе они никогда не простят тебе того, что ты умна, да еще и женщина… Шарлотта отстраненно подумала о том, что сталось с собачонками – как бишь их звали?

…А сейчас Майлз трясется за дверью ее кабинета. Он ждал Шарлотту уже два часа. Ему разрешили наконец сходить в туалет, бедняжке, – видеонаблюдение в здешних туалетах было на высшем уровне. Имелась даже возможность приблизить изображение. Именно так она узнала, что Майлз не слишком щедро одарен природой. Впрочем, в данном случае следовало проявить снисходительность. Ничего удивительного, если он несколько увял – страх может оказывать на мужчин подобное воздействие, а ведь ему пришлось провести одиннадцать часов в самолете рядом с гориллоподобным агентом, дышащим чипсами ему в лицо.

Шарлотта сжала зубами соломинку. По правде говоря, теперь, когда письма снова были у нее в руках, вернее, за стеной ее кабинета, она чувствовала некоторое головокружение от облегчения. И воспоминания нахлынули на нее с новой силой.

Ох, Юрий… Какой это был любовник! Однажды ночью они занимались любовью в каком-то темном уголке возле дворца. Некий позабытый образец скульптуры впивался ей в спину, а Юрий держал ее за горло, бормоча что-то ласковое по-русски. И он показал ей, что такое молот и что такое серп!.. Шарлотта скрестила ноги. Сейчас таких попросту не бывает. Все, на что она может рассчитывать теперь, – это легкий флирт с каким-нибудь дубленолицым лоббистом из Национальной стрелковой ассоциации. Тогда у нее был не поддающийся описанию секс с агентом КГБ на роскошной, восемнадцатого века, кровати с балдахином. При этом ее любовник обращался к ней не иначе, как «мой американский пуделек!»…

Как же звали дурацких собачек? Одна Люси, а вторая?…

Однако она отвлеклась. Ладно. Настало время привести корабль в гавань. Шарлотта завернула изжеванную соломинку в бумажный платок и выбросила в корзину. Потом подняла трубку и вызвала Мэдж.

– Я готова встретиться с мистером Вульфманом, – ласково проговорила она.

– Хорошо, мэм. Сейчас я его провожу.

В голосе Мэдж слышалось облегчение. Майлз, должно быть, залил своим потом всю мебель.

– Не надо его провожать. Просто пришлите его ко мне.

– Слушаю, мадам сенатор.

Шарлотта взяла со стола какую-то папку и сделала вид, что поглощена ее содержимым.

– Закройте за собой дверь, – приказала Шарлотта, не поднимая глаз от бумаг.

Она услышала, как затворилась дверь и Майлз прочистил горло. В дальнем конце ее кабинета, перед камином, было оборудовано уютное пространство для переговоров, а лицом к ее столу располагались два комфортабельных кожаных кресла. Майлз топтался на ковре посередине комнаты, явно не зная, в какую сторону направиться. Периферийным зрением Шарлотта заметила коричневый портфель, который он сжимал в правой руке. Она с трудом сдержала желание перепрыгнуть через стол и выхватить его. Правильный выбор времени решает все. Шарлотта позволила Майлзу потомиться еще минуты три.

Наконец она подняла голову, как бы ненароком. Небритое лицо Майлза было пепельного цвета. Мятый костюм, на галстуке темное пятно.

– Садитесь, – сказала Шарлотта нейтральным тоном, не указывая, куда именно.

Майлз еще немного помялся на ковре, в конце концов выбрал одно из кресел перед ее столом. Шарлотта закрыла свою папку, бесстрастно наблюдая, как он усаживается. Он положил портфель себе на колени, словно собачку.

– Мадам сенатор, – собравшись с духом, начал он. – Я не совсем понимаю, что здесь происходит, но…

– Что ж, Майлз, – приветливо отозвалась Шарлотта, – в таком случае вам крупно повезло, что хотя бы я понимаю, что происходит, не так ли?

Она дала ему время переварить это. Ей не хотелось просить отдать портфель – она хотела, чтобы он сам преподнес его. У Майлза должно остаться в памяти, что он отдал ей письма своими руками, и он не сможет потом утверждать, будто его «вынудили» или еще что-нибудь в подобном роде.

– Вы выглядите уставшим. – Шарлотта одарила его беглой улыбкой. – Если бы вы заранее предупредили меня о том, что планируете путешествие, я смогла бы организовать вам комфортабельный перелет.

– Мне казалось, что необходимо действовать быстро, – начал Майлз, делая достойную восхищения попытку сохранить профессиональное хладнокровие. – Документы попали ко мне совсем недавно. Произведя беглый осмотр, я убедился, что бумаги – те самые, которые вы поручили мне… отложить для вас. Я поместил их в свой сейф. Однако события, произошедшие во дворце в последнее время, заставили меня усомниться в том, что мой компьютер и мобильный телефон безопасны. Я решил, что будет лучше, если я доставлю вам документы лично. Чтобы исключить риск того, что они окажутся опубликованными или попадут не в те руки.

Шарлотта слушала, сочувственно кивая. Ей стало любопытно, какую историю он собирается ей преподнести. Портфель, однако, оставался лежать у него на коленях. Она заметила, что костяшки пальцев у Майлза побелели, а на верхней губе выступили бисеринки пота.

– Я предположил, что за мной могут следить, – продолжал Майлз, – и увяжутся за мной в аэропорт. Чтобы сбить их с толку, я притворился, будто заказываю билет в Нидерланды. Я собирался оторваться от преследователей в толпе, после чего вернуться обратно и найти рейс в Вашингтон.

– Боже мой, прямо как в шпионском романе, – мягко заметила Шарлотта. – Вы сильно рисковали.

– Со всем уважением, мисс Йейтс, – тихо проговорил Майлз. – Мне кажется, вы гораздо лучше меня знаете, что значит рисковать.

Шарлотта прищурилась.

– Вы так считаете, Майлз?

Шарлотта выбила на столешнице резкую дробь отполированными ногтями. Ей совсем не понравился его намек. Одно дело – переброситься парой приватных шуток о старых временах с приятелем-генералом с пятью звездами на погонах или с министром обороны (милый Тодд, он буквально ест у нее из рук), но Майлз Вульфман – не из их когорты. Что за вольности он себе позволяет! Впрочем, похоже, наступил удачный момент для того, чтобы напомнить ему о прянике, прежде чем применить кнут.

– Я, несомненно, ценю рвение, с которым вы выполнили мое поручение, – сухо заметила Шарлотта. – Насколько я помню, вашим горячим желанием было занять место директора Смитсоновского института, и, как мы с вами уже обсуждали, я думаю, что это может стать вполне реальной возможностью. Вы ведь по-прежнему заинтересованы в данной должности? Пост станет вакантным через три месяца, и кандидатуру нужно будет подобрать очень быстро. Мне бы не хотелось рекомендовать человека, которому это не нужно – а, помимо прочего, мои рекомендации всегда рассматриваются очень серьезно…

– Мне недавно предложили постоянное место управляющего коллекцией Лобковицев, – выдавил Майлз и прочистил горло. – Предложение для меня также весьма заманчиво.

– Я рада за вас, – улыбнулась Шарлотта. – Я была уверена, думала, что оно вам понравится. Но от таких предложений следует отказываться. Лично меня такие приключения всегда вдохновляли. А вас, Майлз?

– Э-э… – Майлз заморгал.

– Естественно, если вы предпочитаете остаться в Праге, это всецело ваше решение, – произнесла Шарлотта и принялась перебирать бумаги на столе. – Но должна вас предупредить, что в таком случае я не буду в состоянии обеспечивать теперешний уровень вашей… безопасности.

– Безопасности? – Майлз сглотнул и беспокойно поерзал в кресле.

– Боюсь, что ваши подозрения вполне обоснованны, – печально вздохнула Шарлотта. – По дороге в аэропорт за вами следили. К счастью, мой человек успел перехватить вас первым и благополучно сопроводить сюда. Майлз, мне не хотелось бы подвергать вас неприятностям, особенно после того, как вы проделали столь кропотливую работу, возвращая милые чешские побрякушки их законному владельцу. Насколько я понимаю, в сентябре ожидается пышная презентация фамильных ценностей. Я тоже собираюсь присутствовать, вы слышали? Небольшой отпуск мне не помешает.

Она буквально видела, как вращаются шестеренки в мозгу бедняги.

– Я немного удивлена, что вы рассматриваете возможность переезда в Прагу. Казалось бы, пост директора Смитсоновского института должен был показаться вам гораздо более привлекательным, но если вы решили передумать…

Шарлотта не закончила фразу.

– Безопасности? – опять повторил Майлз. – Но ведь теперь, когда у вас… я имею в виду… Я думал, сейчас-то все закончилось.

– Все закончится только по моей команде, – проговорила Шарлотта ровным тоном. – Вот так-то, Майлз. Я полагаю, что в нашем случае все закончится, когда вы будете сидеть в угловом кабинете Смитсоновского института, с бюджетом, от которого Лобковицы позеленеют от зависти.

– Но я… – пролепетал Майлз.

– Как, кстати, наш князек? Судя по вашим отчетам, с ним несколько трудно работать. Равно как и с этой девицей, Сарой Уэстон. Я предлагала вам найти способ отдалить ее от Макса, разрушить их связь. Право же, вряд ли это было слишком сложно. У Сары Уэстон явный дар попадать в полицию.

– Я пытался, но она чересчур умна, – принялся оправдываться Майлз и нервно взглянул на Шарлотту. – Но она не… она не опасна. Просто амбициозна. По-моему, она надеется построить карьеру, совершив нечто вроде прорыва в бетховеноведении. А Макс, возможно, охотится за чем-то, что можно будет продать, не привлекая общего внимания. Он что-то разыскивает, некую фамильную реликвию.

– То, чего нет в списке?

Шарлотта поняла, что этот вопрос ее по-настоящему интересует. А она-то считала, что знает обо всех сокровищах Лобковицев!

– Они с Николасом Пертузато что-то раскапывают, – сказал Майлз. – И Авессалом Щербатский тоже был в курсе… Мне кажется, что план князя имеет отношение к Бетховену. Но я пока не могу понять, в чем дело…

– Хм-м-м.

– Я уверен, ничего серьезного, – поспешно поправился Майлз, становясь еще зеленее, чем был.

Нет ничего лучше нечистой совести, подумала Шарлотта. Это даже более мощное оружие, чем страх, когда надо заставить человека стучать на своих друзей и сослуживцев.

– Могу вас заверить, что ваша должность в Смитсоновском институте едва ли будет связана со столь… неаппетитными вещами, – проговорила Шарлотта, изображая сочувствие. – Кто-кто, а я-то понимаю, как важно иметь возможность делать свою работу как следует. Невыносимо, когда за твоим плечом постоянно маячит толпа любителей. Или русских агентов, если на то пошло. Ужасно надоедливые типы! Им постоянно надо шпионить за тобой! Даже сейчас – в период дружеских и открытых отношений.

Она с удовольствием смотрела, как Майлз переваривает ее последний пассаж.

– Вы говорили… – голос Майлза предательски задрожал.

Шарлотта взглянула на наручные часы. Сколько можно попусту тратить ее время? Письма! Они были так близко от нее! Она – глава Комитета по иностранным делам, Боже мой! Да она войну может начать, если ей захочется!

– Вы утверждали, – нерешительно повторил Майлз, – что это личные письма…

Господи, как же Шарлотта ненавидела, когда мямлят!

– Именно, – подтвердила она. – Они – моя личная собственность.

– Мне бы хотелось получить от вас заверение… – продолжал бубнить Майлз, но Шарлотта его не слушала. Она видела, как разжимаются его пальцы, держащие портфель.

«Мои. Еще чуть-чуть, и они будут моими». Все, что ей оставалось, – прояснить еще пару деталей и выпроводить Майлза из своего кабинета.

– Естественно, – отозвалась Шарлотта, дождавшись, когда Майлз закончит свою жалкую речь. – Я даю вам слово.

Она поднялась с места. Майлз тоже. Он положил портфель на стол перед ней. Шарлотта, собрав всю свою выдержку, щелкнула замком и вынула пачку писем. «Теперь они принадлежат только мне, – победоносно подумала Шарлотта, – теперь никто не посмеет меня тронуть».

И они все были здесь. По одному посланию в неделю, на протяжении трех месяцев – хотя их роман продлился дольше. Она не хотела доверять что-либо бумаге, но Юрий совершенно ее измотал, и к тому же она была так влюблена! Он мог заставить ее сделать все что угодно. Шарлотту посетило краткое видение: она, двадцатитрехлетняя, ползает по полу в спальне Юрия, не имея на себе никакой одежды, кроме пояса с подвязками, туфель на высоких каблуках и жемчужного ожерелья, ранее принадлежавшего восьмой княгине Лобковиц. «Отдашься – и жемчуга будут твои», – говорил ей Юрий. (Как это замечательно звучало по-русски! По-английски так не скажешь.)

– Раз уж об этом зашла речь… – Шарлотта бросила драгоценную пачку писем обратно в портфель, как если бы они не представляли никакого интереса. – Кто и где нашел письма?

– Их нашел я, – сказал Майлз. – Одна из моих научных сотрудниц опрокинула шкаф для бумаг, и я обнаружил письма в потайном ящике.

– Как интересно, – заметила Шарлотта. – Поистине, вам повезло.

– Все находки идут через меня, – пискнул Майлз. – Мы с самого начала договорились о такой схеме. Но я тоже удивлен, что они нашлись так быстро. Библиотека в Нелагозевесе очень большая, и в ней полный беспорядок. Работы там хватит на целую жизнь, а то и две. Это был просто счастливый случай – то, что мне удалось их найти.

– На самом деле они не имеют такого уж значения, – засмеялась Шарлотта, чувствуя себя опьяненной. – Просто всякие глупости времен моей молодости, ценные лишь с сентиментальной точки зрения. Но сейчас, во времена интернета и двадцатичетырехчасовых новостей, добиться хоть какой-то приватности в жизни сложно… Некоторые вещи должны оставаться личными, вы согласны со мной?

Майлз выглядел так, словно был готов упасть в обморок. Что ж, хорошо. Она тоже начинала нервничать. Ей нужна была соломинка и возможность остаться наедине со своими письмами.

Майлз пытался искупить свою прежнюю трусость, покрывая Элеонору Роланд. Разумеется, Шарлотте было известно, кто на самом деле нашел письма. В дымоходе камина, подумать только! Юрий так старомоден… Настоящий романтик!

Найденный маркизой приспешник доказал свою полезность, добыв эту информацию. Однако Элиза перестаралась, решив убрать Элеонору. Право, маркиза была такой неуправляемой… итальянкой!

– Простите… мой сотовый… – нерешительно проговорил Майлз. – Ваш охранник забрал его у меня. Я не был на связи уже целые сутки.

– Разумеется, – успокаивающим тоном ответила Шарлотта. – Они порой немного перегибают палку, но это стандартная оперативная процедура. Думаю, сейчас никаких затруднений не возникнет. Я распоряжусь, чтобы вам отдали ваш телефон в машине – надеюсь, вы позволите мне позаботиться о вашей доставке обратно в аэропорт. Вас будет ждать комфортабельное место в первом классе на следующем же рейсе в Прагу. Благодарю вас, вы проделали потрясающую работу!

«Потрясающую» – Шарлотта особенно гордилась этим словечком. Оно отлично вписывалось в образ энергичной, здравомыслящей девчонки из низов, который изобрели для нее имиджмейкеры. Надо будет использовать его в будущей президентской кампании. «Потрясающую».

Шарлотта проводила Майлза до двери. Позже она придумает, что с ним делать.

Письма вернулись к ней! Майлз был у нее в кармане, что тоже утешало. Оставалось доделать лишь парочку мелочей.

Ей надо переговорить с приятелем из Управления национальной безопасности. Этот человек любезно сообщал ей, когда в сети возникала какая-либо необычная активность, касающаяся некоторых поисковых запросов. Похоже, ее имя недавно всплыло в связи со словами «Прага», «Лобковиц» и «ЦРУ». Возможно, в интернете засиживался очередной любитель-конспиролог, но ее друг из нацбезопасности проделал стандартную проверку по IP-адресам, просто на всякий случай. Такие вещи нужно подчищать регулярно. Компьютер, использовавшийся для поиска, был зарегистрирован за одиннадцатилетней слепой девочкой из Бостона. Гениальная хакерша? Забавно… Так или иначе, но Шарлотта попросила своего приятеля выяснить, что представляет собой эта девочка, и сейчас собиралась узнать результаты.

В общем, были еще кое-какие недочеты, но круг постепенно сужался. Список становился короче. Прямо как в старые времена, когда ты мог зачеркнуть имя на листе, и дело было закрыто.

…Люси и Дези! Вот как звали ее собачонок! Благодаря успеху Шарлотта вновь обрела способность мыслить ясно. Шарлотта похлопала Майлза по спине и передала его на попечение Мэдж.

– Мэдж! – радостно пропела она, введя секретаршу в ступор. – Не забудьте проследить, чтобы мистер Вульфман получил сувенирную ручку в подарок!

«Боже, храни Америку», – подумала она, закрывая за ними дверь кабинета.

Глава 32

– Самоубийство? – вырвалось у Сары.

Она не верила своим ушам. Сюдзико беспомощно пожала плечами.

– Полицейские обыскали комнату Элеоноры и нашли записку, – проговорила Сюзи и сделала глоток пива.

Целый день они бродили по дворцу, потрясенные, ничего не видя перед собой, нехотя выполняя свою работу. Комплекс Пражского Града закрыли для посещения, тело Элеоноры удалили из клетки возле собора святого Вита. Прибыла бригада людей, выглядевших так, словно здесь затеяли съемки детективного сериала. Макс как работодатель Элеоноры отправился на переговоры с полицией. При этом князь бурчал себе под нос, что ему повезет, если на посту окажутся другие копы, а не те служители закона, которые два дня назад привлекли его за осквернение статуи святого Георгия.

Когда все собрались ужинать, Годфри предложил почтить память Элеоноры минутой молчания. Бернард начал шумно рыдать. Даже Дафна выглядела потрясенной. Ученые казались донельзя обескураженными, однако отмалчиваться было просто невозможно.

– Тут смысла еще меньше, чем с доктором Щербатским. – Годфри покачал головой.

– Американский музыковед?… Который был немного не в себе? – спросила Фиона у Сюзи.

Та кивнула, мельком взглянув на Сару.

– Два самоубийства за лето! – Мозес снял очки и принялся скорбно их протирать. – Я не могу поверить!..

– Щербатский – совсем другое дело, – высказался Дуглас Секстон. – Он сидел на наркотиках, и вообще у него давно съехала крыша… Хотя, если честно, иногда мне казалось, что Элеонора тоже малость не в себе.

– Она была очень милая и добросовестная женщина, – сурово парировала Дафна. – Не ее вина, что предмет ее изысканий столь маловажен.

– Можно подумать, она покончила с собой из-за того, что считала картины Эрнестины маловажными! – вскипела Сюзи. – Да она просто обожала бедняжку!

– А что написано в записке? – спросила Сара.

Она ни на секунду не поверила в версию о самоубийстве и не могла представить, что другие легко купились на такую дешевую версию. Кому придет в голову залезать в клетку, чтобы покончить с собой? Элеонора, может, и была странной, но не настолько же! С другой стороны, конечно, никто из других сотрудников не знал, что именно Элеонора нашла переписку Шарлотты Йейтс с Юрием Беспаловым. И кто-то убил ее как ненужного свидетеля.

Весь день мысли Сары ходили по кругу. Кому, кроме Макса и ей, известно о том, что Элеонора видела письма? Майлзу. Янеку Соколу. Кому еще? Она подумала о маркизе Элизе, но та не появлялась во дворце со времени приезда Сары.

Она вспомнила о спешившей через двор одинокой фигуре, которую заметила, когда гуляла по дворцовой крыше.

И еще она вспомнила о сенаторе Шарлотте Йейтс.

Скоро идти на концерт. Она позванивала Полс в течение дня, и Хосе заверял ее, что с девочкой все в порядке – она упражняется или медитирует.

Сара не хотела отвлекать Полс жуткими происшествиями во дворце. Полс и так слишком глубоко вовлеклась в пражские интриги.

Баннер над сценой Рудольфинума на нескольких языках объявлял событие торжественного вечера: «32-й Ежегодный международный конкурс молодых пианистов». Открыв программу концерта, Сара увидела, что выступать должны пятеро участников, от восьми до четырнадцати лет. Помимо американки Поллины, были заявлены трое мальчиков – русский, японец и китаец, – а также девочка из Северной Кореи.

Каждый год очередной конкурс посвящался определенному композитору. Сейчас им стал Бетховен.

Конечно, подумала Сара, чувствуя уже некоторое утомление от того, что повсюду натыкалась на старину ЛВБ.

Заняв свое место в первом ряду, Сара оглядела окружавшие ее напряженные лица. По-видимому, в зале находились родители, члены семей, воспитатели, учителя и импресарио юных музыкантов. Понятно, что они многое поставили на карту, вероятно, больше всего это относилось к девочке-кореянке.

Конкурс включал в себя два тура. Сперва каждый из детей должен был сыграть фортепианную сонату Бетховена по своему выбору. Затем круг сужался до двух соревнующихся, которые во втором туре играли одну и ту же пьесу, по которой и определялся победитель.

По мнению Сары, «32-й Ежегодный международный конкурс молодых пианистов» не сильно отличался от пресловутого American Idol. Она чувствовала себя ужасно неловко: ведь застенчивая и замкнутая Полс решилась подвергнуться испытанию, несомненно, серьезному для нее, лишь потому, что ей требовался предлог для приезда в Прагу.

Или еще и потому, что девочка опасалась за ее безопасность?

Хосе, видимо, скрывался где-то за кулисами, чтобы довести Полс до стоявшего посреди сцены «Стейнвея», когда наступит ее очередь. Сара от всего сердца надеялась, что он наденет нечто достойное представителя Соединенных Штатов, а не вылезет на сцену выряженный в золотую чешую и на платформах с золотыми рыбками в каблуках.

Интересно, где сейчас Майлз? Вручает Шарлотте Йейтс найденные документы? Или висит связанный в каком-нибудь бункере и агенты ЦРУ выколачивают из него душу? Хоть Сара не доверяла ему, ей бы не хотелось узнать, что его пырнули ножом и бросили умирать, как Элеонору. Майлз просто взялся за дело, которое оказалось ему не по зубам…

А Элеонора – как насчет нее? Чем считать ее смерть, неизбежными потерями при военной операции? Сара содрогнулась. Все выглядело так отвратительно, да еще выставленное на всеобщее обозрение! Может, такова и была цель? Вдруг вся эта кровь и смерти являлись предупреждением… для нее? «Отступись, или ты будешь следующей…»

Что она могла сделать? Майлз и Янек – они оба видели письма, и казалось, что Майлз вроде бы собирается поступить по совести – однако теперь он находился в Вашингтоне. Сара не сомневалась, что Элеонору убили по распоряжению Шарлотты Йейтс, и Энди почти наверняка тоже. Но кто станет ее слушать? А если у нее не будет доказательств, то кое-кто точно окажется в тюрьме, но, разумеется, не сенатор. Задача усложнилась еще больше.

Щербатского тоже нет в живых, но Сара с трудом могла представить, чтобы смерть профессора имела отношение к поискам писем, компрометирующих сенатора. Сара знала, что его гибель связана со снадобьем… и с Максом.

Князь что-то искал. Что именно? Похоже, он считал, что может ей довериться в некоторых вещах – например, рассказать о возможном существовании тайной библиотеки, – но далеко не во всех.

Решив, что на данный момент она должна постараться сосредоточиться на конкурсе, Сара углубилась в изучение программки. У детей были невероятные резюме, и каждый из исполнителей хотя бы раз победил в серьезном состязании – в то время как Полс ни в одном даже не участвовала. У Сары заныло сердце: она поняла, что у Полс нет ни единого шанса. Юные дарования оказались превосходно натасканными ребятами с отточенной техникой, вдобавок они выступали начиная с четырех, а то и с трех лет. Полс была гением иного рода: она редко покидала свой дом и играла только для самой себя, Сары и Хосе.

На сцене появился ведущий, который принялся оглашать обычные бесконечные благодарности, после чего представил публике членов жюри. Последнее названное им имя едва не заставило Сару выпрыгнуть из кресла.

Маркиза Элиза Лобковиц де Бенедетти!

Сара запрокинула голову и уставилась наверх, в ложу для членов жюри. Толстый парень в костюме от Brooks Brothers – это, несомненно, Ларри Стегнер из Джульярда… Азиаты… Пара чехов в мешковатых костюмах… Оставалась только смуглая женщина в узком, облегающем, с леопардовым узором платье от Версаче и шарфе от Hermès. Она была окутана аурой бесстыдно избыточной роскоши, какую могут себе позволить лишь европейцы. Сара заметила блеск бриллиантов на ее шее, а запах духов маркизы доносился даже до первого ряда партера, где сидела Сара.

Сара опять начала перечитывать программку и обнаружила упоминание только о том, что маркиза Элиза Лобковиц де Бенедетти – всемирно известный специалист по Бетховену… Что еще за новости? Почему Сара выяснила эту информацию только сейчас? Наверняка маркиза близкая подруга Шарлотты Йейтс! И, возможно, у нее бурный роман с Максом. Разве не удивительно, что она прибыла в Прагу в тот самый день, когда здесь произошли весьма мрачные и таинственные события?

Чувствуя беспокойство, Сара решила, что надо, в конце концов, сосредоточиться на конкурсе.

Бетховен сочинил тридцать две фортепианные сонаты, каждая из которых была великолепна. Сару впечатлил выбор, сделанный девочкой из Северной Кореи. Соната ми бемоль мажор опус семь – чудовищно сложная пьеса, динамичная, многоплановая, а первая ее часть представляет собой нечто вроде дружеской пощечины Моцарту.

Было странно слышать игру восьмилетней девчушки. Луиджи посвятил произведение своей ученице, графине Бабетт фон Кеглевиц, поэтому во время эротичной второй части Саре пришлось смотреть в потолок. Диссонанс между игрой ребенка – пусть и блестящего в плане техники – и самой музыкой ЛВБ – оказался слишком велик.

Следующим выступал русский мальчик, который выбрал опус десять номер один. Смежив веки, Сара всем телом отдалась вибрации тяжелых аккордов вступления. В героической пьесе угадывались мотивы страха и нерешительности, что в некотором роде работало на руку пареньку, выступающему на престижнейшем мировом конкурсе. Его исполнение было пугающе хорошим.

А потом наступила очередь Полс. Сара захлопала, наклонилась вперед, и у нее полегчало на душе: Хосе в классическом черном смокинге спокойно вывел Полс к «Стейнвею». Девочка была одета в красное бархатное платье. Саре показалось, что она уловила на мускулистой шее мексиканца отблеск длинных свисающих сережек, но она предпочла не приглядываться. Полс уселась на скамейку перед роялем, глубоко вздохнула и принялась за первые такты сонаты опус пятьдесят семь, фа минор. На протяжении первой из трех частей Полс играла со все нарастающей экспрессией, и Сара даже занервничала. Зрители в изумлении наблюдали за Полс, которая была словно одержимая. Ее волосы развевались, а глаза были закрыты. Вопросы без ответов, которыми Бетховен пронизал свою сонату, неустойчивые аккорды, мощь музыки ЛВБ неудержимой волной накатывали на слушателей…

Сара обнаружила, что задерживает дыхание в ожидании финала, и когда он наконец-то наступил, она вскочила на ноги – вместе с половиной аудитории – и неистово зааплодировала. Другая половина оставалась на своих местах, вежливо хлопая, причем по залу прокатился тихий ропот неодобрения. В своем исполнении Полс определенно пошла на риск, хотя, по мнению Сары, это был шаг, достойный настоящего гения.

В перерыве она отыскала Полс за кулисами.

– Вот что имел в виду Бетховен, – произнесла бледная Полс, на девочке сказывалось напряжение конкурса.

Борис, облаченный в нагрудник служебной собаки, привалился к хозяйке, подставляя ей для опоры свое массивное плечо.

– Я никогда прежде не слышала, чтобы ты так играла, – заметила Сара.

– Да, – согласилась Полс, позволяя Хосе вытереть платком пот у себя со лба. – Здесь я его лучше чувствую. Именно он подтолкнул меня к такому исполнению.

Сара не усомнилась в ее словах. В них был заключен абсолютно здравый смысл. Музыка Бетховена прорывалась сквозь клавесин, как рука человека прорывается сквозь ткань. Пьеса не могла быть исполнена на инструментах того времени. Луиджи бы гордился Полс.

– Что же! – воскликнула Сара. – Полс, ты сделала открытие! Лично я считаю, что ты всех порвала в тряпки.

Пока Полс пила воду, Сара отвела Хосе в сторонку.

– Завтра утром возвращайтесь обратно в Бостон, – прошептала она. – Во дворце произошло жуткое убийство.

Хосе ахнул.

– Проследи, чтобы Полс ни с кем не говорила о Лобковицах, – продолжала Сара. – Это небезопасно. Следи за ней во все глаза – буквально не выпускай ее из своего поля зрения.

– Через меня никто не пройдет, – пообещал Хосе. – Да и Борис не даст ее в обиду.

Публика затихла. На сцену поднялся руководитель Венского симфонического оркестра, чтобы объявить, что во втором туре будут участвовать… Полс и Евгений Андропов. Полс в финале! Спутники кореянки, с красными и сердитыми физиономиями, громко говорили между собой, кивая на членов жюри. Сара очень надеялась, что никого из них не расстреляют, когда они вернутся домой.

Аудитория притихла. Пьесой, которую предстояло играть Полс и русскому мальчику в их смертельном поединке, стала соната опус сто одиннадцать, последняя из бетховенских фортепианных сонат, которую некоторые считали лучшей. ЛВБ посвятил ее эрцгерцогу Рудольфу, умершему в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году в возрасте тридцати лет в результате инцидента, случившегося в его охотничьем замке. Эрцгерцог был влюблен в молодую женщину, которая не являлась его женой, и, не желая с ней расставаться, выстрелил ей в голову, после чего обратил дуло револьвера в свою сторону[59].

Такова Прага. Кажется, каждый камень здесь имеет свою историю, и большинство из них повествует о пролитой крови или о людском безумии. Возможно, как раз поэтому сотрудники дворца так легко и поверили в самоубийство Элеоноры. Целое лето над ними витали подобные рассказы о страсти и жестокости. И теперь, после того как ей довелось познакомиться со снадобьем, Сара знала, что страсть и жестокость действительно были повсюду. Они таились под самой поверхностью настоящего, которая оказалась невероятно тонкой…

Внезапно зал взорвался аплодисментами, и Сара поняла, что отключилась и прослушала выступление русского мальчика. Сейчас на сцене появится Полс.

Соната опус сто одиннадцать до минор состоит из двух частей – структура настолько необычная, что издатель Бетховена даже написал ему, дабы удостовериться, не пропустил ли переписчик третью часть по оплошности. Бетховен не снизошел до ответа. Сара ощутила приступ острой скорби и чувства утраты, вспомнив, как профессор Щербатский читал им лекцию об этом сочинении, цитируя из «Доктора Фаустуса» Томаса Манна, где учитель музыки объясняет опус и кричит, заикаясь, что «искусство, в конце концов, всегда сбрасывает с себя видимость искусства».

По замыслу автора, первая часть должна была изображать мир таким, каким мы его знаем, полным борьбы и невзгод. Вторая же часть, наполненная невероятной красотой и безмятежностью, уводила в некую надмирную обитель покоя, согласия и любви.

Сара слушала музыку по-новому, ощущая ее мистицизм и силу.

Если Полс и прежде играла с экспрессией, то сейчас она превратилась в кружащегося дервиша, ее пальцы над клавишами были практически не видны. Напряжение было почти невыносимым; ее худенькие руки казались не приспособленными к столь яростному исполнению… А затем началась вторая часть. Сердце Сары переполнилось самыми хаотичными чувствами. Да, так и есть! Все звучало именно так, как было задумано. Возможно, это и подразумевала Полс, когда говорила о Боге.

Доиграв последний аккорд, Полс обмякла и повалилась на клавиатуру. Она была в обмороке.

Глава 33

Врач хотел положить Полс в больницу на обследование, и Сара была бы только рада обеспечить для этого все необходимое, но Полс, как обычно, заупрямилась. Девочка настояла на том, что ей просто нужно выспаться. Сара, не желая еще больше расстраивать Полс, согласилась, если Поллина пообещает ей обратиться к врачу сразу же по приезде в Бостон.

– Я не победила, – печально сказала Полс.

– Наверняка победила, – возразила Сара.

Сара оставила Полс в отеле отдыхать. Когда она уходила, перед девочкой стояла тарелка куриного бульона с гренками. Хосе оставался на страже с указаниями не открывать дверь никому. Похоже, он, невзирая на проверки, умудрился провезти в своем багаже здоровенный нож. Будем надеяться, что приключение закончится хорошо, подумала Сара, взглянув на пилообразное лезвие. Борис улегся перед дверью в спальню Полс.

– Покажи-ка мне клыки, – потребовала Сара.

Борис оскалился и устремил на нее понимающий взгляд.

Добираясь до своей подвальной комнатушки, Сара обнаружила, что в коридоре ее ждет Макс.

– Пойдем в мой кабинет, – вполголоса произнес он.

Сара последовала за ним.

Чешский волкодав Мориц поднял морду со своей просторной и потрепанной подстилки в углу. Между его огромных лап был зажат плюшевый геральдический лев с двумя хвостами, каких в Праге можно видеть повсюду. Сара решила погладить Морица. Тот учуял на ее руках запах Бориса, по-видимому, счел сородича достаточно симпатичным и продолжил грызть игрушку.

Сара уселась в одно из кожаных кресел и стала ждать продолжения.

– Элеонору убили выстрелом в голову, – сообщил Макс. – Пистолет нашли на сетке в глубине колодца. На спусковом крючке были отпечатки ее пальцев.

– Но ты ведь не веришь, что она покончила с собой? – спросила Сара. – Ты слышал, что сказал Майлз: Элеонора нашла письма, которые он показал Янеку.

– У меня есть теория, – продолжал Макс. – Что, если автором посланий была Элеонора? Она как раз подходящего возраста. В семидесятых она вполне могла жить в Праге и вести агентурную деятельность под видом дипломированного искусствоведа – тут и легенду придумывать не надо! Потом она закрутила роман с агентом КГБ, который дарил ей ценные безделушки из дворца в обмен на информацию. А сейчас она вернулась, чтобы отыскать свои потерянные письма. Она приехала в Нела в тот день, а значит, могла убить Энди. Может, он тоже работал на ЦРУ и тоже искал письма!

– Но тогда зачем она передавала их Майлзу? – спросила Сара.

Она бы рассказала Максу про Шарлотту Йейтс, но пока еще колебалась.

– Люди порой вытворяют странные вещи. – Макс вздохнул. – Наверное, ее замучили угрызения совести. И она решила раскрыть карты.

На мгновение Саре захотелось поверить в теорию Макса. Это было бы гораздо проще, чем допустить, что сенатор США устраивает покушения на обитателей пражского дворца. Сара попыталась припомнить подробности дня, проведенного в Нела. Вероятно, Элеонора узнала Энди Блэкмана под личиной чешского полицейского? Вечером они вместе трудились в библиотеке, но фактически она Элеонору не видела: они лишь время от времени перекликались. Тогда произошло столько всего загадочного!.. Сара рассеянно взглянула на Морица, который, зажав в зубах игрушечного льва, поднял его в воздух и мотал головой, будто пытался сломать ему шею.

– А чей это был чихуахуа? – внезапно вырвалось у Сары.

– Какой чихуахуа?

– Когда мы приехали с Элеонорой, мелкая псина ее укусила.

– Ясно, это собака Элизы, – пояснил Макс.

Брови Сары взлетели вверх.

– Маркизы Элизы Лобковиц де Бенедетти?

Макс кивнул.

– Она была в Нела в тот день, когда мы с тобой там встретились?

– Да, – признался он. – Вообще-то, она как раз уехала.

Сара заговорила, тщательно подбирая слова и одновременно стараясь, чтобы в ее голосе прозвучало не больше десяти процентов тех эмоций, которые она испытывала:

– То есть, когда был убит Энди, маркиза Элиза находилась в Нела? И могла нести ответственность за любое или за все эти происшествия? И ты никогда не чувствовал необходимости рассказать мне о ней?

– В тот момент это не казалось мне столь важным, – начал оправдываться Макс. – Моя кузина не способна никого убить, разве что кто-нибудь займет ее место в первом ряду на показе мод.

– Ты уверен?

А известно ли князю, что она находится в Праге?

Макс прошел к стене, где висело развернутое изображение родословного древа. Сара мельком подумала, что должен чувствовать человек, видя свою родословную, изображенную в виде схемы, вплоть до четырнадцатого века… Макс указал на нижнюю часть дерева.

– Ее дед был братом моего дедушки. Он оказался паршивой овцой в стаде. Когда мой дед во время Второй мировой отправился в Англию, ее дед отправился в Италию, где женился на итальянской графине.

– И она эксперт по Бетховену?

– С натяжкой, конечно. Просто у нее дар пролезать всюду, где собираются сливки общества. Она коллекционирует влиятельных друзей. У нее старинное палаццо прямо на Гранд-канале, и она постоянно приглашает туда разных знаменитостей – кинозвезд, политиков, модельеров. Ее профессия – вращаться в высших кругах, – пренебрежительно проговорил Макс, но Сара заподозрила что-то неладное.

Тон Макса ее не убедил, и она попыталась осмыслить услышанное. И поняла, что все складывается в устрашающую картину.

Или нет?…

В ее мозгу вертелись имена, даты, места, детали. Древняя кровь. Тайны. Власть. Деньги. Еще больше власти… Нет, она не свихнулась. Впервые со времени своего прибытия в Прагу Сара чувствовала, что она опережает события вместо того, чтобы плестись в хвосте.

Маркиза, с ее связями в Вашингтоне и любовью к коллекционированию именитых друзей, почти наверняка служила сенатору глазами и ушами – если не рукой, держащей пистолет или нож. Она шпионила во дворце. У нее имелась веская причина для раздора с собственной семьей: ее деда лишили доли наследства в пользу деда Макса. А маркиза не сомневалась, что все это несметное богатство должно было принадлежать ей. И она считала, что изрядная часть еще может оказаться у нее, если она правильно разыграет карты.

А Макс вообще не догадывался о том, каковы истинные мотивы его кузины, хотя все улики действительно были налицо. Что за безалаберность! А ведь именно маркиза находилась возле места происшествия как раз в тот самый роковой день… Однако не могла же Сара, как в ток-шоу, попросту сесть рядом с Максом на диван и начать: «Милый, по-моему, твоя прелестная кузина пытается всех нас убить…» Нет, надо как следует все продумать и убедить Макса, что она не сошла с ума. Ей придется доказать ему свои предположения. Кроме того, нужно раздобыть реальные доказательства связи Шарлотты Йейтс с Юрием Беспаловым. Одного того, что сенатор прежде работала на ЦРУ, недостаточно. Возможно, она уже заполучила письма, но могут найтись и другие способы доказать ее участие, какие-нибудь следы…

– Я хочу принять снадобье, – сказала Сара.

– Его больше не осталось, – ответил Макс, возвращаясь к письменному столу.

– Неужели?

Макс открыл узорчатую музыкальную шкатулку, отодвинул фальшивое дно и показал Саре секретное отделение.

– Я хранил его здесь, но кто-то его своровал. Может, Нико, но он никогда не признается.

– Как же так? – спросила она. – А его нельзя достать?

– Не знаю, – ответил Макс. – Правда.

Сара опустилась на кушетку. На нее разом обрушилось осознание того, что она могла бы сделать, если бы имела крошечный кусочек чудодейственного средства, позволявшего видеть мертвых, наблюдать, как они проживают свои жизни… Она могла бы пройти сквозь время и засечь убийцу Элеоноры или любовницу Юрия Беспалова. Она могла бы узреть Бетховена.

Отец… Если бы она взяла снадобье с собой в Бостон, она могла бы вновь увидеть отца.

Макс присел рядом с ней. Саре было неловко от того, что он находится к ней так близко. Это мешало ясно мыслить.

– Я нашел потайную комнату, – сообщил Макс. – Это библиотека. Хочешь посмотреть?

Глава 34

– Все оказалось элементарно, – скромно сказал Макс, раскладывая веером на столе стопку архитектурных планов. – Помнишь, я обнаружил недостающее окно? Я поискал более ранние чертежи дворца и сравнил их с теперешними.

Сара поднялась, подошла к столу и встала возле князя. Он обвел пальцем контур одного из прямоугольников и указал на крошечные буквы, вписанные посередине. Затем вручил Саре увеличительное стекло, и она наклонилась над планом.

Значит, во дворце действительно находилась тайная комната с библиотекой, подумала она.

– И тебе придется сносить одну из стен? – спросила Сара. – А что там рядом?

Макс кивнул на план.

– Помещение прежде было тоже связано с библиотекой, – объяснил он. – Но после того как основную часть отгородили, оно стало самостоятельной комнатушкой, которую использовали как кладовую. Может, для отвода глаз, чтобы обман выглядел убедительно… В общем, кроме библиотеки, это единственное дворцовое помещение без окна.

Сара пристально посмотрела на Макса.

– В моей комнате нет окна, – проговорила она.

– Именно! Ты живешь в преддверии библиотеки! – Макс широко улыбнулся.

– Отлично, – вздохнула Сара. – Нам что, надо снести стены бульдозером? Или у Лобковицев завалялась пара осадных таранов?

Макс вытащил очередную пачку рисунков и выложил их на стол.

– Все гораздо проще. Внизу есть подземный лаз. Он проходит как раз под этим крылом дворца. Я это знаю, потому что нам пришлось провести глобальный осмотр дворца на предмет борьбы с вредителями, и нам рекомендовали заблокировать все тайные подвальные входы.

Макс поднял голову и прищурился.

– Крысы, – пояснил он. – Ты не поверишь, Сара! Размером с собаку!

– Если ты думаешь, что я собираюсь лезть в крысиную дыру, то ты и впрямь спятил, – заявила Сара.

– Крыс там уже нет, – быстро ответил Макс. – Ну, или почти нет. Одна-две, может, и остались, потому что на них яд не подействовал! Эх, что за мерзкое занятие!.. Но так или иначе, а в подземелье существуют два незаблокированных входа. Кому-то придется ползти. Хотя Николасу достаточно пригнуть голову.

– Ты посылал туда Нико? – Сара, не удержавшись, расхохоталась. – Но, в конце концов, он ведь провел целое лето с труппой сибирских акробатов! Если человек смог влезть в мою футболку, будучи привязанным к кровати, вряд ли его затруднит обычное подземелье!

– Верно, – отозвался Макс, ухмыляясь. – А в потолке туннеля есть несколько лазов со ступенями. В верхних комнатах в полу сделаны потайные люки. Ты ведь помнишь, что твоя комната раньше служила тюремной камерой?

