Сара Дюнан

Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь

Sarah Dunant

Blood and Beauty

Copyright © Sarah Dunant, 2013. This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency

© Павлова М., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Историческая справка

Он был в том возрасте, когда, по мнению Аристотеля, мужчина достигает высшей мудрости: крепок телом и силен рассудком, полностью готов к вступлению в новую должность.

Сиджизмондо де Конти. 1492 г.

К концу пятнадцатого века карта Европы уже во многом напоминала современную. Франция, Англия, Шотландия, Испания и Португалия существовали как суверенные государства под управлением наследных монархов. Италию, напротив, все еще составляли разрозненные княжества и герцогства, что делало страну уязвимой к вторжению извне. За исключением Венеции, носившей статус республики, большинство городов-государств находилось в руках фамильных династий. В Милане это был дом Сфорца, во Флоренции – дом Медичи, а в Неаполе и на юге Италии – испанский дом из Арагона.

А в самом центре стоял Рим – медвежья яма нескольких старинных родов. Все они боролись за власть, а главное – за папский престол. Хотя земные владения папы были весьма скромны и зачастую передавались в управление папским викариям, он обладал невероятным влиянием. Как глава церкви, папа, обычно итальянец по происхождению, руководил иерархами всей Европы, а как наместник Бога на земле использовал духовную власть для достижения стратегических и политических целей. Пользуясь неограниченным господством насквозь продажной католической церкви, папы богатели сами и стремились обеспечить безбедную жизнь и удачную карьеру членам своих семей.

Так обстояли дела летом 1492 года, когда после смерти Иннокентия VIII папский престол опустел в ожидании нового преемника.

Глава 1

11 августа 1492 г., Рим

Рассвет окрасил ночное небо желтым, когда кто-то принялся снимать с дворцового окна деревянные ставни. Они с грохотом упали на землю, и в проеме появилось лицо человека, чьи черты искажал свет висевших снизу факелов. Солдаты, призванные охранять порядок на площади, разом проснулись, едва прозвучало:

– Папа избран!

Воздух внутри прокис от пота старых тел. Рим в августе – город зноя и смерти. Вот уже пять дней двадцать три кардинала были заперты в капелле Ватикана, больше похожей на казармы. Каждый обладал статусом и богатством, еду вкушать привык не иначе как с серебряных тарелок в окружении дюжины слуг, готовых исполнить любой их каприз. Но тут не было ни писаря нацарапать письмо, ни повара подготовить пир, лишь единственный слуга помогал им одеться, а скромную пищу доставляли через деревянный люк, крепко запертый, когда им не пользовались. Солнечный свет лился в крохотные окна высоко под потолком, ночью же множество свечей мерцало под сводами здания, расписанными звездами и воистину напоминающими небеса. Кардиналы никогда не оставались одни, а выходить им было позволено лишь на голосование или по нужде, да и в уборной не стояли почтенные старцы без дела: над ручейком мочи звучали рассуждения и условия сделок. Наконец, когда они слишком уставали, чтобы продолжать переговоры, или нуждались в совете Господа, им разрешалось удалиться в свои кельи – временные комнатки по периметру капеллы, в каждой стол, стул и соломенный тюфяк: простота, несомненно призванная напомнить о тяжелых испытаниях, выпавших на долю честолюбивых святых.

Впрочем, со святыми теперь было негусто. Особенно среди членов римской коллегии кардиналов.

Двери заперли утром седьмого августа. Десятью днями ранее папа Иннокентий VIII, много лет пребывавший в состоянии крайней немощи, наконец перестал цепляться за жизнь. В своих комнатах в Ватикане его сын и дочь терпеливо ждали, когда их подзовут к ложу отца, но последние минуты жизни он приберег для того, чтобы разразиться бранью на кардиналов и докторов. Тело еще не остыло, когда по городу, подобно вони сточных канав, потекли сплетни. Послы и дипломаты нюхнули этой смеси, и вот уже их версии событий понеслись по всей стране в подседельных сумках быстрых коней: истории о том, как сморщенное тело его святейшества покоится на ложе, рядом, наполовину пуст, стоит графин с кровью, выкачанной из вен беспризорников с римских улиц по приказу еврейского доктора, уверявшего, что она спасет жизнь папы. Тем временем у папского ложа любимчик папы кардинал делла Ровере – раздражительный старик с продолговатым лицом, выступающими скулами и орлиным носом – обменивался резкими выпадами с вице-канцлером кардиналом Родриго Борджиа, да так, что ни один из них и не заметил, когда его святейшество испустил последний вздох. Возможно, он отошел в мир иной лишь для того, чтобы не слышать больше их постоянной ругани.

Конечно, в подобной паутине лжи все сами выбирают, чему верить, и сильные мира сего смаковали новости, словно мясо, сдобренное специями. Пока одни опрашивали кардиналов, другие искренне поражались истории с кровью, ведь все в городе знали, что уже несколько недель его святейшество питался лишь молоком кормилицы. Ее держали в передней и платили из расчета за кружку. Ах, ну разве не удивительно: угодить на небеса с материнским молоком на губах!

Что же до конклава – гадать о том, кто станет следующим наместником Бога на земле, бесполезно, ведь попасть на это место можно, полагаясь в той же степени на взятки и власть, в какой и на требуемую святость.

* * *

Вечером третьего дня изможденные кардиналы разошлись по своим кельям, и Родриго Борджиа, вице-канцлер и кардинал Валенсии, отдыхал, наслаждаясь представшей его взору картиной. Над богато разрисованной драпировкой стены (новые кардиналы постоянно пытались отодвинуть занавес) была представлена сцена из жизни Моисея: прелестные и свежие, как утренняя роса, дочери Иофора, чьи завитки волос и цветастые одеяния приковывали взгляд даже в свете свечей. Сикстинская капелла может похвастаться двенадцатью такими фресками со сценами из жизни Христа и Моисея, и самые влиятельные кардиналы сами выбирали себе кельи. Чтобы отсечь любые сомнения в собственном честолюбии, кардинал делла Ровере сидел сейчас под изображением Христа, дающего святому Петру ключи от церкви, а его главному сопернику Асканио Сфорце пришлось довольствоваться Моисеем с каменными скрижалями в руках (хотя поговаривали, что кардинал Сфорца имел за душой побольше, чем десять заповедей, ведь его брат правил в Милане).

На людях Родриго Борджиа всегда казался весьма скромным в своих амбициях. Он занимал должность вице-канцлера вот уже при пяти папах, что само по себе говорило о его выдающихся дипломатических способностях, а также имел несколько приходов, и это сделало его одним из самых богатых и влиятельных церковников в Риме. И лишь одно обстоятельство он не мог обернуть себе во благо: свою испанскую кровь. Именно из-за нее папский престол ускользал от кардинала Родриго Борджиа. Впрочем, возможно, не в этот раз: по результатам двух голосований два главных кандидата в папы набрали голосов поровну, и теперь те немногие, что были отданы ему, имели куда больше веса.

Он тихо вознес молитву Богоматери, надел биретту[1] и, убедившись, что коридор пуст, неслышно пробирался между самодельными кельями, пока не нашел того, кого искал.

Внутри сидел чуть располневший от пристрастия к вину молодой человек с бледным лицом, уставший как от жары, так и от политических интриг. Восемнадцатилетнему Джованни де Медичи, самому юному кардиналу в истории коллегии, еще предстояло решить, кого удостоить доверием.