Сара содрогнулась. Такое трудно забыть. На нее накатила волна тошноты. Отвратительные запахи блевотины, испражнений, страха… мучительные крики…

– Нико нарисовал карту с метками, где находятся лестницы. – Макс вытащил лист кальки и разгладил его поверх архитектурного плана. – Смотри. Прямо под тем местом, где находится, или находилась, библиотека, есть люк! – торжествующе провозгласил он.

– И Нико туда залезал? – Сара глубоко вдохнула, чтобы перебить запахом Максовой кожи память о кошмарных испарениях темницы. Она едва сдерживалась, чтобы не зарыться лицом в ямку на его шее.

– Нет, он на замке, – ответил Макс.

– Еще бы! – раздраженно фыркнула Сара. – Иначе было бы чересчур легко. Здесь, куда ни посмотри, все либо заперто, либо отгорожено стеной, либо заковано в цепи, посажено на кол, проткнуто копьем, выкинуто из окна…

Внезапно она почувствовала, что готова разреветься. Бедная Элеонора! Бедный Щербатский… Но нет. Она не должна плакать – ни над Элеонорой, ни над профессором. Ни над Стефанией – преждевременно постаревшей балериной, вызволившей ее с крыши дворца. Ни над всеми другими людьми, которых на протяжении бессчетных лет использовали как пешек и убирали с дороги агенты алчности и жажды власти. Слезы им не помогут. Сара поискала нужное слово для того, что могло бы вернуть душевное равновесие. Справедливость? Нет, недостаточно сильно. Месть? Пожалуй, вполне неплохо. Однако Сара знала: на самом деле двигало ею то, что не имело ничего общего с разоблачением Шарлотты Йейтс или разгадкой тайны убийств, самоубийств и исчезновений все возрастающего количества людей. Это было ощущение, что в конце всех темных поворотов и петляний ее ожидает ответ, относящийся к чему-то совершенно другому. Такому, что могла бы понять Полс. А возможно, и Макс – если она ему доверится.

Бетховен.

– Не смотри так печально, – сказал Макс, прервав поток ее размышлений. – Нико утверждает, что замок старый и скорее всего сейчас его будет нетрудно сломать. Но на люке может что-нибудь стоять, какая-нибудь мебель или книжный шкаф… Одним словом, это определенно задача для двух человек.

– Скорее всего, Нико уже его ломает, пока мы тут рассуждаем, – предположила Сара.

Макс покачал головой.

– Нет, он на задании.

– На задании? – Сара приподняла бровь.

– Я послал его присматривать за отелем, в котором остановилась твоя маленькая подруга. Он будет оставаться с ней рядом, пока она не окажется в целости и сохранности на борту самолета, улетающего из Праги. Здесь в последнее время происходит слишком много всякой мерзости. Нико прекрасно понимает, что поставлено на карту. Он не позволит, чтобы с девочкой что-нибудь случилось.

Сара была тронута настолько, что почувствовала желание объясниться начистоту.

– Возможно… – начала она и заколебалась. – Возможно, на карту поставлено больше, чем тебе кажется.

Макс внимательно посмотрел на нее и откинулся в кресле, сложив руки на груди. Он был настолько похож на фотографию своего деда Макса, висевшую над ним, что создавалось ощущение, будто фотография просто выскользнула из рамки. У обоих на лицах было одно и то же непроницаемое выражение.

Мужчины, полные тайн, подумала Сара.

– Итак, сегодня вечером? – спросила она, уходя от дальнейших объяснений. – Сегодня вечером мы проникнем в потайную библиотеку?

– Завтра утром, – поправил Макс. – В девять утра, когда реставраторы примутся за работу и поднимут достаточно шума.

– А до этого?

Макс помахал в воздухе книгой.

– Мне нужно кое-что прочесть. Это про твоего любимого Седьмого Лобковица.

– После того как я приняла снадобье… Я видела его, – сказала Сара. – Я видела его. Слышала, как он говорит.

– Я тоже его видел, – негромко отозвался Макс, закрывая книгу. – Даже ходил с ним на охоту.

– Мне кажется, ты должен рассказать мне о снадобье, – попросила Сара.

Она поглядела в другой конец комнаты, где он находился. Уже было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Но она чувствовала, что он хмурится, размышляя.

– Когда мой дед покинул Прагу в сорок восьмом, у него не было ничего, кроме одежды на плечах, – сказал Макс. – Такова официальная версия, и, насколько я знаю, это правда, хотя он и не был абсолютно нищим. Дедушка Макс был патриот, но не глупец. У него оставались кое-какие капиталовложения, друзья, связи… И все же – ты можешь себе представить? Когда ты вынужден оставить фамильное состояние, коллекцию, собиравшуюся с тысяча пятьсот девяносто второго года, покинуть все, абсолютно, без какой-либо надежды вернуть все это обратно?

– Я не могу себе этого представить, – честно ответила Сара.

– В общем-то, я и сам только начинаю все понимать. – Макс вздохнул. – Не знаю… Может быть, он даже чувствовал какое-то облегчение, в каком-то смысле. Столько ответственности… Я не могу даже выбросить какую-нибудь старую, изъеденную молью подушку. Как знать, может, на ней когда-то покоилась голова шестой княгини Лобковиц или еще кого-нибудь. Может быть, ее сшил мастер, владевший утраченным ныне стилем вышивки, от которого ученые просто онемеют, и я должен соорудить для подушки специальный саркофаг с термодатчиками!

– «Но нет покоя голове в венце»[60], – процитировала Сара.

Макс тихо усмехнулся.

– Короче, дедушка Макс, покидая Прагу, прихватил с собой две вещи. Свою шляпу и портсигар, который он сунул в карман.

– А он теперь у тебя? – спросила Сара. – С таким странным символом?

– Когда отец умер, его адвокаты передали портсигар мне, – ответил Макс. – Они сказали, что отец должен был сделать это, когда мне исполнился двадцать один год. Согласно распоряжению мамы. Но он считал меня конченым неудачником. Думал, что на мне прекратится линия Лобковицев. По его мнению, я позорил память моей матери. Эх, Сара! Надо мной наверняка смеется вся Прага.

Сара ничего не могла с собой поделать. Это было совершенно не в ее духе, но она протянула руку и нащупала руку Макса. Они переплели свои пальцы.

– Портсигар перекочевал ко мне. Я гордился тем, что у меня есть самая ценная вещь дедушки Макса. Он не курил – судя по всему, просто носил с собой пустую коробочку… Хотя портсигар не был пустым. Внутри оказался конверт.

Сара затаила дыхание, ожидая продолжения.

– Обрезки ногтей! – Макс рассмеялся. – Я едва их не выбросил. Однако что-то заставило меня… в общем, с этого все и завертелось…

– Что? – спросила Сара. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– О Щербатском, – ответил Макс. – Он написал мне и спросил, нельзя ли ему приехать взглянуть на нашу музыкальную коллекцию. О чем вопрос, с его безупречной репутацией – кому, как не ему, заниматься всякими партитурами… Он пробыл здесь несколько недель и в один прекрасный день заявился ко мне в кабинет и показал найденное им письмо. От Людвига ван Бетховена к Йозефу Францу Максимилиану Лобковицу. Ничего интересного… разговоры о деньгах и жалобы. А потом упоминание о его ногтях.

– О его ногтях?

– «Дьявольские штучки, которые выкидывало мое тело, на какое-то время прекратились. Однако я обнаружил, что ногти на моих руках и ногах растут с ужасающей быстротой. Не может ли сие обстоятельство быть действием эликсира, который мы здесь не будем называть? Признаюсь, что я испуган. Посылаю вам несколько экземпляров, которые моя служанка с обычной для нее неуклюжестью отделила от моего тела», – процитировал Макс.

– Ты серьезно? – Сара выпрямилась в кресле.

– Основной смысл был примерно таков, – отозвался Макс. – И я рассмеялся и сказал: «Теперь-то мне ясно, что за ногти дедушка Макс прятал в портсигаре! Он покинул Прагу, взяв с собой шляпу и… частичку Людвига ван Бетховена».

– Но… – нерешительно проговорила Сара. – Разве они… не должны были полностью разложиться к настоящему моменту? Сгнить или высохнуть?

– Именно, – подхватил Макс. – Ногти состоят из кератинов. Я проверял по книгам. Произошло чудо! Думаю, эликсир, который Бетховен принимал, содержал в себе нечто такое, что изменило их молекулярную структуру.

– Значит, пилюля, которую я проглотила, в форме человеческого ногтя…

– Являлась реальным ногтем Людвига ван Бетховена, – продолжил Макс. – Точно.

Сара впервые за всю свою жизнь обнаружила, что полностью и бесповоротно потеряла дар речи.

– Идею мне подкинул Щербатский, – поспешно добавил Макс. – После того, как я рассказал ему о портсигаре и обо всем остальном, он будто с цепи сорвался. Оказывается, он давно отслеживал в переписке между ЛВБ и Седьмым князем загадочные упоминания о некоем веществе. О чем-то таком, что князь давал Бетховену и что, по мнению Щербатского, влияло на слух композитора.

Сара вспомнила свое видение. Что же князь Лобковиц спросил у Бетховена?

«Ну, как, действует? Вы можете меня слышать?»

– Но снадобье позволяет нам, грубо говоря, двигаться сквозь время, – возразила Сара. – А с Бетховеном ничего подобного не случалось. Он его принимал… ну, то есть я видела, как он что-то положил в рот, и, насколько я поняла, потом он действительно обрел слух.

– Обостренное восприятие, – кивнул Макс. – Да, логично. Но мы ведь не принимали само снадобье. Мы глотали ногти человека, принимавшего тот экстракт пару сотен лет назад. Состав уже изменился, Сара! Кроме того, повторяю: мы не двигались сквозь время. Мы лишь видели энергетические слепки. У нас нет возможности проверить, как все было на самом деле.

Сара задумалась. Седьмой князь что-то сказал Бетховену после того, как тот принял пилюлю. Что?

«Добрый старый Браге». Бинго!

Астроном, служивший при дворе Руди Второго. Тихо Браге – который, помимо прочего, был также алхимиком.

– Сперва я решил, что профессор бредит, – продолжил Макс. – Но мы проделали кучу исследований. Мы выяснили, что на портсигаре изображен алхимический символ… Затем Щербатский убедил меня, что символ является для нас исключительно важной деталью. Я предложил отправить ногти в лабораторию на анализ. Я поручил это Нико – который, вероятно, решил один оставить и переправить тебе, бог знает почему.

– Что показали результаты анализа?

Сара вдруг обратила внимание, что, хотя Макс говорил спокойно, его пальцы сильно стискивали ее руку. Или как раз наоборот – ее пальцы сжимали его руку?

– Они были… странные. Следы кератинов, как и следовало ожидать, но вместе с ними еще куча других ингредиентов. Серебро. Мирра. Лосиная кость, представляешь? И вещество, которое вообще не смогли определить. Дикая и совершенно неожиданная смесь не пойми чего, Сара! Мне бы и в голову не пришло грызть чужие ногти!.. А Щербатский совсем завелся, он поговорил со знакомым нейробиологом, который сказал ему, что некоторые химические вещества не вымываются из организма, а осаждаются в клетках. Ну, а у Щербатского еще имелись безумные теории по поводу глиальных клеток и восприятия… И когда он признался мне в том, какие видения его посетили после того, как проглотил ноготь… я решил тоже попробовать.

– Понятно, зачем вы со Щербатским ездили в Нелагозевес! Дуглас намекнул мне, что, по его мнению, вы с профессором Щербатским принимаете наркотики.

– В принципе, он не ошибся, – заметил Макс. – Мы вначале думали, что в Нела экспериментировать будет безопаснее. Мне не хотелось, чтобы Авессалом галлюцинировал во дворце. И у меня были свои причины, связанные с Нела. Дело в том, что там родилась моя мать.

– Значит, ты надеялся увидеть ее, – задумчиво произнесла Сара. – Щербатский хотел найти Бетховена, а ты искал свою мать…

– Я видел только ее фотографии, – сказал Макс. – Она умерла, когда я был еще совсем маленьким. Мне так хотелось взглянуть… на ее лицо, наверное.

Сара кивнула. Ей было знакомо это ощущение.

– Но я не смог с ней встретиться, – вздохнул Макс. – Зато я часто видел Седьмого князя и самые разные события из прошлого. Загадочные и мистические… Вскоре Щербатский потерял терпение: он захотел принимать снадобье в Праге, где Бетховен бывал чаще. Вероятно, он заигрался, принялся путешествовать и начал бродить по лестницам и залам – но не по тому зданию, который существует сейчас. С позапрошлого века дворец несколько раз реставрировали. Например, раньше тут была галерея, соединявшая одно крыло с другим. Сейчас ее нет. Поэтому профессор и угодил в передрягу…

– То есть Щербатский собирался пройти по мосту… – произнесла Сара. – А вместо этого шагнул в окно.

На мгновение Сарой овладела острая скорбь. Она посмотрела на Макса и увидела тоску в его глазах.

Наконец-то она докопалась до истины. Произошло нечто вроде совмещения времен. Щербатского никто не убивал, и он не покончил жизнь самоубийством. Он погиб в результате несчастного случая.

– На тот момент у нас оставалось совсем мало… ногтя, снадобья, не знаю, как его называть, – после долгого молчания произнес Макс. – А теперь у нас нет ничего – ни единого грамма. Ладно, оно и к лучшему.

– А отчет из лаборатории? Ты не думал, что вещество, которое содержалось в ногтях Бетховена, можно воссоздать?

– Только не на основе лабораторного анализа, – ответил Макс. – Слишком много неизвестных составляющих. Хотя меня гложет мысль, что существует формула. Где-нибудь записана, спрятана…

– В отгороженной библиотеке? – выпалила Сара, стараясь, чтобы ее голос не звучал слишком оптимистично.

– Тогда надо поторопиться, – проговорил Макс. – Через две недели Пражский Град будет кишеть агентами Секретной службы.

– Секретной службы? – Сара похолодела.

– Пятнадцатого числа торжественное открытие дворцовой коллекции, – объяснил Макс. – К нам прибывает председатель Комитета Сената США по иностранным делам Шарлотта Йейтс.

Глава 35

Проснувшись, Сара позвонила Хосе. Он сообщил, что они с Полс зашли в храм Девы Марии Победоносной по пути в аэропорт. Сара с облегчением услышала, что их сопровождает Нико. Учитывая, что по Праге шныряла маркиза Элиза, которой однажды удалось оказаться с Полс в одном помещении, никакие предосторожности не могли быть лишними.

Сара посмотрела на часы. До запланированного набега на библиотеку оставалось еще много свободного времени. Она выбежала из Градского комплекса через задний двор и спустилась по лестнице к Малой Стране – старинному историческому району Праги.

Перед церковью Сара заметила Николаса: он нес караул перед дверцей, покуривая сигарету.

– Спасибо, что присматриваете за ней, – сказала Сара.

Нико кивнул.

– Я предпочитаю не посещать святилища до полудня, это вредит моему пищеварению. Но там они в безопасности. Моя подруга, сестра Тереза, устроила им экскурсию.

Сара втиснулась в узкий коридор и двинулась на голос женщины, который словно колокольчик разносился по молчаливому пространству церкви: «В тысяча шестьсот тридцать первом году монастырь в Мюнхене был разрушен, и статуэтку Чудотворного Младенца выбросили в груду мусора, где она пролежала, всеми забытая, семь долгих лет…»

Убранство храма отличалось типичной для барокко избыточностью. Алтарь, посвященный Младенцу Иисусу, был изукрашен с особой пышностью: золото, цветы, свечи и специальная стеклянная витрина для самой куклы. Младенец был облачен в шикарное голубое платьице – Дафна рассказывала, что у монахинь-кармелиток имеется для малыша целый гардероб в шестьдесят костюмов, включая крохотную нижнюю рубашечку.

Полс со склоненной головой стояла перед Младенцем и молилась. Затем она вручила монахине какой-то конверт и отошла, уступив место Хосе, который принялся благоговейно креститься перед алтарем.

– Полс, – тихо позвала Сара.

Девочка протянула перед собой руку. Сара взяла ее, и они двинулись к выходу. Монахиня, очевидно, уже успевшая открыть конверт и увидеть содержимое – Сара не сомневалась, что там был чек на весьма крупную сумму, – следовала за ними, бормоча благодарности и благословения.

– Это не он, – прошептала Саре Поллина.

– Что ты имеешь в виду?

– Это не настоящий Младенец.

Сара удивленно посмотрела на нее.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все, – нетерпеливо ответила девочка.

Оказавшись на улице, Сара помедлила. Поллина обычно уклонялась от объятий и вообще от любого физического контакта. Но сейчас она позволила Саре легонько себя обнять.

– Я буду за тебя молиться, – сказала Полс.

– Спасибо тебе, – ответила Сара, гадая, что говорят правила о том, когда чистые сердцем молятся за таких, как она.

Внезапно Поллина крепко обхватила ее. Сара была удивлена, почувствовав, какая сила таилась в тонких руках.

– Не отходи далеко от Макса, – шепнула ей девочка.

Когда их машина отъехала и Сара, оглянувшись, подняла взгляд на замок, вдали пророкотал раскат грома. Красиво сработано. Очень драматично. Посмотрев на часы, она принялась быстрым шагом взбираться обратно на гору.

Последние слова Поллины прозвучали загадочно. Что девочка имела в виду? Должна ли Сара держаться поближе к Максу, потому что он сможет помочь и защитить? Или за ним нужно приглядывать, потому что он опасен?

Следует ли рассказать ему о Шарлотте Йейтс? Шутки шутками, но эта женщина собирается приехать в Прагу. Зачем это ей? Она наверняка уже получила свои письма. Ее тайнам теперь ничто не угрожает. Или ее тянет на место некогда совершенного преступления? Хочется позлорадствовать? Что может дать Шарлотте эта поездка?

И еще, должен ли Макс знать о подозрениях относительно маркизы Элизы?

Сара шла по коридору к столовой, когда ее перехватила Яна.

– Князя Макса внезапно вызвали по важному делу, – сообщила она. – Он передает свои извинения и просит вас дождаться его, прежде чем действовать дальше.

Сара приложила все силы, чтобы не показать, какое разочарование она почувствовала.

– Разумеется. Спасибо вам. Вы не знаете, когда он вернется?

– Он не сказал. Но поскольку он улетел в Венецию, думаю, он будет отсутствовать несколько дней.

«Улетел в Венецию?» – едва не закричала Сара.

– А он… улетел туда один? – спросила она, стараясь не показать своей заинтересованности.

– Насколько я знаю, он сопровождает свою кузину маркизу.

Сара кивнула, чувствуя внезапный приступ слабости. Меньше всего ей сейчас хотелось есть, однако информация была необходима, поэтому она открыла дверь и вошла в столовую.

К ее удивлению, обнаружилось, что Майлз вернулся. Стараясь быть спокойной, Сара вежливо поинтересовалась, все ли в порядке с его «семейными обстоятельствами».

– Материалы по Бетховену готовы к выставке? – спросил у нее Майлз.

– Почти готовы, – ответила Сара. – Я работаю над текстом для каталога.

– Ты упустила шанс посмотреть на маркизу Элизу, – сообщила Сюзи. – Завтракала с нами. Вся в Гуччи, с ног до головы! Они отбыли в Венецию, чтобы привезти оттуда статую Кановы. Там что-то срочное, какая-то старушка на смертном одре – статуя попала к ней от нацистов во время войны, а теперь она хочет восстановить историческую справедливость.

– Они полетели на ее личном самолете, чтобы успеть, пока старушка жива, – прибавил Дуглас.

– Они очень симпатичная пара, – проговорила Фиона, прихлебывая чай.

– Маркиза настоящая хищница, – сказала Сюзи, искоса взглянув на Сару. – Охотится на молоденьких.

– Никогда не мог понять, почему их называют хищницами, – заметил Годфри. – Многие хищные животные действительно могут спариваться круглый год. При этом самки пумы издают кошмарные крики, очень похожие на человеческий голос. Но я нигде не слышал, чтобы самки хищников спаривались только с молодыми самцами.

– Этим двоим выгодно пожениться, – заметил Дуглас. – Тогда вся капуста останется в семье.

– Хватит сплетничать, – жестко обрезал Майлз. – Нам всем необходимо быть в отличной форме, чтобы открытие музея могло состояться. Если вам будет нужна дополнительная помощь или вы столкнетесь с какими-либо проблемами, немедленно дайте мне знать, и я сделаю все что смогу. Кроме того, я рад сообщить, что наиболее шумная стадия реставрации будет завершена сегодня. В дальнейшем мы перейдем к малярным работам, так что прошу всех соблюдать осторожность, перемещаясь по коридорам, – повсюду будет свежая краска… И вот еще что. Я уверен, что все, так же как и я, очень расстроены из-за того, что случилось с Элеонорой. Ее самоубийство – ужасная трагедия. Однако лучшее, что мы можем сделать в память о ней, а также для нас самих и для музея, – это обеспечить успех его открытию.

– Можно было бы повесить в зале Эрнестины ее маленькую фотографию, – сдавленным голосом заметил Бернард.

На его коленях, как обычно, лежала вышивка – кусочек красного бархата, который он обшивал золотой нитью. Сара заметила, что у него дрожат руки.

Все затеяли спор о том, как лучше всего почтить память Элеоноры и допустимо ли при данных обстоятельствах устраивать бал-маскарад для персонала. Сара под шумок выскользнула в коридор.

– Сара! Подожди.

Это был Бернард. Его глаза были красными и припухшими. Разумеется, он ведь был ближе всех к Элеоноре, они вечно сидели вместе и о чем-то шушукались.

– Я подумал, что хорошо бы достать цветов, – произнес он несчастным голосом. – Чтобы… положить во дворе. У колодца. В память об Элеоноре.

Сара похлопала его по руке.

– Могут не разрешить, – сказала она. – Но это очень хорошая идея.

– Ты пойдешь со мной? – умоляюще спросил он.

Сара неловко помялась.

– Прости, – проговорила она, зная, насколько черствой должна ему казаться, – но мне надо работать, я совсем выбилась из графика. Я схожу с тобой попозже, сегодня вечером, хорошо? Мне просто нужно кое-что доделать…

Бернард как будто собирался что-то возразить, но затем понурился и побрел прочь.

Сара вернулась в свою комнату. Строительные работы и сопровождающий их оглушительный грохот будут закончены уже сегодня. Значит, необходимо действовать срочно.

Макс не хотел, чтобы она отправлялась без него. Что такое происходило между ним и его кузиной? Может быть, она совершает большую глупость?

Возможно. Но даже если и так, сейчас не то время, чтобы переставать делать глупости.

Проходя мимо места, где рабочие накануне вечером оставили свои инструменты, Сара огляделась по сторонам, небрежным жестом подобрала с земли кувалду и двинулась дальше.

Глава 36

Сара стянула шорты и переоделась в брюки, на тот случай, если придется ползти. Взяла налобный фонарик, которым пользовалась, чтобы изучать рукописи – он был громоздким для спелеологических изысканий, но все равно может ей пригодиться. Кроме того, она прихватила фотоаппарат, спички и, в последнюю секунду, бутылку с водой. Вероятно, день будет долгим.

Захлопнув дверь своей комнатушки, Сара резко свернула направо. Теперь она спускалась в недра дворца, вместо того чтобы возвращаться к лестнице и к солнечному свету. одновременно с этим Сара размышляла над вопросом, на который пока не знала ответ.

Что же отличает глупый поступок от храброго?

Может, успешный финал?

Сара попыталась вспомнить архитектурные планы, которые показывал ей Макс. Ближайший из незаблокированных входов в туннели находился в котельной. Она отыскала в углу колодец, прикрытый листом гофрированного металла, достаточной ширины, чтобы пролезть. По обеим стенкам тянулись ряды железных скоб. Она спустилась приблизительно метра на три, и перед ней действительно открылся подземный ход. Стараясь двигаться осторожно, Сара направилась прямо к нему.

Потолок сразу же существенно понизился. Фонарик на лбу, больше приспособленный для научных изысканий, нежели для лазания под землей, еле-еле освещал стены и пол. Здесь царили холод и промозглый запах, но Сара надеялась, что идти предстоит недалеко. Потайная библиотека явно должна находиться где-то поблизости.

Перед ней показалась развилка. Оба ответвления хода были забраны решетками. Сара вытащила из кармана прихваченные чертежи и проверила свое местонахождение. Похоже, узкий лаз слева проходил как раз под библиотекой. В решетке имелась дверца, незапертая, около метра в высоту. Сара отворила ее – петли жутко заскрипели, – нагнулась и поглядела в темноту, где воняло падалью. Опустившись на четвереньки, Сара влезла в проход и поползла вперед, повторяя себе, что у нее нет клаустрофобии, да и, по словам Макса, крыс в подземелье почти не осталось. В конце концов, ей надо потерпеть всего лишь несколько метров.

Однако проход внезапно свернул вправо, потом влево, затем еще раз влево. Лаз вырубили в скальной породе, и стены были шероховатыми на ощупь. Сара вытащила из кармана план, сверилась с ним и уставилась вверх: над ее головой находилась дверца люка – надо было только протиснуться сквозь него, и дело в шляпе! С люка свисал старый ржавый замок. Она почти у цели! Сара набрала в грудь воздуха и взялась за кувалду, которую волокла за собой. В темном пространстве было непросто как следует размахнуться – момент, который она не приняла в расчет, выбирая инструмент. С первого удара она вообще не попала по замку и долбанула в дверцу. На второй раз ей удалось его задеть, но он не сломался. С третьей попытки державшие замок скрепы целиком выпали из дерева, и Сара поняла, что практически преодолела преграду. Она толкнула дверцу, удивленная тем, насколько легко у нее это получилось. С сердцем, колотящимся где-то в гортани, высунулась в темную комнату и принялась изучать обстановку. Луч фонарика высветил мебель, кровать, стул, несколько книг, знакомые трусики и футболку… Со стоном разочарования Сара сообразила, что оказалась в точности там, откуда начала: в собственной комнатушке. Она никогда прежде не замечала дверцу в полу – теперь, посмотрев на ее оборотную сторону, Сара изумилась тому, насколько точно она была пригнана к полу. Дверца была практически невидимой!

Понятно, каким образом кому-то удалось протащить сюда распятие… Нико?

Сверху доносился слабый шум строительных работ, напомнивший ей, что хорошо бы повторить попытку, и побыстрее. Сара спрыгнула обратно в подземный ход, и ее легкие снова наполнились спертым воздухом. Ей удалось засунуть обратно шурупы, державшие скрепы замка, и теперь он выглядел более-менее неповрежденным.

Она поползла дальше по проходу, который становился ýже с каждым метром. Откуда-то доносился звук воды, текущей по трубам. Ход шел то вверх, то вниз, то опять вверх. От долгого передвижения на четвереньках Сара почувствовала себя собакой. Как же ей хотелось встать и вытянуться во весь рост! Встречая пересечения с другими туннелями, она внимательно смотрела на карту, но определить, где конкретно она находится, казалось невозможным. Пол совсем отсырел, что внушало некоторую тревогу. Если она попала в коллектор для ливневых вод, а наверху начнется дождь… лучше не думать о такой возможности.

Она ползла все дальше, и вдруг под ее руками не оказалось ничего, и она почувствовала, что соскальзывает вперед. Сара вскрикнула, в лицо ей ударил мощный поток холодного воздуха, шедший, казалось, откуда-то из центра земли… К счастью, ей удалось ухватиться за выступающий камень и вытолкнуть себя из ловушки. Усевшись на корточки, Сара тяжело переводила дыхание, чувствуя бешеное биение пульса и сухость во рту. Она едва не свалилась – куда? В колодец? В ливневый сток, идущий вертикально вниз? В знаменитый адский портал? Сара отыскала на ощупь маленький камешек и сбросила его в дыру. Прошло шесть секунд, прежде чем где-то далеко внизу послышался слабый всплеск. Господи! Еще немного, и с ней было бы кончено. Если бы она загремела в глубокий подземный колодец…

Аккуратно обогнув препятствие, Сара продолжила ползти вперед, и теперь под ее ладонями было уже по-настоящему мокро. Она подумала, что, возможно, надо повернуть назад – но в таком случае отступит ли вода или станет еще глубже? Сейчас лаз шел с небольшим уклоном вверх. Через три минуты Сара осознала, что сделала огромную ошибку. Вода прибывала все сильнее, и в ней начинало угадываться течение. Еще несколько сотен метров, и Сара погрузилась в воду почти по пояс. Сара запаниковала. Никто ведь не догадается, что она здесь, внизу… кроме Макса, но он летит в Венецию.

А вдруг он запланировал все это, зная, что она не устоит перед искушением пуститься в экстремальную разведку? Значит, Макс послал ее в водяную могилу… Если она утонет, тело найдут через пару месяцев – если вообще найдут. И Сара превратится в энергетический сгусток, блуждающий по дворцу…

Почему она отправилась сюда одна? Что за самонадеянность? Ей, как всем великим героям античности, предстояло пасть жертвой собственной гордости и амбиций.

Нужно лезть дальше вверх. Где-то там, в глубине прохода, находилось место, откуда вытекала вода, и если Сара минует этот источник, то окажется в безопасности и сухости… если проход туда действительно выходит. У Сары ныли колени, она дрожала с ног до головы и прикладывала все силы, чтобы не дать адреналину захлестнуть мозг – это бы только усилило панику. Необходимо сохранять ясность мысли. Сдаваться нельзя. Нужно продолжать двигаться вперед. Мимо, отчаянно визжа, проплыла крыса, зацепилась за выступ камня, вскарабкалась наверх и скрылась в какой-то дыре. Надо двигаться быстрее и искать выход из подземелья. Кувалда мешала ползти, но она могла пригодиться, если на пути окажется люк.

Внезапно шум и плеск потока усилились, и одновременно увеличилась глубина. Сара старалась держать голову над поверхностью, постоянно ударяясь макушкой о потолок туннеля. Она подумала о маме, о Максе, о Полс и еще, как это ни нелепо, о Бетховене. Она цеплялась за стены, боясь, что смертоносное течение собьет ее с ног и утащит под воду.

Наверное, стоит помолиться, но кому? Разумеется, не фальшивому Пражскому Младенцу. Отцу, который, возможно, смотрит на нее сверху?

Нет.

– Луиджи, – прошептала она. – Помоги мне. Не дай мне умереть в подземелье.

Продолжая шарить по стене в поисках зацепки, она внезапно увидела, как в луче фонарика что-то блеснуло. На камне, торчавшем из стены на уровне ее глаз, лежал какой-то круглый предмет.

Американский пенни.

Сара протянула руку, чтобы подобрать его, и тотчас обнаружила над своей головой люк. Он был чудовищно трухлявым, с насквозь проржавевшим замком.

С огромным усилием Сара вытащила из-под воды кувалду и попыталась ударить ею по замку. Никакого результата.

Сара толкнула дверцу, но створка не шелохнулась. Тогда Сара передвинулась, налегла на люк плечом и почувствовала, что дверца чуть-чуть поддавалась. Было невыносимо опускать лицо под воду – ведь она может не вынырнуть никогда, – но тем не менее Сара решилась. Она сделала глубокий вдох и наклонилась вперед, упершись в люк спиной. Напрягая мышцы ног, она отчаянно впечатала свое тело в старую дверцу. Выбор был: или утонуть, или сломать себе спину.

Ее фонарик мигнул и погас. Сара очутилась в кромешной темноте, под водой.

Сделав очередное невероятное усилие, Сара надавила вверх. Ее позвоночник трещал, ноги буквально вопили от боли… Дверца начала отворяться. Сара услышала из-под толщи воды резкий скрип… удар от падения чего-то тяжелого.

С судорожным вдохом она выпрямилась, ухватилась руками за края дыры и втащила себя наверх.

Наверху была непроглядная, абсолютно непроницаемая тьма.

Сара щелкнула пальцами и прислушалась к акустике. Помещение было не очень большим.

Она вспомнила о спичках, спрятанных в кармане. Они вроде бы водонепроницаемые. Вот сейчас и проверим. Сара чиркнула спичечной головкой о коробок…

Крошечный огонек высветил поблескивающие углы деревянной мебели. Сара зажгла вторую спичку и ощупью двинулась вперед. Она легко касалась пальцами вещей, боясь что-нибудь ненароком разбить, пытаясь определить, до чего дотрагивается. Глобус. Стул. Ковер. Наконец она добралась до стола, на котором находился тяжеленный… ого, это канделябр! В нем еще оставались свечи, оплывшие, но вполне пригодные. Сара быстро зажгла фитили.

Перед ней был настоящий письменный стол, а рядом – кресло, через спинку которого было перекинуто нечто вроде аккуратно сложенного плаща. Сара поднесла канделябр к лежавшей на столе газете – это была «Интернэшнл Геральд Трибьюн» от десятого марта тысяча девятьсот сорок восьмого года. Сара прочла заголовок первой статьи, а потом и саму заметку. В ней рассказывалось о смерти чехословацкого министра иностранных дел Яна Масарика. Мужчину нашли мертвым во дворе министерства – в пижаме, под окном ванной комнаты. Не эта ли новость подтолкнула Максова деда к решению отгородить библиотеку и навсегда покинуть свою родину?

Саре показалось, что сзади доносится шепот, но когда она повернулась, то увидела лишь сидевшую на низком столике восковую куколку, одетую в лохмотья парчовой ткани. Сара взяла ее в руки, напоминая себе, что кукла не может быть живой. То была копия Пражского Младенца… А если Полс права, и копия находилась в кармелитской церкви, а Сара держала… настоящего Младенца? Казалось несправедливым, что он попал именно к ней, учитывая, что до сих пор она только и делала, что подшучивала над малышом. Уж ее-то никак нельзя назвать чистой сердцем… Сара поспешно поставила фигурку на место.

Шум текущей воды постепенно ослабевал. Поглядев вниз через отверстие люка, Сара обнаружила, что вода и впрямь спала – Саре оставалось преодолеть два-три сантиметра, и течение бы точно замедлилось. Пора ей уходить, и поскорее – вдруг опять начнется потоп! Но в комнате было столько всего интересного…

Сара выдвинула центральный ящик стола. Внутри оказался поблескивающий острый нож для разрезания бумаги, засунутый наполовину в кожаный чехол. Обычный ножик или оружие? В ящике лежали еще две книжечки. Сара вытащила их, раскрыла тяжелый кожаный переплет первой и попыталась разобрать латинскую надпись. Она посвящалась Рудольфу, императору Священной Римской империи, – далее перечислялся целый букет других королевских титулов, – была написана его смиреннейшими слугами… Джоном Ди и Эдвардом Келли! Страницы пестрели диаграммами, подписанными бисерным почерком.

Сара взяла вторую книжицу. На титульном листе значилось только имя: Tygge Ottensen Brahe. Тихо Браге! Сара перелистала страницы. Непонятные рисунки перемежались длинными списками, снабженные неразборчивыми инструкциями и схемами. Рецепты? Формулы?

…Добрый старый Браге…

Не здесь ли находилась формула снадобья? Не по ней ли Седьмому князю удалось его изготовить?

Сара взяла канделябр и подошла к книжным полкам. Она обнаружила изрисованный странными символами череп с рубинами вместо глаз, маленькие камешки необычной формы, десятки толстых фолиантов, ряд скляночек и флаконов… Прищурившись, она попыталась разобрать крошечные латинские надписи на ярлыках. Pulvis Golem…

Прах Голема?

– Это что, шутка? – вслух поинтересовалась она.

Комната была Максовым законным наследием. Тайное хранилище драгоценностей, относящихся к религии, литературе, науке и алхимии. Дедушка Макс пожертвовал нацистам с коммунистами блистательные произведения искусства, но не свои магические секреты.

Передвигаясь по хранилищу, Сара заметила второй письменный стол, а на его столешнице – кожаный портфель, выглядевший в старинном окружении удивительно современно. Сара посмотрела на выгравированные на крышке инициалы: «Дж. П.». Она открыла портфель и осветила канделябром кипу бумаг. Лишь спустя мгновение Сара догадалась, что это письма, написанные на английском. Поверх каждого листка был оттиснут штамп: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Потрясающе, подумала Сара. Прямо как в кино.

Она мельком просмотрела письма. Они оказались датированы шестидесятыми и семидесятыми годами прошлого века. Как они сюда попали, если библиотеку запечатали в тысяча девятьсот сорок восьмом? Сара вспомнила найденный пенни и выудила его из кармана. Монетка потемнела от времени, но Сара потерла ее об одежду и смогла разобрать год. Восемьдесят второй.

Под столом, на скамеечке для ног, покоился скрипичный футляр. Наклонившись, Сара принялась рассматривать его. На крышке выгравированы три скрипки: две повернуты лицевой стороной, третья – тыльной. Поставив канделябр на пол, Сара бережно вынула скрипку и поднесла ее к лицу. Внутри инструмента что-то передвинулось – звук был похож на шорох бумаги.

Дрожащими руками Сара осторожно положила инструмент на столешницу, затем бросилась за канделябром. Открыв ящик стола, взяла нож для бумаг и попробовала его остроту на подушечке пальца: на коже мгновенно выступила кровь.

Сара прошлась кончиком ножа вдоль периметра скрипки, ища слабые места в склейке, соединяющей переднюю деку и корпус. Найдя такое место, она ввела туда острие и еще раз обвела линию стыка. Задержав дыхание, приподняла переднюю деку, сняла ее и вытащила оттуда пачку писем, перевязанных выцветшей лентой.

«Unsterbliche Geliebte», – прочла она слова, написанные знакомым размашистым почерком, и ее сердце забилось в районе гортани.

Бессмертная Возлюбленная.

Глава 37

Первое, что подумала Сара: она не имеет права. Послания Бетховена, спрятанные в скрипичном корпусе и адресованные Бессмертной Возлюбленной! Такого мир еще не видел… Она всего-навсего докторант из Бостона, ее авторитета недостаточно даже для получения самостоятельного доступа к архивам Бетховена в Бонне.

Второе, о чем подумала Сара: она на пороге того, чтобы стать самым знаменитым специалистом по Бетховену.

Ее руки были потными и грязными. Нужны перчатки. Хотя она вымокла насквозь и ужасно замерзла, Сара стащила с себя футболку. Вывернула наизнанку, обмотала ею пальцы и лишь затем разложила письма на столешнице. Их оказалось три. Сара подвинула канделябр ближе.

Они были написаны, разумеется, по-немецки, характерным – совершенно кошмарным – почерком Луиджи. Сперва Сара обратилась к тому посланию, которое начиналось словами «Unsterblicher Geliebten». Оно не было датировано, хотя Сара различила слово «Vienna» в верхнем правом углу. Являлось ли оно подлинным? В тысяча девятьсот одиннадцатом году издатель Die Musik опубликовал «неизвестное» письмо к Бессмертной Возлюбленной, включавшее в себя фрагмент песни. Позже выяснилось, что это подделка.

Сара прищурилась, пытаясь разобрать неряшливые бетховенские каракули, размашистые, с беспорядочной пунктуацией.

Бессмертная Возлюбленная…

Да, я должен еще раз поговорить о ней с вами, Л., поскольку ни с кем больше я не могу об этом говорить. Она… (здесь почерк становился неразборчивым)… много лиц. Представьте себе, сколь несчастно мое состояние – почти до безумия, – когда теперь я обращаюсь к ней и нахожу, увы, не возмещение – всегда слишком краткое! – того, что было мною УТЕРЯНО, но лишь вещи, которые я не… (опять неразборчиво). Только мое чрезвычайно плохое здоровье привело меня в ее объятия прошлой ночью, но все происходило так, будто я видел сон. Я не слышал, не видел того, что находилось предо мной. В моих ушах стоял ужаснейший шум, а затем зазвучала моя скрипичная ре-минорная соната – вы знаете ее, – которую играл, с вашего позволения, (вычеркнутая строчка) – нет, вы все равно мне не поверите. Вероятно, моя утеря слуха зашла дальше, чем проникает даже тайное знание ваших предков. Но что же означает новый дар от Возлюбленной? Или это проклятие? Я не понимаю. Кого мы можем спросить?

Воистину, она не… (неразборчиво)… женщина. Она демон, струящийся в моих венах. Ха-ха! Я не могу не рассмеяться, впрочем, когда вспоминаю время, проведенное нами в Н., и то, какой страх был в душе вашего слуги, когда мы выбрались из ее объятий, и… (неразборчиво). Я должен найти себе новую служанку и француза, который бы понимал толк в бульоне.

Ваш наипокорнейший слуга и истинный друг, Бетховен.

Значит, это вовсе не послание к Бессмертной Возлюбленной, подумала Сара. Это письмо о ней. О демоне, струящемся в его венах. О женщине, которую адресат письма (им, несомненно, был Седьмой князь), вероятно, делил с Бетховеном.

Сара обратилась ко второму листку бумаги. Записка оказалась набросана карандашом на обороте счета, который, наверное, поступил от переписчика.

Votre Altesse![61]

От всего сердца обнимаю вас, мой дорогой ослик Фицлипуцли[62], драгоценный друг и доктор! Вы никогда не вскрываете писем, посему я могу считать себя вправе не стесняться и написать вам еще раз. Как поживает ваша жена, ваши дети, ваше имущество и ваша нога? Хотел бы я иметь такую же твердость духа, дабы держать всех этих недоумков за дверью! Ничего, кроме… (неразборчиво)… а вы знаете, какие страдания я испытываю, когда приходится говорить с любым из живых существ без надлежащей мягкости. В этом, как и во многом другом, я не встречаю понимания.

Я снова обедал с той, которую мы иногда называем Бессмертной Возлюбленной. Она порочна. А вы чересчур стыдливы и слишком добры. Я же добр, но не стыдлив. Когда вы… (неразборчиво)… с ней, то возвращались вспять, но теперь я вижу, что меня она переносит вперед. Я переношусь в будущее, и при этом слышу то, что совершил в прошлом. Ха-ха! Я переношусь во времени огромными скачками, на сей раз они больше, чем когда-либо. Вообразите, если можете, маленькую девочку – она слепа, так же как я глух, – но что за Геркулес! Бессмертие странная вещь, когда смотришь на него со стороны. Но вам стоило бы услышать, – как слышал я, мой друг, каждую ноту! – мою недавно законченную сонату фа минор. Я погрузился в пучины такого счастья, какого никогда не испытывал! Но за это я должен заплатить цену, как и всегда. Упадок здоровья и духа, пустота, о которой мы с вами уже говорили. Зато на несколько минут – истинная радость! Какая радость, о, друг мой!

С любовью, в спешке и с почтением, Л. в. Б.

У Сары тряслись руки. Полс играла на конкурсе сонату фа минор. Играла, по ее словам, так, будто Бетховен стоял рядом, давая ей указания. Бессмертная Возлюбленная – не женщина, а снадобье. И Бетховен использовал его для перемещения: он путешествовал во времени, чтобы услышать свои произведения.

Когда в ту ночь он посмотрел на Сару и сказал «Бессмертная Возлюбленная», он имел в виду не ее – он говорил о средстве, благодаря которому смог ее увидеть.

Сара погрузилась в раздумья. Каким образом она сможет объяснить то, что она только что узнала об ЛБВ? И кто к ней вообще прислушается? В такое невозможно поверить, разве что ты сам примешь снадобье и увидишь результат… Но что именно делает вещество? И как?

Она взяла со стола третье письмо. Оно выглядело совсем старым и было датировано третьим июля. Сара, как могла, разгладила сгибы подушечками пальцев, обмотанными футболкой.

Друг мой!

Всего лишь несколько слов, и те в спешке. Я уезжаю завтра. Не беспокойтесь. Я напишу А., когда прибуду. Она кое-что слышала, но не поняла НИЧЕГО. Разумеется!.. Вы сами лицезрели наши отношения. Для… (неразборчиво)… в моем возрасте, когда необходима спокойная, размеренная жизнь, – это невозможно. Господь даровал мне силу покончить с этим. Но разве я способен на такое? Отдавать ей тот творческий огонь, который должен питать мою музыку! Мой ум разорван на части, я вижу все – все одновременно. Мы никогда не должны давать себе волю. Уничтожьте то, что у вас еще осталось. Я страдаю. Но ваша тайна в безопасности. Я напишу А.

Бетховен.

Сара принялась лихорадочно думать. Второго июля Бетховен был в Праге. Четвертого он нанял карету и отправился на воды в Теплиц. Шестым и седьмым числами того же месяца датировались его «письма к Бессмертной Возлюбленной», почти неоспоримо адресованные Антонии Брентано. Собственно, в них встречались фразы: «всего лишь несколько слов…», «в моем возрасте мне необходима спокойная, размеренная жизнь». А письмо от шестого июля начиналось словами «Ты страдаешь».

…Она кое-что слышала, но не поняла НИЧЕГО.

В ее мозгу выстроилась вероятная последовательность событий. Антония Брентано застала Людвига и князя Лобковица, когда они разговаривали о снадобье, а возможно, и посреди трипа. После этого Луиджи поспешно отбыл в Теплиц, чтобы избежать сцены или желая выиграть время, чтобы придумать подходящее объяснение. Там он написал знаменитые письма, которыми благополучно завершилась его связь с Брентано. Сара много думала над этими письмами. Несмотря на выраженные в них уверения в страстной преданности, она никогда не верила в искренность чувств Людвига.

«Сколь бы много ты меня ни любила – я люблю тебя больше! – Но не таись от меня! – Доброй ночи! – Поскольку мне надо принимать ванны, я должен отправляться в постель. – Мой Бог! Так близко! Так далеко!»

Сара не смогла удержаться от улыбки, когда впервые прочла эти строки. «Я тебя люблю, но сейчас прости, я должен отправляться спать, потому что наутро мне назначены водные процедуры!»

Впрочем, не было ничего удивительного в том, чтобы без памяти влюбиться и заниматься повседневными делами. В особенности если ты нездоров и гениален, а твоя подруга замужем и имеет четырех детей. А сам ты всю жизнь избегал брака, чтобы оставить себе время на сочинение величайшей музыки эпохи и иметь возможность выпускать газы, не извиняясь.

Сара опустила взгляд на письма, разложенные на столе. Она попыталась прочесть их так, как если бы ничего не знала о снадобье – так, как их прочел бы любой другой музыковед. Если исключить секретную формулу Тихо Браге, можно было предположить, что «тайна» заключалась в запретной сексуальной практике, связывавшей Бетховена и его покровителя. А если они делили между собой женщин или мужчин, или Антонию, или устраивали извращенные оргии втроем? Однажды Антония застала их за грязным занятием в пражском дворце, после чего Людвигу пришлось спасать репутацию при помощи писем к Бессмертной Возлюбленной. Даже отсылка к Полс – слепой девочке – могла быть отнесена к современнице Бетховена. К одной из его учениц… или к искусной проститутке.

Находка Сары вызовет целую кучу спекуляций.

Ее размышления прервало громкое «БАМ!». Сара подскочила. С трепещущим сердцем она схватила со стола канделябр и обернулась.

Дверца люка захлопнулась. Затем Сара услышала отчетливый щелчок и звук в проходе внизу. Похоже, в подземелье кто-то был.

– Макс? – настороженно спросила она.

Ни звука в ответ. Поставив канделябр на пол, Сара попыталась поднять дверцу люка. Та не шелохнулась.

С криком Сара рванула дверцу на себя. Безуспешно. Она растерянно огляделась, ища что-нибудь, что могло бы ей помочь – какой-нибудь инструмент, клин, рычаг… Подняв канделябр повыше, она осветила противоположный угол комнаты, который еще не успела исследовать.

…Быть может, это объясняло подобранный ею пенни тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

В углу сидел скелет, скорчившийся в позе зародыша. Пара красных легких туфель на танкетке держалась на костях стопы.

Глава 38

Сара с опаской приблизилась к скелету. Кем бы это тело ни являлось при жизни, теперь оно полностью разложилось. Кости не имели ничего общего с тем непорочно-белым цветом, который можно увидеть в школьных кабинетах анатомии и докторских приемных, – о нет, они были серые, испещренные темными точками. Шея скелета торчала под неправильным углом. На позвонках виднелись обрывки материи, еще несколько витков лежали на полу вокруг туфелек, на конце был завязан неуклюжий узел. Сара подняла взгляд наверх: на потолке крест-накрест пересекались деревянные балки.

Сара попятилась, пытаясь мысленно воссоздать события прошлого. Какая-то женщина оказалась заперта в библиотеке не раньше тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Возможно, ее замуровали случайно. Как долго она пыталась выжить, прежде чем решила покончить с собой? Очевидно, она разодрала собственную одежду и сделала из нее удавку.

Сара содрогнулась. Теперь бедняжке ничем не поможешь. Дрожа от холода, но так и не надев футболку. Сара принялась за работу. Как же ей открыть дверцу люка? Спустя полчаса ее руки были покрыты синяками и ссадинами, а дверца не сдвинулась с места ни на сантиметр.

Она принялась ползать на четвереньках по полу библиотеки, ощупывая его пальцами, ища щелку, болтающуюся доску, все что угодно.

Бесполезно.

Сара знала, что за одной из четырех стен находится ее собственная спальня, но после блужданий по петляющим подземным проходам ее обычно безупречное ориентирование на местности оказалось полностью сбито с толку. Которая из стен? Все они доверху заставлены книжными полками. А если бы здесь имелся другой выход, женщина, которая оказалась заточенной здесь прежде…

Сара покосилась на жалкую кучку костей в углу.

Сейчас наступил момент, чтобы окончательно расклеиться. Никто не станет ее винить, если она впадет в панику, будет вопить или плакать…

Сара поежилась. Ее бил озноб. Подойдя к столу, она взяла наброшенный на спинку кресла плащ и закуталась в него, ощущая кожей прикосновение мягкой материи. Ноздри ее чуткого носа расширились: от ткани исходил запах, но отнюдь не смерти и разложения. Густой, непривычный, почти чувственный… Смолистый… Пряный… Она не смогла определить, что это такое.

Ее веки отяжелели, библиотека то выплывала из фокуса, то вновь обретала резкость… Она засыпает? Сара читала о том, что ситуации крайнего напряжения иногда вызывают сонливость – таким образом тело просто пытается расслабиться.

…Кажется, до нее доносится музыка? Настоящая или воображаемая? Сара начала вполголоса подпевать.

Вариации на тему Диабелли.

В тысяча восемьсот девятнадцатом году издатель по имени Антон Диабелли сочинил тридцатидвухтактный вальс до мажор для фортепиано, после чего предложил пятидесяти венским композиторам написать по вариации. Людвига тогда втянули в кровопролитное судебное сражение с презираемой им невесткой – за право опеки над его племянником Карлом. Здоровье композитора было в плачевном состоянии, да и дома у него царил хаос (каждую неделю от Луиджи в слезах уходила очередная кухарка или горничная, и он постоянно менял одно ветхое жилище за другим). Судя по отзывам современников, ЛВБ находился в полнейшей депрессии и часто бредил. Однако он быстро сумел сочинить на тему Диабелли двадцать две прекрасные вариации вальса. В тысяча восемьсот двадцать третьем году Бетховен вручил издателю окончательный вариант, который включал в себя тридцать три вариации, что было личным рекордом для Луиджи и – возможно, не так уж случайно – составляло на одну больше, чем знаменитые баховские «Гольдберг-вариации».

…Сара продолжала напевать. Подойдя к восьмому номеру, она обнаружила, что слегка пританцовывает, вальсирует, закручивая вокруг себя плащ. Где-то к четырнадцатой вариации к ней вернулось утерянное присутствие духа, а на номере пятнадцать – чувство юмора.

– Grave e maestoso! – промурлыкала Сара, вспомнив пометку на партитуре, указывающую на характер исполнения произведения, которая просто-напросто означала «Серьезно и величественно!».

– Presto! Scherzando! – добавила она и тут же перевела на свой родной английский: – Быстро! Шутливо!

Добравшись до двадцать второй вариации, Сара почувствовала себя едва ли не захмелевшей. «Диабелли-вариации» потрясают воображение меломана. Это Бетховен во всем великолепии своего позднего периода. Все – риск, выдумка и выход за пределы бытия. Людвиг не устраивал революций, не бунтовал против условностей или музыкальных форм своей эпохи. Он просто складывал из них костер и проходил прямо насквозь – на другую сторону.

Когда вариации закончились, Сара уже кричала, выпевала ноты с истерическим напором, подпрыгивая в такт. Ей стало жарко, на коже поблескивали капельки пота.

Сара бросила взгляд на скелет. Нет, она не позволит себе умереть! Она запалит костер из всего мира с помощью…

Снизу, чуть ли не из-под самых ее ног, послышались звуки. Лязг, скрежет, удары. Сара поспешно переместилась к дверце люка. И точно: там кто-то двигался! Она ринулась к столу, чтобы спрятать письма Бетховена. Они должны оставаться в тайне…

Письма исчезли! Где они? И газета тоже куда-то пропала!

Удары стихли, и дверца люка начала медленно открываться.

– Эй! – донесся голос из темноты.

Мужчина. Чех? Американец? Сара сжалась в комок, приготовилась спасаться.

– Ist da jemand?

Немец.

«Здесь кто-то есть?» – вот что он спрашивал.

Сара пыталась утихомирить дыхание и смотрела, как из дыры появляются две руки в перчатках. Затем показался козырек фуражки. Плоской, желто-коричневой военной фуражки. Неужели ее спас полицейский?

Человек подтянулся и пролез в отверстие люка. На нем была военная форма – короткий мундир с ремнем и сапоги. Он вытянулся во весь рост, и Сара увидела, что он высок и хорошо сложен. Мужчина принялся озираться по сторонам, и когда он повернулся к Саре лицом, она потрясенно ахнула. На мундире темнела свастика!

Военный несколько мгновений глазел на нее, внезапно злобно оскалился и хлопнул в ладоши.

– Фюрер будет очень недоволен тем, что вы решили спрятать от него эти вещи, – проговорил он по-немецки, по-прежнему не отрывая от нее взгляда. – Очень недоволен.

Сара взяла в руку канделябр.

– Не подходите ко мне, – сказала она.

Он выхватил из кобуры пистолет. Услышав звук выстрела, Сара зажмурилась, замахнулась на военного канделябром, словно битой, и врезала им по его черепу.

Сара ожидала почувствовать соприкосновение канделябра с головой, однако с ужасом поняла, что ее оружие пролетело в пустоту, не задев ничего. Она пошатнулась от силы собственного размаха…

Нацист рухнул на пол, мертвый. Или нет?

Сара увидела малиновое пятно, расплывающееся по его мундиру – кровь толчками вытекала из крошечной дырочки в его груди. Открытые глаза нациста остекленели. Внезапно она ощутила, как по ее телу прошла горячая электрическая пульсация. Неужели она ранена?

В комнате находился кто-то еще. Этот мужчина появился из ниоткуда – СКВОЗЬ нее. Он уставился на мертвого нациста.

Сара отпрыгнула от них обоих, запуталась в плаще и едва не упала.

– Какого черта? – взвизгнула она.

Мужчина проигнорировал ее вопль и нагнулся над нацистом, распростертым на полу. В руке незнакомца был зажат необычный, богато украшенный старинный револьвер с перламутровыми вставками.

Сара отпрянула и распласталась по книжному шкафу.

Мужчина вздохнул. Он оказался высоким и худощавым, одетым в серый фланелевый костюм превосходного покроя. Он вытащил из кармана белый носовой платок, сложенный безупречным квадратом…

– Макс? – проговорила Сара.

Однако он был старше Макса. И выглядел по-другому, хотя был очень похож. Тот же орлиный нос, высокий лоб…

Это же Максов дед!

Сара положила руку ему на предплечье. Дед Макса не обратил на ее жест никакого внимания, и ладонь Сары буквально просочилась через его тело. Странно, но она лишь почувствовала горячий укол в пальцах…

Сара пошевелила ногой нациста – и не ощутила ничего, кроме пустоты, хотя ее стопу на секунду пронзил электрический разряд.

Снадобье. Теперь в этом нет никаких сомнений! Но ведь она ничего не ела и не пила с тех пор, как попала в тайную библиотеку! Как же оно попало в ее организм? Через дыхание?

Пряный, смолистый аромат, который она почуяла, когда завернулась в плащ. Мускус или амбра… А может, вся комната пропитана веществом?

Она смотрела на деда Макса, а тот, тяжело дыша, таращился на мертвого нациста. Затем он принялся поспешно сдирать с трупа мундир, и одновременно его контуры стали мерцать, истаивая в воздухе.

На Сару накатило головокружение. Комната начала менять очертания. Уловив краем глаза движение, Сара повернулась и различила в полумраке библиотеки живую женщину. Она сидела возле стола, просматривая содержимое портфеля. На ее ногах были красные туфельки. Цвет оказался настолько ярким, очертания женщины настолько резкими, что у Сары заслезились глаза.

– Невероятно, – пробормотала женщина.

На ней было то самое платье, обрывки которого Сара видела на скелете, но сейчас ткань была еще целой. Сара старалась сконцентрироваться: она ощущала запах волос женщины, ее мыла, духов, дыхания… Женщина вскинула голову, возбужденно улыбаясь кому-то, и Сара заметила блеклый контур юноши, который исследовал содержимое книжного шкафа. Он напевал себе под нос одну из диабеллиевских вариаций – номер седьмой.

– Я тоже, – отозвался призрачный молодой человек. – Просто потрясающе! Настоящая сокровищница!

Теперь Сара смогла разглядеть его костюм: серый с искрой, с широкими отворотами, припорошенный пылью на плечах и с подмоченными обшлагами.

Возле ее ног опять появился Максов дед. Он уже успел снять мундир с тела нациста.

– Боже, прости меня! – воскликнул он.

– Ты только посмотри! – вскричала женщина в красных туфельках. – Служебные записки, телеграммы, письма… корреспонденция Джона Пейсли! Ты понимаешь всю ценность находки? Здесь есть свидетельства того, что Пейсли был связан с КГБ! Значит, именно КГБ был замешан… – Женщина широко раскрыла глаза.-…КГБ организовал убийство президента Кеннеди!

Ее взгляд сверкал.

– Мы возьмем документы с собой, – проговорила она, беря бумаги. – Моя карьера обеспечена.

Сара поежилась: она узнала в молодой женщине себя. Такие же амбиции… Такая же откровенная потребность доказать, что ты чего-то стоишь. Доказать ИМ ВСЕМ.

– А если нас поймают? – спросил юноша. – Они обыскивают багаж каждый раз, когда мы выписываемся из гостиницы. Мне бы не хотелось оказаться в тюрьме по эту сторону железного занавеса… Слушай, подожди-ка меня. Я хочу сходить за Йозефом.

Не надо, подумала Сара, одумайся, ты подвергаешь себя опасности!

…Макс спускал труп нациста в подземный ход. Снизу, из люка, послышался женский голос:

– Я боюсь!

Женщина была англичанкой.

– Давай, быстро, – произнес Макс. – Мы дотащим его до места, где лаз соединяется со рвом.

– Если они узнают, что это сделал ты…

– Нам нужно бежать, и немедленно, – прервал ее Макс. – Иначе нас убьют. Но с библиотекой ничего не случится. Когда война закончится, мы вернемся.

Внезапно с другого конца комнаты донесся душераздирающий крик. Сара обернулась. Женщина, прижавшись к стене, колотила в нее ладонями и выла:

– Нет, нет, нет, нет, нет! Выпустите меня! Перестаньте!

Теперь Сара услышала душераздирающие вопли, звучавшие с другой стороны. Мужчина кричал от боли. Судя по всему, его пытали. Это было невыносимо.

Женщина продолжала биться и рыдать. Она попыталась взломать дверцу люка, но та была заперта снаружи.

– Прошу вас! – молила женщина. – Не мучайте его! Мы никогда никому не расскажем о том, что были здесь! Пожалуйста, позвольте нам уйти!

Снова вопли. Женщина опустилась на пол, сотрясаясь в рыданиях. Она закрыла руками уши, но не могла заглушить стоны своего молодого спутника.

События в комнате начали путаться и скользить, то возвращаясь в прошлое, то вдруг перескакивая вперед. Вот Макс стреляет в нациста… Женщина вешается на потолочной балке… Макс затаскивает в комнату коробки, книги; кладет в нагрудный карман портсигар… Неожиданно в комнате появился кто-то новый. Он почти не смотрит вокруг, интерьер его не интересует. В его руке – знакомый портфель.

– Moi strakhovy polis, – говорит он.

Мужчина кладет портфель на стол и берет узкий предмет, завернутый в ткань: ацтекский амулет-флакон. Мурлыча себе под нос, покидает комнату. Он напевает вариации Диабелли.

Макс в смятении читает известие о смерти Масарика, оставляет газету на столе. Женщина вешается на потолочной балке. Макс стреляет в нациста. Женщина колотит ладонями в стену. Макс стреляет в нациста, еще раз и еще раз. Сверкает фотовспышка. Юноша за стеной вопит от боли. Русский кладет на стол портфель и берет ацтекский амулет… Это было все равно, что смотреть одновременно шесть фильмов на ускоренной перемотке.

Сара ощутила себя погребенной под слоями прошлого.

– Сара? – произнес знакомый голос.

Сара подняла голову. Посреди комнаты, в которой сменялись видения, застыла неподвижная фигура.

Это была ее мать.

Глава 39

– Мама? Что ты тут делаешь? – спросила Сара.

Ее мать была совершенно реальной, в своем обычном бледно-голубом велюровом спортивном костюме и белых кедах.

– Пришла сказать тебе, что ты потаскушка, – ответила она спокойным будничным тоном. – Иди-ка, обними меня.

Что за…

Сара отпрянула: ее мать, в руке у которой внезапно оказался кухонный нож, бросилась на нее. Сквозь нее. А потом распахнула крылья – плотные, кожистые крылья – и взлетела. Сара закричала. Птицеподобное существо с лицом ее матери принялось клевать ее в голову. Сара упала на пол.

«Мне это мерещится», – повторяла себе Сара. Однако если это видение, то откуда оно взялось? В ее прошлом ничего подобного не было.

Она посмотрела вверх – над ней склонился профессор Щербатский.

– Ты подавала такие надежды, – проговорил он, вздыхая. – Я весьма разочарован. Ты абсолютно никуда не годишься.

Змеи – тысячи змей – посыпались со стен и, извиваясь, заскользили по комнате. Сара взвизгнула и заметалась по полу, она приказывала себе не бояться, но у нее не получалось.

Черты Щербатского расплылись, и он превратился в Бетховена, который плюнул ей в лицо.

– Ausfall! – рявкнул он по-немецки. «Неудачница!»

Стены начали таять, затем вращаться, и Сара почувствовала, что лежит на потолке, а не на полу, и не могла понять, почему она не падает.

Люди проходили прямо сквозь нее, обжигали ее, кричали на нее. Каким бы устрашающим ни было ее первое путешествие, оно казалось детской сказкой по сравнению с нынешним извращенным кошмаром.

Ее худшие страхи воплощались в жизнь.

– Сара, ты там? Сара!

Она открыла глаза и увидела Макса – ее Макса! – вылезающего из отверстия люка.

– Слава Богу! – воскликнула она. – Помоги мне!

Она попыталась ползти к нему, но у нее были парализованы ноги, а он тем временем втаскивал за собой в комнату кого-то еще… Элизу! Макс улыбнулся Саре, подтолкнул Элизу к стене и похотливо прижал. Элиза повернула голову и засмеялась, глядя на Сару.

– Теперь паршивка все про нас знает, – произнесла она.

Макс впился в рот Элизы губами.

– Шутка! – пояснил он Саре, оторвавшись от Элизы. – Конечно, я люблю Элизу. Она моя родственница. У нее титул. А ты никто.

Ей все мерещится!.. Или нет?

Макс-дед шагнул вперед и выстрелил в нациста. Молодая женщина кричала, слыша, как истязают ее друга. Скелет вышел из угла и принялся исполнять непристойный танец, потряхивая костями в гротескной имитации стриптиза. Он подергивался и раскачивался, выкрикивая в сторону Сары:

– Ausfall!

– Moi strakhovy polis!

– Потаскушка!

Щербатский принялся бормотать что-то по-русски, завопил, рухнул на пол, и его тело превратилось в груду переломанных костей и электрических проводов. Из его живота вырвалась стая крыс, их челюсти блестели от крови, с зубов свисали клочья внутренностей.

Макс развернул Элизу и пристроился к ней сзади – вместо пениса у него была голова дракона. Дракон поглядел на Сару, мигнул и зашипел.

Сара зажмурилась, зажала уши ладонями и попыталась сосредоточиться. Плащ! Материя была пропитан снадобьем! Она стащила его с себя и отшвырнула в сторону.

Это было похоже на то, как если бы выключили кинопроектор. Тишина и спокойствие… Сара с жадностью втянула в легкие воздух. Она снова очутилась в библиотеке одна. Вокруг нее сгустилась темнота.

Несколько мгновений она лежала не двигаясь, пытаясь осмыслить видения. Они возвращались к ней короткими, быстрыми проблесками: стук упавшего тела… обрывок мелодии… драконоголовый пенис… Ausfall… Что было реальностью, настоящим прошлым, а что – лишь демонами, таящимися в закоулках ее подсознания?

Ее эмоции казались вполне настоящими. Она испытывала такую же ярость, унижение, отвращение, как если бы все происходило наяву. Может, она и впрямь неудачница… Может, ей не следует доверять Максу. То, как он смеялся над ней… Но нет. Надо взять себя в руки. Видения нереальны. Они казались подлинными, поскольку были основаны на ее – чудовищно преувеличенных – страхах, самых глубинных кошмарах. Однако она до сих пор жива и должна поскорее их забыть.

Дрожа с ног до головы, Сара заставила себя встать и чиркнула спичкой о коробок. Отыскала канделябр среди груды битого стекла, зажгла свечи, вернулась к письменному столу. Ничего не изменилось и не пропало: газета, книги в кожаных переплетах, бетховенские послания… Взяв письма, Сара засунула их в карман джинсов. Черт с ней, с неприкосновенностью архива. Что бы с ней ни приключилось, уникальная находка останется при ней.

Но как же ей выбраться?

Шаркающие звуки, раздавшиеся совсем близко, вызвали новый всплеск адреналина. Что это? Остаточное действие снадобья?

Нет. Кто-то звал ее по имени! Повинуясь первобытному инстинкту маскировки, она задула свечи, схватила футболку и натянула на себя.

– Сара?

Дверца люка приподнялась.

Это происходило здесь и сейчас.

– Сара, – позвал в темноте знакомый голос. – Ты здесь? Сара? Я – Бернард!

– Бернард! Ты правда Бернард?

– Ты в порядке? Я пошел стирать белье и увидел, что ты вошла в котельную и не вышла наружу, и тогда я забеспокоился и отправился за тобой.

Он вскарабкался в комнату, и Сара крепко-крепко его обняла. Настоящий, из плоти и крови! От него пахло плесневелой бумагой и духами «Шанель». И еще… страхом.

– Ого! Где мы? – спросил он, обводя лучом фонарика комнату.

– Можно сказать, в кладовой, – ответила Сара. – Надо сообщить Майлзу. Слава богу, что ты появился! За мной захлопнулась дверь, и я решила, что навсегда тут застряла.

Сара двинулась к отверстию люка, чтобы спуститься. Бернард грубо схватил ее за руку.

– Эй! Мне больно!

– Мне очень жаль, Сара, – произнес он. – Я не могу позволить тебе уйти.

Теперь Сара чувствовала запах страха уже по-настоящему – он сочился у Бернарда из всех пор.

– Что? О чем ты…

И, наконец, она увидела. Бернард держал в руке маленький пистолет. Он сделал шаг назад и направил на нее дуло.

– Бернард! Что ты затеял?

– Я… я не могу об этом говорить. Но тебе нельзя уходить.

Пальца Бернарда тряслись. Сара вспомнила: она где-то читала, что нервные преступники – самые опасные в мире типы.

Но ведь это Бернард! Эксперт по рококо. Жизнерадостный парень со странностями, далекий от человекоубийства. Он так горевал, когда умерла Элеонора… Он шил им всем костюмы к маскараду!

– Ты не хочешь рассказать мне, что происходит? – мягко предложила Сара. Его следовало успокоить.

– Нет! – взвизгнул Бернард.

Он поднял пистолет повыше.

– Ты не убийца, – продолжала Сара. – Я тебя знаю…

– Не знаешь! – выкрикнул Бернард, пытаясь придержать прыгающий пистолет второй рукой. – Я влип! Она меня подставила!.. Но я никого не убивал! А они хотят повесить все на меня!

– Бернард, поделись со мной проблемой, и мы найдем способ, как ее решить.

– Нет, мы ничего не сможем! – проговорил Бернард и всхлипнул. – Я запер тебя здесь. Позвонил ей и сказал, что ты находишься внизу… Но она хочет, чтобы я тебя убил! Иначе она натравит на меня полицию за…

Он не смог заставить себя договорить. Сара краем глаза обшаривала комнату.

– Ничего, мы можем найти выход, – произнесла она, стараясь говорить непринужденно. – Я знакома с очень хорошими адвокатами.

– Нет! Я должен тебя убить! – пискнул Бернард.

– Если ты так сделаешь, ты только ухудшишь твое положение, Бернард. Поверь мне.

Сантиметр за сантиметром Сара подвигалась к ножу для разрезания бумаги. Если ей удастся отвлечь Бернарда еще немного…

– Я хотел просто связать тебя и оставить здесь, пока она не приедет…

Бернард плакал навзрыд.

– Да, ты молодец. Но давай-ка попробуем выйти отсюда вместе. Бернард, я защищу тебя от нее. Ты ведь говоришь о маркизе Элизе, верно?

Бернард с несчастным видом кивнул.

– Что же случилось? – мягко спросила Сара, стараясь вложить в свой дрожащий голос всю теплоту и симпатию, на какие только была способна. – И мы решим, что делать дальше.

– Она заявилась в мой кабинет, – проговорил Бернард. – Ее заинтересовали мои проекты. Она держалась так приветливо и участливо… Она тоже собирает табакерки, как и я. Она сказала – если бы это зависело от нее, тысячи предметов из коллекции могли бы стать доступными для серьезных исследователей, которые действительно оценили бы их по достоинству…

– Таким, как ты, – подтвердила Сара. – Ладно. А дальше?

– Потом мы пообедали, – лепетал Бернард. – Она болтала про Макса, про то, что для князя все эти вещицы не имеют такой важности, как для нас. Потом она подарила мне табакерку восемнадцатого века… изящную, в виде черепахи с бриллиантовыми глазками…

Сара кивала, пытаясь выглядеть понимающей, хотя изнутри нее рвался крик: «И ты собираешься убить меня из-за долбаной табакерки?» Однако вряд ли стоило перебивать Бернарда, которому явно не терпелось излить душу.

– Она хотела быть в курсе дворцовых событий, – выпалил Бернард. – Она решила присматривать за Максом, чтобы он ничего не напортил. Поэтому, когда я слышал что-то новое, я сообщал ей. Это ведь не секреты, не так ли? Майлз тоже знает обо всем, что тут творится…

– Например, о письмах, которые Элеонора нашла в дымоходе, – глухо закончила Сара.

– Ага! И потом я ведь думал, что это просто шутка! – умоляюще произнес Бернард. – Я должен был повесить это внутри клетки. Она сказала, что я большой и сильный – не то что она сама, и поэтому я справлюсь в два счета. Элиза придумала рекламную акцию, чтобы раскрутить ночной клуб одной из ее приятельниц…

– Повесить… это? То есть… Элеонору?

– Я не знал, что она лежит внутри! – Бернард бурно разрыдался. – Для меня оставили мешок у главных ворот. Элиза сказала, что там будет манекен, одетый танцовщицей. Ну, как девушки, которые танцуют в клетках во всяких подвальных заведениях? Я должен был подвесить его в клетке над колодцем… в качестве рекламы. Маркиза приказала мне, чтобы я не расстегивал мешок до тех пор, пока не повешу, иначе костюм может сползти. И… и я так и сделал. А когда расстегнул «молнию»… то… Боже мой!

Воистину, боже, – мысленно согласилась Сара.

– Я никогда ее не забуду, – всхлипывал Бернард. – Мы с Элеонорой были ДРУЗЬЯМИ! Я бы никогда в жизни… У меня перед глазами постоянно маячит ее лицо. И кровь. Я убежал оттуда и позвонил маркизе. Я не понимал, что случилось, я не мог поверить, что она могла сделать что-либо подобное! Я думал, произошла ошибка. Я кричал, что мы должны вызвать полицию, но она расхохоталась. Она смеялась надо мной! Она заявила, что установила во дворе камеру, и теперь у нее есть видео, где я вешаю тело Элеоноры.

– Она блефует, – вымолвила Сара, напряженно размышляя.

Бернард покачал головой.

– Она прислала мне фотографию на мобильник! Как же я влип!

– Теперь-то она уже не отвертится, – добавила Сара. – Бернард, послушай меня…

– НЕТ!

– Бернард…

– Замолчи! – взвизгнул он. – Замолчи и повернись спиной!

– Прошу тебя…

– Спиной, мать твою!

Если она подчинится Бернарду, то моментально превратится в труп.

Сара внимательно смотрела на Бернарда в упор.

Бернард схватил ее за плечо и развернул спиной к себе. Ну и силища!

Сара лягнула его и попыталась выхватить у него пистолет, но Бернард, рявкнув нечто невразумительное, швырнул ее к стене. Сара рухнула на колени. Бернард возвышался над ней, словно башня. Она прикрыла голову ладонями.

– Прости меня, – прошептал Бернард.

Сара закрыла глаза. До нее донесся щелчок предохранителя, хлюпанье носом… Сара напряглась всем телом.

…Тупой удар, звук падения чего-то тяжелого…

Выстрела не было! Значит, она жива! Сара распахнула глаза: Бернард бесформенной грудой лежал на полу.

А над ним стоял Нико. На стуле. Держа что-то обеими руками. Он улыбнулся и протянул свою ношу Саре.

– Моя дорогая девочка, – произнес он. – Кажется, вы обронили кувалду.

Глава 40

Сара стояла над телом Бернарда.

Она потыкала его в живот носком кроссовки: никакой реакции. Он вообще дышит?

– Он что, умер? – спросила она у Нико.

Сара опустилась на колени. Бернард дышал, но был без сознания. На его затылке уже набухла здоровенная шишка, хотя сам череп, кажется, остался неповрежденным.

Нико тем временем деловито обшаривал комнату лучом фонарика.

– Нико! – резко позвала Сара. – Откуда вы узнали?

Карлик обернулся и посмотрел на безжизненное тело.

– Бернард уже давно шпионит за вами, – ответил Нико рассеянно. – Ну, а я шпионил за ним.

Взгляд Нико быстро, жадно перебегал от одного предмета в библиотеке к другому.

– Нико, – прошипела Сара, в нетерпении топая ногой. – Почему вы не сказали мне?

Однако Николас уже рыскал по тайнику, проводя пальцами по всему, что попадалось ему под руку. Взял куколку Пражского Младенца, саркастически рассмеялся и посадил ее обратно. Потрепал по макушке череп с рубиновыми глазами, будто приветствовал комнатную собачку. Стянул со стола кожаный портфель.

– Что здесь?

– Насколько я поняла, документы, доказывающие, что КГБ замешан в убийстве Кеннеди.

– Ясно, – протянул Николас, пожимая плечиками и закидывая портфель обратно. – Скукотища!

– Еще я нашла книгу Джона Ди и Эдварда Келли, – сообщила Сара.

Пожалуй, надо связать Бернарда, на случай если он очнется. Или, по крайней мере, забрать у него пистолет. Сара опасливо подняла оружие с пола.

– Вероятно, я ее читал, – отозвался Нико. – Ди был весьма одаренным математиком. Талантливый ученый и настоящий алхимик. А вот Эдвард Келли был мошенником. Даже Браге смеялся над ним, хотя они и дружили.

– Если не ошибаюсь, дневник Тихо Браге тоже лежит на столе, – сварливо заметила Сара. – Если это вам больше по вкусу.

Она присела на корточки рядом с Бернардом и посмотрела в его окаменевшее лицо.

– Нико, помогите-ка мне…

Повернувшись, Сара обнаружила, что Нико отчаянно роется в книгах на письменном столе. Кинув еще один взгляд на Бернарда, она присоединилась к нему.

– Да, – бормотал карлик. – Да, да…

Сара почувствовала прилив возбуждения.

– Вы можете это… расшифровать? – спросила она. – Нико, вы что-нибудь понимаете?

Николас листал страницу за страницей, как одержимый, в спешке едва не обрывая углы. Его палец скользил по столбцам текста.

– Нет… нет, – бубнил он. – Опять ничего! Где она? Он ее записал. Я уверен!

Нико продолжал что-то лихорадочно урчать. Сара попыталась задать ему вопрос, но карлик раздраженно прикрикнул на нее, чтобы она сидела тихо и не приставала. В конце концов книжка выпала у него из рук, Нико, шатаясь, отступил от стола, наткнулся на кресло и рухнул в него. Впервые Сара видела, чтобы Николас двигался неуклюже. Она потянулась к нему, но карлик замотал головой, съежился и громко застонал.

– Что случилось? – испуганно произнесла Сара.

Она присела на корточки и взглянула Нико в лицо. Карлик покачивался взад и вперед, крепко обхватив себя руками.

– Как давно это было! Как давно! – причитал он, сползая с кресла и забиваясь под стол. – Оставьте меня здесь, – вскричал Нико. – Здесь мое место!

– Николас, – проговорила Сара, стараясь говорить спокойно и твердо: такого тона она обычно придерживалась, общаясь с лошадьми и учениками. – Что с вами? Разумеется, я не собираюсь оставлять вас одного.

– София тоже так утверждала! – простонал Николас.

– София?

– Сестра хозяина.

– У Макса есть сестра?

– Тихо Браге! – свирепо взревел Нико. – Он мой единственный хозяин! Но теперь его нет…

Сара на мгновение оторвала взгляд от Нико и быстро взглянула через плечо. Бернард по-прежнему не шевелился. Но у них не было времени на лекцию по истории шестнадцатого века. Они должны срочно решить, как запечатать тайную комнату. И как поступить с Бернардом.

– Когда появится Макс, мы… придумаем, что делать с библиотекой, – продолжала Сара в надежде вернуть Нико обратно к насущным вопросам. – В смысле, Макс что-нибудь придумает. Не волнуйтесь.

– София умерла, – вымолвил Нико глухим голосом. – И хозяин умер. Столько работы осталось недоделанной! А он так понимал небеса, и ему даже не надо было глядеть в телескоп! Сколько тайн он унес с собой в могилу! Но не все… Боже мой, когда же это кончится!

– Кончится что?

– Он заставил меня выпить, – прошептал Нико. – Прижал меня и влил снадобье мне в рот. Он решил пошутить надо мной! Он не предполагал, что оно подействует… Мне следовало догадаться!

Сара дотронулась до плеча Николаса. Прикосновение, вероятно, привело карлика в чувство: его искаженное лицо прояснилось, он перестал раскачиваться взад и вперед. Закрыв глаза, он сделал глубокий вдох. Когда его взгляд вновь обратился к Саре, она увидела тень улыбки в уголке его рта.

– Ах, Сара! – воскликнул он. – Я почему-то сижу под столом!

Сара кивнула.

– Не хотите вылезти?

Она притворилась, будто проверяет состояние Бернарда, и тактично отвернулась от Нико. Когда она вновь посмотрела на карлика, тот как ни в чем не бывало аккуратно раскладывал книги на столе.

– Нико?

Человечек постучал пальцем по обложке дневника Тихо Браге.

– Вам интересно, записал ли Тихо формулу снадобья? Вашего снадобья?

– А она там есть? – Сара постаралась не выдать голосом охватившую ее отчаянную надежду.

– Думаю, да, – ответил Николас. – Браге был очень умен. Он хранил свои тайны как зеницу ока.

Он помолчал.

– Вы в курсе, что он держал при себе карлика по имени Джепп? – Нико выглядел очень усталым, но разумным. – А, Сара?

– Я слышала… кое-что, – уклончиво ответила Сара.

– За обедом Джепп обычно сидел под столом и занимался предсказанием будущего. Он сделал множество точных предсказаний. В общем, он был ясновидящий. Экстрасенс. Во всяком случае, так считали. Кроме того, он оказался искусным вором.

– Николас?

Карлик издал тихий сдавленный звук, потом потряс головой, словно желал прочистить ее от навязчивых мыслей.

– Сара, нам надо позаботиться о Бернарде, – проговорил он.

– Верно, – с энтузиазмом откликнулась Сара, радуясь, что Нико наконец сконцентрировался на проблемах, относящихся к двадцать первому столетию.

Что за околесицу он нес? Он изъяснялся так, словно… ладно, она подумает о его поведении позже.

– А Бернарда подослала маркиза. Чтобы меня убить.

– Неудивительно. Но вряд ли Бернард действительно спустил бы курок.

– Если бы вы промедлили еще чуть-чуть, мы имели бы шанс это проверить. Спасибо, что спасли мне жизнь. Наверное, нужно вызвать полицию?

– Господи, конечно, нет! – выпалил Нико, расстегивая на Бернарде брючный ремень и вытаскивая его из петель. – Вы не могли бы его перевернуть?

Сара перевалила Бернарда обратно на живот, и Николас, заведя ему руки за спину, перетянул их в запястьях ремнем.

– А теперь? – спросила Сара. – Мы не можем оставить его здесь.

– Тихо Браге держал ручного лося, – пробормотал Николас, забирая дневник Браге со стола и засовывая его в карман куртки. – Его любимец, Альбрехт, умер после того, как напился пьяным и упал вниз с лестницы.

– Лоси разве могут напиваться?

– Увы, в том-то и вся суть, – кивнул Николас. – Так или иначе, я предлагаю инсценировать для нашего друга Бернарда падение с лестницы. Оступился спьяну, с кем не бывает… Совершенно естественно предположить, что бедняга Берни, вне себя от горя после утраты своей дорогой подруги Элеоноры, нагрузился гораздо сильнее, чем позволял его организм, упал и ударился головой. Не забудьте, что помимо прочего, Берни был раздавлен огромным количеством безделушек, которые ему надлежало каталогизировать…

– Его отвезут в больницу, – добавила Сара. – А дальше?

– А дальше вы можете предоставить дело мне, – заявил карлик. – Точнее, моей жене Оксане. Она проходит интернатуру в больнице «На Франтишку» и присмотрит за Берни. Подозреваю, что ему потребуется долгий хороший отдых.

– Ладно, берите его за ноги, а я под мышки… А как мы потащим его по подземелью?

– Вы, похоже, добирались сюда кружным путем, – самодовольно отозвался Николас. – Этот люк и тот, который находится в вашей комнате, разделяют лишь метров тридцать. А сейчас проход заливает вода, она уже достигла уровня… ну, приблизительно, около метра. Мы сплавим Берни, как баржу!

Так они и поступили. Втащили тело Бернарда в комнату Сары, и Николас выбрался в коридор проверить, все ли спокойно. Сара посмотрела на свой походный будильник: семь часов вечера. В желудке заурчало. Скоро можно и поужинать… Спустя пару минут Нико вернулся, неся корзину для белья. Сара узнала рыбацкий жилет Бернарда, лежавший поверх кипы одежды. В другой руке у Нико был Бернардов мобильник.

– Отлично! – сказала Сара, восхищенная доскональностью Николаса.

Вместе они вытащили тело наружу к подножию лестницы и положили лицом кверху в убедительно распростертой позе. Николас достал из кармана куртки крошечную фляжку.

– Откройте ему рот, – велел он.

– Нет, вы сами!

Морщась от отвращения, Николас разжал безвольные челюсти Бернарда, и Сара влила тому в рот содержимое фляжки – «Егермейстер», судя по запаху. Жгучая влага помогла: во всяком случае, Бернард впервые за долгое время пошевелился и закашлялся. Спиртное пролилось ему на шею.

– Быстрее! – Николас показал на ступеньки. – Пошумите, сымитируйте звуки падения с лестницы!

Сара метнулась наверх и, громко и беспорядочно топая, сбежала вниз по ступеням. Николас быстро перевернул корзину и разбросал белье по полу.

– Ай! – приглушенно вскрикнул Николас, подражая писклявому тембру Бернарда. – Мама!

Сара не могла удержаться: она начала хихикать.

– Возьмите себя в руки, – прошептал Николас. – И сейчас мы пойдем в столовую, сообщим о произошедшей неприятности. Надо торопиться. Кажется, он очнется с минуты на минуту.

Когда они добрались до лестничного пролета, Нико перегнулся через перила, чтобы посмотреть на вяло копошащегося Бернарда.

– Именно так все и случилось с Альбрехтом, – вздохнул он. – Как я ненавидел безмозглого лося!

Глава 41

После того как Берни на каталке увезли в больницу, Саре захотелось вернуться в библиотеку – убедиться в том, что тамошние видения не были реальными, – но она не посмела. Нико заверил Сару, что обязательно запрет люк.

– Кстати, в библиотеке нельзя ничего трогать до тех пор, пока не вернется Макс. Он здесь хозяин, – заявил карлик.

Потом Нико взял мобильник Бернарда и отправил маркизе сообщение, что вопрос с Сарой «абсолютно улажен».

– Пусть маркиза думает, что все идет по намеченному плану, – сказал он. – В ее отсутствие мы почувствуем себя более свободно.

Таким образом, Сара нехотя вернулась в музыкальный зал и постаралась сосредоточиться на работе. Следующие дни прошли относительно спокойно. Сотрудники прилежно занимались своими делами, и дворец начинал постепенно превращался в образцовый музей. Сара пыталась не зацикливаться ни на найденных ею письмах Бетховена, ни на затянувшемся отъезде Макса (в обществе женщины, которая подослала Бернарда убить ее, Сару!), ни на прочих будоражащих событиях и искала утешения в технических деталях экспозиции, которую готовила.