– Вице-канцлер! – Джованни быстро вскочил на ноги. Церковные дела давались ему нелегко, а мыслями он то и дело возвращался к белоснежным грудям девушки, с которой делил постель во время учебы в Пизе. Он сам не знал, как завладела она его сердцем – был ли в этом виноват ее смех или аромат кожи, но когда Джованни более всего нуждался в успокоении, в мечтах своих он жаждал ее тела. – Простите, я вас не слышал.

– Напротив, ты прости меня. Я прервал твою молитву!

– Нет… не совсем так. – Юноша предложил ему стул, но кардинал Борджиа жестом дал понять, что в этом нет нужды, и усадил свой объемистый зад на скромную постель.

– Тут мне вполне удобно, – хлопнул он кулаком по матрасу.

Молодой Медичи глядел на него в изумлении. Удивительно, как этот тучный человек не терял бодрости, пока все изнемогали от жары. Свечи выхватили из тени его широкий лоб под копной седых волос с тонзурой[2], крупный нос, полные губы и толстую шею. Никто не назвал бы Родриго Борджиа привлекательным, для этого он был слишком стар и упитан. Но едва взглянув на него, сложно было оторваться: столько энергии и страсти излучали его темные, проницательные и по-прежнему молодые глаза.

– Пройдя через избрание пяти пап, я почти полюбил… как бы это выразить… невзгоды кардинальской жизни. – Его голос, как и внешность, впечатлял, был низким и полнозвучным, порой на гортанных звуках слышался легкий испанский акцент. – Но я все еще помню свои первые выборы. Я был немногим старше тебя. Стоял август, как и сейчас – увы, плохой месяц для здоровья его святейшеств. Место нашего заключения в те времена, конечно, не отличалось нынешним великолепием. Комары съедали нас заживо, а от постели болели кости. Тем не менее я выжил. – Родриго Борджиа громко засмеялся без тени смущения или фальши. – Хотя, конечно, у меня не было такого замечательного отца, как у тебя, и никто не мог дать мне совета. Лоренцо де Медичи был бы горд узнать, что ты получил место в конклаве, Джованни. Я искренне сожалею о его смерти. Это огромная потеря не только для Флоренции – для всей Италии.

Молодой человек поднес руку к груди. Под рясой он хранил письмо отца, в котором тот открывал ему подноготную мира церкви: там были советы человека, умевшего с легкостью и изяществом скользить по тонкому льду. «Будь осторожен, сын мой. Рим нынче – сущий вертеп, средоточие зла. Не спеши делиться своими мыслями, пока не утвердишься в них». Со дня смерти отца прошло всего несколько месяцев, однако молодой кардинал выучил письмо почти назубок, хотя и отчаянно хотел, чтобы слова отца отличались большей конкретикой.

– Скажи мне, Джованни… – произнес Родриго Борджиа подчеркнуто тихо, будто намекая, что речь пойдет о какой-то тайне. – Как ты справляешься со своей сложной задачей?

– Я молю Господа указать нам нужного человека.

– Отлично сказано! Уверен, твой отец осуждал всепрощенчество церкви и предостерегал от фальшивых друзей, которые увлекут тебя на путь растления.

«В коллегии кардиналов почти не осталось достойных мужей, и ты преуспеешь, обезопасив себя от них». Юноша невольно положил на грудь другую руку, желая защитить письмо. «Опасайся развратителей и дурных советчиков, злодеев, которые утащат тебя вниз, считая тебя, как человека молодого, легкой добычей». Определенно, даже зоркие глаза вице-канцлера не в силах прочитать эти строки через два слоя одежды.

Снаружи воздух пронзил крик, а затем раздался выстрел аркебузы: новые времена требовали нового оружия. Молодой человек вскинул голову к темнеющему в вышине окну.

– Не беспокойся. Обычные беспорядки.

– Да нет… я и не волнуюсь.

История повторялась: Рим без папы становился неуправляемым, а жители его, вооружившись ножами, сводили старые счеты в темных аллеях или тайно замышляли новые злодеяния, пока в городе творились грабежи и убийства. Хуже всего приходилось тем, к кому судьба благоволила, ведь им было что терять.

– Ты, я полагаю, уже был здесь, когда умер последний папа из рода делла Ровере, Сикст IV. Даже Лоренцо де Медичи не смог бы сделать своего сына кардиналом в десять лет. – Родриго засмеялся. – Его племянника так ненавидели, что чернь обглодала дворец быстрее, чем это сделала бы стая саранчи. Когда конклав закончил работу, остались лишь стены да перила. – Он покачал головой, не в силах скрыть удовольствия, которое доставляли ему эти воспоминания. – А ты, должно быть, чувствуешь себя как дома, сидя под картиной фаворита своего отца, – он поднял глаза к фреске на стене: стройные тела, казалось, вот-вот оживут. – Это Боттичелли, не правда ли?

– Да, Сандро Боттичелли. – Его стиль был известен молодому флорентийцу не хуже, чем «Отче наш».

– Талантливый человек! Удивительно, насколько одухотворенными он изображает людей в своих работах. Я всегда полагал, что папе Сиксту невероятно повезло с ним, учитывая, что двумя годами ранее он организовал заговор, чтобы убить его покровителя – твоего отца, и покончить со всей семьей Медичи. К счастью, ты слишком молод, чтобы помнить все это.

Но не настолько молод, чтобы забыть. Лишь месть может быть еще более кровавой, чем нанесенное оскорбление.

– Тебе повезло, твоя семья спаслась и процветает. Чего нельзя сказать о делла Ровере, – улыбаясь, добавил Родриго.

– Мой отец отзывался о вас с почтением, вице-канцлер. Я знаю, что мне нужно многому у вас научиться.

– Я вижу, ты унаследовал его ум и дипломатические способности! – Если прежде он улыбался, то теперь послышался смех. Свеча на столе затрепетала, причудливо отбрасывая свет на лицо Родриго. Молодой человек почувствовал, как по лбу стекает капелька пота, и быстро смахнул ее рукой. Кардинал Борджиа, в отличие от него, казалось, вовсе не страдал от жары.

– Пожалуйста, прости меня, если я слишком навязчив. У меня сын твоего возраста, и, карабкаясь по карьерной лестнице церкви, он постоянно нуждается в советах. Впрочем, тебе, несомненно, известно об этом. Вы вместе учились в Пизе. Чезаре нередко рассказывал о тебе, называл добрым другом. Он говорил, что у тебя талант к риторике и праву.

– То же самое можно сказать и о нем.

Его отцу. Но если бы он осмелился на правду, то назвал бы молодого Борджиа нахальным испанским выскочкой, не способным на дружбу. Что даже к лучшему. Как бы ни был Чезаре богат (а он далеко не беден, порой под его ювелирными украшениями едва виднелась одежда), незаконнорожденный отпрыск Борджиа – не ровня законному наследнику Медичи. Однако Чезаре был умен и смекалист, во время дебатов с легкостью превращал черное в белое с помощью метких аргументов, а спорные моменты выставлял во всех оттенках серого. Он не нуждался в похвалах учителей и больше времени проводил в тавернах, чем в аудиториях, причем далеко не один.

Молодой кардинал порадовался, что тени скрывают его лицо, на котором при свете дня можно было прочесть слишком многое. Эмблемой на гербе Борджиа был бык, но все знали, что членам этой семьи свойственна хитрость лисы.

– Что ж, я уважаю твое стремление к добродетели. – Родриго Борджиа подался вперед и мягко положил руку на колено молодого человека. – Она сослужит тебе хорошую службу, когда ты приблизишься к Богу. – Он немного помолчал. – Как ни горько признавать, сейчас, во времена сильной коррупции, Италия не выживет без папы, который умерит аппетиты рыскающих вокруг волков.