Однако отвлечься от размышлений о Нико оказалось сложновато. Когда он бредил в библиотеке, это звучало просто пугающе! Возможно, Нико даже поверил в то, что он и домашний карлик-экстрасенс Тихо Браге – один и тот же персонаж. Нико был эксцентричным, но это уже чистейшее безумие. Он что, жил в Праге четыре сотни лет? Полный абсурд, вдобавок отрицающий все законы мироздания…

Ей вспомнились слова Алессандро: «Девяносто шесть процентов вселенной состоит из темной материи и темной энергии. Вероятно, для этих девяноста шести процентов неприменим ни один из открытых наукой законов».

Подобный расклад сделал Сару подозрительной и раздражительной.

Равно как и тот факт, что она до сих пор не имела никакой весточки от Макса.

После смерти Элеоноры сотрудники несколько приуныли, однако дата маскарада становилась ближе с каждым днем. Никто не знал, что делать, но в конце концов коллеги Сары решили, что надо продолжать подготовку, хотя статус мероприятия понизился с «бала» до «вечеринки». Тем не менее следует упомянуть, что инициативная группа единодушно голосовала за сохранение эпитета «костюмированная». Все разделяли мнение, что работа Берни не должна пропасть понапрасну. Сара не сомневалась, что по этому вопросу над Майлзом поработала Дафна – ей явно до смерти хотелось нарядиться Поликсеной.

– Прошу не забывать, что у нас будет обычная вечеринка, – увещевал их Майлз, выглядевший совершенно измотанным. – Не надо уделять ей чересчур много времени. Ни для кого не секрет, что вплоть до открытия музея мы должны работать двадцать четыре часа в сутки. Я не отменяю мероприятие лишь по одной-единственной причине. Я считаю, что нам всем необходимо нечто для поднятия духа. Но завтра с утра чтобы все были на рабочем месте, и никаких похмелий! И не надо приводить с собой экспатов, с которыми вы успели познакомиться в пражских барах! Приглашайте только тех, кого знаете хотя бы по фамилии.

Собравшиеся согласно кивали. Все жалели беднягу Берни, который ждал события целое лето и теперь имел шанс его пропустить из-за своего падения с лестницы. Сара была удивлена тем, с какой легкостью ложь соскальзывала у нее с языка, когда заходила речь о Бернарде. «Да, не повезло. Я услышала жуткий грохот, прибежала, смотрю – а он лежит у подножия лестницы. Должно быть, оступился». Вот очередное умение, которым она овладела в Праге в совершенстве: разукрашивать правду до такой степени, чтобы та оказалась полностью скрытой.

– И еще, – добавил Майлз. – Сегодня вечером возвращается Макс. Вместе со своей кузиной, которая тоже будет присутствовать на вечеринке. Настоятельно прошу вас, постарайтесь не ударить в грязь лицом.

Каким-то чудом Саре удалось сделать так, чтобы именно ей поручили забрать костюмы из комнаты Берни.

Бернард, может, и был шпионом и потенциальным (хоть и слезливым) убийцей, но помимо прочего он оказался гениальным дизайнером. Сара не могла не признать этого, разглядывая шкаф с пышными одеяниями. Материи, цвета, вышивка, даже пуговицы – все было самое изысканное, а фасоны нарядов отличались достоверностью и соответствовали прошлым эпохам (Бернард педантично пришпилил к каждому костюму поляроидный снимок соответствующего портрета.). Да… Лобковицы бы им точно гордились, подумала Сара. Белое перышко на головном уборе Рудольфа Второго, драгоценные пуговицы на черном камзоле Зденека, красные рукава Поликсены, отороченный мехом плащ Вратислава, круглый кружевной воротник Марии Манрике де Лара, красная бархатная шапочка Вратислава Пернштейна… Здесь была и окрашенная из распылителя медной краской копия ковчежца святой Урсулы! Потрясающе.

Сара была вынуждена напомнить себе, что пришла в комнату Берни не только для того, чтобы забрать парчовые и камчатные одеяния. Она собиралась найти здесь убедительные улики злодеяний маркизы Элизы.

Сара боялась, что Максу грозит опасность со стороны маркизы, хотя Нико и уверял, что Элиза сделает паузу. Но Сара не могла даже написать Максу СМС, потому что сообщение могла прочесть маркиза…

Перед ее глазами промелькнуло видение: Макс с Элизой, празднующие ее смерть. Сара поспешила его отогнать. Нет. Между Максом и его кузиной ничего нет.

Хотя князь, несомненно, что-то скрывал.

Комната Бернарда располагалась на четвертом этаже, под самыми стропилами. Сара представила себе, сколько раз он, наверное, бился головой о наклонный потолок и грубо отесанные балки. Вероятно, в былые дни комнатушка входила в число помещений для прислуги.

Сара принялась методично перерывать белье, аккуратно выглаженное и сложенное стопкой в комоде. Ей попалось множество книг по рококо и любительские журналы, посвященные молодежному сериалу про вампиров. Сара открыла крышку ноутбука Бернарда и уставилась на маленькое окошечко, в котором ей предлагалось ввести пароль. «Рококо»? Нет, не подходит…

Сара на мгновение замерла. Что она тут делает? Пытается найти доказательства совершенного убийства? Она докторант-музыковед, а не полицейский или сыщик. Это дело ей не по зубам…

Она взглянула на себя в зеркало, висевшее на стене. Вид явно изможденный, глаза запали, лицо осунувшееся… Надо забирать костюмы и убираться прочь отсюда.

Сара вытащила из шкафа тяжелые вешалки с платьями, затем нагнулась, чтобы достать коробку, помеченную «Шляпы и реквизит!». В ней почти ничего не оказалось: веер, распятие и игрушечная собачка.

Но вдруг она заметила наряд, который Бернард готовил для себя: Мария Манрике де Лара, мать Поликсены… Он включал в себя довольно реалистичную маску из папье-маше и парик.

Маркиза никогда не пропускала вечеринок…

В голове Сары начал вырисовываться план.

Глава 42

Никто не знал, каким должно быть музыкальное сопровождение для маскарада, поэтому было решено остановиться на ремиксах знаменитых произведений Бетховена, Моцарта, Дворжака и Генделя. Дуглас – эксперт по Кроллу с проворными пальцами – провел целый день за компьютером, накладывая хип-хоповые и рэповые биты на прославленную «К Элизе», симфонию «Из Нового Света», арии из «Женитьбы Фигаро» и другие шедевры классической музыки. Сара ожидала, что все будет звучать совершенным издевательством над ее кумирами. Однако она должна была признать, что результат позволял по-настоящему оторваться под Пятую симфонию, которая получилась особенно круто. Мозес настаивал на лютневой музыке. Тогда Дуглас соединил ее с афро-кубинскими ритмами, которые теперь сотрясали расписанный фресками семнадцатого века Балконный зал на втором этаже. Майлз чрезвычайно нервничал. Вероятно, причина заключалась в том, что они таскали стаканы с холодным пивом не только под скептическим взором верблюда, намалеванного на потолке, а под взглядами представителей рода Лобковицев. Впрочем, последние не могли покинуть золоченые картинные рамы. Сара украдкой посмотрела на Вратислава III, последнего из Пернштейнов, изображенного в доспехе и красных облегающих штанах, и на Каролину Шварценберг со страдальческим выражением лица (бедняжка родила двенадцать детей).

Сара повернулась и обнаружила, что перед ней стоит Вратислав собственной персоной – в замечательно реалистичном доспехе и, разумеется, красных облегающих штанах. Его облик довершала маска, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы различить знакомый запах оленьего мускуса и понять, что это Годфри.

– Берни! Я рад, что ты поправился! Мы словно перенеслись назад во времени. Отличные костюмы, – воскликнул специалист по животным и кивнул в сторону толпы ученых, других дворцовых сотрудников и приглашенных друзей.

В итоге здесь собралось, наверное, около сотни человек, наряженных в пух и прах.

Сара поспешно упорхнула, радуясь, что ее одеяние делает ее непроницаемой для посторонних взглядов. На ней было черное платье с широкими рукавами-раструбами, перчатки, золотая цепь на поясе и круглый белый гофрированный воротник. В одной руке она держала белый платок, в другой – куколку Святого Пражского Младенца. С ее шеи свисало черное с золотом ожерелье с крестом. Туфли на платформе, которые она не надевала с тех времен, когда изображала Женщину-кошку в колледже, добавляли ей роста, и в целом получалось почти метр восемьдесят. Но самое главное – надменная, аристократически-неподвижная маска Марии скрывала ее лицо, а большое количество подложенной ваты делало фигуру гораздо крупнее и плотнее.

Это был наилучший костюм, сшитый Бернардом, достоверный до мельчайших деталей. Правда, Сара в нем потела, как скаковая лошадь, зато, кажется, он исправно выполнял свои функции.

К ней подскочила Дафна в образе Поликсены.

– Берни, вы вернулись! – вскричала она. – Или мне следует называть вас мамой?

Дафна захихикала – ее костюм явно придал ей некое подобие веселости.

В конце вечера Яна должна была раздать призы за самый исторически точный наряд, самый необычный и самый дурацкий. Сюзи нацепила на себя фальшивые доспехи, состряпанные из утащенных с кухни кастрюлек и сковородок, – меч, впрочем, выглядел как настоящий. Она алчно преследовала Фиону, соблазнительно расписавшую себя под дельфтский фарфор. Кто-то в шутку оделся архивом: на голове красовалась картонная коробка, повсюду были наклеены исписанные листы, на спине – скоросшиватель. Служитель Петр вызвал всеобщий восторг, явившись во дворец с живой лошадью, точь-в-точь похожей на ту, что можно было видеть на одном из ростовых портретов начала восемнадцатого века. Майлз приказал ему немедленно вывести животное из помещения и привязать во дворе. Пиво текло рекой, перемежаясь стаканчиками сливовицы, опрокидываемыми, когда Майлз поворачивался к коллегам спиной. Один раз Майлз дошел до точки кипения и пригрозил вообще выгнать всех вон, когда обнаружил, что Дуглас – двусмысленно одевшийся Анной Австрийской – заявился с ящиком водки и тремя хихикающими местными девицами.

– Хватит! – рявкнул Майлз. – Мы должны иметь хоть какое-то уважение к этому месту!

Повсюду танцевали, кружились просторные юбки, мелькали панталоны. В помещении становилось жарко. Собравшиеся разразились аплодисментами, когда Майлз, вздохнув, принял предложенную ему Дугласом бутылку водки и сделал изрядный глоток.

– Ладно… я практически мертвец, – пробормотал он.

Я тоже, подумала Сара.

«Одни рождаются великими, другие величия достигают, а к третьим оно нисходит»[63].

Теперь Сара мысленно цитировала Шекспира, подбадривая себя.

Она заметила Мозеса, одетого одним из персонажей брейгелевского «Сенокоса» – шедевра тысяча пятьсот шестьдесят пятого года, тоже вошедшего в экспозицию. Помимо прочего, в картине содержалась одна из остроумнейших шуток в истории искусства: Брейгель нарисовал крестьянку с корзиной на голове, еще один крестьянин нес корзину на плече, а у третьего плетенка полностью заменяла голову. Вуаля!

Мозес попросту оделся в грубую серую рубаху, а его головы не было видно из-за гигантской корзины с фруктами.

– Берни! Я потерял голову! – радостно крикнул он Саре.

Макс с маркизой еще не прибыли, хотя волкодав Мориц уже кружил по залу, с вожделением поглядывая на столы, заваленные кроликами, фазанами и дикими кабанами, которых Годфри настрелял в загородных фамильных имениях.

– За последние двадцать лет в угодьях не особенно часто охотились, – объяснил Годфри, дыша элем ей в лицо. – Пустили кровь – и отлично!.. Давно пора! Встряхнись, Берни, наша королева! Станцуем!

Было здорово и странно – отрываться под хип-хоповую версию хора «Ибо Младенец родился нам» из генделевского «Мессии»! Музыка, несомненно, была прекрасной, но никогда прежде у Сары не возникало желания крутить под нее бедрами.

Сара чудовищно вспотела в своем наряде. Бросив Годфри среди кружащихся пар, она подошла к окну, чтобы немного остыть. За окном открывалась Мала Страна и Карлов мост. Цепочка огоньков тянулась поперек черной реки. Определенно, ночью Прага возвращалась к своему жутковатому второму «я».

Внезапно Сара похолодела. Она поняла, что стоит возле рокового окна, в которое смотрела в свой первый день во дворце. Именно отсюда Щербатский шагнул в пустоту, убежденный, что переходит мост. К ее глазам подступили слезы. Образ учителя возник перед ее мысленным взором… и Сара опять ощутила приступ головокружения. На мгновение ей показалось, что она действительно видит полупрозрачного, призрачного двойника прежнего Щербатского.

– Луиджи… – прошептал фантом. – Луиджи, подожди меня…

– А, вот ты где! – раздался голос у нее за спиной.

Сердце Сары едва не выпрыгнуло из груди. Она повернулась. А это уж точно не видение!

Маркиза Элиза Лобковиц де Бенедетти отказалась от маскарадного костюма. Со своей глянцевой кожей, львиной гривой светлых волос и благородным носом она и без того выглядела впечатляюще. Сара непроизвольно отступила на шаг назад.

– Итак, – произнесла маркиза, поднимая бокал с шампанским. – Отпразднуем!.

Сара заставила себе подойти к Элизе поближе.

– Мобильник девчонки у тебя? – промурлыкала маркиза.

Сара жестом показала, что да, и покрепче прижала к себе куколку Пражского Младенца.

– Ты послал Майлзу на почту письмо от ее имени – что она устала и хочет на несколько дней уехать из города?

Сара кивнула.

– Не беспокойся, – продолжала маркиза. – Об остальном я позабочусь сама. Завтра Макс получит от нее сообщение о том, что она боится и решила вернуться домой. Ее матери скажут, что она погибла в аварии по дороге в аэропорт. Poverina[64].

Сара пожала плечами, дескать, ничего теперь не поделаешь, мы бессильны против судьбы.

– Ottimo[65], – произнесла маркиза. – По возвращении в Кембридж тебя будет ждать маленький подарок. Прелестная безделушка, чтобы вознаградить твои старания и напомнить тебе о нашем особом взаимопонимании… О, да у тебя Bambino Gesu![66] Прелестный малыш… Что за ужасная вечеринка! Простолюдины, изображающие из себя дворян… И помни: если ты проболтаешься, я перережу тебе глотку. Ciao![67]

Когда маркиза затерялась в толпе, Сара выскользнула в коридор и побежала к своей подвальной комнатушке. Скинув костюм Бернарда, она вытащила мобильник со включенным диктофоном из-под платьица Пражского Младенца. Сара прослушала запись их разговора: звук приглушенный, но слышно каждое слово.

– Спасибо, Иисус, – прошептала она восковой куколке.

Сара снова поднялась по лестнице и вернулась обратно. Маркиза Элиза стояла рядышком с Максом в углу Балконного зала. Макс выглядел измочаленным.

– Как Венеция? – громко спросила Сара, помахивая зажатым в руке мобильником. – Прошу прощения, я припозднилась. Навещала Берни – бедняга, он похож на отбивную! Отличная вечеринка, верно? «О музыка, ты пища для любви! Играйте ж!»[68]

Маркиза выронила бокал с шампанским. К сожалению, драматической сцены не получилось – бокал был пластиковым.

– Венеция меня разочаровала, – ответил Макс. – Канова оказался копией. Зато я откопал там кое-что забавное.

Он поднес к лицу длинноносую маску Пульчинелло, и Сара рассмеялась, краешком глаза наблюдая за маркизой – та изумленно таращилась на нее во все глаза. Затем Элиза переключилась на зал в поисках Бернарда, или скорее Марии Манрике де Лара, без сомнения, готовясь задать ему хорошую взбучку.

– Господи, что это такое? – спросил вдруг Макс.

В зале гремел ремикс на хор «Аллилуйя». Первый слог был закольцован на повторяющемся «А-ха-ха-ха-ха-ха-ха…», которое трелью отдавалось в голове Сары, когда маркиза широкими шагами покинула зал.

– Макс, – прошептала Сара, хватая его за руку. – Я должна с тобой поговорить.

Глава 43

«Подлинные страхи слабей, чем ужасы воображенья»[69].

По какой-то причине Шарлотта Йейтс не могла распрощаться с «Макбетом». Порой, когда она позволяла себе минуту слабости, сенаторша жалела, что у нее нет человека, с которым можно было бы переброситься цитатами из Эйвонского Барда. Или хотя бы похвастаться уникальными способностями к запоминанию, приобретенными в результате изучения древнегреческой мнемонической системы в годы одинокой юности. Однако она опасалась демонстрировать истинные возможности своей памяти. Нужно, чтобы за тобой всегда оставалось право ответить на заданный вопрос: «Я не помню» – а в это едва ли кто-либо поверит, если люди будут знать, что ты способна процитировать наизусть половину Первого фолио.

«Не озаряй, высокий пламень звездный,

Моих желаний сумрачные бездны!»[70]

Сенатор оглядела свой кабинет. Шарлотта не стала вносить в оформление никаких изменений после того, как вселилась сюда. Не то чтобы у нее не было своих представлений о дизайне интерьеров – но вряд ли стоило тратить время и деньги на съемное помещение. Кроме того, кабинет ничем другим и не являлся. Обычное пристанище на несколько лет. Когда она окажется в Овальном кабинете, у нее будет возможность по-настоящему выразить свой вкус.

Жуткий бюст Черчилля в любом случае отправится обратно в Смитсоновский институт или в другое учреждение. Интересно, сделал ли кто-нибудь более-менее приличное изображение Маргарет Тэтчер?

Мысль о Смитсоновском институте навела Шарлотту на мысли о Майлзе Вульфмане. Она дала понять, что может обеспечить ему место директора музейного комплекса в обмен на его сдержанность в отношении определенных вопросов. Чем скорее он займет новую должность, тем лучше. Услуга обещанная, но еще не принятая, может легко быть принята за взятку – а ведь у нее, разумеется, и в мыслях не было подкупать Майлза. Шарлотта Йейтс не предлагала и не брала взяток. Она – сторонница свободного рынка и американка, в конце-то концов!

Хорошо хоть, Майлз слишком поздно решил отрастить себе мужское достоинство, и она успела завладеть своими письмами.

Теперь они были при ней!

Однако количество допущенных промахов удручало. Вот так получается всегда, когда доверяешь важные дела любителям. Сперва они мутят воду и впадают в панику. А потом тебе расхлебывать кашу, чтобы возместить моральный и прочий ущерб. И вдруг оказывается, что кого-то нужно убрать. Или приходится развязывать войну, поскольку это гораздо проще, чем распутывать мелочи, вносить необходимые поправки, приносить неизбежные извинения, заботиться о том, чтобы никто не чувствовал себя неловко, и так далее, и тому подобное.

«Мы ранили змею, но не убили»[71].

А все должно было пройти как по маслу. Им даже не потребовалось выставлять князя психически неуравновешенным типом: как выяснилось, Макс прекрасно справлялся с этой задачей и сам. То, что в игре появились русские, заславшие своего шпиона под личиной Энди Блэкмана, сделало игру еще более захватывающей. Казалось бы, можно только восхититься маркизой, которая ловко свалила смерть Энди на своего кузена и неутомимую шлюшку Уэстон – но, увы, часто планы Элизы давали сбой. Вдобавок маркиза завербовала в подручные (опять же не посоветовавшись с Шарлоттой!) совершенно убогого Бернарда! Элиза шантажировала его, подкупала табакерками, а затем устроила глупый паноптикум. Похоже, у Элизы нездоровая страсть к дешевым эффектам, заимствованным из мыльной оперы!

Ну а настоящим ударом стало то, что слепая девочка, копавшаяся в сети в поисках грязного белья Шарлотты, оказалась ученицей Сары Уэстон! И еще кто-то в интернет-кафе возле Пражского Града проводил аналогичный поиск…

Сара Уэстон начинала ее раздражать.

Возможно, наконец-то пришло время для активных действий. Очень скоро Шарлотта самолично ступит на арену. Открытие музея! Сперва Шарлотта полагала, что поездка в Прагу будет лишь приятной прогулкой по местам ее беззаботной молодости. Ее дорогой Юрий… Секреты… Воспоминания… Ностальгия…

А теперь ей придется все подчищать и перепроверять, хотя недочеты возникли абсолютно не по ее вине!

Наверняка есть простое решение проблемы. Осталось ли в музее хоть что-то, ради чего его следует сохранить для потомков? Может, и в самом деле пора покончить с прошлым и начать все с чистого листа? Вот над чем стоило подумать.

«В аду темно»[72].

Глава 44

Сара в смятении уставилась на пустую комнату.

Они проползли по подземному ходу и вскрыли люк, на сей раз вооруженные огромным ярким фонарем на батарейках. Однако в помещении не оказалось ни единого следа тех вещей, что хранились здесь на протяжении семидесяти лет. Только пыль и паутина.

Макс влез в отверстие и принялся озадаченно озираться по сторонам.

– Ты хотела показать мне пустой винный погреб?

Сара снова обшарила лучом фонаря стены и пол. Нет, абсолютно ничего!

– Здесь было полно всякой всячины! – вымолвила она, соображая со скоростью нескольких тысяч километров в час. – Куча секретных вещей. Нико свидетель. И Бернард.

Сара еще не сообщила Максу о своем открытии. Сказала лишь: «Я должна тебе кое-что показать». Она собиралась открыть ему все, когда они доберутся до библиотеки.

– А где Нико?

– Не знаю. Я не видела его сегодня на вечеринке.

– А Бернард?

– В больнице.

Сердце Сары забилось сильнее. А вдруг Бернард очнулся и опередил их – позвонил маркизе, и та распорядилась, чтобы комнату выпотрошили прямо у них под носом? Но нет, маркиза никогда не стала бы себя компрометировать подобным образом. К тому же она была искренне потрясена, когда увидела Сару. А значит, оставался только…

– Насколько хорошо ты знаешь Николаса? – спросила Сара.

– Нико всегда находился неподалеку, – рассеянно отозвался Макс, проводя пальцами по пустым полкам и стенам, словно надеясь обнаружить потайные пружины. – Сколько себя помню. После того, как умер мой отец, Нико поехал в Прагу вместе со мной.

Сара задумалась. У Бернарда было время, чтобы убить ее, но он этого так и не сделал. Нико появился в нужный момент и спас ее. Нико вроде бы вырубил Бернарда ударом по голове… но вдруг он просто легонько тюкнул Бернарда по черепу? Может, и шишка поддельная! А если эти двое давно сговорились и инсценировали попытку ее убийства, чтобы она испугалась и поспешила убраться восвояси? Возможно, Берни и Нико сейчас уже где-нибудь за тысячу километров, трясутся в грузовике, набитом сокровищами?

– Есть идеи? – спросил Макс.

Что они могли сделать? Не идти же им в полицию с историей об украденных сокровищах, которые не фигурировали в каталоге. Это было бы все равно что заявить о пропаже единорога. И Сара была абсолютно уверена, что если они наведаются в больницу, то там не окажется ни единой записи о Бернарде.

В отчаянии она пошарила лучом фонарика вдоль стен. А потом направила его на потолок.

На деревянной балке темнела какая-то надпись.

– Интересно, как он умудряется это делать? – вырвалось у Сары.

– Ты думаешь, здесь отметка Нико? – уточнил Макс, задирая голову.

– Да, что-то типа его личной подписи. Он знал, что я обязательно проверю. Подсадишь меня?

Макс подставил сцепленные ладони, и Сара ступила на них одной ногой, предварительно скинув туфлю. Макс поднял ее вверх, и Сара прочла крошечные буковки:

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья!

Оп. 83

– Чертов Нико! – Макс спустил Сару на пол. – А что означает «Оп. 83»?

– Он имеет в виду бетховенский опус восемьдесят три, – объяснила Сара. – Цикл песен, которые ЛВБ сочинил для нескольких стихотворений Гете.

– Бетховен писал песни?

– Музыку для песен, – ответила Сара. – Например, он написал музыку к «Элегии на смерть пуделя», ей-богу, не вру. Очень печальная.

– А если Нико здесь ни при чем? Может, надпись очень старая!.. Вероятно, она вообще не имеет отношения к нашим проблемам. – Макс принялся мерить шагами комнатушку, с каждой минутой становясь все более сердитым. – Хотя Элиза предостерегала меня… Она часто твердила, что Нико… О нет, Нико, только не ты!

Маркиза. Нужно рассказать ему об Элизе.

– И что она тебе говорила? – поинтересовалась Сара.

– Она сказала, что он очень опасен, и я поступаю глупо, давая ему право распоряжаться во дворце. Я знал, что он вор, но я доверял ему! Проклятье! Считалось, что он должен мне помогать!

Макс был готов разрыдаться.

– Вряд ли он увез вещи из Праги, – утешила его Сара, отчаянно надеясь, что так и есть. – Нельзя распихать по чемоданам столько исторических реликвий и сесть на самолет до Рио, верно? По крайней мере, прах Голема должен вызвать подозрения на таможне!

Макс молчал.

– Нико просто все перепрятал. Для надежности. А в стишке, должно быть, подсказка.

Она уверяла себя, что это действительно так. Не могла же она обмануться…

Или могла?

– А как звучит стишок?

Сара процитировала:

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья!

Гляжу на небосвод,

И душу ранит.

В той стороне живет,

Кто всех желанней:

Ушел за поворот

По той поляне.

Шалею от невзгод,

Глаза туманит…

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья[73].

– Про «шалею от невзгод» по-немецки звучит лучше, – добавила Сара. – Но ненамного.

– И, кстати, насчет «шалею»: давай-ка уберемся отсюда, – предложил Макс. – Здесь воняет так, словно в комнате кто-то умер.

Ты не ошибся, подумала Сара.

Есть нечто особенное в том, чтобы разговаривать на ходу. Сара всегда считала, что проще вести длинное повествование, шагая рядом с собеседником, а не сидя лицом к лицу, даже если между вами – стол с бутылкой вина и двумя бокалами. Странно, но физическое движение помогает высвобождать слова и находить нужный ритм, цепляя предложение за предложение, пока вся история не будет рассказана. Вдобавок, когда не смотришь в глаза, легче продираться через трудные места.

Для Сары настало время довериться Максу. Рассудок внушал ей, что надо соблюдать осторожность, но сердце подсказывало, что между ними не должно быть секретов.

Макс с Сарой покинули дворец, прошли через восточные ворота в конце Йиржской улицы, спустились по крутой лесенке к трамвайной остановке «Малостранска» и углубились в темные пражские закоулки.

Дозвониться до Нико пока не удалось. Они решили ждать – другого выбора не было.

Они не спеша прогулялись по Малой Стране, потом пересекли Карлов мост, Старо Место и Старый Еврейский квартал, двинулись по Парижской улице, пересекли Староместскую площадь и очутились на Вацлавской. Сара живописала Максу все подробности своих приключений. Упомянула о своих подозрениях насчет того, что Шарлотта Йейтс являлась автором писем, адресованных Юрию Беспалову. О том, как Полс обнаружила связь маркизы Элизы с Шарлоттой. Сообщила, как плутала в подземелье и едва не утонула, когда ход залило водой. Как обнаружила библиотеку, а в ней – портфель с секретными документами КГБ, дневник Тихо Браге, письма про Бессмертную Возлюбленную и плащ. Именно последнее упоминание заинтересовало Макса больше, чем все остальное – он даже встал как вкопанный.

– Опиши мне плащ, – попросил он, нахмурившись.

Сара повиновалась.

Она рассказала Максу про то, как завернулась в плащ, пропитанный испорченным снадобьем. Тогда-то и началось ее путешествие во времени. Сара перенеслась в прошлое, созерцая запутанные и странные события. Максов дед убил нацистского солдата, молодая парочка из семидесятых каким-то образом нашла потайное убежище Лобковица, русский мужчина (несомненно, Юрий Беспалов) оставил в библиотеке портфель и забрал ацтекский амулет…

– …А потом начались всякие ужасы.

Сара не стала описывать кошмары, которые видела под воздействием снадобья, сказала лишь, что «в общем, перед тобой воплощаются твои худшие страхи».

Она призналась Максу, что Бернард собирался ее застрелить.

– Макс, ты должен знать: Бернард сказал, что Элиза убила Элеонору.

Макс прерывисто вздохнул, но ничего не ответил.

– И еще он заявил, что Элиза послала его убить меня.

Внезапно Макс резко ускорил шаги. Сара бросилась за ним вдогонку и рассказала, как Нико спас ей жизнь, помог вытащить Бернарда из библиотеки и быстро придумал правдоподобную версию событий. Как она обыскивала комнату Бернарда в поисках хоть каких-нибудь улик, понимая, что без доказательств ей никто никогда не поверит. Как она взяла костюм Бернарда, подложила в него ваты, чтобы наряд не висел на ней мешком, и, явившись на вечеринку, внушила маркизе, будто та беседует со своим приспешником. Под конец Сара дала Максу прослушать запись, сохраненную на диктофоне мобильника.

«Ее матери скажут, что она погибла в аварии по дороге в аэропорт», – слова маркизы ядовитыми змеями скользили из динамика телефона.

У Макса было непроницаемое выражение лица. Они продолжали идти молча – под аркадами Вацлавской площади, мимо подозрительных ночных клубов, поднимаясь к ослепительно освещенному Национальному музею с его массивным золотым куполом.

Вацлавская площадь оказалась не самым плохим местом для размышлений об убийствах и политических беспорядках. Именно здесь в тысяча девятьсот восемнадцатом году провозгласили первую в стране декларацию независимости. Здесь устраивали свои парады нацисты, а позже – парады против нацистов. В январе тысяча девятьсот шестьдесят девятого двадцатилетний Ян Палах поджег себя в знак протеста против советского вторжения. А спустя двадцать лет сотни тысяч человек собрались на мирную демонстрацию, которая перерастет в Бархатную революцию.

Сейчас же площадь обрамляли стрип-клубы и дешевые забегаловки. Макс уселся на ступени величественного здания музея.

– Никогда не умел играть в шахматы, – тихо проговорил он. – У меня нет стратегического мышления. Я не могу предсказать ситуацию и думать на несколько шагов вперед. Просто делаю то, что кажется правильным в настоящий момент.

Сара кивнула.

– Элиза предложила мне жениться на ней, – сообщил Макс.

Сара вздрогнула.

– Она убедительно продемонстрировала мне, какие преимущества это нам даст в смысле налогов. К тому же наши линии воссоединятся.

Сара уставилась на высокую женщину с розовой афро-прической и в коротких облегающих шортах. Она не торопясь раскуривала косячок, стоя на вделанном в мостовую кривом бронзовом кресте, который отмечал место, где Ян Палах поджег себя.

– И ты… – выдавила Сара, чувствуя, что у нее пересохло во рту.

– Что я?

– Ты действительно собираешься на ней жениться?

– Я ответил, что прежде чем смогу принять ее план, должен посоветоваться с моим бухгалтером.

Сара и Макс воззрились друг на друга.

– Даже не представляю, на что будет похож ваш брачный контракт, – произнесла Сара.

Макс расхохотался – хотя Сара была уверена, что у него на глазах заблестели слезы.

– Хуже всего то, что ей почти удалось меня убедить, – продолжал Макс. – Она настаивала на том, что имеет в виду брак в самом старинном смысле, который воссоединит разделившийся благородный род. Дескать, только так мы сможем собрать воедино все накопленное Лобковицами имущество, включая произведения искусства и земельные угодья, которые затем перейдут нашим потомкам. Элиза была со мной откровенна. Она сказала, что старше меня и поэтому совсем не ожидает от меня исполнения супружеских обязанностей, разве что по особым случаям и для рождения наследников. Привела кучу примеров – шведские короли, герцоги Люксембургские… Говорила о нашем долге перед историей и чешским народом… У нее в устах все звучало искренне, совершенно непритворно… А знаешь, Сара, ведь она частенько твердила, что лишь я один обладаю качествами, необходимыми для главы рода. Она выступала на моей стороне против собственной семьи… Значит, она лгала мне всегда!

– Она настоящий мастер, – вымолвила Сара. – Не хуже Борджиа.

Макс кивнул.

– И что теперь нам делать? Нам же нельзя идти в полицию, верно? Никто не поверит…

Сара махнула рукой.

Стоял самый глухой час ночи. Даже прожектора, освещавшие статую Вацлава, едва пробивались сквозь тьму. Неподалеку кто-то кричал, так орут пьяные перед тем, как окончательно вырубиться.

– Ты должна уехать отсюда домой! – простонал Макс, будто пробуждаясь от сна. – А если бы Бернард тебя убил? Боже!

– Я в порядке, – произнесла Сара. – Я никуда не собираюсь уезжать.

– Мы никогда не докажем, что она убийца. Твоя запись убедила меня, но для суда этого недостаточно. Элиза – умная штучка! Бьюсь об заклад – у нее есть видеозапись с Бернардом и еще много чего. Может, лучше просто уступить ей? Ну, как с мафией. Заключить мирное соглашение… Я мог бы жениться на Элизе и уйти на покой – пускай она всем управляет, а я буду получать оклад. Вернусь в Штаты, займусь музыкой, забуду о том, во что ввязался в Праге. Все чересчур запутанно.

– Ты можешь каждый день говорить себе, что тебе ни до чего нет дела, но толку от этого не будет, – возразила Сара. – Зачем себя обманывать, Макс? Чем дольше ты будешь пытаться все отрицать, тем больше времени потеряешь и постепенно сдашься, уступишь таким людям, как маркиза. Может, ты и не рожден стратегом, но ты должен им стать. Сейчас нам надо разработать план.

– Пункт первый: сделать так, чтобы тебя не убили.

– Пункт второй: ты должен держаться к… Элизе близко, но не слишком, – посоветовала Сара, с трудом заставив себя выговорить имя маркизы. – Пусть она думает, что я выложила перед тобой ворох нелепых обвинений, но ты в них не поверил. И что мы сильно поссорились и разошлись. Не отказывайся от предложения о женитьбе, скажи, что тебя это заинтриговало. Тогда мы оба уцелеем. Возможно.

Макс восхищенно поглядел на нее.

– Да! На повестке еще и третий пункт – собрать реальные доказательства против Элизы, чтобы предъявить их в полиции, – с жаром проговорил он.

– Меня беспокоит открытие музея, – добавила Сара. – Там будут и маркиза, и Шарлотта Йейтс.

– А также девяносто семь охранников из разных служб и сотня высокопоставленных персон. Если Шарлотта хочет, чтобы ее прошлое осталось в тени, последнее, что ей нужно, – устраивать скандал в Праге.

Сара кивнула, хотя ее беспокойство не рассеялось.

– Макс… ведь есть что-то еще, да? Похоже, ты что-то от меня скрываешь.

Макс внимательно посмотрел на нее.

Она доверяла ему. Но чтобы доверие имело смысл, оно должно быть обоюдным.

– Я догадалась, что искал Щербатский, когда он принял снадобье, – начала Сара. – Но что искал ты? Не только твою маму, правда? Почему вы с Нико так занервничали, когда я упомянула адские порталы? Почему тебя заинтересовал плащ, в который я закуталась в библиотеке? Что спрятано в сейфе в Венеции? Почему ты продолжал принимать снадобье и после того, как узнал, что его опасно принимать в одиночку?

Макс вздохнул.

– Мое объяснение покажется тебе довольно глупым, Сара.

– Ничего. Попробуй.

– Ладно. – Макс взглянул в ей прямо в глаза. – Я ищу Золотое Руно.

Глава 45

Сара приложила все силы, чтобы не расхохотаться, и прикусила губу.

– Погоди-ка, я правильно поняла? – наконец переспросила она. – Ты имеешь в виду Золотое Руно, за которым охотился Ясон и аргонавты?…

Саре вспомнился японский мультик, который она смотрела в детстве: там пересказывались многочисленные приключения Ясона на борту «Арго», когда он странствовал по Эгейскому морю в поисках руна. Ясон сталкивался с морскими чудовищами, скелетами воинов, выпрыгивавшими из-под земли… Едва ли не с большей ясностью Сара запомнила рекламу хлопьев Captain Crunch и Count Chocula, ими как раз и перемежалось аниме… А в титрах целиком прозвучала заглавная песня!

– «Ступай, ступай, Ясон, ничего не бойся! Ты должен найти золотого овна!» – запела Сара.

– Сара, я серьезно.

– То есть оно действительно существует?

Со времени ее прибытия в Прагу Саре пришлось смириться со множеством сказок, но Макс, кажется, перегнул палку.

– Если честно, я не представляю, что это такое, – посетовал Макс. – Кто скажет, существовало ли на самом деле Золотое Руно, или Ковчег Завета, или Святой Грааль? Зато мне известно, что во времена Рудольфа Второго был основан Тайный орден Золотого Руна с целью защищать нечто уникальное. И теперь я считаюсь главой Тайного ордена, хотя никак не возьму в толк, что я охраняю и где находится данный артефакт.

– Но если ты глава тайной организации, то должны быть и другие участники!.. – воскликнула Сара.

Впрочем, она уже вообразила затруднения бедняги Макса на заседаниях тайного ордена. Картина получилась уморительной. «Ага, добрый день… Простите, а как называется наш орден? А не напомните ли, в чем заключается наша секретная миссия?»

– Орден Золотого Руна существует, но, в принципе, дело ограничивается обычным почетным титулом, – объяснил Макс. – Имеется испанская ветвь и австрийская. Но у них нет никаких заседаний, да и ничего особенно важного там не происходит. Кое-кто считает, что испанская ветвь дискредитировала себя, поскольку Хуан Карлос принял в орден короля Саудовской Аравии Абдуллу, а эта история начиналась как раз с идеи спасения христианства от мусульман. У меня есть подозрение, что орден – полнейшее жульничество, хотя тебе и выдают при вступлении красивое ожерелье. Меня должны официально ввести в должность в следующем месяце. Но я-то говорю не о всякой мишуре, Сара! Есть ТАЙНЫЙ орден Золотого Руна.

Сара ждала продолжения.

– Вот об этом идет речь, – Макс вытащил портсигар и протянул ей.

Сара провела кончиками пальцев по символу, выгравированному на крышке.

– Такой же знак Нико нарисовал на потолке моей комнаты, – заметила Сара. – По крайней мере, я полагаю, что это был Нико.

– Алхимический символ придумал Джон Ди, когда служил придворным алхимиком при Рудольфе Втором, – проговорил Макс. – Он обозначает единство всего – всех знаний, материальных вещей… в общем, чего угодно. Круг с точкой – это солнце и земля, а венчающий их полумесяц – луна. Внизу от солнца располагается крест, который опирается на зодиакальный знак Овна. Золотой овен – символ Солнца, а также мудрость, которое озаряет наш мир.

– Макс… – мысли Сары неслись наперегонки. – А как насчет профессора Щербатского?… Перед смертью он послал мне письмо, в котором был точно такой же символ.

– Щербатский принимал снадобье, чтобы отыскать Бетховена. Тогда-то мы и поняли, что именно это странное химическое вещество принимал Людвиг. Седьмой князь давал Бетховену снадобье, Сара!.. Я надеялся найти своих предков и пытался связать воедино намеки, которые мне то и дело попадались. Упоминания в письмах о чем-то секретном, о том, что давным-давно потеряно и должно быть найдено прежде, чем его присвоят себе другие… Золотое Руно. Загадки, шифры и снова этот символ… Однажды ночью я бродил в районе Златой улички – в Граде есть такой ряд маленьких домиков шестнадцатого века – и увидел кое-что загадочное.

Макс замолчал.

– Я увидел… Нико.

– Нико!

– Я не уверен относительно даты, – произнес Макс. – Мне никогда не удавалось толком контролировать прием снадобья, поэтому я постоянно скакал туда-сюда во времени, но это был определенно Нико, и, судя по всему, я попал в начало семнадцатого столетия. Он разговаривал с пожилым мужчиной, у которого на переносице была приделана медная пластина.

– Тихо Браге, – осенило Сару. – Нико называл его «хозяином». И он говорил, что Браге дал ему зелье…

Внезапно Сара осознала, что Николас не врал и не сочинял истории. Карлик вовсе не развлекал ее старинными преданиями.

Нико и Джепп были одним и тем же человеком!

– В ту ночь Браге приказал Нико, которого он называл «Джепп», что тот должен украсть кое-что у Рудольфа Второго, – продолжал Макс. – «Ты сам все поймешь, когда увидишь это», – говорил он. А Джепп был перепуган до полусмерти, похоже, страх карлика меня как раз туда и притянул. Он повторял: «Нет, хозяин, я не могу касаться Руна! Я недостоин…» Но в конце концов он пообещал, что попытается.

– А у него получилось? – спросила Сара. – Как думаешь, Джепп – Нико – похитил его?

– Он действительно украл у Рудольфа НЕЧТО – а сперва подкупил его любовницу. Но, по его словам, он даже страшился заглянуть в сумку. Просто передал ее Браге. Однажды Нико признался мне, что он и понятия не имеет, украл ли он Золотое Руно… Он клялся, что не знает, как оно выглядит. Так или иначе, но артефакт находился у Браге одну ночь, а затем его вернули обратно. Рудольф ничего не заподозрил, хотя более всего на свете он боялся, что тайна Руна раскроется, и оно попадет не в те руки. В первую очередь – в руки его брата.

Зачем Рудольф звал алхимиков к своему двору, что он хотел получить? Золото. Бессмертие. Запретное знание… Сара потрясенно охнула. Историки всегда считали, что попытки Рудольфа не увенчались успехом. Они ошибались! Что бы ни представляло собой Руно – книгу, магический кристалл, философский камень, шкуру золотого барана, – ночь, проведенная с ним, привела Браге к самым захватывающим фармацевтическим открытиям…

– И ты думаешь, что твоя семья… – начала Сара.

– Я думаю, что члены моей семьи искали Руно, как одержимые, – перебил ее Макс. – Вот для какой цели был создан Тайный орден. Но пока у меня есть только шаткие предположения, Сара!.. К сожалению, у меня нет веских доказательств. В общем, из субстанции Руна или с его помощью Браге создал уникальное снадобье, и записанная им формула передавалась в моей семье из поколения в поколения. Однако она существует в нескольких версиях. Судя по твоему рассказу, плащ в библиотеке был одним из неудачных вариантов. А то, что лежало в основе снадобья… да, наверняка это была по-настоящему мощная штука. Возможно, она позволяла двигаться не только назад во времени, но и вперед. Видеть и понимать все! Единство всех вещей… Подсказки, которые мне удалось найти, свидетельствуют о том, что Руно спрятано где-то на территории Града. Нико тоже со мной согласен, но я не могу понять, действительно ли он старается мне помочь или ловко притворяется. Он намекнул мне, что некоторые вещи лучше не выносить на яркий свет. А если он и есть Джепп…

Макс и Сара переглянулись.

Саре вспомнился Нико, отчаянно листающий дневник Тихо Браге. Нико, скорчившийся под столом…

– «Кто знал тоску, поймет мои страданья», – процитировала она.

– Погоди-ка! Ты говорила про стихотворение Гете? – спросил Макс деловитым тоном. – Это ведь Гете, который написал «Фауста», да? Или есть другой Гете, писавший тексты к песням, про которого я не слышал?

– Нет, тот самый. А что?