Пальцы у него были тонкие, изящные, с аккуратно подстриженными ногтями, и молодой кардинал неожиданно задумался о том, что за женщина делит нынче ложе с вице-канцлером. Говорят, настоящая красавица: едва ли старше его собственной дочери, молочно-белая кожа, золотистые волосы. Досадно, что красота должна мириться с таким убожеством, но когда мужчина обладает властью, его внешность уже не так важна.

– Вице-канцлер, если вы хотите заручиться моей поддержкой в голосовании…

– Я? Да что ты, нет! Подобно тебе, я лишь хочу служить Господу в нашей святой церкви. – Глаза старика сверкнули. Говорят, ярость делла Ровере способна поджарить мясо, и все же улыбка Борджиа вселяла куда больший страх. – Нет. Если я и выдвинул свою кандидатуру, то лишь из боязни, что папский престол отойдет в руки недостойнее даже моих.

Джованни смотрел на него, поражаясь, как Родриго Борджиа может столь откровенно лгать, одновременно производя впечатление чистосердечного человека. В чем его секрет? В течение последних нескольких дней ему довелось видеть его за работой, и он обратил внимание, как ловко вице-канцлеру удается избегать острых углов в общении с другими кардиналами, как он первым спешит на помощь своим старшим коллегам, а во время переговоров замолкает, если разговор пошел не в то русло. Бывало, молодой человек заходил в туалет, и голоса тут же стихали. И почти всегда там присутствовал вице-канцлер. Он добродушно кивал и похлопывал себя по огромному животу, а мужское достоинство безжизненно висело в его руке. Выглядел он при этом так, будто ничем более естественным кардинал в присутствии своих коллег заниматься и не может.

Казалось, дневной зной высосал из кельи последний воздух.

– Пресвятая Дева Мария! Нужно проявлять осторожность, иначе мы медленно сваримся тут заживо, словно святой Кирин. – Родриго театрально помахал на лицо, а после извлек из глубин своего одеяния стеклянную бутылочку с замысловатой серебряной крышкой. – Попробуй, станет легче.

– Нет, нет, спасибо.

Он макнул палец в бутылочку и щедро помазал себя какой-то жидкостью. Молодой человек уловил аромат жасмина и сразу вспомнил, что уже не раз за последние дни ощущал его – и некоторые другие запахи – то тут, то там. Неужели кардиналы, подобно своре собак, специально орошают себя ароматом, чтобы как-то выделяться?

Кардинал убрал бутылочку и встал, собираясь уходить, но остановился, словно неожиданно передумал.

– Джованни, мне кажется, ты, как достойный сын своего отца, не можешь не понимать, что здесь происходит. Поэтому я скажу тебе кое-что по секрету. – Он доверительно наклонился прямо к лицу молодого человека. – Не беспокойся. Воспринимай это как дань моего уважения к твоей семье – совет как действовать, когда воздух пахнет хуже зловонного сыра. Делла Ровере не победит на выборах, каким бы вероятным это ни казалось.

– Откуда вы знаете? – быстро спросил молодой человек. Удивление – а может, и удовольствие от лестных слов – пересилило его обычное желание отмолчаться.

– Я знаю, потому что подсчитывал голоса, а кроме того, мне удалось заглянуть в сердца голосовавших. – Борджиа улыбнулся, но уже совсем не радостно. – На следующих выборах делла Ровере обойдет Сфорцу и соберет еще больше голосов, но для победы их будет все равно недостаточно. После этого Асканио Сфорца, который, в общем-то, мог бы стать неплохим папой, несмотря на то, что благоволил бы Милану в большей степени, чем Флоренции, начнет паниковать. И на это у него есть все основания. Ведь делла Ровере на папском престоле будет покровительствовать кому угодно, лишь бы тот щедро платил. А деньги, которые он использует, чтобы достичь своей цели, даже не его собственные. Ты знаешь, откуда они? Франция! Только представь! Итальянский кардинал продался Франции! Уверен, ты уже наслышан об этом. Должно быть, ты подумал, что все это гнусная клевета? Но не забывай, в Риме в слухах больше правды, чем лжи. – Старик многозначительно вздохнул. – Несомненно, это обернется сущим кошмаром! Власть чужестранцев в папском дворце! Чтобы не допустить такого поворота, Асканио Сфорца обратился ко мне. – Он немного помолчал, давая собеседнику возможность осознать его слова. – Ведь в данный момент я единственный человек, который может не допустить катастрофы.

– Обратился к вам? Но… – Юноша осекся, вспомнив наставления отца пользоваться чаще ушами, чем языком. – Но я думал…

– Что ты думал? Что папа Борха тоже будет чужестранцем? – спросил Родриго, намеренно произнося свое имя на испанский манер. – Человеком, который станет покровительствовать только своей семье, а поддержкой баловать Испанию в ущерб Италии? – Его глаза на миг сверкнули гневом, который он был не в силах скрыть. – Скажи, а станет ли папа из рода Медичи меньше заботиться об интересах святой церкви только потому, что любит свою семью и прибыл из Флоренции?

– Кардинал Борджиа, я вовсе не хотел…

– Обидеть меня? О нет! Ты и не обидел. Сильные мира сего должны открыто говорить друг с другом. Иного я и не жду.

Он улыбнулся, хорошо понимая, что своими словами обидел молодого человека сам.

– Да, я из рода Борджиа. И с детьми своими я говорю на нашем родном языке. Но при этом я не меньший итальянец, чем те, кто запускает руки во французскую казну! Если папская тиара продается – а Бог свидетель, не я начал эту торговлю, – то пусть она хотя бы останется на этой земле! – Он снова вздохнул и хлопнул собеседника по плечу. – Что ж, боюсь, я сказал уже слишком много. Смотри-ка, ты вытянул из меня всю правду. Как же ты похож на отца! Он был прирожденным политиком. Всегда держал нос по ветру и, уловив изменения, разворачивал паруса, чтобы направить корабль по верному курсу.

Молодой Медичи ничего не ответил, слишком потрясенный происходящим. Всю жизнь наблюдая, как отец в случае необходимости с легкостью превращал уксус в мед, он лучше любого другого знал, что такое политика, но даже ему в новинку были и эта театральность, и это поистине гениальное коварство.

– Ты устал. Отдохни. Что бы ни случилось, утро вечера мудренее. Знаешь, думаю, моему Чезаре алые одежды придутся к лицу, как и тебе. – Борджиа лучезарно улыбнулся на прощанье. – Я буду счастлив увидеть, как вы оба стоите рядом, стройные и крепкие, как кипарисы. Только представь, какой огонь вы сможете разжечь своей энергией и юностью в этой обители стариков! – Он засмеялся. – Ах, не слушай меня, во мне говорит глупая гордость человека, любящего сына сильнее, чем себя самого.

После того как он ушел, молодой человек крепко задумался. Однако мысли его были заняты не предстоящим голосованием. Из головы никак не уходил образ Чезаре Борджиа в красном одеянии. Как-то он встретил его на улицах Пизы – выглядел Чезаре так, будто все двери мира открыты ему, даже стучать не нужно, да еще и не всякий дом он почтит своим присутствием. Всем известно, что верхушка церкви полна людей, весьма отдаленно представляющих себе, что такое смирение, высокомерных и ленивых (да и сам он не без греха), но по крайней мере на публике они ведут себя как положено, чего не скажешь о Чезаре Борджиа.

Впрочем, самоуверенность Чезаре не шла ни в какое сравнение с амбициями его отца. Неважно, сколь высоко по карьерной лестнице забирался Родриго Борджиа, ему всегда хотелось выше. Каноническое право, которое они усердно изучали много лет, на этот счет совершенно недвусмысленно говорит: незаконнорожденные – пусть даже отпрыски самого папы – не могут войти в ряды священной коллегии кардиналов.

Снаружи стали собираться к ужину. Донесся смех Родриго Борджиа и гул разговоров где-то в глубине общего зала. Если делла Ровере должен собрать все необходимые голоса на следующих выборах, кто-то обязательно агитирует сейчас за него в попытке обеспечить ему победу.

Молодой человек достал письмо отца. Бумага пропиталась потом, и не только потому, что в комнате было жарко. Он встал на колени и вознес Богу горячую искреннюю молитву – впервые с тех пор, как собрался конклав.

Глава 2

Следующим утром в главном зале капеллы состоялось третье голосование конклава.

Подсчет показал, что делла Ровере заметно вырвался вперед. Сам он – слишком хороший политик, чтобы обнажать свои эмоции – сидел с непроницаемым лицом, в отличие от Сфорцы, который сразу стал выказывать беспокойство, нервно поглядывая в сторону вице-канцлера. Но кардинал Борджиа лишь смиренно потупил глаза, будто в молитве.

Затем кардиналы разошлись по своим лагерям. Борджиа отправился в уборную. Сфорца смотрел, как он уходит, нервно переминался с ноги на ногу, будто его собственный мочевой пузырь вот-вот лопнет, и последовал за Борджиа, едва закрылись двери. Спустя несколько минут он вернулся с лицом белее мела. Пусть его брат правил частью Северной Италии, здесь требовалось обладать иной властью. Сфорца исчез в толпе кардиналов, а через некоторое время зов природы почувствовали его могущественные сторонники. Наконец Борджиа вышел из уборной. На этот раз он не улыбался. Его лицо выражало покорность неизбежному. Если, конечно, он не стремился просто ввести противника в заблуждение, прикидываясь проигравшим и в то же время планируя реванш.

Не успела на город опуститься тьма, как через запертые двери и заколоченные ставни новости потекли из Ватиканского дворца подобно дыму, и слухи достигли столов городских богачей еще за ужином, так что все почтенные мужи (чьи интересы в борьбе за папский престол представляли их личные кардиналы) пошли спать с именем делла Ровере на устах, а его покровители мысленно уже распределяли должности среди своих фаворитов.

Тем временем под покровом ночи на полдороге между мостом Святого Ангела и Кампо-деи-Фиори вершились иные дела. Дворец Борджиа был известен всему Риму как пример удачного союза больших денег с хорошим вкусом. В этом доме не только жил могущественный богатый кардинал, но и располагалась служба вице-канцлера: немаленькая и весьма доходная счетная организация. Не успели подсчитать голоса, как двери конюшни сбоку от дворца открылись, выпуская лошадей. Первым показался чистокровный породистый турецкий жеребец, а на нем – скрытый плащом с капюшоном наездник. Следом пронеслись шесть мулов. Жеребец достиг северных городских ворот, когда мулы еще тащились по одному из семи холмов Рима. Серебро весит много, даже когда нагружено на вьючных животных. Восемь тюков, все набиты задолго до этой ночи, ведь собрать такое количество серебра разом не удалось бы никому. Куда они направлялись? Во дворец кардинала Сфорцы. Поражение горько, но есть способы подсластить его.

А под звездами на потолке Сикстинской капеллы жизнь конклава кипела. Молодые и старые, продажные и праведные бодрствовали и вели бесконечные разговоры. Даже кардинал из Венеции девяносто трех лет от роду не спал, слушая сладкие речи Джованни делла Ровере, Асканио Сфорцы и, наконец, Родриго Борджиа. Торг шел так бойко, что удивительно, как кардиналы справлялись с подсчетом прибыли без счетов. Тарелки с едой остались нетронутыми, но жиденькое вино лилось в избытке, и то тут, то там звучали призывы принести еще. В другом конце зала Иоганн Буркард, папский церемониймейстер немецкого происхождения, имеющий природную склонность к точному протоколированию, записывал в свой дневник все, что видел и слышал, искренне полагая, что никто, кроме него самого, никогда этого не прочтет.

К исходу ночи они сидели кругом на своих величественных резных креслах под куполами, украшенными гербами каждого из кардинальских приходов. Воздух был пропитан запахом тел, пылью и резкими ароматами духов. Большинство присутствующих с ног валились от усталости, но это не мешало им насладиться торжественностью момента. Став частью истории, сложно не испытать душевный подъем, особенно если удалось на этом подзаработать.

Голосование проходило в полном молчании. Когда объявили результаты, зал взорвался возгласами: от яростных до ликующих. Все глаза устремились на кардинала Борджиа.

По традиции, лишь одно слово должно прозвучать: латинское volo, что означает «желаю». Но вместо этого крупный мужчина, отлично поднаторевший в политике и дипломатии, вскочил с кресла и триумфально поднял вверх руки, будто одержавший победу борец.

– Да! Я папа! – И рассмеялся как ребенок. – Я папа!

* * *

– Pontificem habemus! Папа избран!

Человек в оконном проеме замолчал, жадно глотая свежий ночной воздух. Теперь к нему присоединился еще один, крепко сжатые в кулаки руки широко раскинуты, как у уличного фокусника, который вот-вот покажет какой-то трюк. Он разжал пальцы, и вниз устремился ворох листовок. Они кружились в утренних сумерках; несколько штук попали в огонь затухающих факелов и превратились в пепел, который, мерцая, закружился в воздухе как стайка пьяных светлячков. За всю историю конклава никогда еще Рим не видел такого представления, и люди принялись прыгать и драться, пытаясь поймать листки до того, как они упадут на землю. Кто умел читать – щурил глаза, силясь разобрать каракули. Другие слушали:

– … Родриго Борджиа, кардинал Валенсии, избран папой Александром VI.

– Борд-жи-а! Борд-жи-а! – скандировала толпа. Новость разносилась по городу, и люди стекались к мосту Святого Ангела и заполняли площадь. После долгого ожидания они, верно, были бы рады увидеть на папском престоле и самого дьявола. И все же за их обожанием стояло нечто большее. Старые римские семьи могли рвать и метать, недовольные тем, что папство досталось иноземцу, однако простой люд, кому нечего было терять, приветствовал человека, который щедро и без колебаний развязывал кошелек и открывал двери своего дворца для праздничных пиров. Родриго Борджиа уже давно протаптывал дорожку к сердцам римлян.

– Борд-жи-а!

Не в пример иным богатеям, он никогда не упускал случая показать, как любит делиться. Его щедрость не знала границ. Когда приезжал высокопоставленный иностранный сановник или по городу проносили религиозные святыни, улицы рядом с дворцом Борджиа были усыпаны цветами, из окон всегда свисали самые большие расписные гобелены, его фонтан бил вином, а представления с фейерверками, озаряющими ночное небо до самого рассвета, могли развлечь даже самую требовательную публику.

– Борд-жи-а!

Почти шесть месяцев назад Рим праздновал освобождение Гранады от мавров. Это была победа его родной Испании и церкви, и по этому случаю Борджиа открыл двери своего дворца и превратил двор в арену для боя быков. Представление поразило всех своим фееричным безумием. Один из быков даже помутился разумом, выбежал прямо в толпу и проткнул рогами с полдюжины зрителей. В наказание молодой Чезаре, сменивший в тот день рясу церковника на пышный наряд матадора, быстро насадил его на вертел. Еще много дней спустя люди рассказывали друг другу о том, как ловко юноша поверг беснующегося быка на колени и одним взмахом меча отсек ему голову, а еще о деньгах, которые получили семьи двоих погибших от нанесенных быком ран. Богатство старика и сила его красавца сына. Щедрость и мужество. Лучшую рекламу для нового папы и представить сложно!