– Возможно, Нико оставил нам указание, – произнес Макс. – В Праге имеется некий «дом Фауста», он так и называется – «Faustuv dum». Сейчас его реставрируют. Вполне подходящее местечко для того, чтобы спрятать содержимое тайной библиотеки.

– Фауст… – вымолвила Сара. – Вот он, первый «Человек, который слишком много знал».

Глава 46

Идти пешком до Карловой площади было далеко. Они запрыгнули в такси, которое немедленно застряло в пробке.

– Откуда в Праге пробка в два часа ночи? – раздраженно спросил Макс.

Водитель-чех оживленно болтал по мобильнику и ничего не ответил.

– Прости, – шепнула Сара. – Я не должна была отправляться одна на поиски библиотеки.

Макс взял ее за руку.

– Ничего страшного, – сказал он. – Теперь я буду разбираться с проблемами.

– Как мило! – отозвалась Сара. – Наконец-то мы слышим речь истинного Защитника Государства!

Водитель отложил мобильник.

– Еще раз, куда едем? – уточнил он.

– Мы встречаемся с друзьями возле Фаустова дома, – заявила Сара. – Вы знаете адрес?

– Вы американские туристы? Карлова площадь ночью небезопасно.

– Не беспокойтесь, мы справимся, – заверила его Сара.

– Дом Фауста закрыли до декабря. Туристов не пускают.

– Мы обязательно посетим его в следующий раз.

– Тысяча трехсотый год. Владельцем дома был Вацлав из Опавы. Алхимик. Вы в курсе, что такое алхимик?

– Да-да, конечно.

Сара чувствовала себя глупо. Макс превосходно говорил по-чешски, однако его, по-видимому, вполне устраивало то, как Сара объяснялась с таксистом на ломаном английском.

– Во-от. Потом второй Рудольф, вы знаете второй Рудольф?

– Да, – кивнула Сара. – Угу. Второй Рудольф.

– Там жил его астролог, Якуб Кручинек. Младший сын убил старший сын за сокровище. Очень знаменитое пражское убийство.

– Сокровище? – сдавленно вскрикнула Сара.

Макс сжал ее ладонь.

– Да. Брата убил, сокровище не нашел. Потом жил Эдвард Келли. Тоже алхимик. Убил человека. Тоже знаменитое пражское убийство.

Келли… Никуда не скроешься от этих алхимиков. И все несли с собой смерть.

– Потом волшебник Младота. Пробил большую дыру в крыше. Его сын делал спятившие механизмы, как летучую лестницу и электрическую дверную ручку. Позже студент нашел алхимическую книжку. Говорят, дьявол забрал его через дыру в потолке. Почему в потолке?… Люди знают, что в подполе – ворота в ад. Дьяволу проще забрать через подпол, да?… И был Карл Ениг, совсем сумасшедший, писал на стенах реквиемы, спал в гробу…

– А нельзя ли добраться туда побыстрее? – встрял Макс.

– Вы весьма начитанны, – заметила Сара.

– Я еще вожу экскурсии. Знаменитые пражские убийства. Теперь есть еще одно, вы слышали? Лобковицкий дворец. Дама убила себя в клетке. Очень кровавое.

Водитель вручил Саре визитную карточку.

– Ночные туры по местам самых знаменитых пражских убийств!

Они выбрались из салона автомобиля перед розово-белым барочным фасадом дома Фауста. Сара заплатила таксисту, который тут же уехал, и повернулась к Максу:

– Неплохая история у здания! Волшебник Младота, надо же! И собственные ворота в ад!

– Кажется, сейчас здесь аптека, – произнес Макс, указывая на вывешенный над дверью зеленый крест.

Как выяснилось, в доме в настоящее время размещался медицинский факультет Карлова университета. Все входы и выходы были закрыты и заперты на ночь.

– Эй, Джепп! – крикнул Макс, задрав голову к верхушке темного корпуса. – Открывай, поганец, недомерок спятивший!

– Тс-с-с… – Сара быстро зажала ему рот.

Макс вгляделся в громаду здания, возвышавшегося перед ними.

– Там что-то есть, – проговорил он серьезным тоном. – Я чувствую, а ты?…

Сара хотела ответить отрицательно, но вдруг поняла, что тоже ощущает… нечто.

– Мы должны найти Нико, – сказала она. – У него дневник Браге, и думаю, что в нем записана формула снадобья. Если он сможет изготовить хотя бы несколько граммов…

– Что бы ты хотела увидеть? – спросил ее Макс.

Все, подумала она. Она хотела узреть, как вокруг нее разворачивается история. Бетховен… Она могла бы каждый день смотреть, как он сочиняет! Сара вздохнула.

– А что бы ты хотел увидеть?

– Где спрятано Руно. Что это вообще за артефакт. Естественно, формула, записанная в дневнике Браге, поможет сделать чистое снадобье. Можно попрощаться с ногтями ЛВБ! Тогда мы уж точно на славу попутешествуем! Конечно, если Нико сумеет состряпать зелье.

– Ты ему доверяешь? – спросила Сара. – Не пойму, чего он на самом деле хочет? Денег? Красивых вещей? Женщин?

– Кто, Нико? – переспросил Макс. – Он просто ищет способ умереть.

Глава 47

– Ты не видела мой флисовый джемпер?[74]

Вопрос заставил Сару слегка подпрыгнуть – а это оказалось довольно опасно, учитывая, что у нее в руках была скрипка Иоганна Хельмера начала восемнадцатого века.

…Макс и Сара проторчали перед домом Фауста битый час, в течение которого они только тем и занимались, что придумывали и отвергали множество планов проникновения внутрь, причем один нелепее другого. В конце концов князь отвез ее обратно во дворец, а сам пустился на поиски Нико или хоть каких-то следов пропавших сокровищ.

– За завтраком джемпер был на мне, – пояснила Сюзи, мотая головой. – С тех пор, как у нас поставили терморегулятор, я постоянно вымерзаю. Он здесь не валяется?

Сара покачала головой.

– Изящно, – заметила Сюзи, показывая на нежно-голубую краску, выбранную Сарой для стен музыкального зала.

– Спасибо.

Сара бережно закрепила скрипку на стенном держателе и отступила назад, дабы полюбоваться на результат.

– Сколько времени? – спросила она. – Уже полдень?

– Ты чего, подруга! – протянула Сюзи. – Четыре часа! Хорошо же тебя унесло!

…Завтрак во дворце был непривычно тихим. Ученые, собравшиеся в столовой, приветствовали друг друга похмельно-односложными восклицаниями. С легким раскаянием на лицах они торопливо похватали кофе, фрукты, булочки и разбрелись по своим комнатам. Сара, откровенно говоря, внутренне гордилась тем, что провела целое утро, педантично выполняя свою работу, а вовсе не прокручивая в мозгу все детали предшествующих сорока восьми часов.

Маркиза на личном самолете вернулась в Италию, на показ мод, так она сказала Максу.

А теперь сосредоточься на коллекции, приказала себе Сара, прежде чем погрузиться в сон.

Однако пока Сара методично заносила в каталог данные, а также размещала и переставляла на стендах княжеские экспонаты, под поверхностью ее рабочих мыслей бурлил второй поток. Он был не менее стремительный, чем новостная лента Си-эн-эн.

Ее главной заботой стало не местонахождение Золотого Руна и не сомнительная благонадежность Николаса Пертузато. Не беспокоилась она – по крайней мере, на настоящий момент – о предстоящем прибытии Шарлотты Йейтс или новых хитроумных махинациях, которые могла замышлять маркиза Элиза. Одного Руна хватило бы, чтобы свести человека с ума раз и навсегда, поэтому Сара переключилась на кое-что другое.

Она думала о письмах Бетховена, которые нашла в скрипке. Она размышляла о Бессмертной Возлюбленной.

Несомненно, это изменило бы в корне мировое музыковедение – если бы внезапно открылось, что под «Бессмертной Возлюбленной» подразумевалась не Антония Брентано и не иная женщина, а кодовое наименование фармацевтического вещества, с которым экспериментировал Людвиг вместе со своим покровителем, эксцентричным князем Йозефом Францем Максимилианом. Химическое соединение позволяло композитору с его быстро прогрессирующей глухотой перемещаться во времени, чтобы иметь возможность услышать собственные произведения. Снадобье было каким-то образом получено или экстрагировано из некой тайной алхимической субстанции, обладающей небывалой мощью.

Ладно, музыковедение подождет, ведь открытие могло изменить… Вообще-то говоря, оно могло изменить все.

Хорошо ли это?

Сара теперь практически отождествляла себя с Бетховеном. Луиджи тоже привела на алхимическую стезю дружба с одним из Лобковицев…

Сара оглядела комнату, которая понемногу становилась похожей на настоящее музейное помещение. Обстановка была элегантной, атмосфера безмятежной, а старинные экспонаты радовали взор и соответствовали своему предназначению. В общем, Сара постаралась на славу. Однако она не могла избавиться от ощущения, что выставочные витрины убавляют трепещущее великолепие инструментов и партитур. Туристы будут глазеть на эти редкости, возможно, прочитают пояснительные таблички, ведомые неизбежным аудиогидом. Но сумеют ли они почувствовать скрытую внутри них жизнь? Эти вещи были реальными и живыми! Люди держали их в руках, гладили, извлекали из них звуки. Их вскидывали к плечу, иногда били в приступе нетерпения или раздражения. Непрочные струны, которые в скором времени будут защищены стеклом, рождали музыку, от которой замирало сердце: страсть, боль, ревность, жажду.

Сара взяла письмо ЛВБ и взглянула на дату. Тридцатое июня, тысяча восемьсот двадцать первый год… В этом послании ЛВБ подтверждал получение пособия от семьи Лобковицев (даже после того, как друг и защитник Бетховена умер в тысяча восемьсот шестнадцатом году году, сын Седьмого князя продолжал регулярные выплаты). Никаким образом документы не могли передать того, что она знала об отношениях, связывавших Бетховена и его покровителя. Маститые музыковеды, композиторы и прочие знаменитости съедутся в Прагу со всех концов света, чтобы посетить выставку во дворце!.. Им предоставят особый доступ и выдадут белые перчатки для работы с бумагами. Фотографы сделают сотню снимков, на которых, возможно, будет и князь Макс с улыбкой на лице. Но они никогда не узнают…

– Девочка моя, – тягуче пропела Сюдзико. – Тебе явно нужна передышка! Ты совсем усохла. Пойдем-ка, покажу тебе свою выставку огнестрела.

Сара подчинилась Сюзи. Со стен оружейной содрали старые кошмарные обои в цветочек, и теперь комнаты полыхали огненно-красным колером, поверх которого Сюзи не без таланта к драматизму развесила оружие. Сара уставилась на громадное колесо, собранное из винтовок.

– Прямо цветок! – горделиво сказала Сюзи. – Ромашка из стволов, будь я проклята!

Посередине другого зала располагался рыцарский доспех, окруженный частоколом ружей и флагов. Повсюду висели портреты охотящихся Лобковицев. Сюзи вела Сару по своему царству, показывая ей наиболее интересные экземпляры.

– Аристократы! – разглагольствовала она, качая головой. – Охота была для них почти искусством! Вот что я попыталась ухватить. Тут ведь и политика, и социальные связи, и театр… Это было у них в крови. Они нутром чуяли, что власть – отличная штука, и уважали ее. Поэтому я решила, что мне нужно устроить что-то одновременно шикарное и сексуальное. Власть – крутой афродизиак!

– Мне кажется, тебе действительно удалось это передать, – заметила Сара, осматриваясь вокруг. – Собрание похоже на порнографическую фантазию Теда Ньюджента[75], исполненную в стиле «Театра мировых шедевров»[76].

– Супер! – отозвалась Сюдзико. – Чего-то подобного я и добивалась. Стильно, но сильно!

Вдвоем они отправились бродить по другим помещениям. Мозес Кауфман вместе с двумя местными специалистами-чехами работал, размещая на витринах универсальную коллекцию декоративного искусства. Мозес и Сюзи принялись болтать, а Сара двинулась вдоль витрин, то и дело наклоняясь, дабы рассмотреть бесчисленные шкатулки для драгоценностей, миниатюрные флаконы, пивные кружки, записные книжки в шагреневых переплетах, колокольчики, замки, ключи, статуэтки животных, ковчежцы… Удивительно, подумала Сара, эти вещицы находятся здесь, в только что созданном музее, но все они принадлежат Максу… Если бы он захотел, то наверняка мог бы закрыть двери и целый день играть с изящными безделушками. Наливать диетическую колу в чашки мейсенского фарфора. Тренькать «Дым над водой» на альте восемнадцатого столетия…

– Николас привез мне это из Нелагозевеса, – сказал Мозес, показывая на большой ларец в углу. – Очень мило. Аугсбург, конец семнадцатого века. Дорожный ящичек для медикаментов и предметов туалета. Видите медную вставку? На ней изображена аптечная лавка.

– Николас? – переспросила Сара, стараясь не выдать голосом своего волнения. – А когда? Он где-то поблизости? Мне нужно с ним проконсультироваться.

– Он куда-то запропастился, – рассеянно отозвался Мозес, погруженный в восторженное созерцание ларца. – Но, кажется, он недавно звонил Дафне.

Когда Сара пробегала через комнату Фионы, сияющую необъятной коллекцией дельфтского фарфора, ее окликнула сама Фиона в безупречном белом переднике, склонившаяся над витриной.

– Посмотри, отблеск есть? – осведомилась она. – Золотое Руно трудно осветить как следует.

Сара замерла, воззрившись на тарелки, кружки и бутыли.

– Обеденный сервиз тысяча пятьсот пятьдесят шестого года, – пояснила Фиона своим высоким, похожим на звук флейты голосом. – Сделан на заказ в честь награждения Поликсениного отца орденом Золотого Руна.

Посуду украшал фамильный герб семьи Поликсены: черный бык с золотым кольцом в носу и плохо нарисованный желтый барашек, привязанный – или подвешенный – при помощи геральдического украшения, напоминающего кулон или ожерелье.

Пробормотав извинения, Сара поспешила дальше, в портретные залы, где отыскала Дафну. Та застыла перед огромным холстом.

– Рама подобрана точно, вы не находите? – сказала ей Дафна своим обычным сухим, без проблеска юмора, тоном.

Сара подняла взгляд на портрет смазливого Ладислава, брата Зденека, в его щегольском бело-золотом костюме, с ключом у пояса.

– Все замечательно, – уверила она Дафну. – Слушайте, вам Николас не звонил?

В этот момент в зал вошел Майлз.

– Майлз! – приветствовала его Дафна. – Я хотела бы выставить ключ, который обнаружил Мозес, вместе с портретом.

Сара вспомнила, как был возбужден Николас при виде ключа, когда Мозес впервые продемонстрировал находку.

– Что он открывает? – поинтересовалась она.

– Неизвестно, – ответил Майлз. – Но Рудольф придавал ему большое значение. Вот еще одна дворцовая загадка! Кстати, ключ в ларце был единственным подарком императора к свадьбе Зденека и Поликсены[77]. Немного похоже на ключ от машины, который отец дарит своему отпрыску к выпускному, верно? Обычно предполагается, что автомобиль уже стоит под окном. Но в данном случае – где она, эта машина?

У Сары запищал мобильник. Пришло сообщение от Макса: «Жду тебя снаружи. Срочно».

– Мне нужна ваша подпись на окончательном варианте каталога, – сказал Майлз Саре.

– Разумеется, – кивнула она. – Но я надеялась сегодня еще забежать в библиотеку. Хотела найти хозяйственные документы, связанные с теми датами, когда Бетховен гостил во дворце. Знаете, будет неплохо, если мы дополним общую картину того, как Седьмой князь покровительствовал Людвигу, бытовыми деталями. Какие-нибудь счета, расписки о плате музыкантам, нанятым для частных представлений…

– Ладно, но не забудьте, Сара, завтрашний день – крайний срок.

Сара выскочила из дворца и едва не налетела на Макса. Князь в безупречном костюме от Brooks Brothers и серой фетровой шляпе сидел в красном «Альфа-Ромео» и газовал. Устроившемуся на заднем сиденье Морицу не хватало только пары темных очков, чтобы довершить картину глянцевой роскоши.

– Где Нико? – выпалила Сара, запрыгивая в машину.

– Кто-то в Нела только что заказал пиццу при помощи моей кредитки, – заявил Макс, на полной скорости выводя спортивный автомобиль из ворот Града.

Глава 48

– Друзья не позволяют друзьям принимать наркотики, – заметил Макс, переступая через порог Рыцарского зала. – Во всяком случае, в одиночку.

Сара промолчала.

Им не понадобилась помощь Морица, дабы пройти по следу коробок из-под пиццы, устилавших лестницу замка Нелагозевес до второго этажа. А Нико превратил Рыцарский зал в импровизированную лабораторию. Он что-то стряпал на бунзеновской горелке, установленной в гигантском камине эпохи Ренессанса. Нико суетился возле современного складного столика – чудовищно неуместного среди исполинских фресок в нежнейших тонах, которыми были расписаны стены. А сам столик ломился от пузырьков и коробочек и был завален исписанными листками бумаги.

– Hej god dag[78], – проговорил Нико, кажется, на датском, едва взглянув в их сторону. – Где-то валяется пара кусков пепперони. Впрочем, чехи совершенно не умеют готовить пиццу.

Сара схватила карлика за ворот рубашки и хорошенько тряхнула.

– Куда все делось, признавайтесь?

– Что – все?

– Вот только не надо! Оно в доме Фауста или нет?

Нико оскорбленно улыбнулся.

– Ваш тон… вы не подозреваете меня в том, что я мог… Сара! Право же!

Нико выглядел разочарованным, и Сара на долю секунды почувствовала себя пристыженной.

– Вы сбежали! – возмутилась она. – Своровали все из потайной комнаты и дали деру!. Что я должна была о вас подумать?

Макс смеялся над ними обоими.

– Вы совершенно правы, дорогая. Содержимое библиотеки – в целости и сохранности, вещи перекочевали в дом Фауста. Маркизе Элизе и в голову не придет копаться в старье. Значит, я способствовал созданию благоприятных условий… для князя и для вас, Сара. – Нико отвернулся от Сары и склонился над бунзеновской горелкой. – По-моему, я нашел формулу снадобья, – спокойно добавил он. – Возможно, мы можем начать эксперименты. Надо действовать осторожно.

– Мы?

– Браге назвал вещество «уэстония», в честь Элизабет Уэстон, падчерицы Эдварда Келли. В наших обстоятельствах мне это кажется весьма уместным. Но я не уверен, что точно понял формулу. Экстракт может получиться… недостаточно чистым.

Сара почувствовала, как ее сердце бьется в предвкушении.

– И помните, речь идет не о движении сквозь время, а о восприятии, – наставлял ее Николас. – И об освобождении от представления о линейном времени, что для большинства людей является невероятно трудоемкой задачей. Это вам не детские игры… Созерцание бесконечности – серьезная вещь, поэтому нам необходимо быть готовыми к любым неожиданностям и справиться с первичным психологическим шоком.

– А с чем мы имеем дело, Нико? – обеспокоенно спросил Макс.

– Дневник хозяина представляет собой палимпсест, – объяснил карлик. – Иначе говоря, на страницах есть пометки, которые стерты, а поверх них нанесены новые. Однако мне сложно утверждать наверняка, как именно выпаривается или вываривается снадобье. Я редко ассистировал хозяину в лаборатории, хотя порой мне удавалось собрать несколько важных ингредиентов.

– Ты имеешь в виду, украсть? – Макс выгнул бровь. – Могу побиться об заклад, что так и было.

– Увы, – как ни в чем не бывало продолжал Николас, – в старости хозяин стал очень скрытным. Ди уехал из Праги, испугавшись происходящего. Глупец Келли решил предупредить императора о том, что делает Браге, и едва не поплатился за это жизнью.

– А как насчет… уэстонии? – продолжала расспрашивать Сара, пытаясь освоиться с фактом, что носит имя не только давно умершей поэтессы, но также и алхимического снадобья. – Это действительно то самое вещество?

– Вероятно. К сожалению, для того чтобы изготовить даже мизерное его количество, я полностью израсходовал запасы ключевых ингредиентов. Например, у нас не осталось ни единой щепотки праха Голема, а данную субстанцию непросто восполнить!

Сара наблюдала за работой Нико, понемногу проникаясь идеей, что тому уже более четырехсот лет от роду. Нико выглядел лет на сорок с небольшим, в его волосах поблескивала седина… Каково это – жить столь долго и не умирать?

Николас взял железные щипцы и, опустив их в стоявшую на горелке плошку, извлек оттуда квадратик размером примерно с кубик сахара. Он положил его на крошечное блюдце.

– Уэстония?

Сара понюхала. Запах пряный, смолистый… Амбра. По ее телу прошла дрожь. Боже, испугалась она, да я прямо как наркоманка!

– Уэстония, – подтвердил Нико. – Но его хватит только на одного человека.

Сара посмотрела на Макса.

– Это должен сделать я, – произнес он. – Нельзя подвергать твою жизнь опасности.

– Твоя жизнь более ценна, – возразила она. – У тебя на плечах – груз ответственности. А у меня даже кошки нет.

– Ваши жизни одинаково важны или одинаково несущественны, – въедливо заметил Николас. – Это лишь вопрос максимального раскрытия нашего потенциала. Но Сара имеет со снадобьем особые отношения, и профессор Щербатский хотел, чтобы она последовала по его стопам.

Макс мрачно покосился на карлика.

– Ох, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. – Нико топнул ножкой. – Сара, вам, кажется, лучше, чем Максу, удается перемещаться под действием снадобья… Думаю, что у нас, возможно, не будет другого шанса до тех пор, пока я не подкуплю какого-нибудь раввина, который достанет для нас новую порцию Pulvis Golem, а также пока мне не удастся раздобыть лосиные кости шестнадцатого века… Да, дети, такое не закажешь по интернету. Кстати, Сара, буду с вами откровенен. Если вы не… вернетесь, с последствиями вашей гибели будет гораздо проще разбираться, чем нежели умрет Макс. Впрочем, делайте выбор сами.

– Ладно, уговорил. Теперь нам нужно обсудить дозу снадобья и кое-что еще… – пробурчал Макс. – Ну, как там дела с Золотым Руном?…

– Я не слышал разговоров о нем со времен Браге, – невозмутимо ответил Нико.

– Если мы его отыщем, то сможем решить все проблемы. Формула Браге нам больше не понадобится!

– Тогда мы будем знать все, – перебила его Сара. – Но это все равно что искать иголку в стоге сена. Мы даже не представляем, как Руно выглядит!.

– Вы его почувствуете, когда подойдете близко, – заверил ее Нико. – Его энергию. Те несколько мгновений, пока я нес сумку, в которой оно лежало…

Он покачал головой, потрясенный воспоминаниями четырехвековой давности.

– Вообразите, что ваши нынешние ощущения подобны огромной оркестровой партитуре, – проговорил Нико. – И вы слушаете только один инструмент среди тысяч. Хотя их там – десятки миллионов.

– Золотое Руно, – с нажимом произнес Макс. – Вот что нам требуется. Мы начнем отсюда, а потом, если ничего не случится… Надеюсь, что ты… будешь в порядке… Тогда мы вернемся в Пражский Град.

– Хорошо, – согласилась Сара.

– У нас мало времени, поэтому ты не должна отвлекаться. Помни, что твоя цель – Золотое Руно.

Сара кивнула.

– Вкус у снадобья не очень приятный, – предупредил карлик. – Наверное, надо было добавить хотя бы стручок ванили…

Сара двумя пальцами взяла кубик.

– Если я умру, пригляди за Полс, – попросила она Макса. – И отдай Полс мой рюкзак.

Поллина должна получить письма о Бессмертной Возлюбленной. Она должна знать, что Людвиг ван Бетховен слышал ее игру и ее исполнение тронуло Луиджи.

– Ясно, – отозвался Макс. – Но ты не умрешь.

Сара положила кубик в рот.

Глава 49

Отец Сары хранил в своем гараже старый радиоприемник. Однажды папа показал ей, как, медленно вращая колесо настройки, находить различные радиостанции. Тогда, наверное, в первый раз было замечено ее обостренное слуховое восприятие: Сара всегда могла различить музыку за белым шумом. Настройка… Именно это она делала теперь: настраивалась.

Она по-прежнему видела Макса и Нико. Слышала, как они справлялись о ее состоянии. Сперва она даже не сумела раскрыть рот. Наверное, часть ее мозга, ответственная за речь, онемела или заснула, но затем Сара разлепила губы и пробормотала: «Все хорошо». В конце концов Сара засомневалась, что разговаривает по-английски. Слова появлялись в ее голове и просто слетали с языка.

– Я хочу выйти наружу, – произнесла она.

В Нела шел дождь. Сара стояла во дворе замка Нелагозевес, но капли не замочили ее, и так она узнала, что дождь идет тогда – не сейчас. Не сейчас. В прошлом. Внезапно она услышала хруст гравия под конскими копытами, и перед ней застыл экипаж… Нет. Не то время. Так и есть…

Она ждала, стараясь вникнуть в обрывки музыки, налетающих на нее со всех сторон. Слушая. Дотягиваясь…

Канун Нового года, тысяча восемьсот шестой, повторяла она про себя.

Она солгала Максу и Нико. Конечно же, она станет искать Руно. Но она очень хотела увидеть Бетховена – в последний раз. Она жаждала узнать, почему Щербатский оставил ей записку с датой «12/31/06». Где он побывал? За кем или за чем наблюдал профессор? Но чем бы это ни было, оно находилось именно здесь, в Нела.

И еще Сара просто надеялась, что Бетховен подъедет к замку.

И вот он появился: коренастая фигура, облаченная в кожаное пальто, заляпанные грязью бриджи, жилет, растрепанная шевелюра… Бетховен вылез из экипажа. Какой он маленький! Сара втянула в себя воздух, запоминая запах ЛВБ, и последовала за ним в замок.

– Что ты видишь? – спросил Макс. Его голос звучал глухо, будто он находился очень далеко.

– Ничего, – ответила Сара. – Точнее, много всякого, но про Руно пока ничего.

В замке задача усложнилась. Здание кишело людьми, и Сара запуталась.

Затем из другого столетия до нее донеслось слово «Руно» – неясное, произнесенное слабым шепотом. Она попыталась отыскать его, но вдруг раздались звуки фортепиано. Руно исчезло. Сара двинулась в сторону звучавшей музыки.

…Комната – холодная, с мигающим пламенем в камине. Свечи тщетно пытаются разогнать декабрьский сумрак. Луиджи сидит за инструментом. Седьмой князь Лобковиц раскинулся в низком кресле, у его ног – две гончие, в руках – лютня.

Бетховен прекратил игру и что-то сказал князю по-немецки. Его голос прозвучал так громко, что Сара вздрогнула. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы приучить слух к его тенору и чужому языку.

– Мы хотим, чтобы театр оставался открытым, Луиджи, – заявил князь Лобковиц. – Ты ведешь себя так, словно мы у тебя что-то украли.

– Какой абсурд! Почему я должен что-то просить? – воскликнул Бетховен. – Я жду уже три месяца, чтобы услышать вразумительный ответ от свиномордого невежи и от вашего сиятельного сброда.

– Но ты ведь все равно не сможешь ничего услышать, верно? – прокричал князь в полный голос. – Ты глухой!

Луиджи расхохотался.

– Если бы ты был лошадью, тебя бы пристрелили еще при рождении! – проревел он в ответ.

По-видимому, обоих разговор от души забавлял.

– На, выпей, завтра наступит новый год, – заметил князь, отставляя лютню в сторону и подходя к мраморному столику с графином и бокалами. – Может, тогда случится хоть что-то хорошее.

Нико и Макс пытались связаться с Сарой, но она полностью отключилась от них. Еще пара минут, и она вернется к поискам Руна.

Сара посчитала в уме. В тысяча восемьсот седьмом году Бетховен подал прошение о назначении ему постоянного годового оклада от Императорского придворного театра и угрожал покинуть Вену, если его не получит. В тысяча восемьсот восьмом году он его так и не получил, однако остался в Вене, где закончил Пятую и Шестую симфонии, а также Мессу до мажор и фортепианный концерт соль мажор[79] – и это только малая часть. Сверхчеловеческий поток великолепия, не имеющего себе равных…

Что до личной жизни ЛВБ, то она, как обычно, представляла собой катастрофу. Антонии Брентано еще предстояло появиться на горизонте.

– Сара? – окликнул Макс. – Ты видишь Бетховена?

С огромным усилием Сара повернула голову и посмотрела на Макса.

– Да, – ответила она. – Ты очень на него похож. На Седьмого князя.

– Сара, нет! – воскликнул Макс. – Ты должна сосредоточиться! У нас мало времени.

– Совсем в обрез, – подтвердил Нико.

…Бетховен сыграл еще несколько аккордов, потянулся к лежавшему на крышке фортепиано клочку бумаги, сделал запись.

– Приступим? – проговорил князь, подходя к Луиджи: на его раскрытой ладони блестела коробочка для пилюль.

Сара прищурилась и различила две крошечные лепешки, похожие на облатки для причастия.

– И чем ты займешься? – усмехнулся Луиджи. – Отправишься на охоту? Нюх у тебя не хуже, чем у твоих собак, глаз остер. Будешь высматривать свое потерянное Руно?

Макс и Нико, отталкивая друг друга, пытались сфокусировать ее внимание на нужном объекте.

– Они говорят про Руно, – заявила Сара. – Заткнитесь оба.

– Перестань орать, – парировал князь. – Ты не понимаешь, что это такое.

– Неужели? Может, ты и прав, – вымолвил Луиджи. – Но я думаю, что тебе следует прекратить поиски.

– Никогда и ни за что! – возразил князь.

– Ты слишком упрям, – тихо согласился Бетховен. – Ты меня слышишь?

– Да, разумеется.

– А я не могу тебя услышать, мой друг. Могу только прочитать по твоим губам. Сегодня я совершенно глух.

Седьмой князь молча протянул ему коробочку, и оба проглотили по облатке.

Людвиг вернулся за фортепиано. Князь Лобковиц налил себе бокал кларета и, кликнув собак, покинул комнату замка.

Сара и Бетховен остались наедине. До Сары доносились голоса Макса и Нико, зовущие ее издалека. Проигнорировав их вопли, она приблизилась к фортепиано.

Бетховен начал что-то наигрывать. Фортепианное трио ре мажор, Луиджи закончит его в следующем году, подумала Сара, услышав партию виолончели, которую он мычал себе под нос.

Сара сглотнула и принялась подпевать за скрипку. «Il largo assai espressivo», вспомнила она пометку на партитуре, что означало «очень выразительно»…

После смерти Бетховена эта пьеса станет известна как трио «Призрак»… Внезапно Сара медленно положила руку Людвигу на плечо. Однако ее плоть не прошла насквозь через его тело, как она ожидала, – Сара ощутила под пальцами ткань, а под ней мышцы и кости! Она отдернула руку. Наверное, это ее воображение… Не могла ведь она дотронуться до него, верно?… Ладонь горела, словно объятая пламенем.

Бетховен повернулся и поглядел прямо на нее.

– Wie viel ziet habe ich? – прошептал он.

«Сколько времени у меня осталось?»

Сара покачала головой. Она ощутила руки Макса на своих запястьях. Князь уговаривал ее вернуться обратно, в какой-то двадцать первый век…

– Wie viel ziet habe ich? – проревел Бетховен. Он указал на свои уши. – Wird es noch schlimmer kommen?

«С этим будет еще хуже?»

В его глазах стояли слезы.

– Неважно! – крикнула ему Сара. – Музыка, твоя музыка станет лучше! Ты бессмертен!

– Сыграй для нее, Луиджи, – произнес кто-то рядом с Сарой.

Щербатский! Он превратился в едва различимый контур, потрескивающий сгусток энергии.

…Неожиданно все обрело смысл. Щербатский знал, что она прилетит в Прагу и отыщет письма ЛВБ. Профессор побывал в прошлом и ВИДЕЛ ее, Сару. Знал ли он также, что ему предстоит так нелепо погибнуть? Сара всхлипнула и поняла, что Щербатский тоже плачет – но не от горя, а от радости, благоговения и восторга…

И Бетховен заиграл в полную силу.

Глава 50

Лба Сары коснулось что-то прохладное. Тряпка? Лед? Она нетерпеливо отмахнулась. Когда она выпрямилась, все в комнате неуловимо сместилось, и Бетховен с Щербатским исчезли. Как долго она стояла, слушая музыку? Несколько часов? А может, секунд?

…Она должна что-то найти. Но что?

Сара оттолкнула Макса. В ее ушах звучала музыка, она хотела вернуться к Людвигу! Она заморгала, чтобы избавиться от призрачных форм, трепыхавшихся, как мотыльки, на периферии зрения. Кто-то, крепко схватив Сару за плечо, тянул ее назад.

– Руно, – произнес Нико. – Давай, Сара! Найди Золотое Руно.

Сара зажмурилась, пытаясь с помощью дыхания войти в нужное состояние, но вдруг ощутила, что падает – не просто вниз, но вбок, по диагонали, вверх, назад… Ее дергало и тащило сквозь временной поток. Она была не Алисой, падающей в кроличью нору, – она была детектором ALICE в большом адронном коллайдере!

…Сара открыла глаза.

На нее смотрела молодая женщина. Ее лицо показалось Саре знакомым, но каким-то не таким… Взгляд женщины переполняли алчное стремление и смертоносная страсть. Сара невольно попятилась, но быстро сообразила, что женщина не видит ее. Она уставилась на предмет, который держала в руках. Золотой ключ.

– И где дверь, которую он открывает? – спросила женщина.

Ее голос, несмотря на яростный накал взгляда, звучал на удивление легко и беззаботно, однако пальцы жадно ощупывали все выемки и выпуклости ключа. Сара уловила размытый силуэт мужчины, который маячил у женщины за плечом.

Фортепиано уже растаяло в воздухе. Комната была почти голой: сиротливые предметы мебели, закутанные в чехлы, упаковочные ящики, полиэтиленовая пленка… Полиэтилен! В таком случае Сара достигла двадцатого века.

Она не ошиблась: одежда и прическа женщины были вполне современными, вероятно, относились к семидесятым годам.

– Не могу сказать, – произнес низкий голос, говоривший с акцентом. Русский. – Не знаю точно. Но я выясню. Поищем вместе?

– Тогда мы и повеселимся на славу, – проворковала женщина, хотя ее глаза полыхали. Накал эмоций делал ее энергетический отпечаток необычайно живым.

– Кстати, ты должна забыть глупую сказку, которую я тебе рассказал, – недовольно проворчал мужчина. – Это религиозные бредни, фантазии…

Женщина принялась расстегивать на себе блузку. Ее глаза сузились.

– Я тебе не верю, – вкрадчиво проговорила она. – Я думаю, тебе известно еще много секретов. Не прошепчешь их мне на ушко?

Спустя миг лицо мужчины приняло отчетливые очертания. Это был тот самый человек, которого Сара видела в тайной библиотеке – он оставил там портфель и забрал амулет. Юрий Беспалов. Он прижал свои губы к уху женщины.

– Шарлотта, Шарлотта, – пророкотал он. – Что мне с тобой сделать?

– Черт побери! – вырвалось у Сары, и она тотчас прикрыла себе рот ладонью. Впрочем, ни один из них ее, конечно, не услышал.

Ну и парочка! Шарлотта Йейтс и Юрий Беспалов.

– Как романтично! – Шарлотта скинула с плеч блузку и подставила шею под поцелуй Юрия. – Орден Золотого Руна… Специальный золотой ключ, открывающий «Дверь, которая не должна быть открыта»… Что же внутри? Как интересно! Руно? Если оно действительно обладает огромной силой…

Юрий рассмеялся.

– Никакого Руна не существует, – ухмыльнулся он. – Мы считаем, что это банальное сокровище. А возможно, всего лишь ключик. Ржавый ключ и старая басня.

– Но орден постоянно искал что-то! – Шарлотта запустила пальцы в волосы Беспалова. – Нечто важное. А я ненавижу загадки…

Шарлотта опустила голову русского в ложбинку между своими грудями.

– Пожалуй, я хочу кое-что сделать.

Шарлотта улыбнулась, делая шаг назад и расстегивая юбку, затем двинулась к креслу. Сара поспешила убраться с ее дороги, а будущий сенатор опустилась на сиденье. Одновременно лаская свои бедра, она стащила с себя юбку и игриво подбросила ее ногой вверх, будто танцовщица в канкане. Сведя колени вместе, она улыбнулась Юрию, который со стоном опустился перед ней на пол.

– Я оставлю ключ у себя, – пропела Шарлотта, расстегивая на русском ширинку. – До тех пор, пока не узнаю точно, что он открывает.

Она откинулась на спинку кресла и раздвинула ноги. Однако Сара заметила, что Юрий умудрился не только погрузить свое лицо в ее плоть, но и одним точным движением забрать ключ из пальцев Шарлотты.

Женщина гневно и алчно скривилась.

– …Сара! – проорал Макс.

Сара моргнула и… увидела Макса, который тащил ее за плечо. Позади князя стоял Николас Пертузато, в гигантских очках, сжимавший в руках дневник Браге.

– Шарлотта Йейтс, – пробормотала Сара. – Макс, Шарлотта Йейтс!.. Золотое Руно!

– Что? – Макс прикладывал ей ко лбу что-то холодное. – Ты встречалась с ней? Я имею в виду, в прошлом? Она была здесь?

Сара кивнула. Она обнаружила, что если сконцентрироваться на конкретных физических ощущениях – прикосновениях Макса, шероховатости мозоли на его большом пальце, боли в левой икроножной мышце, струйке холодной воды, стекающей по ее лбу, попавшей в глаз пылинке, – то можно зафиксировать себя в настоящем. Но это требовало колоссальных усилий, и она сомневалась, что сможет продержаться еще минуту.

– Ключ, который отпирает Дверь… которая не должна быть открыта. Тут есть хоть какой-то смысл? Это связано с Руном. Наверное, оно за дверью.

– Нико! – рявкнул Макс. – О чем она говорит?

– Ну конечно! – встрепенулся карлик. – Браге сделал его для императора. Передайте Саре, чтобы она поискала Браге. Я думаю, ключ приведет нас к Руну.

– Ключ… – пробормотала Сара, пошатываясь.

Она снова соскальзывала в другое время… На полу что-то расплылось – кровь? Рядом кто-то плакал. Ребенок… Когда? Где?

– Отвези меня в Прагу, – взмолилась Сара. – Поспеши!

– Я подгоню машину, – заявил Николас. – Макс, постарайтесь, чтобы она не слишком волновалась. Кажется, физическая стимуляция работает лучше всего.

Макс прижал Сару к стене и задрал ей одну ногу, придерживая ее возле своей талии. Другой рукой он залез ей под рубашку.

– Ага, – услышала она голос карлика. – Ваш метод действует… неплохо. Исполнение, впрочем, грубовато. Я мог бы одолжить вам пару-тройку книг, в которых…

– Живо, за машиной! – заорал Макс.

Глава 51

Николас гнал автомобиль на полной скорости. Макс обнимал Сару, Мориц взволнованно пыхтел рядом. Машина неслась так быстро, что скопления эмоций, сквозь которые они проезжали, представали лишь в виде размытых колеблющихся разноцветных полос.

Сперва Сара ощущала легкую тошноту, затем несомненное возбуждение, а потом эйфорию.

– Как… здорово! – выговорила она заплетающимся языком.

И если отрешиться от головокружения и периодически доносившихся до нее воплей на разных языках, это было по-настоящему круто. Надо отдать ему должное, Макс оказался опытным исполнителем с железной выдержкой – любой другой уже давно бы мямлил что-нибудь насчет того, что у него сводит кисть. Впрочем, он же музыкант.

Теперь Саре было проще разделять свое внимание: одна его часть находилась с Максом и Нико, другая искала, вслушиваясь в лабиринт энергий.

– Похоже на кабели… – пыталась она объяснить Максу. – Линии. Повсюду вокруг. Цвета. Музыка. Струны.

Нико что-то бормотал, разговаривая сам с собой.

– Мы едем на Злату уличку? – спросил его Макс. – Я видел тебя там вместе с Браге, вы как раз собирались «позаимствовать» Руно.

– Сразу после этого перепрятали в другое место, – ответил Нико. – Думаю, они что-то заподозрили. А бедной любовнице Рудольфа отрубили голову.

Они были уже в городе – Сара видела Карлов мост, туристов, мерцающие огни ночной Праги… И одновременно она видела другую Прагу, гораздо темнее, с закрывающими луну облаками, со зловонными, гнилостными запахами, с факелами и лошадьми.

– Поверните здесь! – внезапно вскрикнула Сара.

Николас резко вывернул руль.

– Карлов мост, – сказала Сара. – Он здесь. Браге. Я вижу… его линию, или не знаю, как назвать. Он куда-то идет. Подождите! Остановитесь!

Автомобиль остановился перед светофором. Сара прижалась лицом к стеклу и издала тихий возглас.

Человек, одетый в грубый темный плащ. Его лицо было скрыто капюшоном, но Сара заметила под ним блеск медной пластины. Ее внимание обратилось к нему, соединившись с его энергией, очертания человека тотчас стали более резкими и отчетливыми.

– Браге, – сказала она и открыла дверцу автомобиля.

Она слышала за спиной голос Макса, зовущего ее по имени, отпихнула находившееся перед ней препятствие – чье-то тело? ручная тележка? – и двинулась вслед за закутанной фигурой вверх по мосту. Часть ее сознания понимала, что здесь полно туристов с фотоаппаратами и рюкзаками, болтающих на различных языках. Но Сара отодвинула эту часть в сторону, чтобы отыскать облака в лунной ночи, темную фигуру, безлюдный мост.

– Сара, что там?

Макс шел рядом и немного сзади, держа ее за руку и обводя вокруг стоявших на пути людей, которых она не могла видеть. Посередине моста Браге задержался, встал, схватившись за перила и глядя вниз, в мерцающую воду… Но нет – он был не один! С ним был еще человек, в длинной коричневой накидке с капюшоном, из-под которой виднелся высокий жесткий воротник. Его курчавая борода была заправлена под накидку, мягкая четырехугольная шапочка надвинута низко на лоб. У него был беспокойный взгляд. Сара чувствовала его страх.

– Надеюсь, ты не собираешься топиться, – сказал Браге.

Сара не могла понять, слышит ли она его голос или чувствует его мысли. Это было странно… Но основная трудность состояла еще в том, что тон Браге был насмешливым и небрежным, но на эмоциональном плане он был взвинчен почти до маниакального состояния.

Человек с курчавой бородой ответил:

– Я пришел сказать тебе, что покидаю Прагу, Браге.

– Покидаешь? С какой стати? Здесь только началось хоть что-то интересное.

– Я возвращаюсь в Англию.

– Это все осел Келли. – Браге рассмеялся резким неприятным смехом. – Я говорил тебе, Ди, что он охотится за твоей женой.

«Джон Ди!» – подумала Сара, внимательнее вглядываясь в человека в коричневом плаще.

– И еще я пришел, чтобы просить, умолять тебя остановиться.

– Я никогда не остановлюсь.

– Мой друг, мы зашли слишком далеко…

– Да! – воскликнул Браге, подтянув собеседника вплотную к себе, почти обнимая. – Мы зашли очень далеко! Но подумай о том, к чему мы приблизились, друг мой! Подумай о том, что мы можем понять… Просто ВСЁ, ни больше ни меньше.

– Мы не созданы понимать всё, – проговорил Ди дрожащим голосом. – Я был не прав. Мне не следовало привозить его сюда.

– Ты трус, – с горечью произнес Браге.

– Я трус, – согласился Ди. – Но на том пути, который ты избрал, я вижу впереди лишь тьму.

– А в Англии ты найдешь свет? – саркастически спросил Браге. – С Елизаветой-то? Королева – ядовитая змея. Едва ли пройдет много времени, прежде чем она вонзит клыки в твою плоть… И как же наша работа?

– Это больше не моя работа, – откликнулся Ди. – Я математик.

– А я кто? Мы с тобой ученые, не некроманты. Пусть Келли ублажает императорские уши болтовней про ангелов и пичкает зельями, сваренными из его собственной мочи! С нами Бог говорит на истинном языке – языке стихий, земли, луны. Он открывает нам свои секреты.

– Это не Бог с нами говорит! – вскричал Ди. – Это дьявол!

– Какая разница, – рассмеялся Браге. – Ладно, я опаздываю на встречу с бароном Курзом.

Он удалился, широко шагая.

– Сара?

Она повернулась и увидела рядом с собой Макса, а возле него запыхавшегося Нико – Мориц, очевидно, остался сторожить машину. За их спинами виднелась группа корейских туристов. Когда она снова обернулась, Браге и Ди уже не было.

– Ди… – прошептала она.

– Джон Ди? – переспросил Николас. – Значит, это должно быть не позже тысяча пятьсот восемьдесят девятого. Думаю, надо перескочить на несколько лет вперед.

– Они спорили, – пояснила Сара. – И прощались.

– Ключ был у него? – спросил Макс. – Он говорил что-нибудь о Руне?

– Я не поняла. Он упомянул барона Курза…

– Летний дворец Курза, – кивнул Нико. – Хорошее место для поисков. Рудольф привез нас из замка Бенатки, потому что хотел, чтобы мы были поближе к нему. Но хозяину требовалось что-нибудь более просторное и уединенное… Мы должны были отправиться в Летний дворец Курза. Это была наша последняя резиденция в Праге перед тем, как хозяин умер.

– Я никогда не слышал о Летнем дворце Курза, – с сомнением проговорил Макс.

– Это на Погоржельце, – сказал Николас. – Сразу за Чернинским дворцом.

Было очень темно. Сара приблизительно знала, в каком месте города они находятся: к западу от Града, неподалеку от Лореты и Чернинского дворца. Сосредоточившись, она могла различить то, что видели Макс и Нико, но там почти не на что было смотреть. Уличные фонари освещали трамвайные пути и какие-то совершенно обыденные – в особенности для Праги – казенного вида здания, ряды парковок. Перед ними возвышался памятник: два человека на каменном постаменте. У одного был могучий выпуклый лоб, длинные вислые усы и круглый гофрированный воротник – черты, общие для всех изображений датского астролога. В руках Тихо Браге держал исполинский секстант. Рядом, с засунутым под мышку свитком и глядя в небеса, стоял Иоганн Кеплер.

– И где здесь Летний дворец? – спросил Макс.

– Его снесли довольно давно, – ответил Нико. – На его месте теперь тоже в своем роде палимпсест. Это школа. Гимназия Яна Кеплера. Их девиз гласит: «Per aspera ad astra». Хозяин был бы немного раздосадован тем, что ее не назвали гимназией Тихо Браге, но в конце концов, у него есть очень милая усыпальница в Тынском храме, и…

Per aspera ad astra. Через тернии к звездам.

– Я вижу какой-то дворец, – сказала Сара, показывая в ту сторону.

– Превосходно! – отозвался Нико. – Давайте продолжим. Сейчас мне придется взломать пару замков.

Глава 52

Для Макса и Нико это была обычная школа – с детскими рисунками, пришпиленными к стенам и рядами шкафчиков для личных вещей, в которые Сара немедленно врезалась, поскольку действовала в совершенно ином интерьере.

– Эй, парни! – позвала она.

По мере того как она настраивалась на энергию дворца, утилитарное четырехэтажное белое здание школы с голубыми оконными переплетами исчезло, а его место занял великолепный ренессансный дворец, недавно выстроенный и обставленный чудесной мебелью. Здесь был и сам барон Курз, он разговаривал с каменщиками и художниками, работавшими над серией фресок.

– Барон Курз, – сообщила она.

– Он нас не интересует, – отозвался карлик, – был очень милым человеком, невероятно щедрым, но не очень точным в математических вычислениях. Он как-то прислал хозяину рисунок алидады, который был выполнен тщательно, но абсолютно неверно. Впрочем, ему удавалось персонально для меня доставать сушеный инжир, даже зимой, так что я всегда буду вспоминать его с нежностью.

Макс и Нико помогли ей взобраться по школьным ступенькам, которых она не видела – ощущение было похожим на полет. После она оказалась в гостиной с изящными сводчатыми окнами.

Поглядев в окно, Сара увидела, что происходит нечто странное. Все переулки были заполнены людьми. Стоял зимний день, и оконные стекла дребезжали от порывов ветра. По улицам галопировали верховые в незнакомых мундирах, в кирасах и с пиками, какие-то люди поджигали дома и бросали камни в окна. В то же время на многих были карнавальные маски и костюмы, и все они пили – словно у них была вечеринка, во время которой случилось что-то ужасное. До Сары доносились вопли. Под ее окном пробежал священник, за которым гнался человек в костюме арлекина, с топором в руке.

– Там творится непонятное. – Сара как могла описала все фантасмагорию.

– Ах да, – сообразил Нико. – Вам надо отодвинуться еще лет на десять назад. Похоже, вы попали в февраль тысяча шестьсот одиннадцатого, когда спятивший старикашка епископ Пассауский[80] решил захватить город во время карнавала. Там можно было легко свихнуться.

Сара тряхнула головой, чтобы убрать видение, и заменила его образом Тихо Браге. Попыталась сосредоточиться и внезапно обнаружила, что стремительно двигается – Нико с Максом едва успевали помогать ей в тех местах, где современная планировка здания препятствовала ее движению.

Вот и цель: пышно декорированная спальня, на стуле сидит человек со светлыми волосами, пышной рыжевато-коричневой бородой и длинными вислыми усами. На его переносице была прикреплена медная пластина – Сара не понимала, как она там держалась, – а у его ног…

На маленьком человечке, сидевшем возле ног Браге, были желтые чулки и ярко-зеленые туфли, на его просторную розовую рубаху были нашиты колокольчики и ленточки. Макушку его головы покрывала маленькая синяя шапочка. Это, несомненно, был…

– Я нашла вас, Нико, – сказала Сара. – Вы здесь наряжены щеголем.

– Джепп, – поправил ее Нико. – Тогда меня звали Джепп.

– Итак, расскажи мне, – велел карлику Браге, – какие новости при дворе?

Маленький человечек – Джепп – налил стакан пива из стоявшего на полу кувшина и протянул его своему хозяину. Кувшин он оставил себе и тут же жадно к нему приложился. Браге снисходительно усмехнулся.

– Венгры измучены войной. Им больше нет дела до турок, они просто хотят, чтобы их оставили в покое. Их нельзя винить. Почти восемь лет они сражаются, сами не понимая за что.

Это был тот же самый гнусавый, похожий на звук фагота голос. Саре пришлось сделать над собой усилие, чтобы полностью не погрузиться в сравнение двух версий карлика.

– А как там Маттиас? – поинтересовался Браге. – Рудольфов братец все так же мутит воду?

– Совершенно верно, – кивнул Джепп. – Маттиас вовсю рассказывает иностранным придворным, что Рудольф выжил из ума. Война обходится дорого, а он покупает слишком много произведений искусства, и ему следует сосредоточиться на своих домашних делах: евреях, протестантах, торговцах, гильдиях, раздорах между дворянами…

– Ох уж эти старые трупоеды. Еще что?

– Приходил рабби Лёв, просил у императора защиты для своих людей. Снова слышны разговоры о Големе. Говорят, что в еврейском квартале поселилось чудовище.

– Хм-м, – протянул Браге. – Еще?

– Новая картина, приобретенная императором, довольно пикантна. Когда ее предъявили публике, одна монашка упала в обморок.

– А ты ее видел?

– Разумеется! – оскорбленно вскинулся Джепп.

– Так опиши, чего ты молчишь!

– Автор – итальянец, некий Корреджо. Называется «Портрет Данаи». Художник нарисовал женщину, без одежды, закрытую простыней… – Джепп показал на свой пах и распластался на подушках, широко раскинув ноги, имитируя позу женщины. – Грудь во все стороны. Клянусь, у всех, кто это видел, стало неспокойно в штанах! Самое интересное: Юпитер показывает ей, как сильно он ее любит, с помощью золотого дождя!

Джепп зашелся от смеха, уткнувшись в свой кувшин.

– Золотого дождя? Ты хочешь сказать, он мочится на нее?

Браге разразился громовым хохотом и от души хлопнул Джеппа по спине.

– Нико, вы всегда были немного извращенцем, – прокомментировала Сара.

– Я что-то пропускаю? – спросил Макс.

– Да там один из величайших астрономов мира просто обсуждает порнушку. «Золотой дождь», мамочки мои!

– В самом деле? А что именно он говорит?

Сара закатила глаза. Некоторые вещи поистине вечны…

Джепп-Нико продолжал, снова прикладываясь к пиву:

– Дворцовый камергер фон Румпф вне себя от злости, потому что Рудольф вчера снова провел ночь со своим мерзким камердинером, Филиппом Лангом.

– Рудольф – «голубой», – продолжала докладывать Сара.

– О да, – отозвался Нико. – Еще какой.

– Ну ладно, – сказал Макс. – Я не имею ничего против пикантных новостей из средневековья, однако эффект снадобья не будет длиться вечно, а нам нужно отыскать хоть какие-то зацепки. Сара, ты где-нибудь видишь золотой ключ?

– Пока что нет.

– Мы уже совсем близко, – заметил Николас. – Несколько дней, не больше. Я помню разговор о картине. Вскоре после этого хозяин дал мне ключ и велел отнести его императору. Рудольф собирался запереть Руно в каком-то сейфе. Хозяин изобрел для него специальный замок, который было невозможно взломать и который открывался только одним ключом. Но император не сообщил хозяину, где он установил этот сейф.

– И ты думаешь, что Рудольф потребовал ключ, чтобы запереть Руно? – спросил Макс.

– Вероятно. Я нес ключ императору, когда на меня напали по пути в Град, и ключ был украден. Если Сара сумеет попасть в нужный момент, возможно, нам удастся проследить за ключом, и он приведет нас к Руну.

– Давай еще чуть-чуть вперед, – подбодрил Макс Сару. – Или погоди, наверное, для тебя это назад?

Сара вздохнула и переместила свое внимание на окно, в котором теперь виднелась огромная красная свастика на полотнище, закрывающем фасад Чернинского дворца.

– Проклятье, я вижу нацистов, – пробормотала она. – Похоже, я прыгнула вперед лет на четыреста.

– В Чернинском дворце была штаб-квартира СС, – подтвердил Макс. – И еще там выбросили из окна друга моего деда, Яна Масарика.

Под окном прошла женщина с высокой прической сороковых годов, несущая картонное сердце.

– Валентинов день, – прокомментировала Сара.

– Ох, боже мой, – вздохнул Нико.

В здание попала бомба. Сара взвизгнула и бросилась на пол.

– Нет! – крикнул Макс, хватая ее за руку. Она почти не видела его сквозь дым. – Сара, слушай меня, с тобой все в порядке, это происходит не сейчас!

– Четырнадцатое февраля тысяча девятьсот сорок пятого года, – прокомментировал Нико. – Не лучший Валентинов день, который я могу припомнить. Но, с другой стороны, и не худший.

– Я думала, союзники не бомбили Прагу.

Повсюду слышались вопли, ревели сирены воздушной тревоги.

– Пара американских пилотов заблудились по пути к Дрездену.

– Господи! – вскричала Сара.

Здание вокруг рушилось. Кричали люди. Женщина с картонным сердцем вытаскивала окровавленную руку из-под каменного завала. Сара попыталась помочь ей, но это была только энергия, сохранившаяся за прошедшие шестьдесят с лишним лет… И вдруг здание снова обрело свои формы, и Сара оказалась рядом с Браге.

Однако изображение уже таяло.

– Нужно спешить, – сказала Сара. – Действие снадобья заканчивается.

В поле ее зрения вплывали кусочки современной действительности. Школьная парта… Мусорная корзина… Она должна сосредоточиться! Макс рассчитывает на нее.

– Он пишет, – доложила Сара. – У него… кажется, на коленях дневник. И ключ! Я вижу ключ!

– А я там есть? – Нико наклонился к ней, словно тоже хотел посмотреть – как будто он мог видеть сквозь время.

– Есть, – ответила Сара. – Он дает вам ключ. Погодите, помолчите секунду.

– …Император совсем свихнулся на своих сокровищах, – говорил Браге. – Отнеси ему ключ. Скажи, что я уничтожил форму, в которой его отливал. Он не поверит и будет прав. Но он ошибается, если думает, будто я не подозреваю, где он собирается прятать свое драгоценное Руно. Я заметил место.

– Хозяин очень умен, – вставил Джепп.

– После этого ты вернешься. Сегодня вечером придет Кеплер, мы с ним будем в лаборатории.

– Хорошо, хозяин. Я найду вас там.

– НЕ ТАМ! – прогрохотал Браге. – Иоганн при виде тебя начинает нервничать. Жди меня здесь, я приду позже. У меня есть кое-что, и я хочу дать тебе попробовать. Мне нужно проверить… Маленький эксперимент.

Эге, подумала Сара, зелье!..

Джепп засунул золотой ключ к себе в рукав.

– Нико, – сказала Сара, – это произошло тогда! Браге отравил вас в ту ночь!

– Ничего нельзя сделать, – печально произнес маленький человечек. – Это было четыреста лет назад.

Выбираться из дворца-школы было сущим кошмаром: Сара бежала бегом, пытаясь не отстать от проворного Джеппа, то и дело натыкаясь на стены, а Макс с Нико кричали, давая ей указания. На улице Максу и Нико пришлось еще более несладко, поскольку в их Праге было уже темно, в то время как у Джеппа стоял ослепительный полдень.

Сара увидела, как слуга усаживает карлика в сенную повозку.

– Сейчас придется пробежаться! – крикнула она.

Однако повозка миновала лишь несколько узких улочек, после чего свернула за угол в тесный проулок и встала. Джепп соскочил на землю.

– Что за глупые шутки? – крикнул он. – Тебе приказали привезти меня в Град!

Высокий и худощавый кучер был закутан в обтрепанный плащ из мешковины и неуклюжий капюшон, закрывавший большую часть лица. Он быстро обогнул повозку, подошел к карлику и, вытащив из-под плаща белый платок, сунул его прямо Джеппу в физиономию. Карлик побарахтался, но вскоре обмяк и повалился вперед. Он был без сознания. С неожиданной бережностью кучер положил тело Джеппа обратно в повозку и принялся обыскивать его одежду, пока не нашел ключ, который сунул в недра своего плаща.

– Вы помните?… – шепотом спросила Сара у Нико.

– Как мы остановились в переулке? Как-то смутно… Вы можете описать кучера?

– Высокий и худосочный, но лицо разглядеть не получается.

Возница порылся под копной сена и извлек оттуда большой железный ларец. Он лишь чуть-чуть приподнял крышку, и Сара тотчас отскочила назад. Энергия, лившаяся изнутри, была мощнее всего, с чем ей когда-либо доводилось сталкиваться. Кровь бешено заструилась по ее венам, горло перехватило, в глазах поплыло. Она увидела своего отца, обледеневшую дорогу, лицо матери, свою первую скрипку, взрыв в глубине космоса, звезду, руки Бетховена на клавиатуре, руки Полс, крепко обхватившие ее талию, – и сквозь все внезапное понимание того, как это все устроено: системы перекрывающихся матриц, потоки, переносящие энергию… Такой вещи, как время, НЕ СУЩЕСТВОВАЛО! Сара рухнула на колени.

Возница захлопнул крышку ларца и всем телом навалился на нее, тяжело дыша.

– Да! Руно! Оно в повозке! Я почувствовала его! – задыхаясь, сообщила Сара. – Он решил оставить вас в переулке. Он опять садится в повозку!

– Я ничего не сказал хозяину, – прошептал Нико. – Мне было стыдно, что я его подвел!

– Макс, – проговорила Сара. – Мне кажется, мы не должны… будет лучше, если мы…

Наверное, Джон Ди был прав. Какие-то вещи людям знать попросту не положено. Саре вспомнилась жалоба Мефистофеля: «Мой ад везде, и я навеки в нем»[81].

– Следуй за повозкой, – решительно проговорил Макс. – Сара, мы должны закончить это дело.

Они пересекли реку через Йираскув мост. Повозка ехала прямо перед ними. Макс и Нико держались по обе стороны от Сары, бормоча ей в уши: «Здесь ступенька… Налево не повернуть, придется обойти… Стой, машина…»

Сара пыталась блокировать образы и запахи тысяча шестьсот первого года и сосредоточиться на повозке. Однако каждая клеточка ее тела буквально вопила о том, чтобы остановиться, повернуть назад, убраться прочь от силы, заключенной в ларце. Повозка катила все дальше, они уже достигли Йозефа, и тяжелая энергия местного населения, столь долго подвергавшегося гонениям, буквально душила Сару.

– Он притормозил возле синагоги, – выдавила Сара, надеясь, что здание не разрушили в двадцать первом веке.

– Конечно! – выдохнул Нико. – Староновая синагога! По слухам, рабби Лёв спрятал на чердаке тело Голема в железном ларце. В это помещение четыреста лет никто не заходил – говорили, что рабби наложил на него проклятие, дабы ни один человек не нарушил сон Голема. Превосходное укрытие!

– Но хоть кто-то должен был туда подниматься, – заметил Макс. – Уборщица, например?

Нико покачал головой.

– Однажды туда залез на спор нацистский солдат. Сказал, что это глупые еврейские суеверия и что он хочет добраться до золота, которое там спрятано.

– И что случилось? – заинтересованно спросил Макс.

– Он умер мучительной смертью. Его гибель отпугнула остальных. Староновая – единственная синагога, которую нацисты решили не трогать.

– Он вносит ларец внутрь, – выпалила Сара. – Мы можем войти следом?

– Сейчас там закрыто, – сказал Макс. – А на улицах по-прежнему тьма-тьмущая туристов.

– Вы думаете, кучером был рабби Лёв? – поинтересовалась Сара. – Мы обязательно должны попасть внутрь!

– Во дворе есть лестница, ведущая в генизу – хранилище на чердаке синагоги, – пояснил Нико.

Они поспешили обогнуть здание, зайдя с тыльной стороны. Синагога оказалась окутана таким количеством обрывков чужих эмоций, что у Сары запершило в горле.

– Здесь куча народа, – буркнул Макс. – Постарайся вести себя естественно.

– А сейчас мы можем взобраться по лестнице, – пробасил Нико.

– Это лестница? – хором воскликнули Макс с Сарой.

Вероятно, они оба видели одно и то же: ряд металлических скоб, вделанных в заднюю стену синагоги. Скобы начинались приблизительно в четырех с половиной метрах над землей и в ширину достигали максимум пятнадцати сантиметров. Вскарабкаться по ним смог бы разве что акробат или монтер. Дверь генизы находилась на высоте двенадцати метров и, похоже, была сделана из прочного дерева, но не имела ни замка, ни ручки, ни защелки.

– Подсадите-ка меня, – сказал Нико. – Побыстрее, пока не появился полицейский или раввин.

Макс наклонился, карлик взобрался к нему на плечи и начал тянуться к нижней скобе. Безрезультатно. В конце концов, следуя подробным инструкциям Нико, Макс на счет «три» подбросил Нико в воздух – третья попытка оказалась удачной.

Нико проворно взобрался по скобам и принялся высаживать плечом дверь генизы. Внизу тотчас собрались зеваки.

– Что он делает? – спросил кто-то у Сары.

– Историческая реконструкция, – крикнул сверху Нико. – Не стесняемся, кидаем денежку моему напарнику!

– Это он! – вскричала Сара.

В дверях синагоги появился высокий стройный человек. Незнакомец на ходу стащил с себя плащ, капюшон и отбросил их в сторону. Под грубой мешковиной обнаружился богатый, расшитый золотом белый дублет. Плечи мужчины покрывала роскошная бело-золотая накидка, белые чулки обтягивали длинные худые ноги. Каштановая борода и усы псевдокучера были коротко острижены, так же как и волосы. Из внутреннего кармана пышных коротких штанов торчал золотой ключ. Несомненно, этот молодой и красивый человек был не кем иным, как…

– Он не рабби, а Ладислав! – воскликнула Сара. – Брат первого князя Лобковица. Предатель своей страны.

Глава 53

Макс, Нико и Сара брели по Парижской улице – через Староместскую площадь, мимо Тынского храма, где Тихо Браге, еще сегодня утром выглядевший живым и полным сил, был погребен более четырехсот лет назад. Затем они поплелись вверх по Целетне. Всю ночь они провели на ногах, и даже Мориц выглядел измученным, однако Сара продолжала шагать вперед. Когда они миновали Пороховую башню, она могла поклясться, что видела Моцарта в напудренном парике. Гений озорно улыбался, и Саре захотелось помахать ему рукой.

У Макса запищал телефон. Сара взглянула на него.

– Сообщение от Элизы, – пояснил он. – Она забронировала круиз на наш медовый месяц. На яхте французского актера…

– Ответь ей, – попросила Сара. – Скажи, что ждешь с нетерпением.

Нико доложил, что на чердаке Староновой синагоги не обнаружилось ничего напоминавшего железный ларец, и нет никакой скважины, куда мог бы подойти ключ. Чердак оказался пуст. Руно перенесли в другое место. Ладислав тоже куда-то подевался. Сара попыталась сосредоточиться на ларце и вроде бы смогла уловить блеклый отблеск. В результате они долго и бесплодно бродили по городу, петляя, возвращаясь по собственным следам, утыкаясь в тупики.

С трудом они потащились по Гибернской, затем прошли под виадуком Вильсоновой улицы, откуда дорога начинала взбираться в гору. Действие снадобья почти прекратилось. Макс и Нико молчали, Мориц пыхтел. С Сейфертовой она неуверенно повернула вправо, на Неедло, затем двинулись в Малеровы сады. В конце концов Сара застыла как вкопанная.

– Что там? – спросил Макс.

Снадобье практически выветрилось из ее организма. Сара напрягалась изо всех сил, чтобы понять, что происходит.

– Я на кладбище. Какая-то парочка опускает ларец в свежевырытую могилу…

Сара указала место и решила приблизиться к двум темным фигурам, облаченным в балахоны, но неожиданно наткнулась на физическую преграду. Макс и Нико схватили ее с двух сторон.

– В чем дело? – воскликнула Сара.

Она протянула перед собой руки и нащупала нечто холодное, твердое и неподдающееся.

Сара встряхнула головой и перенеслась в настоящее. Перед ней простиралась бетонная стена. Сара подняла голову. Они стояли у подножия гигантской телевизионной башни в форме космического корабля, на которой были высечены скульптуры, похожие на исполинских черных младенцев.

– Ну и кошмар! – вырвалось у Сары.

– Нас занесло к Жижковской башне, – заявил Макс. – Построена в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. По результатам опросов считается вторым по уродливости сооружением в мире.

Сара переместилась назад в прошлое.

– Это не тот ларец, в котором лежало Руно, – произнесла она. – Он гораздо меньше и другой формы. И от него… другое ощущение. Мне очень жаль.

Видение растаяло в воздухе. Последние крохи снадобья уже улетучивались. Неужели она ничего больше не увидит? Сара отчаянно напряглась…

– Ходили слухи, что тело Голема перенесли на Жижковское кладбище, – вымолвил Нико. – Вы спутали один железный ларец с другим. Ох уж этот рабби Лёв! Какой хитрец!

Сара пнула бетонное основание двухсотметровой громадины.

– Простите. Я так и не нашла Руно.

Она чувствовала себя слабой, вымотанной и разочарованной.

– По крайней мере, нам известно, где спрятан прах Голема, – утешил ее Николас.

– А еще мы знаем, что ключ открывает тайник, где спрятано Руно, – добавил Макс.

– Подозреваю, что Руно находится где-то на территории Града, – предположил Нико.

– Да, это сильно сужает круг поисков, – вздохнул Макс.

У всех троих был усталый и подавленный вид.

– Кстати, Нико, – проговорила Сара, наконец. – Браге упомянул, что снял с ключа копию. Что с ней стало?

– Хозяин умер спустя месяц после того вечера, – ответил карлик. – Я не смог обнаружить копию ключа. Тогда у меня были собственные трудности.

Сара опустилась на тротуар перед телебашней. Ее голова шла кругом от видений, старых легенд, тайн… Она поглядела напротив: здание на противоположной стороне улицы реставрировали, подобно сотням других пражских домов. Город постоянно вымарывал и переписывал сам себя – архитектурный палимпсест в действии.

– Я ужасно устала, – призналась Сара.

Ее глаза скользили по настенным граффити. Новые тайны и загадки, очередные захватывающие сюжеты… Что имело значение в этой мешанине истории, науки и магии? Письма, картины, музыка, сокровища, книги, слова, секреты, человеческая ложь и людские жизни… Так много жизней! Что здесь действительно важно, а что является глупой болтовней?… Наверное, ничего уже не имеет значения, подумала она. Вероятно, сама наука – пустая погоня за химерами. Мы никогда не сможем по-настоящему понять прошлое, даже если (как в данном случае) сумеем увидеть его воочию. Может быть, было ошибкой даже пытаться.

…Но ведь времени не существует.

– Сара? – шепнул Макс ей на ухо. – Ты в порядке?

И в этот момент реальность почернела.

Глава 54

Шарлотта Йейтс наклонилась вперед в своем кресле. Кто-то крикнул «Стыдитесь!», а с противоположной стороны вызолоченного неоренессансного театрального зала донеслось «Позор!».

Шарлотта Йейтс слегка пожала плечами. Что с того? Вдобавок ей не хотелось трясти головой и портить свою новую прическу – теперь ее волосы выкрасили в теплый карамельный цвет, оттененный серебром. Кроме того, Шарлотта знала, что оскорбления адресованы не ей – хотя она и заметила сегодня днем несколько антиамериканских транспарантов, пока ее кортеж проезжал по Праге. Нет, раздраженные возгласы были обращены в сторону оркестра – точнее, в ту сторону, где оркестра не было. Сцена пустовала. Начало концерта ожидалось в половине восьмого, а сейчас было уже семь тридцать две. В Праге такая оплошность считалась почти невероятной, вопиющим опозданием, практически поводом для бунта. Шарлотта подумала, что причиной задержки стали ее собственные агенты из Секретной службы, хотя было приятно видеть, что местные жители еще не утратили собственных представлений о пунктуальности.

Да, она снова здесь, в Праге. С тех пор, как она заявила о своем намерении совершить поездку по Восточной Европе с посещением трех городов (Варшава, Бухарест, Прага), дабы «обсудить наши общие планы по укреплению глобальной безопасности», предвкушение предстоящего визита достигло невыносимой остроты. Шарлотта едва заметила свое пребывание в Польше и Румынии, так стремилась она к финальному пункту своего турне. И вообще, какая разница! Все равно «планы по глобальной безопасности» являлись лишь предлогом. Как будто Польша или Румыния могли чем-то помочь в деле сохранения мира для Демократии! Впрочем, иногда стоит давать понять другим странам, что они тоже имеют какое-то значение.

Однако Прага была ключом. Теперь все сводилось к следующим двадцати четырем часам – и к плану, столь безупречному, что Шарлотте порой хотелось, чтобы кто-нибудь был в курсе ее хитроумных ходов. Она бы похвасталась… совсем чуть-чуть.

Если бы только ее отец дожил до этого дня!

И вправду, она с самого начала знала, что, получив письма обратно, уже не успокоится. Шарлотта Йейтс родилась для того, чтобы рисковать. Она никогда не отступала и не пасовала.

Как бы было хорошо отделаться от всех и в одиночку насладиться долгожданным мгновением! Обычно Шарлотта ничего не имела против путешествий вместе со свитой – персоналом, охранниками, журналистами, – но порой ей необходимо немного личного времени, и сейчас наметился именно такой случай. Но, разумеется, нельзя отрицать тот факт, что ее визит всколыхнул местную общественность. Если американцы (большинство из них, вероятно, до сих пор считали, что европейская страна называется Чехословакией, и не могли даже приблизительно показать ее расположение на карте) не проявляли интереса к прошлой деятельности Шарлотты в здешних краях, от аборигенов вряд ли можно было ожидать того же. Люди, живущие в Старом Свете, весьма памятливы, кроме того, никогда не знаешь, кто и где может внезапно объявиться. К счастью, у всех них приблизительно одинаковые запросы, касающиеся в основном не столько мировой, сколько личной безопасности. Однако Шарлотта была абсолютно уверена только в одном: никто не посмеет причинить ей вред, лишь когда она займет президентское кресло. Страх делает людей милыми, за что их даже можно почти полюбить.

Сегодняшний день шел строго по расписанию. Одетая с небрежным изяществом в легкий брючный коралловый костюм от Ральфа Лорена (было нечто приятно-вызывающее в том, чтобы обсуждать терроризм в розовой одежде), с идеальной прической, которую не смог бы растрепать и торнадо, с супинаторами от Dr. Scholl, подложенными в туфли-лодочки от Анны Кляйн, Шарлотта умело контролировала все свои встречи. Разумеется, она занималась банальным символическим «поддержанием взаимоотношений», ничего исторически значимого либо имеющего отношение к реальной власти. Ей вовсе не хотелось наступать на ноги кому-либо в Штатах – зачем обижать пушистого барашка Тодда? Впрочем, когда она станет президентом, она развернет паруса в другую сторону.

Музыканты наконец появились на сцене, но кое-кто из аудитории продолжал увлеченно их отчитывать, пока те поспешно настраивались. Министр культуры, багровый от смущения из-за постыдной задержки концерта на четыре минуты, настолько потерял самообладание, что предложил Шарлотте мятный леденец. Тед, ее любимец из Секретной службы, прищурился, и министр, опомнившись, вовремя отдернул руку.

– Программа должна вам понравиться, – простодушно сказал министр, засовывая леденец в карман пиджака. – Конечно, четвертая симфония наименее популярна из девяти и, по правде говоря, тематически следует за второй, однако я считаю, что это великое произведение. Сложное, местами вычурное, но невероятно насыщенное и глубокое.

– Мне не терпится ее услышать, – ответила Шарлотта.

Что за чепуху он мелет?… Ах да – музыка. Шарлотта опустила взгляд на программку. Четвертая симфония Бетховена. Боже милосердный, ей предстоит проскучать чуть ли не два часа!.. Ее взгляд упал на строчку из описания: «Четвертая симфония была впервые исполнена в 1807 году во дворце Лобковицев в Вене».

…Лобковицы, всюду Лобковицы! Шарлотту уже тошнило от этого имени.

Между тем завтра ей предстояло присутствовать на церемонии открытия музея в пресловутом дворце Лобковицев. В последний раз Шарлотта посещала дворец в тот день, когда убили Юрия.

Шарлотта смежила веки – это было позволительно, поскольку предполагалось, что она наслаждается несущимся со сцены тарарамом, – и перенеслась в прошлое.

Она вспоминала вечер, когда они с Юрием занимались любовью. Конечно, тогда ей было невдомек, что это их последний раз, иначе она бы нашла для утех что-нибудь получше, чем покрытое марлевым чехлом кресло в Нелагозевеском дворце. Вдобавок они умудрились поссориться. Юрий намеренно довел ее до белого каления, как это умеют исключительно русские – строил из себя бог весть кого, трепался, что обладает неким запретным знанием… Тряс перед ней дурацкой побрякушкой – золотым ключом, который якобы должен открывать тайник, где спрятано сокровище. Шарлотта сразу решила, что он собирается подарить ей один из семи ключей от комнаты, где хранились Чешские коронационные регалии.

Это помещение, расположенное в соборе святого Вита, прославилось тем, что его дверь запиралась на семь замков, для каждого из которых требовался отдельный ключ. Коронационные регалии включали в себя собственно корону святого Вацлава, скипетр, усыпанную драгоценностями державу, распятие и королевское одеяние, состоявшее из пояса и плаща. Реликвии очень редко выставлялись на публике и, разумеется, быстро обросли легендами… про наложенное проклятие и навлечение всяческих несчастий на того, кто присвоит их себе.

Однако Юрий уверял, что его ключ не имеет с коронационными регалиями ничего общего. Он даже пытался сбить Шарлотту со следа, настаивая, будто этот ключ связан с орденом Золотого Руна и отмыкает «дверь, которая не должна быть открыта». Их секс в тот вечер был более яростным, чем обычно, и они расстались чуть ли не в гневе друг на друга.

Несколькими днями позже Юрий ей позвонил, но как-то странно – используя один из множества их секретных кодов. Он попросил Шарлотту встретиться с ним «как бы случайно» после полудня. Когда он назвал местом встречи собор святого Вита, Шарлотта окончательно уверилась в том, что была права насчет бесценных регалий. Она надеялась, что он сумел собрать все семь ключей. К чертям суеверия – она жаждала наложить свои лапы на корону святого Вацлава! Естественно, корону она красть не собиралась, это было бы неэтично. Но держава… кто станет жалеть о золотом яблоке, которое за истекшие шестьсот лет и видела-то горстка людишек!

Была зима, стояли лютые морозы. Шарлотта, игравшая роль скромного историка искусства, мерзла в куцем пальтишке. В Праге семидесятых в таких одежонках «красовались» практически все – хотя на определенного рода вечеринках женщины щеголяли мехами. Шарлотта прибыла к собору полузамерзшая и взвинченная, а Юрий куда-то запропастился. Минут пятнадцать она околачивалась возле входа, потом зашла внутрь.

Краем глаза она заметила темный силуэт, метнувшийся по лестнице, ведущей в Королевскую усыпальницу. Юрий?… Она направилась в ту сторону, чтобы все выяснить. Ей показалось, что до нее донесся запах его одеколона.

– Крипта сегодня закрыта, – сказал по-русски охранник позади нее.

Шарлотта торопливо кивнула. У нее вовсе не было намерения спускаться в тесную крипту, где, скорее всего, царил еще более жуткий холод, чем в главной части собора. Да и Юрий оттуда уже вышел. Она вгляделась в глубину нефа и заметила того же самого человека. Да, Юрий поворачивал в левый трансепт. Шарлотта последовала за ним и догнала Юрия возле южного выхода. Он вытащил ее на солнечный свет и принялся страстно целовать, хотя здесь их мог увидеть кто угодно.

– Мне надо с тобой увидеться, – прошептал он. – Ступай во дворец и жди меня. Я приду.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он, нахмурившись, покачал головой и отступил назад, в сумрак собора – который, казалось, тотчас поглотил его целиком.

…И Шарлотта отправилась во дворец и принялась ждать своего любовника. Он не пришел даже спустя несколько часов. На другой день в газетах появилось оповещение, что директор Национального музея Юрий Беспалов улетел в Москву для важной работы и вскоре будет названо имя его преемника. Правду Шарлотте рассказал шеф ее подразделения ЦРУ, который показал ей фотографии тела Юрия.

Труп Юрия выловили из Влтавы.

– Самоубийство! – фыркнул шеф. – Они, конечно, пытаются все замять… Ведь суть не только в том, что он скомпрометировал партию. Мы уверены, что он агент КГБ довольно высокого ранга.

– Был, – поправила Шарлотта, оглушенная известием.

– Верно. Подозреваю, теперь мы уже никогда ничего не узнаем наверняка.

Шарлотта надеялась, что КГБ свяжется с ней, но этого не случилось. Она покинула Прагу через три месяца, увозя с собой ворох благодарностей от шефа. Управление видело в ней ценного работника, образцового агента. Ей предрекали, что она далеко пойдет.

Они не ошиблись. Она действительно пошла очень далеко…

Но еще недостаточно далеко. Пока…

После концерта Шарлотта вернулась в свой номер в отеле «Четыре Сезона». Спать совершено не хотелось. Она вышагивала из угла в угол, яростно грызя соломинки, предусмотрительно упакованные Мэдж, и внимательно пересматривала свой график на завтрашний вечер. Не официальную скучную версию, а частное мероприятие, церемонию открытия музея, которую Шарлотта почтит лично – в качестве дани уважения чешскому национальному наследию. Явится, попозирует для фотографий и улетит домой.

Но в действительности события будут выглядеть по-другому.

Сколько птиц можно убить одним камнем? Немало. Одна бомба, подложенная в жалкий музей, – и ты не только расправляешься с десятком досадных промахов, но и отправляешь некоторое количество предположительно малоприятных людей в то место, которое Господь по мудрости Своей уготовил им на том свете. Помимо прочего, ты настоятельно напоминаешь миру об угрозе терроризма и необходимости выделять на борьбу с ним солидные куски из бюджета. Можно тратить кучу времени, придумывая сложные интриги и возясь с тонкостями, – а можно просто взять и все взорвать. Иногда это гораздо удобнее – взорвать дерьмо, вместо того чтобы его подтирать.

И было в этом нечто романтическое – сровнять с землей дворец, где она ждала своего уже убитого любовника. В те часы в ее сердце поселился страх, теперь он исчез. Скоро она будет недосягаема для страха. И тогда, возможно, все наконец увидят, какая она на самом деле: любящая, сострадательная. Храбрая, умная, упорная, патриотичная и решительная. Истинная американка. Настоящий американский герой.

Глава 55

– «…Вообразите себе дворец, в котором есть тайная комната: прекрасное место действия для детективного романа. А теперь представьте, что эта комната гораздо больше самого дворца – что она содержит в себе другие дворцы…»

Слышалось торжественное пение, в воздухе плыли тихие латинские фразы.

Такой знакомый голос…

Сара открыла глаза и заморгала, увидев женщину в белом монашеском платке-апостольнике, с румяными, как яблоки, щеками.

Отлично, подумала Сара, похоже, я вернулась в средневековье.

А чей-то голос все продолжал произносить нараспев: «Aperi Domine os meum ad benedicendum nomen sanctum tuum»[82].

Нико сидел по-турецки в изножье ее кровати и читал вслух газету. Или его надо называть Джепп? Сара не могла понять – то ли это видение, то ли сон, а может, вообще что-нибудь похуже.

– «…Поэтому наш детектив начинает выглядеть довольно странно. Однако именно нечто подобное рассказывают нам сейчас ученые, изучающие законы вселенной. Теперь современные физики словно угодили в сериал „Сумеречная зона“: ведь совсем недавно эти гении обнаружили, что природа содержит в себе скрытые измерения – имеется в виду не только видимый или слышимый спектр, но и само пространство…»

Сара завертела головой. Она находилась в комнате с побеленными стенами, высоким потолком и окном, за которым виднелись верхушки деревьев, телефонные столбы и электрические фонари, и это, в принципе, утешало. Она ощущала… что-то вроде сильного похмелья.

– Где я? – попыталась спросить Сара, но смогла издать лишь хриплое карканье.

Нико-Джепп поднял глаза от газеты и улыбнулся.

– Она говорит! – воскликнул он.

Женщина в апостольнике поднесла к ее губам стакан, и Сара принялась пить. Как странно, подумала она. Я пью воду из Средних веков? Или кипяченую из чайника? От попытки думать у нее моментально разболелась голова.

«Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…»[83] – выкликал мужской голос.

Сара осторожно потрясла головой, надеясь прочистить мозги, а они, похоже, задребезжали внутри ее черепа, как в пустой погремушке.

– Что это? – спросила она, поняв, что латинские песнопения не собираются прекращаться.

«Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum…»[84]

Женщина в апостольнике протянула руку и повернула крошечный рычажок. Пение тотчас смолкло.

– Сколько времени? – осведомилась Сара.

– Полдень, – ответил Нико. – Как вы себя чувствуете?

– Я проспала весь день? – воскликнула Сара. – Мне нужно возвращаться! Открытие музея…

– Вы проспали неделю, – уточнил Нико. – Но я не уверен, что вы готовы вставать. Не волнуйтесь, полежите еще немного, а я почитаю вам про темную материю. Вы знаете, что, согласно современным вычислениям, темная материя и темная энергия составляют девяносто шесть процентов вселенной, в то время как на атомную материю остается только четыре?

Сара недоуменно уставилась на карлика. Она пыталась вспомнить… Где-то она это уже слышала…

Женщина в апостольнике заговорила.

– Вы находились в частичной коме, и положение было весьма серьезным. Сейчас, когда вы очнулись, мы бы хотели сделать несколько тестов. – Она помолчала и пощупала Саре пульс. – Я схожу за доктором.

Сара поняла, что женщина в апостольнике была медицинской сестрой. Сестра милосердия, путешествующая во времени, с диском латинских песнопений? И что, теперь ей будут пускать кровь и ставить пиявки?

Женщина покинула комнату, и Нико вновь поднес к глазам газету.

– «…Поэтому известная нам вселенная может оказаться лишь одним из множества „дворцов“ внутри потайной комнаты – одним из множества скрытых пространственных измерений…»

Сара увидела, что это была «Даллас Морнинг Ньюс».

– «…„Такое представление действительно очень непривычно и даже пугающе“, – говорит космолог Роки Колб. – Оно идет совершенно вразрез со всем, что мы до сих пор считали за истину».

– Подождите-ка чуть-чуть, – перебила Сара. – Вы сказали, я проспала НЕДЕЛЮ?

– Да, нам пришлось вводить вам питательный раствор. Не беспокойтесь, отдыхайте… Как вам нравятся разговоры о темной материи? Когда об этом говорил Браге, его называли еретиком, а сейчас с научными фактами не поспоришь!

– Браге знал о темной материи?

– И о черных дырах, и о параллельных вселенных. Конечно. Правда, мы называли их «адскими вратами».

Нико принялся читать дальше, о гравитационных линзах и бранах, но Сара не слушала. Выходит, она проспала целую неделю? Почему?

– О боже, – внезапно произнесла она, садясь на постели. – Какой сегодня день?

– Суббота, – ответил Нико, оторвавшись от газеты.

– Значит, открытие музея сегодня?!

Сара спрыгнула с кровати и едва не упала. Сказать, что ее не держали ноги, было бы преуменьшением.

– Где моя одежда?

Нико указал на джинсы и футболку, сложенные на боковом столике. Сара вдруг заметила цветы – прекрасные цветы. Множество ваз с изумительными букетами.

– Макс, – пояснил Нико.

Сара скрылась в ванной, чтобы одеться. Макс… Маркиза… Шарлотта Йейтс… Она поплескала в лицо холодной водой. Язык, похоже, превратился в жесткую мочалку, скулы свело, однако когда Сара привела себя в порядок, то почувствовала себя более уверенно.