* * *

Официальные гонцы папского дворца уже мчались по городу. Некоторые из них отправились к каменному мосту Святого Ангела, где лодочники сразу же опустили весла в воду и поплыли к острову и мосту Сикста, по пути делясь новостями. Другие пересекли реку с южной стороны, а затем поскакали на восток, где располагались банки и торговые дома, первые этажи которых все еще были заколочены в страхе перед вандалами, или на запад – в самую оживленную часть города, где в изгибе Тибра теснились жилища и богатеев, и бедняков, разделенные то аллеей, а то лишь сточной канавой.

– А-лек-сандр!

В спальне на втором этаже дворца на Монте-Джордано под крики пьяных от новостей и вина гуляк проснулась молодая женщина – и повернулась лицом к той, что спала рядом. Изящная рука лежала на простыне, густые ресницы покоились на бледных щеках, полные, чувственные губы были слега приоткрыты.

– Джулия?..

– Да?

Обычно девушки не спали вместе, но последние несколько ночей им позволили составить друг другу компанию, уж слишком страшно было слушать в одиночку гул толпы за окном. Два дня назад по улице пробежал человек, он дико кричал и молил о пощаде, а за ним по пятам гналась разъяренная банда. Несчастный ломился в двери, но никто не открыл ему, и вскоре вместо криков о помощи снизу доносились лишь гортанные звуки, когда бедняга захлебывался собственной кровью. Девушки в страхе попрятали головы под подушки, чтобы не слышать предсмертных хрипов. На рассвете Лукреция увидела, как несколько монахов в черном достали труп из сточной канавы, чтобы отвезти в городской морг, и водрузили на телегу, где лежали другие подобранные тела. В монастыре она порой размышляла, сколь благодатен такой труд, и видела себя в белых одеждах, живущей в бедности и смирении, глаза всегда опущены, и все вокруг благоговеют перед ее святостью.

– Джулия! Проснись! Только прислушайся!

Лукреция не любила спать в одиночку. Даже ребенком, когда мать или служанка оставляли ее одну и вокруг сгущалась тьма, она находила в себе смелость добраться до кровати брата и лечь рядом с ним, и он обнимал ее и гладил по волосам, пока она не пригреется и не заснет. В школе она просила поменять причитающуюся ей отдельную комнату на общую. Когда она вернулась домой, Чезаре давно жил один, а ее тетя совершенно не понимала подобных причуд:

– Что ты будешь делать, когда выйдешь замуж и уедешь в Испанию? Твой брат не будет нянчиться с тобой всю жизнь.

Конечно, нет, но тогда ее защитит будущий муж, а если он уйдет на войну или уедет по делам, она попросит служанок спать в ее комнате.

– Александр Борджиа!..

– Проснись! – Она села в кровати и сняла пропитанные маслом ночные перчатки, которые надевала, чтобы кожа рук оставалась белой. – Слышишь, что они кричат? Послушай!

– Валенсия! Александр Борджиа!

– Да!

Девушки радостно закричали и обнялись, затем выбрались из кровати и подбежали к окну. Сеточки слетели с их голов, и густые волосы разметались по спине. От волнения они едва дышали. Несмотря на строгий запрет, Лукреция отворила ставни. Комнату залили первые лучи восходящего солнца. Девушки высунули головы на улицу, но сразу захлопнули ставни, стоило какому-то мужчине заметить их и начать зазывать. Подруг распирало от смеха и била нервная дрожь.

– Лукреция, Джулия! – раздался голос тетушки, резкий, как охотничий рожок. Она уперла руки в бока, лицо раскраснелось, а маленькие темные глазки сверкали под черными бровями, которые почти срослись в одну линию, несмотря на все попытки их выщипывать. Тетка, вдова, мать, теща и кузина. Адриана де Мила, испанка по рождению, римлянка в браке, но всегда и во веки веков истинная Борджиа. – Не открывайте ставни, иначе спровоцируете мятеж.

Позже Адриана замучает всех вокруг бесконечными рассказами о том, как она сама узнала эту новость. Четыре дня кряду она не вставала с колен, молясь всем святым подряд, и едва отправилась в постель, чтобы забыться коротким сном, как «в темноте, такой, что я не видела даже собственных рук», почувствовала, будто рот ее пронзила дюжина иголок. Боль была настолько сильной, что она заставила себя встать с кровати и отправиться вниз в поисках бутылочки с гвоздичной настойкой.

На полпути ее свеча потухла «так неожиданно, будто кто-то закрыл ее колпачком или сильный ветер задул ее, но, клянусь могилой великого дяди вашего Каликста III, ветра не было и в помине».

А потом мимо нее что-то пронеслось, и, хотя она опасалась за свою жизнь в городе, полном воров и бандитов, ее охватило теплое умиротворяющее чувство, и она «сразу поняла, словно кто-то остановился и прошептал ей на ухо», что кузен ее, кардинал Валенсии, выбран наместником Бога на земле. Боль исчезла так же быстро, как вспыхнула, и она упала на колени прямо на каменные ступени и возблагодарила Господа.

Когда на улице начался шум, Адриана разбудила слуг. Скоро их дом станет одним из самых влиятельных домов Рима, надо подготовиться к наплыву гостей и пирам. Она хотела поднять и своих подопечных, но услышала их голоса и лязг ставен.

– Если уж проснулись, лучше ступайте вниз.

В ответ послышались только смех и болтовня. Девушки выбежали из комнаты на лестницу. Чужак мог бы принять их за сестер, причем если старшая блистала уже зрелой красотой, приковывая к себе взгляд, то та, что моложе, напоминала еще не распустившийся цветок. И отношения между ними были доверительные, близкие, скорее семейные, чем дружеские.

– Борджиа! Валенсия! Вот что они кричат! Это правда, тетя? – Лукреция так быстро пробежала последний лестничный пролет, что едва успела затормозить, чтобы не врезаться в тетушку. Ребенком она всегда так приветствовала отца, прыгая с последней ступеньки прямо ему в объятья, а он притворялся, что еле-еле может удержать ее. – Ведь это он, да? Он выиграл!

– Да, с Божьей помощью твой отец избран папой Александром VI. Но это не повод разгуливать по дому полураздетой подобно куртизанке, ничего не слышавшей о хороших манерах. Где твои перчатки? Ты уже молилась? Тебе следует сейчас стоять на коленях и воздавать хвалу Господу нашему Иисусу Христу за ту честь, которой он удостоил нашу семью.

Однако слова тетушки лишь вызвали новый взрыв смеха, и Адриана, уже далеко не молодая телом, но по-прежнему ребенок душой, сдалась. Она горячо обняла племянницу, затем чуть отстранилась и поправила ее каштановые волосы – пусть не такие густые и золотистые, как у Джулии, но и они выглядели необычно в городе, где волосы у красавиц черные как вороново крыло.