– Добро пожаловать обратно, миледи, – произнес Нико с поклоном.

– Кончайте юродствовать. Что случилось?

– Вы потеряли сознание в Жижкове, и Макс перевез вас сюда.

– Куда – «сюда»?

– В больницу Сестер милосердия святого Карло Борромео, в трех кварталах от замка. Это частное заведение, поэтому Макс смог обеспечить вам отдельную палату, что в данных обстоятельствах оказалось замечательным вариантом.

– Со мной все в порядке?

– А вы сами-то как чувствуете? – осторожно поинтересовался Нико.

– Не уверена. Я слышала песнопения на латыни… И еще, здесь действительно была женщина в апостольнике?

Нико рассмеялся.

– Больницу содержат монахини. За вами ухаживает Берта. Ну и… – он щелкнул переключателем, и латинское пение возобновилось. – Обычная трансляция мессы, которую служат в соседнем здании.

– Ох, разумеется! – облегченно выдохнула Сара.

– Я беспокоился, – признался Нико. – Вероятно, вы уже поняли, формулы Браге не всегда оказывались достаточно точными. Я представляю собой живое свидетельство его мелких неудач. Кстати, Браге верил, что Солнце вращается вокруг Земли. Но насчет адских порталов он, конечно, попал в точку, – проговорил карлик и постучал пальцем по газете.

Сара поглядела на стенные часы.

– Уже полдень? Мне пора! Как дела с коллекциями?

– Все идет по расписанию. Макс собственноручно доделал вашу экспозицию, руководствуясь вашими записями. Во дворце сейчас поставщики провизии и флористы, декорируют залы к вечернему мероприятию.

– Мой рюкзак! – воскликнула Сара, внезапно вспомнив о письмах Бетховена.

Нико указал на стул, стоявший в углу.

– Вы в нем рылись?

– Моя дорогая! – произнес Нико с величавым достоинством. – Разумеется!

За окном раздались звуки сирен, и Сара, выглянув, увидела, что по улице тянется огромный автомобильный кортеж.

– Сенатор из Вирджинии, – вполголоса заметил Нико.

Сара была на взводе. Шарлотта Йейтс в Праге! В своем видении Сара выяснила, что Шарлотте известно о ключе. А вдруг она осведомлена о том, где спрятано Золотое Руно? И если Шарлотта Йейтс и маркиза Элиза работают вместе… они в ответе за гибель Энди и Элеоноры, да и Сара с трудом спаслась от трагической участи.

Сара поежилась. Сегодня вечером ей надо быть в форме. По крайней мере она неплохо отдохнула. Она чувствовала слабость, вялость и вдобавок дикий голод. Однако она, несомненно, была жива.

– Что вы сказали остальным? – спросила Сара.

– Пищевое отравление. Полакомились в Старом Городе несвежей курицей… К счастью, сейчас все заняты подготовкой к открытию музея, и ваше отсутствие вызвало гораздо меньше внимания, чем если бы это произошло пару недель назад.

– А вы, Нико? Неужели вы так и сидели со мной?

Карлик криво усмехнулся.

Почему-то Сару совсем не удивило, когда она обнаружила, что из больницы ее выписывает Оксана, жена Нико. Благодаря Оксане процедура заполнения бланков и необходимых бумаг прошла гладко и без запинок.

– Как Бернард? – спросила Сара.

– Я бы сказал, что он ужасно раскаивается, – вымолвил Николас. – Я ведь прав, моя дорогая?

– А если он признается полиции, что маркиза убила Элеонору, а потом шантажировала его, пытаясь заставить застрелить и меня?

– Боюсь, он не самый надежный свидетель, – произнес Нико, уставившись на пятнышко в углу потолка. – Он покинет больницу после открытия музея и отправится домой.

Сара не была уверена, что хочет знать, почему Бернард не самый надежный свидетель. Оксана выглядела вполне способной удалить человеку значительную часть мозга… или тела.

Когда они с Нико проходили через главные ворота Града, спеша вернуться во дворец, Сара покосилась на массивные каменные фигуры, приветствовавшие ее по прибытии в Прагу. Здесь, конечно, ничего не изменилось. Обнаженный колосс, которого она окрестила Красавчиком-с-Мечом, заносил клинок над несчастной покорной жертвой, а Безумец-с-Дубиной жаждал забить человека до смерти… В тот летний день Сара даже предположить не могла, предвестниками чего они являлись, каким жестокостям ей предстояло быть свидетелем – в нынешним столетии и в предыдущих… И ведь это был еще не конец.

…Как раз сюда Сара и приехала с Нико. Карлик был за рулем, а Элеонора выбежала из ворот, чтобы их встретить… Сара отвела взгляд, когда следом за Нико вышла из арки во второй двор: ей не хотелось видеть клетку, куда засунули тело несчастной Элеоноры.

Оказавшись в третьем дворе, Сара посмотрела на усаженный шпилями профиль святого Вита – дикобраза среди соборов. Нико наверняка наблюдал за строительством этой старой церкви…

Сара повернулась к карлику:

– Каково это – жить четыреста лет?

– Давайте пройдем насквозь, так ближе, – сказал Нико, не глядя на Сару.

Дверь за ними захлопнулась. Везде царил полумрак. По проходам двигались туристы с запрокинутыми головами и любовались на витражи, переговариваясь почтительным полушепотом и шаркая ногами по каменному полу. Сара ощущала аромат благовоний, крема для загара и запах потных тел.

– Если вы не заметили призраков, значит, вы уже исцелились, – тихо проговорил Нико.

Сара принялась озираться по сторонам: никаких привидений! Однако под влиянием снадобья ее восприятие изменилось. Ее сознание стало другим – и уже не могло стать прежним. У Нико имелась формула вещества. Если бы им удалось найти нужные ингредиенты, они бы могли, в теории, приготовить новую порцию. Принимая его маленькими дозами, она бы навещала Бетховена в любое время, когда пожелает… Взяла бы снадобье в Америку и увидела отца… Отправилась бы куда угодно, хоть на край света. «На том пути, который ты избрал, я вижу лишь тьму».

Так сказал Джон Ди.

Резная деревянная дверь в боковом приделе церкви отворилась, и на пороге возник Макс в сопровождении мужчины в пурпурном одеянии и нескольких телохранителей. На князе был серый костюм, делавший его точной копией деда, под мышкой Макс держал мягкую фетровую шляпу. Сердце Сары встрепенулось, ей безумно захотелось поцеловать его. Но… неужели рядом с ним еще и женщина?…

Да. Это была она. Маркиза Элиза, весьма эффектная в полотняном наряде и туфлях на шпильках-стилетах. Она буквально материализовалась из воздуха и взяла Макса под руку.

– Мисс Уэстон, я рад, что вам стало лучше, – произнес Макс. – Вы нам понадобитесь сегодня вечером, чтобы показать нашим почетным гостям готовую экспозицию музыкального зала.

Его тон был холодным и официальным, но глаза горели, полные невысказанных чувств.

– Пожалуйста, дайте нам знать, если у вас нет необходимого гардероба, – прибавила маркиза, оглядев Сару сверху донизу.

– Ах да, Сара, и еще, – сказал Макс. – Я включил в коллекцию экземпляр Atalanta Fugiens[85] из Нела. Пожалуйста, сделайте для нее табличку с описанием.

Маркиза твердо увлекла Макса за собой, но Сара успела поймать его быстрый многозначительный взгляд.

– Что за «Atalanta Fugiens»? – спросила она у Нико, когда они отошли.

– Книга, изданная в тысяча шестьсот семнадцатом году Михаэлем Майером, алхимиком при дворе Рудольфа. Он нам очень нравился… Работу Майера можно назвать первым в истории мультимедийным изданием. В ней пятьдесят гравюр или эмблем, каждая из которых иллюстрирует один из аспектов алхимии, и каждая снабжена эпиграммой и трактатом, а также музыкальной пьесой, созданной на основе математического значения символов.

– Музыка алхимии! – задумчиво проговорила Сара.

– В Праге алхимическая символика повсюду, – кивнул Нико. – Мне стоило бы водить на эту тему экскурсии.

Они миновали крипту в северной оконечности собора, и карлик указал на символ, выгравированный на полу перед входом. Нагнувшись, Сара обвела пальцем контур: треугольник.

– Алхимический знак огня, – пояснил Нико. – Любимый символ Браге. Он оставлял его повсюду в качестве предупреждения. Кстати, на моем теле тоже есть такая татуировка. Если хотите, я могу…

– Зачем вы нарисовали алхимический символ на потолке моей квартиры в Бостоне? – перебила Сара. – Знак, придуманный Джоном Ди? Который обозначает «все сразу»? Хватит загадок, Джепп: скажите мне прямо.

– Сам не знаю, – пожал плечами Нико. – Возможно, это было предупреждение по наитию. Знание может быть очень опасным.

Глава 56

Пока они торопливо шли по Йиржской, Сара гадала, что означают загадочные слова Макса.

Леса, скрывавшие дворец, пока Сара работала здесь, были убраны. Здание походило на бородача, который внезапно побрился – это волновало, давало впечатление чистоты и обнаженности. Чтобы попасть внутрь, Саре с Нико пришлось продемонстрировать охране кучу разных удостоверений. Сюда съезжались высокопоставленные лица со всего мира, и BIS – чешская служба госбезопасности – не собиралась лишний раз рисковать.

Повсюду суетился персонал, выставляя стулья и столы, накрывая скатерти, расставляя посуду. Флористы затаскивали внутрь огромные цветочные композиции, поражающие воображение. Заново выкрашенное здание блистало чистотой.

Приятно видеть дворец таким великолепным, изумленно подумала Сара. Вот ведь странно, но еще несколько недель назад здесь было полно польских рабочих, а дворец напоминал угрюмую пыльную развалину!

– Сара! – вскричала Сюзи, заключая ее в могучие объятия. – Я приходила тебя навестить, но ты была прямо как Спящая Красавица, только слюней побольше. Отравилась, ну и пакость!..

– Да к тому же не вовремя, – отозвалась Сара. – Я нервничаю – открытие-то уже вечером.

…В особенности учитывая, что на нем будет присутствовать одна женщина, желающая ее смерти. А может, и не одна…

– Все взвинчены, – шепнула ей Сюзи на ухо. – Мои арбалеты должны висеть как минимум на два сантиметра выше, а еще мой маленький силезский пистолет куда-то подевался, и никто не знает куда. Майлз будет в восторге, когда тебя увидит. Он тоже сходит с ума, конечно же.

Сара была ошарашена: как много здесь успели сделать, пока она спала, как Рип Ван Винкль. Она взбежала на второй этаж, минуя симпатичную фотографию Макса-деда – сопровождающая табличка под снимком была посвящена его биографии. Сара знала, что он женился на некоей Джиллиан, вместе с которой чудом успел сбежать в Англию в марте тысяча девятьсот тридцать девятого года. Потом Максов дед участвовал в движении Сопротивления, вернулся с женой в Прагу после окончания войны и переправился в Америку в сорок восьмом. Сара вспомнила свое видение – как Макс застрелил нациста. Было ли это на самом деле? «Отныне мертвые будут хранить свои секреты».

Если только им не удастся приготовить новую порцию снадобья.

Уэстония…

Наверху лестницы ей повстречалась взволнованная Дафна, вооруженная исполинской метелкой из перьев для смахивания пыли. Сара прошла во второй портретный зал, где красовалось родословное древо и тот самый алтарь, который Рудольф Второй преподнес Поликсене и Зденеку к свадьбе в тысяча шестьсот третьем году. В стеклянной витрине сверкал золотой ключ. Сара внимательно посмотрела на портрет Ладислава: художник округлил тощие ноги и руки Лобковица, однако в целом изображение походило на оригинал.

Взглянув на часы, Сара направилась дальше.

Повернув направо, она прошла через керамику, мимо обеденного сервиза «Золотое Руно» с его довольно зловещим быком.

В зале декоративного искусства обнаружился Мозес, практически в слезах, безуспешно пытавшийся заставить ковчежец с головой святой Урсулы стоять прямо.

– Что тут веселого, – буркнул он в ответ на нервный смешок, который Сара не успела подавить. – Через два часа открытие!

Сара решила ему помочь и заодно прочла описание на табличке.

– Ее и впрямь нашли в тридцатых годах в коробке с театральными костюмами или вы все выдумали? – спросила она.

– Разве такое можно выдумать? – парировал Мозес. – Лето пролетело, и мне уже не терпится домой, в Нью-Йорк.

Сара внезапно осознала, что после завтрашней церемонии открытия музея научные консультанты разъедутся по своим университетам, поскольку их работа в Праге будет закончена. Скоро во дворце останутся лишь хранители, присматривающие за коллекцией. Значит, задача по розыску, установлению подлинности и выставлению на всеобщее обозрение Лобковицких сокровищ уже выполнена… Сперва они все чувствовали себя хозяевами, каждый из исследователей правил своим маленьким уделом в этом царстве искусства и драгоценных предметов, но, по правде говоря, они не владели здесь ничем. Ей тоже предстоит покинуть Прагу. Как она могла уехать сейчас? Все казалось таким незаконченным! Как она могла продолжать жить своей жизнью, зная о снадобье? Столько историй оборвутся на середине! Бетховен… Руно… Макс…

Сара подумала об Авессаломе Щербатском, своем дорогом профессоре и учителе, из-за которого она вообще сюда приехала. О том, кто любил историю музыки так же, как и она, кто научил ее слушать… Щербатский не сможет увидеть уникальную коллекцию во всем ее блеске. Скрипку Хелльмера. Примечания Моцарта к генделевскому «Мессии». Гитару Селласа. Лютню Гуттлера. «Героическую»…

Щербатский попросил Луиджи сыграть для нее. То был прощальный дар профессора.

…Однако прямо сейчас ей следовало отыскать книгу, о которой упоминал Макс.

Оказавшись в музыкальном зале, Сара бросилась к витрине, где лежали нотные рукописи, однако в тот же момент за ее спиной послышались шаги. Сара резко обернулась и едва не налетела на юношу в холщовой тунике, подпоясанной ремнем, и в чулках.

Молодой человек держал в руках лютню.

– Это еще что? – вырвалось у Сары.

Очередной привет из прошлого?

– Я не вовремя? – озабоченно спросил парень с сильным чешским акцентом. – Мне сказали, я должен здесь играть, но мне нужно на туалет. А материя очень колючая, – пожаловался он.

Сара показала ему, где туалет, и вернулась в зал. Она принялась обыскивать полки. Макс закончил ее недоделанную работу безупречно – все было в точности так, как она планировала. На второй полке в углу Сара заметила незнакомую книгу, вытащила ее наружу и прочла название. Надпись гласила: Atalanta Fugiens. Сара открыла футляр, бережно извлекла книгу и принялась медленно перелистывать, просматривая гравюры и крупные латинские буквы.

На странице, посвященной изготовлению философского камня, она обнаружила полоску бумаги со строчкой, написанной Максовым почерком:

Потому что я люблю тебя.

Парень вернулся из туалета и принялся настраивать свою лютню.

…Макс ее любит?

В легком остолбенении она подошла к шкафчику с материалами и вытащила лист толстой бумаги, которая у них служила для сопроводительных заметок. Нужно было что-то написать о манускрипте. Но что?… Она принялась рассматривать гравюру, изображавшую философский камень. Алхимик прикладывал к кирпичной стене гигантский секстант, очевидно, только что закончив вычерчивать на ней большую окружность. В окружность был вписан треугольник, внутри которого находился квадрат, а внутри квадрата – еще одна окружность. Внутри последней оказались фигуры мужчины и женщины.

Он и она, заключенные в алхимический символ.

Сара написала на карточке печатными буквами название книги, дату издания и имя автора.

– Кто такая Аталанта? – рассеянно спросила она вслух, вытаскивая мобильник, дабы призвать на помощь Википедию.

– Аталанта? – встрепенулся чешский музыкант. – Родители бросили ее в лесу, и ее воспитали волки. Потом она жила с людями, но не хотела замуж и всегда побеждала мужчин в охоте и в состязаниях. Она обещала замуж за мужчина, который бежал быстрее нее, потому что ни один парень не бежал так быстро, как она. Тогда какой-то мужчина кинул золотые яблоки на дорогу, и Аталанта их подбирала, а он пробежал мимо, и тогда он выиграл.

– Вот что значит действительно любить яблоки, – пошутила Сара дрожащим голосом.

…Макс любит ее. Возможно, его любовь – такое же золотое яблоко, лежащее у нее на пути? Надо ли ей притормозить, чтобы подобрать плод?

– Аталанта была только одна женщина, которая пошла с Ясоном на путешествие искать Золотое Руно.

Сара тряхнула головой и глубоко вздохнула. Потом положила книгу обратно в витрину.

– Переоденусь к приему, – сказала она.

Посреди Императорского зала застыл Майлз. Он пребывал в состоянии легкой истерики. Сара осторожно подошла к своему непосредственному боссу. Она хотела сообщить Майзлу, что сейчас она в полном порядке, абсолютно здорова и сегодня вечером сможет присутствовать на мероприятии. Она обязательно расскажет спонсорам, покровителям и высокопоставленным гостям со всего мира о чудесных сокровищах, которые они перед собой видят.

– Особое внимание уделяй богатым американцам, – посоветовал Майлз. – Европейцы привыкли ко всяким кампаниям по «спасению наследия», но американцы, стоит показать им что-нибудь старше пятидесяти лет, тотчас теряют голову и хватаются за чековые книжки. А нам – для поддержания работы музея – потребуется значительное увеличение финансирования. Здесь будет жена Шеврона, она немного музицирует, так что постарайся ее очаровать. Дай ей подержать что-нибудь ценное, только пусть она будет аккуратна… Эй, что еще стряслось?

Майлз обратил невидящий взгляд к седой женщине в черном платье с белым передником, ковыляющей в их направлении.

– Трубу прорвало, – сообщила она.

Это была Стефания, уборщица, вызволившая Сару с дворцовой крыши. Бывшая балерина, лодыжки которой были раздроблены в семидесятых годах по приказу агента КГБ. Тот тип намеренно переехал ее на машине, когда танцовщица пыталась бежать из страны вместе со своим бойфрендом-американцем.

– Сара! – крикнул ей через плечо удаляющийся Майлз. – Сенатор Йейтс прибудет к шести! Она пожелала осмотреть дворец в частном порядке, потом она сразу уедет, – добавил Майлз и побледнел как полотно.

Сара кивнула. Во рту у нее внезапно пересохло.

Глава 57

Сара уселась на кровать своей подвальной кельи и попыталась сосредоточиться.

Твоя работа заключается в том, чтобы вносить ясность в мировую историю, внушала она себе. Ты служишь старинной музыке, делая ее понятной и осмысленной для окружающих. Именно благодаря тебе классика остается жить в сердцах последующих поколений. Ты принадлежишь к армии знающих, тех, кто сохраняет культуру и цивилизацию, не давая человечеству вновь погрузиться в Темные века.

Сара взглянула на книжечку в кожаном переплете – Ars moriendi, – которую нашла в библиотеке в Нела. Средневековый трактат о том, как следует умирать доброму христианину. Возможно, эта памятка ей еще пригодится… Сара принялась рассеянно перелистывать страницы.

Неужели они с Максом допустят, чтобы Шарлотте Йейтс все сошло с рук? Сенатор предала собственную страну. Она уничтожала людей. Крала, шантажировала и заказывала убийства. Маркиза Элиза тоже опасна: она мечтала вывести Макса из игры и желала Саре смерти. Вряд ли Элиза отказалась от своих намерений. Сара слишком много знала.

Сара уставилась на книжечку. На гравюре был изображен человек, открывающий в полу дверцу с начертанным на ней знаком треугольника. Из отверстия вырывалось пламя.

«Ostium quod ducit ad inferos», – гласила подпись.

«Дверь, что ведет в Ад».

Сара вытащила из кармана полоску бумаги.

«Потому что я люблю тебя».

Неужели это реально? Более реально, чем алхимия, зачарованные карлики и железные ларцы, где спрятано Золотое…

Постой-ка! Сара пристальнее вгляделась в гравюру. У человека, открывавшего дверь, в руках был большой золотой ключ. Рядом стоял музыкант, играющий на скрипке… любопытно… А если ключ Браге не имел никакого отношения к спрятанному Руну? Может, он открывал адский портал!

Но ведь порталов не бывает. Хотя Нико говорил, что Браге называл «адскими вратами» то, что теперь зовется черными дырами или темной материей, поскольку в тысяча шестьсот первом году никто не ведал ни о чем подобном.

В принципе, обо всех этих вещах не было ясного представления и в двадцать первом столетии. Сара спросила себя: а веришь ли ты, Сара Уэстон из Бостона, атеистка, научный работник, в то, что где-то есть врата в ад, физический проход в иной мир? Когда она прилетела в Прагу, она определенно ни во что не верила, но сейчас многое изменилось. Да и она сама. Ее представление о мироздании и о законах науки, грубо говоря, встали с ног на голову…

Сведения, которые вычитывал ей Нико, пока она спала, по-прежнему теснились на краю ее сознания. Алессандро однажды заявил, что многие современные ученые верят в существование мультивселенной – бесконечного ряда вероятных миров, замкнутых в кольцо, словно лента. Возможно, время не имеет значения и прошлое окружает нас со всех сторон, если наш физический мир пронизан отпечатками всего, что когда-либо происходило во времени.

Чем же тогда являются адские врата? Сгустком темной материи? Неким местом в физическом мире, откуда можно проникнуть в другое измерение?

Прага – это порог.

Сара видела мертвых. Она переступила через порог. Она не может вернуться обратно, как Джон Ди, спрятаться от запретного знания. Да она и не собиралась, по крайней мере, сейчас, когда вокруг кишели враги, вроде Шарлотты Йейтс и маркизы Элизы Лобковиц де Бенедетти.

Наверняка существует какой-то способ их остановить.

Надо вооружиться для битвы. Душ, черное узкое платье, сидевшее почти без складок, высокая прическа, на горло – ожерелье, которое подарил ей отец.

Аталанта Бегущая? Еще чего! На сей раз Аталанта шла прямо в огонь. На высоких каблуках.

Глава 58

Каждая деталь поистине являлась верхом совершенства. Официанты в униформах вытянулись в струнку, держа подносы с изысканными закусками. Охлажденное шампанское пенилось в бутылках. В качестве милого сюрприза были припасены сувениры для гостей: целый стол был завален белыми бумажными сумками с печатной золотой надписью «Музей Лобковицкого дворца». Внутри находились подарки – пазл по картине Брейгеля, комплект фирменной бумаги с акварелями Кролла, закладка для книг с портретом Поликсены, серьги, сделанные по образцу тех, что носила Мария Манрике де Лара… Тут же под рукой лежал конвертик для пожертвований в пользу музея.

В гостиных музыканты настраивали свои инструменты. Ученые консультанты стояли у дверей выставочных залов, дабы предоставить гостям возможность лично и вблизи ознакомиться с княжескими сокровищами. Все было элегантно и в то же время задушевно, по-домашнему. Правда, присутствие американской Секретной службы слегка портило общее впечатление.

Повесив удостоверение на шею, Сара прокладывала себе путь через первый этаж. Ей перегородила дорогу толпа детей и сопровождавших их взрослых. Сара замедлила шаги и вдруг заметила мужчину в костюме тореадора, который стоял к ней спиной. Странно, было в нем что-то очень знакомое…

– Хосе? – воскликнула она в ужасе.

Хосе повернулся, а Сара увидела Полс, прижимающую к груди скрипичный футляр.

Боже мой, подумала Сара, как некстати!

На Полс было желтовато-белое платье до пола, отделанное жемчугом и красными лентами. Она выглядела так, будто сошла с одной из картин на музейных стенах. Рядом с ней тореадорский наряд Хосе казался вполне современным и элегантным. Мастиф Борис тоже был здесь, в своем служебном нагруднике, к которому пришпилили легкомысленный красный бантик.

Сара крепко обняла девочку. Борис лизнул ее в ухо.

– Терпеть не могу физические контакты, – проворчала Полс.

– Я знаю, – сказал Сара, стискивая ее в объятиях. – Что ты делаешь во дворце?

– Правление музея пригласило финалистов конкурса, чтобы они выступили на открытии. Мы приехали сегодня утром. Разве ты не рада?

Полс наклонилась ближе к ней.

– Мне по-прежнему снится огонь, – шепнула она.

Сара уставилась на Хосе, и ее взгляд говорил: «Как ты позволил этому случиться?» Хосе лишь пожал плечами:

– Ее было не остановить.

– Но это небезопасно! – прошипела Сара.

– Не волнуйся, Сара, – сказала Полс. – Святой Младенец меня защитит.

Сара внутренне застонала, а в зале появилась Яна, вооруженная головной гарнитурой.

– Сенатор скоро прибудет, – объявила она. – По местам, ребята!

Пианистка в атласном платье кинулась к старинному фортепиано, Полс и маленькие гении из России, Японии, Китая и Северной Кореи заняли свои места и принялись играть фугу.

– Я буду наверху, – сказала Сара Хосе, и Яна повела ее за собой.

На лестнице Сару встретил Николас, который затащил ее в отгороженную портьерой нишу.

– Я вам солгал, когда сказал, что не знаю, что стало со вторым ключом, который сделал хозяин, – произнес карлик, вздыхая. – Я сам его взял.

Нико вытащил ключ из кармана своего пиджачка: тот висел на тонкой золотой цепочке.

– Хозяин расплавил распятие и отлил из него два ключа. Они абсолютно идентичны. Я бы хотел отдать вам один…

– Но я не могу, – возразила Сара. – Он принадлежит…

– Кому? Максу? У него уже есть один – он находится на выставке. Мне? Он был изготовлен не для меня. Истории? Так история его все равно не упустит… Пожалуйста, Сара! И не забывайте, я ведь немножко ясновидящий, и если я говорю, что вы должны его взять, значит, так оно и есть.

Николас вложил ключ ей в руку.

– Я должен признать, что, несмотря на Оксану, двадцать первый век казался мне несколько скучным. Простите, но я не трепещу от восторга перед Фейсбуком и телешоу American Idol – хотя iTunes действительно бывает весьма полезен… И еще секстинг – Оксана очень ловко пересылает по электронной почте интимные фотографии… Но вы, Сара, именно вы вдохнули в меня новые силы. Кроме того, я чувствую определенную потребность защитить Макса. Мне кажется, из него получится отличный князь Лобковиц. Кстати, все Лобковицы всегда были немного странными в начале своего правления.

– Спасибо, – поблагодарила карлика Сара.

Она продела голову в цепочку и спрятала ключ в вырез платья, подальше от любопытных глаз.

Николас просиял.

Посреди музыкального зала стоял крупный мужчина в черном костюме и с наушником в ухе.

– Привет! – поздоровалась Сара.

Агент дружелюбно улыбнулся. Сара показала ему удостоверение, и он вытащил плоский жезл наподобие тех, которые используют в аэропортах.

– Необходимая формальность, – мирно произнес он, проводя жезлом вдоль ее тела. Тот прожужжал два раза: возле ее часов и напротив золотого ключа.

Когда он нагнулся к ней, Сара заметила у него в кобуре пистолет. Она сглотнула. Наверняка Шарлотта Йейтс распорядилась, чтобы меня сегодня убили. Она уже отдавала такие приказы, может отдать снова, подумала она.

– Похоже, вы вытянули короткую соломинку, – сказала Сара агенту. – Ручаюсь, вы бы предпочли стоять в оружейном зале.

Тот опять вежливо улыбнулся, но ничего не ответил.

Сара взглянула на лютниста.

– Уже играть? – спросил он.

– Почему бы и нет, – ответила Сара.

Они принялись ждать.

Слух Сары привык ловить звуки в соседних помещениях. Она слышала возбужденное верещание Сюзи, а затем внезапно наступила тишина. Вдруг несколько голосов заговорили одновременно, раздался женский смех. Возглас Майлза… Снова Сюзи…

Агент Секретной службы шагнул в сторону двери. Лютнист сбился с мелодии и начал заново. Послышался шорох шелка…

Сара повернулась, дабы приветствовать самую могущественную из американских сенаторов.

Сара была вынуждена признать, что Шарлотта Йейтс производила впечатление. Ее почти белое шелковое платье от Валентино было бесподобно элегантным, прическа казалась просто идеальной, улыбка сражала наповал. От Шарлотты исходило ощущение контроля, власти, авторитета. В одной усыпанной кольцами руке она держала бокал с шампанским, на другой висела бумажная подарочная сумка Лобковицкого музея. Изумрудный браслет сверкал. Зубы были безупречны.

Следом за ней в зал вошли еще трое агентов в черном. И Майлз.

– Позвольте вам представить: Сара Уэстон…

– Добрый день, я Шарлотта Йейтс, – вымолвила сенатор и, повернувшись к агенту, поставленному охранять музыкальный зал, добавила: – О, привет, Тед.

Шарлотта отдала ему свою бумажную сумочку. Вероятно, агент привык к такому обращению.

Рукопожатие Шарлотты было по-мужски твердым.

– Это огромная честь для нас, – произнесла Сара, глядя ей прямо в глаза.

Важно не пасовать перед врагами, так учил ее отец. Смотреть в глаза. Не давать себя запугать.

– Сара – музыковед из Бостона, она приехала к нам летом, – пояснил Майлз.

– Вам повезло, – отозвалась сенатор. – Расскажите-ка мне о милых выставочных вещицах.

Сара была обескуражена хладнокровием Шарлотты. Впрочем, она могла отразить удар.

– Разумеется. Здесь хранится главная жемчужина нашей… Лобковицкой коллекции. Партитура «Героической симфонии» тысяча восемьсот шестого года, которую Бетховен посвятил своему покровителю, Йозефу Францу Максимилиану, седьмому князю Лобковицу. По легенде, Бетховен собирался посвятить произведение Наполеону, но когда Бонапарт провозгласил себя императором, это вызвало у композитора столь сильное отвращение, что он вычеркнул посвящение. Насколько это так, доподлинно неизвестно, но определенно Бетховен был не тем человеком, который бы мог признать над собой чужой авторитет.

– Как интересно, – отозвалась Шарлотта. – Впрочем, думаю, что Наполеона вряд ли заботили чувства какого-то музыканта.

– Рассказывают, что после победы Наполеона под Йеной Бетховен заметил: «Как жаль, что я не разбираюсь в искусстве войны так же хорошо, как в искусстве музыки! Я бы победил его».

– Забавно, – согласилась Шарлотта. – Похоже, музыканты – единственные, у кого самомнение еще больше, чем у политиков!

Присутствующие рассмеялись. Шарлотта не отрывала взгляда от Сары.

В эту секунду в дверях появились Макс и маркиза Элиза. Князь, облаченный во фрак и в черный галстук, превратился в денди из тридцатых годов. Он был похож на своего деда. Маркиза сияла ярко-алым цветом и напоминала язык пламени.

– Сенатор Йейтс, мне очень жаль, что мы не успели вовремя, чтобы вас встретить, – заворковала маркиза. – У нас возникла проблема с вашей охраной. Мне так стыдно, умоляю, простите нас! Мое имя – Элиза Лобковиц де Бенедетти.

– Разумеется, – ровно произнесла сенатор. – Вы, возможно, не помните, но мы с вами встречались – вероятно, много лет назад.

– Как очаровательно, что вы вспомнили! – воскликнула Элиза. – Позвольте мне представить вам моего жениха Макса. Он тоже Лобковиц, но мы принадлежим к разным ветвям рода, так что все в полном порядке.

Маркиза улыбнулась – и затем, совершенно целенаправленно, обернулась в сторону Сары.

– Добро пожаловать в Музей Лобковицкого дворца, – напряженно произнес Макс.

– Вас обоих можно поздравить, – вымолвила Шарлотта.

Чуткий нос предупредил Сару: зависть. Шарлотта буквально источала из себя зависть. Но было и что-то еще…

– Какой чудесный у вас музей, – продолжала Шарлотта.

– Нам удалось вернуть множество вещей на их законное место. В Праге их родной дом, – проговорил Макс. – Конечно, некоторые бесценные экземпляры исчезли навсегда во время нацистской оккупации. А также при коммунистах. Исследователи, такие как мисс Уэстон, столкнулись с кучей препятствий. Нацисты хотя бы вели записи, коммунисты просто грабили.

Взгляд Макса был стальным.

Твой отец гордился бы тобой, мысленно похвалила его Сара, и дед тоже.

Глаза Шарлотты сузились, совсем чуть-чуть.

– К счастью, невзгоды уже позади, – сказал Макс. – Мы можем распрощаться с прошлым и начать ВСЕ с чистого листа. Признаюсь, иногда мы чересчур увлекались, и нынешнее лето – тому подтверждение, зато теперь мы можем с радостью поделиться нашей коллекцией с чешским народом. Я решительно намерен посвятить себя ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО сохранению уникальных произведений искусства. Искренне благодарю вас за то, что вы нанесли визит в наш прекрасный город. Надеюсь, наш музей хотя бы скромным образом послужит культурным мостом между Чешской Республикой и Соединенными Штатами. Возможно, в дальнейшем мы будем передавать некоторые экспонаты во временное пользование американским музеям и научным учреждениям.

Что за ерунду ты мелешь, возмутилась Сара, ты прямо говоришь Шарлотте, что все кончено и ей уже нечего бояться. На самом деле ты хочешь одного: чтобы твой драгоценный музей работал!

Он делает то, что его семейство делало всегда, произнес другой голос в ее голове. Макс сохраняет свое наследие. И делает все это для тебя тоже.

«Потому что я люблю тебя».

– Восхитительная речь, – произнесла Шарлотта. – Не сомневаюсь, с такими ораторскими способностями сбор средств не составит для вас труда. Но если сложности возникнут, вы или Элиза обязательно должны обратиться ко мне. Я буду счастлива, если смогу оказать помощь вашему предприятию. А сейчас давайте продолжим нашу экскурсию. Вы меня действительно очаровали.

И Шарлотта покинула зал, уводя за собой Майлза, маркизу и агентов Секретной службы. Макс покосился на Сару через плечо.

– Я должен перестать играть? – спросил музыкант.

Сара кивнула.

Запах духов Шарлотты витал в воздухе, подобно призраку.

Конец, подумала Сара.

Но почему она чувствует разлитую повсюду опасность? Страх обострил ее восприятие. Что это, остатки снадобья? Ей казалось, что по ее жилам струится огонь.

Сара нырнула в туалет в коридоре, чтобы плеснуть воды на лицо. За дверью стояла Стефания, держа в руках стопку льняных полотенец. Сара взяла у нее одно и сказала по-чешски «спасибо». Та не отозвалась, продолжая смотреть прямо перед собой.

– Стефания? Вы в порядке? У вас такой вид, будто вы увидели привидение.

– Услышала привидение, – отозвалась женщина после паузы. – Но теперь я знаю, как она выглядит.

Стефания вручила Саре свою ношу и вышла из уборной. Сара положила полотенца и бросилась в коридор, но уборщица как сквозь землю провалилась.

Сара направилась к высокому окну, выходившему во двор, и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Отсюда ей был виден отъезд Шарлотты.

Сара наблюдала за тем, как сенатор изящно садилась в салон автомобиля…

Однако она по-прежнему чувствовала в воздухе присутствие Шарлотты Йейтс. Ее ноздри трепетали. Что-то не так. Ее нервы звенели. Опасность. Сара чуяла опасность.

Это еще не конец.

Наконец музей распахнул свои двери и для остальных. Дворец заполонила толпа чехов, французов, испанцев, итальянцев и богатых американцев.

Сара стояла посреди музыкального зала, приветствуя одного гостя за другим, показывая им сокровища, рассказывая исторические анекдоты, объясняя тонкости процесса реставрации. Она старалась выглядеть компетентной, спокойной и обаятельной, однако пребывала в состоянии боевой готовности. Сара никак не могла отделаться от ощущения некоей неправильности. Перед ее внутренним взором мелькали языки пламени. Давнее воспоминание? Или действие снадобья? Запах духов сенатора еще висел в воздухе, удушающий, сулящий крупные неприятности.

В помещение впорхнула Яна и сообщила, что пора пригласить гостей на первый этаж. В Балконном зале должны были произносить торжественные речи в честь спонсоров и прочих влиятельных персон. Яна предупредила Сару – было бы желательно, чтобы все успели хорошенько нагрузиться шампанским. Научным сотрудникам следовало собраться в Морицевом зале: Макс и маркиза Элиза хотели выразить им признательность за приложенные усилия.

Сара кинулась вниз по ступеням. Ей не терпелось проверить, как обстоят дела у Полс, и убедиться, что для ее беспокойства нет оснований.

Однако когда она спустилась по лестнице и вбежала в зал, где продолжали играть молодые юные дарования, запах Шарлотты Йейтс стал еще сильнее. Это были не духи, а явное, ничем не прикрытое зло…

Вокруг исполнителей сгрудились слушатели. Полс выглядела как царица со скрипкой на плече и, казалось, была целиком поглощена музыкой. Бетховен, опус восемь, «Серенада»… Однако когда Сара появилась в зале, девочка быстро вскинула голову и посмотрела на нее в упор. Сара поняла, что Полс тоже чувствует тревогу, которая словно растекалась по дворцу.

Их лица на краткое мгновение отразили друг друга, как в зеркале.

Рядом с Сарой возник Хосе с Борисом на поводке.

– Похоже, ему надо в туалет, – заметил Хосе. – Но мне нельзя оставлять Поллину. Не нравится мне все это. Ты можешь его взять?

– Конечно, – автоматически сказала Сара, беря у него поводок. – Я вернусь через пять минут.

Она двинулась в заднюю часть дома, собираясь вывести Бориса через кухню – незачем подвергать пса унижению, заставляя его публично демонстрировать свои нужды перед парадным фасадом. Они миновали Морицев зал.

Внезапно Борис замер и принюхался. Мастиф к старости становился упрямым… Хотя вообще-то он вовсе не выглядел старым. Он просто преобразился! Его уши стояли торчком, глаза неотрывно смотрели вперед, стойка выдавала настороженность и напряжение, шерсть на загривке вздыбилась. Борис принялся тянуть поводок, таща Сару в Морицев зал, который сейчас пустовал. Некоторое время она боролась с ним, а потом вдруг поняла.

Здесь действительно было что-то не так. Она чуяла это – вместе с Борисом.

– Ищи, – прошептала она псу. – Покажи мне.

Глава 59

Борис исполнял нечто вроде собачьего танца перед белой керамической печью, стоявшей в угловой нише зала. С глухим рычанием мастиф пытался наброситься на нее и потом снова отступал.

– Хороший пес, – прошептала Сара.

Она опасливо приблизилась к печке.

Борис заскулил.

– Сара? – где-то поблизости раздался голос Макса.

– Я думаю, здесь бомба, – спокойно сказала она.

В два длинных шага Макс оказался рядом с ней. Вдвоем они открыли дверцу печи.

В печи лежала подарочная сумка Музея Лобковицкого дворца. Сара могла поклясться жизнью, что именно ее Шарлотта Йейтс передала агенту Секретной службы. Сара, едва дыша, заглянула внутрь.

Она увидела проволоку и мигающий огонек.

– Иди, – произнес Макс. – Скорей. Пусть Яна выведет всех наружу.

Он вытащил сумку.

– Макс! – воскликнула Сара. – Что ты делаешь?

– Люди должны собраться в зале через пятнадцать минут. Если бомба рассчитана на взрыв в этот момент, саперы ничего не успеют. Я отнесу ее в подземелье. Там стены в два метра толщиной.

– Ты спятил!

Макс выпрямился. Над ним виднелся портрет Морица, девятого князя Лобковица, в полном орденском облачении рыцаря Золотого Руна.

– Прошу тебя, уходи, – проговорил и побежал с сумкой к выходу.

– Найди Полс! – приказала Сара псу. – Где ПОЛС?

Поймет ли он? Она отпустила поводок, и Борис с быстротой молнии ринулся в холл.

Сара вернулась в Балконный зал, где Яна расставляла складные стулья.

– Яна, во дворце заложена бомба. Нужно вывести людей наружу и отвести подальше от здания, как можно быстрее, но без паники.

Яна моргнула и немедленно повернулась к находившимся в зале гостям.

– Дамы и господа! – громко объявила она. – Я вынуждена просить вас пройти на террасу и спуститься по лестнице во двор. Прошу вас соблюдать осторожность. У нас чрезвычайное положение.

Затем Яна поспешила в сторону холла.

– Дамы и господа…

Сару парализовал приток адреналина. И что, Макс будет бежать до тех пор, пока не упрется в тупик или пока бомба не взорвется ему в лицо?… Необходимо проследить за Полс. Лишь бы она выбралась без происшествий! Девочку могли смять, затоптать. Наверняка толпа обезумеет… Хорошо хоть Яна соображает, что к чему. Сара слышала, как чешка со спокойствием полководца выкрикивает инструкции на трех языках.

Внезапно Сару осенило: она вспомнила колодец. Тот самый, в который чуть не упала, когда искала тайную библиотеку. Вот превосходное место, чтобы избавиться от бомбы. Но если Макс упадет туда сам?

Сара приняла решение. Скинув туфли, она помчалась к лестнице и дальше, ко входу в туннели.

Глава 60

Сара слышала, как Макс движется впереди. Она пробиралась по сырому проходу, скрючившись и выставив перед собой мобильник с его крошечным квадратиком света.

– Макс! – кричала она, согнувшись пополам.

– Убирайся отсюда! – взревел Макс. – Сара, возвращайся обратно!

– Колодец! – завопила она. – В одном из ходов! Я видела! Там сырое место, а рядом колодец. Аккуратней! Он появляется словно из ниоткуда.

Неожиданно она врезалась в Макса. Он держал сумку под рукой, прижимая к ребрам, как футбольный мяч.

– Уходи, – прохрипел Макс. – Здесь есть лестницы. Я постараюсь забраться на максимальную глубину. Понятия не имею, что находится над нами сейчас, но я не допущу, чтобы обо мне вспоминали как о князе, который взорвал Пражский Град… Спорить нет времени.

Он отвернулся и двинулся вперед, где не доставал свет ее мобильника. До Сары долетел его возглас и звук соскользнувшей ноги. Неужели Макс упал в колодец? Она подалась вперед на несколько сантиметров и обнаружила, что скользит сама. Растопырив руки, она тщетно пыталась удержаться за стенки.

Туннель был гладким, как лед, и Сара почувствовала, что ее неудержимо несет вперед. Зацепиться было не за что. Где-то впереди и внизу сопел Макс, очевидно, тоже плавно съезжавший вниз. Внезапно ход стал вертикальным, и скольжение перешло в падение. С тяжелым шлепком Сара куда-то приземлилась, автоматически сгруппировалась и перекатилась через голову. К ее удивлению, темнота здесь сменилась полумраком – Сара различила очертания Макса. Князь вяло шевелился прямо перед ней. Источником света была узенькая щель примерно в метре от Сары, где-то в районе щиколоток Макса.

– Макс?…

– Сара?…

Туннель упирался в тупик. Других ответвлений не было. По сути, они достигли дна колодца. Но откуда просачивался свет? Сара ощупью пробралась вперед. Ее пальцы нащупали вырезанную в камне гладкую бороздку.

– Бомбу оставим здесь, – сказал Макс. – Но сумеем ли мы выбраться?

Сара попыталась разглядеть что-нибудь наверху.

– Вряд ли.

Она принялась изучать бороздку в камне.

– Макс… Мне кажется, тут дверь.

Сара налегла на камень. Ничего. Тогда она решила зацепить бороздку пальцами и потянуть на себя. Безрезультатно.

Макс поставил сумку на землю. Они встали под отверстием туннеля, глядя вверх.

– Черт!..

Внезапно по туннелю прокатилась волна музыки. Звук был настолько оглушительным, что на какое-то мгновение Сара предположила, что взорвалась бомба.

Макс прижал ее к себе, обхватив обеими руками.

Однако они были еще живы… а музыка продолжала звучать…

Бетховенское Адажио фа мажор для механических часов. Исполняемое на гигантском органе.

Сара высвободилась из рук Макса и кинулась к двери, ловко переступив через бомбу.

– Звук идет с той стороны! – крикнула она.

Чувство паники вернулось к ней с новой силой.

– Эй! – заорал Макс через щель в двери. – Кто-нибудь меня слышит? Здесь бомба, она сейчас взорвется! Вы можете нас выпустить? Эй! Есть там кто-нибудь?

Сара отчаянно шарила руками по каменной поверхности. Все двери, так или иначе, открываются. Какая-нибудь ручка, петля… Вдруг ее пальцы нащупали маленькое квадратное углубление в камне. Неужели она у цели? Сара надавила на это место ладонью, и спустя долю секунды что-то щелкнуло и заскользило вбок.

Когда дверь распахнулась, Макс и Сара, совершенно ошалев, повалились друг на друга. Они копошились на полу, неловко пытаясь распутать руки и ноги. Макс держал бумажную подарочную сумку над собой, ни дать ни взять – бейсбольный аутфилдер, едва успевший поймать мяч.

Оба щурили глаза в ослепительном свете, заливавшем комнату…

Комнату, в которой они оказались заперты за семью замками.

– Плохо дело, – сказал Макс и вытащил из кармана пиджака пистолет.

– Это что, дуэльный револьвер Сюзи? – спросила Сара.

– Я не знал, как все обернется сегодня вечером, а пронести во дворец оружие мне бы не дали, – объяснил Макс. – В общем, я прихватил его – он ведь все равно мне принадлежит… Но сейчас он нам не поможет.

Макс положил пистолет на пол.

А Сара, глядевшая на то, что не могло быть ничем иным, кроме как короной святого Вацлава, конечно же, с ним согласилась.

Глава 61

В отель «Четыре Сезона» сенатора провели через подземный служебный вход. Через вестибюль было бы гораздо приятнее, но из соображений безопасности приходилось привыкать к зрелищу скрытых механизмов, стоявших за пятизвездочной изысканностью. Служащие отеля, катившие тележки с бельем и уставленные тарелками столики на колесах, расступились и построились в две шеренги, склонив головы – совсем как викторианские слуги, с одобрением отметила Шарлотта. До нее донесся стук столовых приборов. Шарлотта поняла, что голодна. Ей совсем не нравилось принимать пищу на публике – в такие моменты выглядишь слишком слабой, уязвимой. Во время ленча с премьер-министром она позволила себе съесть лишь несколько кусочков. Наверное, стоит сразу заказать еду в номер. После того, как взорвется бомба, наверняка начнется неразбериха, будет досадно, если обед придется дожидаться… В отеле работал итальянский ресторан, хвалившийся Мишленовской звездой. Паста! Да, вот что ей нужно: хорошая тарелка ziti[86]. Она переоденется в пижаму, поест, расслабится. И, возможно, полюбуется из окна великолепным видом на горящий дворец, прямо как в стильном фильме про агента Борна.

Шарлотта Йейтс взглянула на часы. Тед должен быть уже на месте – перед собором святого Вита, на безопасном расстоянии от эпицентра. Фактически бомба могла разрушить только первый этаж дворца. Естественно, все ключевые жертвы как раз там и соберутся, чтобы послушать, как князь Макс и маркиза в изящных выражениях благодарят научных работников, но кто-то, вероятно, и уцелеет. Люди на втором этаже либо сгорят, либо задохнутся во время пожара, который начнется сразу после взрыва. Кого-то завалит обломками здания, хотя ничего нельзя утверждать наверняка. Самое главное, что будет покончено с маркизой и с теми, кто мог видеть письма или знать об их существовании. Скоро все они превратятся в пепел.

Пронести бомбу под юбкой ее платья от Валентино было детской игрой. Никто, конечно же, не осмелился прощупывать ляжки сенатору. А затем сам музей предоставил Шарлотте чрезвычайно удобную бумажную сумочку. Посещение туалета, передача эстафеты Теду – и дело сделано. Она не отказалась бы оставить серьги себе, но с некоторыми вещами надо смириться. Новость произведет фурор и займет первое место в заголовках мировой прессы. Шарлотту не пугало, что кто-то из репортеров окажется непонятливым (увы, никогда нельзя рассчитывать на то, что журналисты представят все в нужном свете). Она заготовила заявление от имени «Аль-Каиды», якобы принимающей на себя ответственность за взрыв. «Пусть нам не удалось целиком исполнить задуманное и уничтожить нашу главную цель, сенатора Шарлотту Йейтс, смерть неверных – праздник для нас», – и так далее, и тому подобное… Спустя четыре часа эта информация разойдется по всем каналам. Утром Шарлотта, невзирая на угрозу собственной безопасности, посетит пепелище и принесет соболезнования семьям «жертв теракта». Кто не будет восхищаться ею после этого? Можно больше не опасаться унизительной предвыборной грызни: ее ждет гладкая ровная дорожка к президентскому креслу.

Оказавшись в своем номере, Шарлотта отдернула занавеси. Как мило, дворецкий уже позаботился о шампанском! Пражский Град почти идеальной картинкой лежал у ее ног. Шпили собора святого Вита были словно вытравлены чернилами на фоне вечернего неба. Очень симпатично. В Праге всегда витала волшебная атмосфера.

У нее запищал телефон: частная линия. Смс от Теда, зашифрованная их особым кодом.

Дворец эвакуировали. Вызвана бригада саперов. Тед проследил девчонку Уэстон по GPS-сигналу на ее мобильнике. Она в соборе святого Вита.

НЕТ. НЕТ. НЕТ!

Сенатор впала в ярость. Но Шарлотта Йейтс привыкла действовать, а не рассуждать. Хорошо, она закончит дело самостоятельно.

Она принялась рассылать сообщения с инструкциями.

Глава 62

– Здесь чешские коронационные регалии, – выдохнула Сара. – А значит, что мы…

– Мы в соборе святого Вита! – Макс застонал. – Сара! Мы оказались взаперти в соборе!

Сара уставилась на сумку в руках Макса. Бомба могла взорваться в любую секунду.

Безумным взглядом она осмотрела крохотную комнатушку, стараясь не отвлекаться на баснословные регалии. Золотое яблоко… Усыпанный драгоценностями скипетр… Великолепное облачение, отороченное мехом… В углу виднелась еще одна узкая дверца – ведущая, как знала Сара, в крипту.

Что ж… крипта глубоко под землей, у нее толстые стены. Там нет произведений искусства, и все, кто в ней находится, давно мертвы.

Неужели все кончено?… По крайней мере, умирая, они никого не прихватят с собой.

В крипте царили холод и непроглядная тьма. Сара налетела на чью-то гробницу и потеряла равновесие. В этот момент лапа кованой горгульи, высовывавшаяся откуда-то сбоку, зацепила на ее шее золотую цепочку с ключом, который дал ей Нико, и потащила назад. Саре пережало горло, но через мгновение цепочка лопнула, и ключ со звоном упал на мраморный пол.

Макс кинулся к Саре.

– Что случилось? – озабоченно спросил он.

Сара лишь молча хватала ртом воздух и держалась за горло.

– Сара, я…

Внезапно он замолчал. А что можно сказать перед своей смертью?

– Макс…

Однако князь смотрел не на Сару. Разинув рот, он не сводил глаз с пола.

Ключ двигался.

Золотой ключ скользил по каменному полу крипты, как будто его тянула невидимая нить.

Это был магнит!..

Сара с Максом как зачарованные шли за ключом, который полз, сворачивая то вправо, то влево. Наконец он замер поверх маленького треугольника, вроде бы отколотого от угла квадратной мраморной плиты, которыми был выложен пол.

Треугольник. Любимый символ Тихо Браге.

Прага – это порог.

Огонь.

Темная материя и темная энергия составляют девяносто шесть процентов вселенной…

– Что ты делаешь? – вскрикнул Макс.

– Здесь адский портал, – отозвалась Сара.

Ее пальцы судорожно шарили вдоль краев треугольника, но не могли найти ничего. Никакой зацепки. Мраморный знак не подавался ни вверх, ни вниз.

Макс наклонился из-за ее плеча и взял ключ.

Вместе с ключом из плиты вывалился треугольный кусочек, вероятно, притянутый магнитом. Сара прищурилась: в углублении, оставшемся на месте вынутого камня, виднелись очертания замочной скважины.

– Ключ! – завопила она Максу. – Дай его сюда!

Глава 63

Шарлотта получила бы истинное удовольствие, будь у нее побольше времени. К сожалению, она могла вновь испытать старые навыки маскировки не в полную силу. Тем не менее Шарлотта успела повеселиться. Она пожаловалась агентам на головную боль и сказала, что отправляется спать, после чего спряталась внутри сервировочной тележки, а затем, очутившись в недрах отеля, украла форму горничной. Ничего сложного, ей-богу. Единственный скользкий момент: когда она покинула «Четыре Сезона», ее опознала какая-то хромая полубезумная чешка. Шарлотта сбежала от нее.

Тед ждал ее возле южного входа в собор святого Вита. Шарлотта оглянулась проверить, не висит ли у нее на хвосте та сумасшедшая. Женщина действительно ковыляла следом, хотя и в нескольких кварталах отсюда. Прямо как в семидесятые, когда каждая babushka была осведомителем.

– Маркиза у меня, – спокойно произнес Тед. – Она занервничала, и поэтому я… проявил настойчивость.

Как выяснилось, он привязал маркизу к скамье в нефе собора подолом ее собственного вечернего платья. Со стороны могло показаться, будто Элиза глубоко погружена в молитву – несомненно, первую в ее жизни. Кусок ткани, оторванный от алого наряда, Тед засунул ей в рот.

– Ты можешь ее развязать, – бросила ему Шарлотта, вытаскивая кляп.

– Что происходит? – прошипела Элиза. – Ты меня предала? Ты подложила бомбу в мой дворец?

– Ш-ш-ш, – Шарлотта приложила палец к ее губам.

Она указала на крипту, схватила Элизу за руку и потянула за собой. Тед кинулся за ними по пятам.

– Послушай, дорогая, – произнесла Шарлотта маркизе дружелюбным тоном. – Я никуда ничего не подкладывала. Это сделала ты. Ты прибежала в собор и застрелила своего жениха вместе с девчонкой, которую он трахал. А потом покончила с собой… Тед?

Тед вручил ей табельный пистолет с туго навинченным глушителем, и сенатор Шарлотта Йейтс выстрелила маркизе Элизе Лобковиц де Бенедетти прямо в лоб.

– За дело, – велела она, кивнув на дверь в крипту.

Когда Тед направил ствол на седьмой замок, Шарлотта направила дуло своего пистолета ему в затылок. Пуля прошла навылет, расколола череп Теда и заодно разнесла замок. Агент рухнул на пол. Дверь в крипту беззвучно распахнулась.

Как экономично, подумала Шарлотта, я уже сейчас мыслю по-президентски!

Глава 64

Макс отодрал ключ от мраморной плитки и кинул его Саре. Та вставила его в скважину и повернула. Камень под ее ладонями и коленями задрожал, затрясся, заходил ходуном… Сара отчаянно старалась удержаться на холодном мраморе. Макс схватил ее и оттащил назад. И вовремя: вделанная в пол квадратная мраморная плита внезапно взмыла вверх, словно сатанинский чертик из табакерки. Из отверстия вырвался фонтан ослепительного оранжево-золотого сияния, на мгновение завис в воздухе над их головами и обрушился обратно в портал. Крипту затопил потрясающий аромат амбры. Каменный прямоугольник ударился об пол с сокрушительным грохотом, от которого у Сары завибрировал позвоночник и выступили слезы на глазах. Она услышала голос Макса, выкрикивавший ее имя.

– Макс! – закричала Сара. – Бросай туда бомбу!

Она увидела, как белая бумажная подарочная сумка Лобковицкого музея проплыла над ее головой и исчезла в адском портале… Если это был он. Через минуту они все выяснят.

С сердцем, полным любви и желания, Сара посмотрела на Макса и услышала тихий хлопок. В это же самое мгновение голова Макса дернулась, глаза широко раскрылись, а на безупречно белой плиссированной парадной рубашке возникло красное пятнышко, как раз под ключицей. Он выглядел чертовски удивленным. После микросекунды непонимания («адский портал стреляет в Макса?») Сара бросилась на него, одновременно со вторым хлопком.

Они повалились позади одной из гробниц, и пуля чиркнула, срикошетив от мрамора.

Здесь кто-то есть. В них кто-то стреляет.

Пытаясь выровнять дыхание, Сара поглядела на Макса, придавленного ее телом: ранен, но дышит. Он попытался двинуть правой рукой и сморщился от боли. Раздались гулкие шаги. Сара лихорадочно пыталась сориентироваться. Пистолет! Где он может быть?

Сара быстро выглянула из-за гробницы и увидела оружие, однако спустя долю секунду прогремел новый выстрел, и ей пришлось нырнуть за прикрытие. Антикварный револьвер лежал на другом конце крипты. По ту сторону адского портала.

Они очутились в ловушке.

Необходимо как-то перебраться через всю крипту и добыть пистолет. Еще две секунды, и противник доберется до них. Он обнаружит их, съежившихся за гробницей. И убьет их, словно глупых слепых котят.

Сара пошарила вокруг, ища хоть что-нибудь, что можно было бы использовать как оружие, и ее пальцы сомкнулись на твердом круглом предмете. Она взглянула на Макса – его рубашка насквозь пропиталась кровью. Он попытался что-то сказать, но Сара мягко закрыла ему рот ладонью. С ее помощью Макс прополз по гладкому полу и забился в самый темный угол.

– Оставайся здесь, – беззвучно проговорила она одними губами.

Глубоко вдохнув, Сара начала действовать. Как заправский паркурщик, она с разбега запрыгнула на саркофаг и, ловко оттолкнувшись, пролетела через крипту по направлению к гробнице, возле которой валялся револьвер. В начале прыжка Сара извернулась и швырнула округлый предмет в сторону стреляющего, пытаясь заставить свое тело повторить движение, которое она бессчетное число раз видела у игроков Red Sox[87].

Снова раздался хлопок выстрела.

В этот момент Сара ощутила притяжение портала. Его сила притягивала ее. Время словно замедлило свой ход, а потом и вовсе остановилось. Перед Сарой развернулась картина мироздания: она узрела – в один миг – тысячи галактик и вселенных, заключенных в необъятном космосе. Вокруг раздавались голоса, музыка перемежалась самыми разнообразными звуками, и Сара как будто видела все пространство, всю историю и жизнь множества эпох сквозь узкий дверной проем. Ее переполняла энергия мощностью в десятки оргазмов.

Все сразу, подумала Сара.

А затем – шмяк! – она приземлилась на каменный пол и поспешила забраться в укрытие, еще слыша отзвук рикошета. Твердый и клацающий предмет катился к Саре: это ее собственный снаряд возвращался к ней, отскочив от чего-то… Сара надеялась, что от лица. Колено горело мучительной болью.

Она потянулась и зашарила по каменному полу. Пальцы нащупали рукоять револьвера.

В крипте воцарилась тишина. Затем послышались шаги и тихий смешок.

– Умно придумано, – произнес женский голос.

Сара посмотрела на оружие, зажатое между колен. Кажется, надо что-то взвести? Он вообще заряжен?… Она потянула за какой-то рычажок, и в пистолете тихо щелкнуло.

Шаги приблизились. Опять смешок.

– Вот что ты в меня бросила! Золотое яблоко – ТО САМОЕ… Ты, конечно, не знаешь, но я всегда хотела, чтобы оно принадлежало мне.

Сара выглянула поверх саркофага, ловя женщину в прицел крохотного антикварного револьвера. В разливавшемся от портала сиянии она, наконец, разглядела ее. На ней было длинное пальто, надетое поверх форменного платья горничной. Однако даже если бы Сара не узнала ее по голосу, это лицо было ни с чем не спутать.

В крипте находилась сенатор Шарлотта Йейтс.

Шарлотта замерла в нескольких шагах от портала.

– Огненная печь, – проговорила она. – Какой удобный способ избавиться от трупов! Замечательная идея: крипта со встроенным крематорием.

Яблоко задержалось возле края портала, медленно вращаясь вокруг своей оси.

Сара выровняла дыхание. Она сообразила, что стрелять надо в промежутке между двумя ударами сердца. В такие мгновения рука тверже всего.

С блестящими глазами Шарлотта наклонилась и подняла золотое яблоко.

– Великолепная вещица, – произнесла она, держа его перед собой и восхищенно разглядывая. На ее щеке, подобно рубину, блестела капелька крови.

А Сара поняла – для того, чтобы выстрелить, ей нужно будет выйти из-за саркофага. У нее будет только один шанс. Сияние портала, отражаясь от драгоценных камней, окрашивало Шарлотту в изумрудные и сапфировые тона.

Сара подождала промежутка между двумя ударами сердца, встала, шагнула вбок и нажала на курок.

Пш-ш-ш-ш-ш…

Звук был в точности такой, как в ее детстве, когда она с отцом гуляла по пляжу, запуская фейерверки, – некоторые из них всегда оказывались пустышками.

Саре досталась пустышка.

Шарлотта расхохоталась. Сара оцепенела, осознавая, что все кончено. Зажав яблоко в кулаке, Шарлотта свободной рукой подняла пистолет и навела дуло на Сару.

Сара застыла. Сейчас она умрет.

В ее голове раздался голосок Полс: «Младенец обязательно поможет тебе. Но только, Сара, ни о чем не проси до тех пор, пока не сможешь сделать это от всего сердца».

Сара зажмурилась. Помоги мне, взмолилась она.

Ш-шу-у-у-ух!..

Сара услышала топот бегущих ног, вскрик, словно кого-то толкнули, и душераздирающий вопль. Она открыла глаза и увидела летящее в воздухе золотое яблоко.

И Шарлотту Йейтс, опрокидывающуюся в адский портал.

А потом раздался взрыв, и массивная мраморная крышка портала со стуком обрушилась на место.

Обернувшись, Сара посмотрела туда, где секунду назад стояла Шарлотта. На женщине, занявшей место сенатора, тоже была одежда горничной. Она слегка покачнулась.

– Стефания? – вымолвила Сара.

– Пусть меня посадят в тюрьму, плевать, – изрекла Стефания, распрямляясь с величавым достоинством, напоминавшим о ее балетном прошлом. – Она взяла у меня жизнь. А я взяла у нее.

Повернувшись, Сара увидела, что Максу удалось встать, ухватившись здоровой рукой за верх гробницы. Она попыталась броситься к нему, но у нее подогнулось колено.

– Сара! – крикнул Макс. – Сара, ты в порядке?

– Он теряет кровь, – проговорила Стефания. – И вы тоже.

Сара взглянула вниз, на свои босые ноги, одна из которых действительно оказалась залита кровью.

– Мы обязаны вам жизнью, – сказал Стефании Макс. – Пожалуйста, поднимитесь наверх и позвоните Николасу Пертузато. Вот… – И князь метнул по полу свой мобильник.

– Да… тот маленький человек, – кивнула Стефания. – Хорошо. Я сделаю это… князь Лобковиц.

И бывшая балерина сделала медленный глубокий реверанс.

– Вообще-то я просто Макс Андерсон, – произнес Макс.

Глава 65

Как ни досадно было Секретной службе признавать, что они упустили сенатора, однако, когда в пять утра агенты явились будить Шарлотту, гостиничный номер оказался пуст.

– И куда она подевалась? – потребовал от них отчета глава ЦРУ, поднятый с постели у себя в Вирджинии звонком по горячей линии.

– Мы думаем, что она самостоятельно выбралась из отеля, – отвечал перепуганный командир ее охраны. – Следует ли нам известить президента об отлучке сенатора?

– Ни в коем случае! – рявкнул тот. – Я подниму наших людей. Последнее, что нам сейчас нужно, – чтобы в новостях трубили о том, что самая влиятельная из американских сенаторов шляется невесть где без охраны! Молитесь и надейтесь, что вам повезет. Может, она решила пробежаться по Праге!

Однако глава ЦРУ был абсолютно уверен, что вряд ли Шарлотта «решила пробежаться». Поскольку в тот самый момент, когда он говорил с идиотом из Секретной службы, ему пришло сообщение от его пражского агента. Тот обнаружил на пороге своей конспиративной квартиры некий портфель – прямо поверх Financial Times и Prague Post. Портфель, полный документов, которые свидетельствовали о связи Шарлотты Йейтс с КГБ! Есть ли на свете хоть один человек, сумевший пережить «холодную войну», ни во что не вляпавшись?

Портфель принадлежал Джону Пейсли – высокопоставленному боссу ЦРУ, причастному к убийству Кеннеди и к Уотергейтскому скандалу. В семьдесят восьмом году его нашли мертвым: Пейсли покончил с собой, прыгнув в воду со своей шикарной яхты. Правда, когда большинство людей решаются на подобный шаг, они не привязывают к своим телам грузы для дайвинга ПОСЛЕ того, как размозжат себе голову из пистолета. И их портфели впоследствии не исчезают мистическим образом. В Управлении всегда подозревали, что это дело рук КГБ, но, говоря откровенно, Пейсли с его отвратительно распущенным образом жизни и связями в России только компрометировал Управление. Никого особенно не заботило, кто отправил его «на покой».

А теперь, спустя столько лет, портфель снова выплыл – в ту самую ночь, когда исчезла Шарлотта Йейтс. Предстояли колоссальные хлопоты по расхлебыванию каши. Разумеется, никому не захочется, чтобы наружу просочились слухи о том, что председатель комитета Сената по иностранным делам оказалась – кем бы вы думали? – агентом КГБ. Список тех, кому это доставит головную боль, будет размером с Капитолий!.. И куда могла запропаститься эта стерва?

Небось развалилась на палубе прогулочного теплохода, плывущего по Волге, пьет водку и заедает икрой, с горечью подумал глава ЦРУ. Русские всегда знали, как заботиться о своих людях… Он выпил таблетку от изжоги и как раз завязывал галстук, когда его телефон громко запищал: пришло известие о том, что Теда – агента Секретной службы – застрелили в соборе святого Вита. Труп лежал на каменном полу, рядом с телом итальянской светской львицы.

Этого достаточно, чтобы начать голосовать за демократов, решил глава ЦРУ, набирая сообщение для своего агента, дабы тот принял меры по зачистке следов.

Сара и Макс лежали в постели в Нела под присмотром жены Нико и с изумлением слушали новости. (Кстати, Оксана лично встретила их в больнице «На Франтишку», а затем выпустила – без единой записи об их местопребывании, включая существенную информацию о том, что пациентов лечили от пулевых ранений.) Весь мир всколыхнуло. Сайты, интернет-порталы и газеты трубили о том, что Шарлотта Йейтс перенесла обширный инфаркт на борту военного самолета Gulfstream V C-37A, возвращаясь из своей поездки в Европу. В самолете были врачи и дефибриллятор, однако ничто не смогло спасти сенатора. На всех каналах шли жаркие обсуждения того, что хотя заболевания сердца занимают первое место в ряду причин женской смертности, этот недуг никогда не получал достаточного внимания и дотаций на исследование. В дни, последовавшие за тихими, но изысканными похоронами, страховые компании ощутили необходимость оплатить обязательное эхокардиограммирование для всех женщин старше пятидесяти.

– Напрасно мы так старались, – вздохнул Макс.

– Почему? – Сара повернулась к нему и ласково поправила воротник его пижамы. – Не говори так.

– Майлз рассказал мне все, что знал о письмах Шарлотты Йейтс к Юрию Беспалову. Я переслал материалы своим приятелям-репортерам. Но без самих писем… это как с Рейганом: она мертва, и люди хотят слышать о ней только хорошее.

– Я рада, что Майлза не стали ни в чем обвинять, – заметила Сара. – И мы старались не понапрасну. Кроме того, нам известна правда.

Той ночью в соборе были отомщены смерти множества жертв.

Сара надеялась, что Нико скопировал содержимое портфеля Пейсли. Карлик, разумеется, утверждал, что у него нет ни секунды свободного времени. «Moi strakhovy polis», – так назвал портфель Юрий Беспалов, спустившись за ним в библиотеку, расположенную в подземелье. Сара запомнила выражение и посмотрела в словаре, что это значит. «Мой страховой полис», – говорил Юрий.

По крайней мере, книжные сокровища, которые Нико спрятал в доме Фауста, вернулись во дворец и теперь хранились в потайном кабинете. Макс рассчитывал лично поработать с ними, когда окончательно поправится. Он мечтал найти в бумагах какие-нибудь указания по поводу Руна.

В комнату вошел чешский волкодав Макса, держа в пасти нечто вроде игрушки, какие обычно покупают собакам для развития зубов.

– Мориц, положи сейчас же! – приказал Макс, и пес послушно разжал челюсти. Мокрый чихуахуа, тявкнув, поспешил убраться под кровать.

Макс повернулся и поцеловал Сару в плечо.

– Ты пойдешь на похороны Элизы? – спросила она.

– Не могу, слишком расстроен, – отозвался Макс. – О, я вспомнил!.. Полиция передала мне некоторые из ее личных вещей, а среди них есть кое-что для тебя.

Наклонившись над прикроватным столиком, Макс принялся рыться в ящике.

– Я не хочу ничего, что принадлежало этой женщине.

– Не беспокойся. На самом деле это принадлежало Седьмому князю.

Макс вложил в руку Сары холодный и тяжелый предмет. Сара взглянула на него…

У нее на ладони поблескивал ацтекский амулет – флакончик на тонкой золотой цепочке, с вырезанной на нем причудливой фигурой. Дар Бетховена.

– Но как?… – вырвалось у Сары.

Макс пожал плечами:

– Похоже, она его украла.

– Он должен быть в музее, – сказала Сара, обводя кончиком пальца очертания ацтекского божка на поверхности безделушки. – В твоем музее.

– Но, с другой стороны, если бы не ты, сейчас не было бы ни музея, ни меня, – отозвался Макс, застегивая цепочку на ее шее.

Золото тускло сверкнуло.

– Макс, можно тебя кое о чем спросить?

– М-м?…

– Что ты поручил Нико отвезти в Венецию? Ты приказал что-то спрятать в сейфе в «Гритти Палас». Я прочла то письмо… которое Яна передала мне для тебя…

– Моя маленькая Нэнси Дрю, – проворчал Макс, ныряя под одеяло.

– Нет, правда. – Сара довольно вздохнула. – Макс, признавайся!

Макс высунул голову наружу.

– Книга, – пояснил он. – Написанная неким Зосимой из Панополиса. Ему принадлежат самые старые из известных книг по алхимии. Это было около трехсот тридцатого года от рождества Христова.

– Хватит с меня алхимии! – простонала Сара.

– Но книга не об алхимии. Она о Золотом Руне.

– Неужели? – Сара выпрямилась. – И что там говорится?

– Еще не знаю. Пока мне не удалось найти никого, кто бы понимал язык, на котором она написана.

– Что это за язык?

– Никто не может определить. В Венеции живет гениальный лингвист, но он уехал на целое лето. Поэтому трактат пока лежит в сейфе отеля.

– А поиски Руна не окончены?

– Я поклялся охранять Руно, – серьезно произнес Макс. – Чем бы оно ни было. И я должен его найти.

Принятие Максом на себя полноты обязанностей совпало с окончательным освобождением Сары от ее собственных долгов. Впервые за всю жизнь она чувствовала себя свободной. От чего? От скорби и смутного чувства вины из-за смерти отца. От необходимости вечно кому-то что-то доказывать, пытаться подняться над своим происхождением, продемонстрировать миру, что она не хуже других, а даже наоборот – лучше, умнее, расторопнее. И еще Сара стала свободной от всех тех ящичков, по которым она раскладывала людей и вещи: работа, амбиции, секс, любовь…

– Тебе не обязательно начинать поиски сегодня, – прошептала Сара, решительно запихивая голову Макса обратно под одеяло.

В конце концов, времени не существует.

Несколько дней спустя губернатор штата Вирджиния с прискорбием сообщил общественности, что на должность покойной Шарлотты Йейтс назначен один из близких соратников президента. Также было объявлено о создании библиотеки имени Шарлотты Йейтс. Траур, в который погрузилась нация, потерявшая свой революционный вымпел феминизма, закончился с началом ежегодного чемпионата страны по бейсболу.

Глава 66

Сара взяла конверт и понюхала плотную бумагу.

– Из Лобковицкого дворца, – ухмыльнулся Бейли.

Сара могла переехать в новенький офис, но она предпочла остаться с Бейли на чердаке, несмотря на то что с тех пор, как он влюбился в корейскую арфистку, его мадригалы стали невыносимо приторными.

У Сары выдался хлопотливый год.

Макс, естественно, приглашал ее поработать во дворце, но она отказалась. Музейное дело было не в ее вкусе, и, в любом случае, Сара хотела сперва закончить диссертацию. Впрочем… если бы он предложил ей неограниченный доступ к архивам…

Сара вернулась обратно в Бостон и написала большую статью о неопубликованной переписке Йозефа Франца Максимилиана Лобковица и Людвига ван Бетховена – без упоминания писем, найденных ею в корпусе скрипки. Она не смогла придумать, как это все толком объяснить… По крайней мере, пока. Однако Саре удалось подать взаимоотношения ЛВБ и его покровителя в интересном ракурсе, поэтому ее труд стал предметом широкого обсуждения. В «Нью-Йоркере» даже напечатали отрывок.

А Полс умудрилась шокировать всех. Девочка объявила, что хочет жить в Праге. Родители купили ей просторную квартиру на Прокоповой, и, в отличие от Сары, Полс приняла предложение работать в музее. Вероятно, она сильно привязалась к городу и даже приспособилась, на свой странный лад, к публичному исполнительству. Макс нанял ее играть на концертах для туристов, которые давались во дворце ежедневно в полдень. Поллина оказалась маленьким тираном и ставила ему собственные условия касательно выбора произведений, найма дополнительных музыкантов и размера своего жалованья. Макс звал ее «мой маленький ЛВБ», а она его «Фицлипуцли». Оба наслаждались подразумеваемыми историческими параллелями, и Макс говорил, что надеется дождаться того дня, когда Полс посвятит ему симфонию.

Борис и Хосе тоже вполне адаптировались к Чехии. Хосе встречался с пожарным. Макс заказал портрет Бориса, дабы повесить его на почетном месте в собачьем зале. Борис с Морицем наслаждались долгими совместными прогулками по Оленьему рву, в то время как чихуахуа бегал вокруг и разгонял перед ними белок.

Поллина настояла, чтобы настоящего Святого Пражского Младенца вернули на его законное место, к монахиням-кармелиткам, в церковь Девы Марии Победоносной. Нико организовал замену.

Макс предложил Стефании свою помощь, чтобы найти ее бывшего возлюбленного, американца, с которым они были разлучены в семидесятых, но та ответила решительным отказом. Сара подозревала, что Стефания, с ее типичным славянским пессимизмом, была уверена в одном: такая встреча не принесет им обоим ничего, кроме разочарования. Наверное, Стефания не ошиблась, хотя нынешняя поневоле романтичная Сара надеялась, что женщина переменит свой взгляд. В свою очередь, Макс помог Стефании, которая поддалась на его уговоры. Князь оплатил ее ортопедические операции и назначил Стефании щедрую пенсию. Он даже попытался устроить Стефанию на должность преподавателя в балете Чешского национального театра. Ведь просто оставаться в живых было для нее недостаточно. Каждому необходимо что-то, ради чего стоит жить.

Или умереть. Уже некоторое время Сара не получала вестей от Нико. Макс отыскал специалиста по древней Италии, который смог частично расшифровать таинственную книгу о Золотом Руне, и карлик был немедленно отправлен туда – проверять найденные указания.

Макс… Он оказался немного старомодным парнем. Любил писать ей письма от руки, присылал цветы. А однажды без предупреждения заявился в Бостон и устроил ей сеанс орального секса прямо в конторе…

Сара кашлянула и вскрыла письмо. Первой из конверта выпала книжная страница. Сара рассмеялась. Теперь Макс каждый день присылал ей по одной странице из книжки, сочиненной его дедом, – о доме с потайной комнатой. Конечно, легче было бы сразу прислать всю книгу целиком, но он не был бы Максом, если бы поступил так. Нет, он предпочитал ее дразнить! Сара прочла текст, где повествовалось о том, как Салли и Синди нашли загадочную дверь за старым книжным шкафом, а после устроили перерыв и принялись за сэндвичи с арахисовым маслом и джемом.

С тихой улыбкой она собралась вложить страницу обратно в конверт, но вдруг заметила, что внутри есть что-то еще. Сара потрясла конверт, и на стол выпал листок бумаги.

– Эге! – воскликнул Бейли, схватил его. – Билет на самолет!

– А ну отдай! – сказала Сара, берясь за его любимую фигурку трубадура. – Давай сюда, или этот парень лишится головы.

– Бостон – Санкт-Петербург… «Аэрофлотом»!

Спасая своего драгоценного трубадура, Бейли вручил ей билет.

На билет был налеплен стикер с надписью: «Кажется, мы нашли еще одну „Дверь, которая не должна быть открыта“. Не забудь взять ключ!»

Сара посмотрела на билет и усмехнулась. Ее ноздри уже начинали раздуваться от предвкушения.

Примечания

1

А точнее, «водопадом тел» (ит.). (Здесь и далее прим. пер.)

2

Премьер-министру (ит.).

3

Пражского Младенца (ит.).

4

Сто лет (ит.).

5

Кто знает? (ит.)

6

Очень загадочно (ит.).

7

Кто это? (ит.)

8

Сумасшедших (ит.).

9

Выражение «мед Кекропа», или «аттический мед», встречается в античной поэзии и означает «красноречие». Кекроп был легендарным царем Аттики и основателем Афин, которые впоследствии славились своими ораторами и поэтами.

10

Элизабет Джейн Уэстон (иначе Westonia, 1581–1612) – англичанка, жившая в Чехии при дворе Рудольфа II, писала стихи на латинском языке.

11

Очень важный (ит.).

12

Дорогая (ит.).

13

Романс (ит.).

14

Роман У. Г. Хадсона (1904 г.), романтическая история, действие которой происходит в джунглях Венесуэлы; в 1959 г. по нему был снят одноименный фильм с Одри Хэпберн в главной роли.

15

Детская книжка Маргарет Генри (1947 г.) о двух мальчиках, вырастивших пони на ферме, где они жили; в 1961 г. по нему также был снят фильм «Мисти».

16

Господи Иисусе (ит.).

17

На самом деле фигура жертвы расположена спиной кверху, но с вывернутой головой и рукой, так что Саре снизу действительно могло показаться, что жертва лежит на спине.

18

Большое спасибо (нем.).

19

Музей изобразительного искусства (нем.).

20

Наивысшее возможное число баллов.

21

Игра слов: slim (англ.) – «тонкий, стройный»; «худеть, сбрасывать вес». То есть, помимо намека на марку сигарет, фраза может быть переведена так: «Новый сенатор от Вирджинии… худеет?»

22

The Farm («Ферма») – главный тренировочный центр для подготовки агентов ЦРУ, который находится на армейской базе Кэмп-Пири в штате Вирджиния.

23

Ф. Шиллер «Мария Стюарт», акт II, сцена 5 (Пер. В. Иванова).

24

Один из вариантов произнесения имени Уицилопочтли – ацтекского бога солнца и войны.

25

Благороднейший князь (ит.).

26

Господином (ит.).

27

Сейфе (ит.).

28

Горячий (фр., англ.).

29

Девицы (фр.).

30

Еще горячее (фр., англ.).

31

Нам ужасно жаль. Мы американцы, мы очень любим Дворжака (нем.).

32

Мы работаем там, в замке (нем.).

33

У князя Макса (нем.).

34

Да, конечно (чеш.).

35

Отсылка к роману Ш. Бронте «Джейн Эйр», где безумную жену главного героя держали в запертой комнате, храня ее существование в тайне от окружающих.

36

Führerreserve (нем.) – «командный резерв», во время Второй мировой войны – резерв, составлявшийся вермахтом из офицеров, по той или иной причине отстраненных от командования.

37

Ацтекский амулет, подарок от Людвига ван Бетховена (нем.).

38

Итальянский соус из перетертых листьев базилика, чеснока, кедровых орешков, пармезана и оливкового масла.

39

«Гранчино, 1699 год» (лат.). Джованни Гранчино (Giovanni Grancino, 1637–1709) – знаменитый итальянский скрипичный мастер.

40

Не очень понятно, при чем тут св. Иероним (англ. St. Jerome), возможно, автор ошибся, имея в виду святого Иринея, который действительно умер мученической смертью.

41

Шекспир, «Гамлет», акт II, сцена 2. Пер. М. Лозинского.

42

Ризотто с каракатицами (ит.).

43

«Искусство умирать» (лат.).

44

Игра слов: «check out» (англ.) – подтвердить, предоставить доказательство чему-либо. Такую надпись можно приблизительно перевести как «Предъявите ваш чех!».

45

Собственно, и сами аллегорические изображения Промышленности и Сельского хозяйства были добавлены к остальным фигурам в пятидесятых годах двадцатого века.

46

Джованни Батиста Сальви да Сассоферрато (1609–1685) – итальянский живописец эпохи барокко.

47

Эдмунд Спенсер, «Королева фей», книга 1, песнь 1. Пер. В. Микушевича.

48

«Старски и Хатч» – американский телесериал второй половины 1970-х гг., а также одноименный фильм (2004 г.), в центре сюжета которых находятся двое полицейских, раскрывающих убийства.

49

Шредер – герой популярного комикса «Peanuts» (1950–2000), поклонник классической музыки и в особенности Бетховена.

50

Героиня романа Н. Готорна «Алая буква», живущая в пуританской среде и подвергаемая остракизму за внебрачную связь.

51

Мадлен Олбрайт – американский политик, с 1992 г. советник Билла Клинтона, после его избрания президентом – постоянный представитель США при ООН, в 1997–2001 гг. – госсекретарь США. Ее упоминание здесь не случайно: очевидно, что именно она послужила прообразом Шарлотты Йейтс, с которой ее роднит не только характерный для нее жесткий стиль руководства, но и пристрастие к ювелирным изделиям и безделушкам.

52

Pietra dura (ит. «твердый камень») – также называется флорентийской мозаикой, техника инкрустации поверхностей полудрагоценными камнями, подгоняемыми встык, без швов.

53

Игра слов: «be safe» – «будь осторожна»; «safe» – «сейф» (англ.).

54

Привет, красотка! (ит.)

55

Запрещен (нем.).

56

Тысяча благодарностей (ит.).

57

Занято (ит.).

58

«Неистовый Роланд» (ит.), знаменитая рыцарская поэма Лудовико Ариосто (1516 г.).

59

Автор путает эрцгерцога Рудольфа с жившим позднее австрийским кронпринцем Рудольфом. Эрцгерцог Рудольф, кардинал, архиепископ Оломоуцкий, которому была посвящена соната, сам композитор и пианист, бравший у Бетховена уроки музыки, мирно скончался в 1831 г. в Бадене в возрасте 43 лет. Кронпринц же Рудольф, к которому относится рассказанная история, не мог быть адресатом сонаты хотя бы по той причине, что она была написана за 38 лет до его рождения.

60

У. Шекспир «Генрих IV», ч. 2, акт III, сцена 1. Пер. Б. Пастернака.

61

Ваша светлость (фр.).

62

Еще один вариант произнесения имени главного ацтекского божества Уицилопочтли. Именно в таком виде – «Фицлипуцли» – оно было известно в средневековой Европе, характерно, что оно фигурирует как имя одного из бесов в средневековой легенде о докторе Фаусте. Седьмой князь Лобковиц действительно носил такое прозвище, видимо, из-за своей хромоты.

63

У. Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт II, сцена 5. Пер. Э. Линецкой.

64

Бедняжка (ит.).

65

Превосходно (ит.).

66

Младенец Иисус (ит.).

67

Пока (ит.).

68

У. Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт I, сцена 1. Пер. Э. Линецкой.

69

Шекспир, «Макбет», акт I, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

70

Шекспир, «Макбет», акт I, сцена 4. Пер. М. Лозинского.

71

Шекспир, «Макбет», акт III, сцена 2. Пер. М. Лозинского.

72

Шекспир, «Макбет», акт V, сцена 1. Пер. М. Лозинского.

73

И. В. Гете, «Песня Миньоны» (№ 3) из романа «Годы учения Вильгельма Мейстера». Пер. Б. Пастернака.

74

Флисовый джемпер по-английски называется тем же словом (fleece), что и овечья шерсть (руно), так что вопрос мог быть воспринят как «Ты не видела мое руно?».

75

Тед Ньюджент (Ted Nugent) – американский гитарист и певец (хард-рок, гаражный рок), известен своим брутальным имиджем и агрессивным характером выступлений.

76

«Театр мировых шедевров» (англ. World Masterpiece Theater, яп. Сэкай мэйсаку гэкидзё) – аниме-сериал, адаптировавший классические детские произведения.

77

Авторская неувязка: выше упоминается алтарь черного дерева, подаренный Рудольфом к свадьбе Зденека и Поликсены (в котором, собственно, и был найден ключ).

78

Здравствуйте, добрый день (дат., швед. или норв.).

79

Это не совсем так: и Месса до мажор, и концерт соль мажор были закончены уже в 1807 г.

80

На самом деле в 1611 г. епископ Пассауский Леопольд был вовсе не так уж стар: ему исполнилось 25 лет.

81

К. Марло. «Трагическая история доктора Фауста», сцена III, стих 75. Пер. Н.Н. Амосовой.

82

«Отверзи, Господи, уста мои для благословения имени святому Твоему» (лат.) – здесь и далее предварительные молитвы из чина католической вечерни.

83

«Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя яко на небесех и на земли» (лат.).

84

«Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с тобою» (лат.).

85

«Аталанта Бегущая» (лат.) – наиболее знаменитая из работ Михаэля Майера (1568–1622), средневекового немецкого алхимика, медика, поэта, музыканта; считается одним из алхимических манифестов.

86

Разновидность спагетти, широко распространенное блюдо, в котором зити запекают с сыром и томатным соусом.

87

Знаменитая бостонская бейсбольная команда.

Content

Магнус Флайт
Город темной магии

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Примечания