– О, ты только посмотри на себя! Дочь папы! – У Адрианы на глаза навернулись слезы радости. «Милостивый Боже, – думала она, – как быстро летит время. Неужели эта девочка совсем выросла? Ей не было и шести, когда меня приставили к ней. Господи, как же она истошно кричала, когда ее забирали от матери». Адриана изо всех сил пыталась успокоить ее, обещая, что они будут часто видеться, и твердила, что теперь ее дом здесь, в этом величественном дворце, а она принадлежит к великому роду. Но Лукреция лишь заливалась слезами пуще прежнего. Утешить ее мог только Чезаре. Она просто боготворила брата: неделями не спускала с него глаз, ходила по пятам и жалобно тянула его имя, пока он не поднимал ее на руки, хотя сам был немногим старше ее. Когда Хуан насмехался над ней, Чезаре дрался с ним, пока младший брат не убегал в слезах. А потом у них появился маленький Джоффре, и в доме начался такой тарарам, что она не знала, как утихомирить детей.

– Ах, мы, Борджиа, всегда плачем так же неистово, как и смеемся, – говаривал Родриго. Он вечно потворствовал детям, позволяя шуметь и хулиганить, а они повисали на отце, стоило ему войти в дом. – В нашей природе остро чувствовать и порицание, и одобрение, гораздо острее, чем это умеют скучные римляне, – кивал он, с удовольствием выслушав рассказы о том, как плохо вели себя сыновья. – Очень скоро они поутихнут. А пока что взгляни на мою дочь, Адриана. Совершенной формы нос, румянец на щеках… Я вижу в ней красоту Ваноццы. Она внешне походит на мать, а характером вся в меня. Ах, что за женщина из нее выйдет!

«И это произойдет очень скоро», – думала Адриана. На будущий год девушке исполнится четырнадцать, а она уже помолвлена с испанским дворянином, владеющим обширными землями в Валенсии. Она засияет ярче, чем золото в ее приданом. К слову, все дети Родриго Борджиа отличались красотой. Своему избранному слуге милосердный Бог охотно прощал плотские аппетиты. Будь Адриана чуть более завистливой женщиной, она бы негодовала, ведь сама она, несмотря на кровь Борджиа, текущую в ее жилах, и замужество за Орсини, произвела на свет лишь одного щупленького косоглазого мальчика, а потом ее скупой нытик-муж умер от удара.

После его смерти жизнь Адрианы заметно изменилась в лучшую сторону. Никакого траура и заключения в монастырь, нет! Ее любимый кузен кардинал Родриго Борджиа предложил ей присматривать за его четырьмя детьми. Ответственность за них и новое положение в обществе вновь вдохнули в Адриану желание жить.

Семья. Только ей она предана да Богу. За эти восемь лет она отдала им себя без остатка. А для своего кузена была готова на все. Абсолютно на все.

– Доброе утро и мои поздравления тебе, невестка!

Прекрасное грациозное создание замерло на верхней ступеньке, и на секунду от красоты девушки у Адрианы перехватило дыханье, как в тот день три года назад, когда она увидела ее впервые. Тогда кардинал предложил Джулию в жены ее сыну.

– Ее зовут Джулия Фарнезе. Красавица, к тому же девственна. Семья ее небогата, но доверься мне, и это вскоре изменится. После свадьбы у моего племянника Орсино ни в чем недостатка не будет. Ни сейчас, ни потом. Он станет состоятельным человеком, будет владеть землей, распоряжаться ею по своему усмотрению и даст фору любому члену семьи. Ты его мать – а в каком-то смысле мать всего нашего рода, – и он послушает тебя. Что скажешь, Адриана?

Родриго откинулся в кресле и сложил руки на толстом животе. Он уже знал, что она скажет. А вот она свои чувства умело скрывала. Не делилась своими переживаниями и Джулия Фарнезе. Они никогда не затрагивали в разговоре этой темы. Ни тогда, ни сейчас. В день свадьбы она была не старше Лукреции, однако гораздо миловидней, а может, и опытней. В городе, где мужчины дают обет безбрачия, своей красотой она могла свернуть горы, а теперь, когда Родриго добрался до папского престола, один из ее братьев точно получит кардинальскую шапку. Семья. Важнее ее лишь Бог.

– Джулия, ты хорошо спала?

– Да, пока нас не разбудил шум.

Пожелай кто-нибудь придраться, он сказал бы, что голос Джулии, хоть и сладкозвучный, не дотягивает красотой до ее тела. Она откинула волосы с лица; позади длинные золотистые пряди ниспадали почти до колен. Эти волосы, наряду со скандальной историей ее замужества, стали предметом самых свежих сплетен на улицах Рима: горожане судачили, что в спальне кардинала обретаются Мария Магдалина и Венера в одном лице. Говорили, вице-канцлер распорядился перевесить картину с изображением Богоматери в зал, чтобы святая Мария не видела того, что творится в его покоях.

– К чему мне готовиться? Чего ждут от меня?

– Ах, уверена, его святейшество будет в ближайшие дни сильно занят. Вряд ли мы увидим его скоро. Используй это время, чтобы навести красоту, помой волосы с корнем мирта, услади свое дыхание и тщательно выбери наряд. Мне нет нужды говорить, Джулия, что за невиданная честь выпала всем нам. Возможно, тебе даже в большей степени, чем остальным. Быть любовницей папы – значит находиться на виду у всего мира!

Щеки девушки зарделись румянцем, будто подобная честь потрясла ее.

– Я знаю. Я готова. Но я… – Она запнулась. – Я хотела спросить… А как же Орсино?

Родриго, как всегда, оказался прав – им повезло с Джулией. Девушка была не только красива, но и проста в своей непосредственности, а ведь подобная красота часто порождает в женщине коварство и злобу.

Адриана натянуто улыбнулась – вся семья знала эту улыбку:

– Не беспокойся. Я уже написала ему, и письмо отправлено. С божьей помощью он получит его прежде, чем до него дойдут последние новости.

– Я… даже если так, мне следовало добавить пару слов от себя… Он мой муж… Я хочу сказать, что все было бы проще…

– Все идет так, как должно. В моем сыне не меньше от Борджиа, чем от Орсини, и он будет горд узнать о том, какая честь выпала нашей семье. Равно как и тебе. Скоро этот дом заполнят просители. Нам надо сказать Родриго, чтобы он нанял секретаря, иначе мы не справимся.

В разговор вмешалась Лукреция. Смеясь, она взяла Джулию за руки.

– Не волнуйся, Лиана. Он будет счастлив за тебя, я уверена. – Она поймала ее взгляд и внимательно смотрела в глаза, пока та не улыбнулась. – Иногда мы с тобой будем навещать его и подбадривать, но по большей части проводить время вместе здесь, совещаясь. Тетя Адриана будет встречать посетителей и распечатывать письма, да? А мы с тобой будем их читать и решать, кто достоин его внимания. Папе понравятся наши суждения, мы будем его домашними представителями.

И все три женщины рассмеялись. Нервы у них за последние несколько дней натянулись как струны. Теперь наконец сбылось то, чего они так страстно желали, хоть и немного побаивались.

– И мы не пустим к нему Хуана и Джоффре. Так ведь, тетя? Кстати, где они? Они уже знают? Поверить не могу, что они до сих пор спят!

«А придется», – подумала Адриана, ведь за эти годы она изучила своих подопечных как облупленных. Джоффре свернулся калачиком и сосет во сне палец, как младенец, хотя ему уже исполнилось десять, а Хуан тоже в постели, но не обязательно в своей. Кем бы ни была в этот раз его возлюбленная, она попробует выжать из него побольше, узнав, чей он нынче сын. А может, предложит себя бесплатно… Рим. Город святой церкви, в котором куртизанок не меньше, чем священников. Иногда Адриана задумывалась: неужели Бог так занят усмирением турок, что не замечает других грехов? В любом случае теперь им надо быть осторожней. Она должна повидаться с Родриго… нет, с Александром, его святейшеством, ведь так теперь надлежит обращаться к нему, и посоветовать поговорить с детьми, особенно с Хуаном. Объяснить, какую ответственность накладывает их новое положение в обществе. «Святой Иисусе, – думала Адриана, – как крутится колесо фортуны! Пока мы беспечно спали, оно перевернуло наши жизни – и кто знает, что будет дальше?»

Глава 3

Улицы Рима все громче гудели от новостей, а в Ватиканском дворце тем временем происходили метаморфозы, достойные пера Овидия: пузатый старик шестидесяти одного года становился одним из влиятельнейших людей христианского мира.

Родриго Борджиа вознес молитву Пресвятой Деве Марии – своему надежному проводнику и единственной женщине, которой хранил верность, – за то, что указала ему правильный путь. Теперь его кардинальские одежды были сброшены на пол, а сам он стоял голым – бочкообразная грудная клетка, провислое брюхо над мощными ногами – и вытирал полотенцем пот с тела. Перед ним лежали выглаженные и полностью готовые три папские ризы, три комплекта белья и три митры, все разного размера – ведь телосложение человека, которому суждено надеть все это, заранее неизвестно. За годы службы в Ватикане Родриго Борджиа довелось увидеть пятерых мужчин, которые покинули комнату, полностью преображенные этим нарядом. Каждый раз он представлял на их месте себя, а между тем его собственное тело становилось все тучнее, увеличиваясь пропорционально желанию стать папой.

Он намазал себя сладким мускусным маслом: лоб, подмышки и вокруг паха, неосознанно копируя крестное знамение, и взял белье самого большого размера.

Снаружи доносился гул толпы. Родриго замурлыкал себе под нос строчки из какой-то песенки фламандского музыканта, весьма популярного в последнее время при папском дворе. Уже несколько дней он не мог отделаться от этой заунывной мелодии. Конечно, теперь ему придется позаботиться, чтобы в Ватикане звучало больше музыки – на мессах, на особых литургиях. Новый папа должен начать новую эру и оставить свой след повсюду, начиная с государственных дел и заканчивая музыкой, которая будет у всех на слуху. И это правильно. Как там звали того композитора-валлонца? Неважно, подойдет и дю Пре.

В нетерпении, не дожидаясь церемониймейстера, Родриго начал натягивать на себя нижнее белье, затем перешел к верхней одежде. Он воевал с морем шелка, поражаясь его невероятной мягкости при таком солидном весе. Вскоре он будет дополнен бархатом и мехом горностая. В молодости у Борджиа был жакет из такого меха, тогда он еще мог себе позволить носить мирскую одежду наряду с церковной. Ах, каким значительным он казался себе тогда, ступая с корабля на итальянскую землю, – молодой мускулистый Геркулес, которого распирало от самодовольства и который кичился своими испанскими манерами. Он прибыл на службу к своему дяде Каликсту III – первому и до сегодняшнего дня единственному испанцу на папском престоле.

Очень скоро начались нападки, обвинения в протекционизме, а потом и откровенные насмешки со стороны старых римских семей. Впервые смех в свой адрес Родриго услышал, едва переступив порог комнаты: изнеженные итальянские церковники подносили к носам флаконы с ароматическим маслом или в отвращении театрально закатывали глаза, будто вот-вот грохнутся в обморок. Хотя Родриго с гораздо большим удовольствием расквасил бы эти носы, он делал все необходимое, чтобы перенять привычку итальянцев к чистоплотности, и теперь без труда мог узнать вновь прибывшего испанца по запаху, который проникал в помещение еще до появления его источника. Давая советы новичку, Борджиа всегда касался вопросов гигиены:

– Страсть к купанию римляне переняли у арабских варваров, но, брат мой, по правде говоря, если ты хочешь преуспеть в этом городе…

Затем, с легким щелчком открыв маленькую коробочку, он предлагал священнику ароматных леденцов, чтобы подсластить переход на чужой, полный грубых открытых гласных язык, который им теперь предстояло использовать. После стольких лет он стал больше походить на итальянца, чем на испанца, хотя кое-кто до сих пор за глаза называл его не иначе как «грязным испашкой». Отныне недоброжелателям придется наглухо запирать двери и окна да следить за тем, чтобы их не подслушивали чужие уши.

И наконец пришел черед папской шапки. На выбритой макушке она смотрелась неуклюже. Родриго недовольно глянул на свое отражение в медной вазе: седые волосы напоминали взбитые сливки по краю пирога, а ниже торчал крупный орлиный нос. Выходит, самая большая шапка ему мала. Ладно, сойдет, пока не изготовят новую. Он сделал шаг назад, поднял правую руку и медленно опустил ее, будто благословляя. Его охватил трепет, и он едва сдержался, чтобы вновь не закричать от радости.

На медной поверхности вазы мелькнула тень, и Родриго обернулся. В дверях стоял Иоганн Буркард. По традиции, он должен помочь новому папе одеться, а также замерить его палец, чтобы ювелир сразу же приступил к работе над папским кольцом. Он знавал пару кардиналов, которые вошли в конклав, уже имея в кармане свои собственные кольца рыбака, просто на всякий случай. Родриго Борджиа ничего подобного не делал. С годами он проникался к Господу все большим уважением, а может, просто не хотел испытывать судьбу.

Был ли худосочный немец рад тому, что в выборах победил испанец, или нет, вида он не показал. Его работа требовала недюжинного таланта все подмечать, оставаясь бесстрастным. У этих двоих было нечто общее: оба иностранцы при папском дворе, оба знали, кому и сколько платить, чтобы получить желанное место (десять лет назад за должность церемониймейстера требовалось отдать четыреста дукатов, сейчас она обошлась бы втрое дороже). Но за пятнадцать лет знакомства они едва ли обмолвились друг с другом и словом, если это не касалось их прямых обязанностей. Теперь они связаны до конца жизни. Не успел папа заговорить, как немец упал на колени и простерся вперед – безошибочно прикинув расстояние, – чтобы поцеловать голую и, к счастью, чистую ногу Родриго. Вот она, работа церемониймейстера.

Кардинала Валенсии – в эти последние минуты, когда кто-то еще мог назвать его так – охватила радость. Он приподнял подол и пошел к балкону.

Шестьдесят один год. Сколько лет ему будет отведено? К этому возрасту четыре из пяти лично знакомых ему пап уже гнили в могиле. Но Борджиа живучи. Его дядя, Каликст III, дожил почти до восьмидесяти. Шестьдесят один. Три сына, подрастающая дочь и красивая молодая любовница, которая тоже может родить. Сколько времени ему надо? Дайте еще десять, нет, пятнадцать лет, и половина Италии окажется под геральдическим быком.

Он вышел на балкон. Занимался новый день. Толпа кричала приветствия. Однако стоило Александру VI поднять руки в традиционном благословении, как наступила тишина. Рим принял нового папу.

* * *

Конь из конюшен Борджиа, привезенный из Мантуи, где выращенные герцогами Гонзага турецкие жеребцы, по слухам, были лучше, чем у самих турок, и оседлавший его гонец отлично справились с задачей.

Путешествие из Рима в Сиену тяжелое, хоть и не дальнее. Сразу за городскими стенами дорога становится опасной как для человека, так и для животного. Во времена, когда люди не знали еще Господа нашего, они поклонялись языческим божкам, а местность вокруг Рима была знаменита плодородными землями и хорошими дорогами, по которым тут и там проезжали телеги, везя товар на городские рынки. За века господства истинной веры дорога пришла в упадок, став дикой и полной разбойников, и теперь была поделена между семьями знатных римских вельмож: людей, которые прятались в замках и крепостях и предпочитали истреблять друг друга, а не вступать в союзы ради общего блага.

Но чтобы ограбить и убить, жертву нужно сначала поймать. А наездник, молодой человек, будто рожденный в седле, на протяжении всего пути ни разу не остановился. Он изнемогал от жары, но ветер сдувал с него пот. Чем больше он потел, тем дольше мог ехать, не задерживаясь по малой нужде. В начале одиннадцатого он достиг Витербо. Тут располагалась крупная почтовая станция, которой уже много лет пользовались кардиналы, и с момента созыва конклава она стояла в полной готовности. Так что лошадей поменял сам старший конюх. Он понимал, какого рода новости несет гонец, хотя сути не знал. А прочесть что-то по лицу вестника и пытаться не стоило, там виднелась лишь дорожная грязь да следы усталости: когда ему отдавали запечатанное письмо, то ни о чем не рассказывали. Негоже старшему сыну кардинала оставаться в неведенье, когда другие празднуют победу или сопереживают поражению, и те, кто давно работает на семью Борджиа, за много лет уяснили, что делать именно то, что велят, в их же собственных интересах.

И вновь дорога; свежий конь поначалу капризничал, но вскоре они с всадником нашли нужный ритм. Гонец скакал, изнемогая от жары, весь день и после обеда достиг ворот Сиены. Лес и сельская местность неожиданно сменились темными улицами, полными лошадей. На каких-то ехали верхом, других вели под уздцы. В августе Сиена превращалась в огромную конюшню. Куда ни кинь взгляд, везде вышагивали чистокровные жеребцы. Пофыркивая, они направлялись к тренировочным дорожкам. Телеги, торговцы, даже самые зажиточные горожане всегда уступали им дорогу. Повсюду пахло лошадиным потом и навозом. Менее чем через неделю лучшие тосканские жеребцы понесутся сломя голову по пыльной площади, сметая все на своем пути. В переулках уже вовсю делали ставки, и деньги перекочевывали из одного кармана в другой. На улицах творилось нечто невообразимое. Чезаре Борджиа, который вообще-то должен был в эти дни находиться на учебе в Пизе, но как любой молодой богатей, был без ума от охоты и спорта, выставил на скачки двух лошадок с неплохими шансами на победу.

В этот момент они как раз отдыхали в конюшне, и обращались с ними получше, чем с любым из жителей Сиены. Каждый день на рассвете лошадок тренировали. Так было удобно их владельцу – новоиспеченному епископу Паломара, ведь его день начинался, когда солнце клонилось к горизонту, а всю ночь напролет он работал или играл, пока другие видели сны. Как говорится, что хорошо хозяину, то хорошо его слугам, поэтому, когда прибыл гонец, весь дом еще спал, лишь несколько слуг да старый конюх – по совместительству сторож – бодрствовали в этот час.

– Тебе придется прийти позже. Мы принимаем посетителей только с шести вечера, – сказал сторож.

В ответ жеребец фыркнул прямо ему в лицо. Конские бока блестели от пота.

– Я приехал из Рима по срочному делу.

Нехотя старик отворил двери в тихий двор.

– Где твой хозяин?

– Спит.

– Так разбуди.

– Ха! Мне шестьдесят пять лет, и я хочу дожить до шестидесяти шести. Сам буди его. Хотя нет. Даже в этом случае мне несдобровать.

В углу здания отворилась дверь, и появился невысокий, крепко сложенный полуголый мужчина. Тело его было покрыто следами от ран, а лицо испещрено шрамами так сильно, что казалось, будто его разрезали на кусочки, а потом в великой спешке собрали обратно.

– Мигель да Корелла? – Голос молодого человека сорвался от усталости, а может, дрогнул от страха, ведь репутация у того, кто стоял перед ним, была еще красноречивей его шрамов. – Я приехал из Рима, – поспешно добавил он по-каталонски.

– Когда?

– На рассвете. – Гонец спешился, подняв вокруг облако пыли, протянул затянутую в перчатку руку, и они традиционным жестом пожали друг другу запястья. – Меня никто не догнал.

– Да ты неплохой ездок! Ты ведь Педро Кальдерон, так? Сын Романо?

Их язык звучал грубовато, небрежно – слишком далеко они были от родного дома. Молодой человек кивнул, невероятно польщенный тем, что его знают.

– Ладно, где письмо?

Гонец достал из-за пазухи потемневший от пота кожаный мешок.

– Я его возьму, – сказал да Корелла.

Педро отрицательно покачал головой:

– Велено передать лично ему в руки, Микелетто.

Он рискнул использовать это имя, хотя обычно так звали да Кореллу лишь те, кто любил его. Или ненавидел.

– Вот эти руки, – да Корелла показал свои ладони, – эти руки принадлежат ему, парень.

Гонец даже не пошевелился.

– На рассвете, говоришь? Хорошо. – Да Корелла жестом указал на дверь с лестницей на второй этаж. – Прежде чем войти, окликни его. А войдешь – опусти глаза. Он не один.

На полпути ноги у Педро подогнулись, и он схватился за перила. Вот уже два года он состоял на службе у вице-канцлера Борджиа, два года путешествовал по стране с поручениями. Конечно, он видел Чезаре Борджиа, однако всегда в обществе других людей. Никогда еще они не встречались с глазу на глаз.

– Господин Чезаре! – позвал молодой человек и занес уже руку, чтобы постучать в дверь, как та неожиданно распахнулась, и к его уху кто-то приставил меч. – Из Рима, мой господин! – взвизгнул он, подняв вверх руки в знак капитуляции. – Я привез вести из Рима.

– Святый Боже! Ты топал по ступеням как слон! – Свободной рукой Чезаре затащил гонца в комнату. Снизу раздался смех Микелетто.

Чезаре взял у Педро из рук мешок и отвернулся, оставив дверь приоткрытой, чтобы в нее проникал свет. Он тут же напрочь позабыл о гонце, взломал печать и развернул бумагу. В комнате пахло сексом и потом. Педро стоял, не шевелясь. Он не мог отвести глаз от Чезаре – от человека, который с легкостью прокалывал шею быка одним ударом и мог запрыгнуть на несущуюся галопом лошадь. Или это только слухи? Говорят, он каждое утро заставляет Микелетто бить себя кулаком в живот, чтобы проверить, насколько крепки его мышцы. Говорят… Да, что уж там, мир полон слухов.

В золотистом полуденном свете Чезаре выглядел молодым и сильным: с блестящим от пота мускулистым торсом, пушком волос на груди, упругим животом. На склонившейся над письмом голове в густых волосах Борджиа едва виднелась маленькая тонзура, за которой он явно плохо ухаживал. Все знали об этом и тем не менее удивлялись. Не сомневались ли сами ангелы, взирая на Чезаре Борджиа сверху, в том, что он принадлежит церкви? Молодость беззаботна. Молодежь оценивает тела друг друга без оглядки на возраст, и каждый сразу понимает, если недотягивает до стандартов привлекательности. Дело не только в спортивном телосложении. Важно, как человек умеет преподнести себя. Чезаре делал это безупречно. Догадывался он о своей привлекательности или нет, вел себя так, будто весь мир существует лишь для него.

Чезаре читал, и лицо его оставалось невозмутимым. Он не выказывал никаких эмоций, даже не моргнул. В глубине комнаты зашелестели простыни, раздалось нежное воркование: там кто-то просыпался. Педро слишком поздно вспомнил наказ опустить глаза и тут же уставился в пол.

Неслышным шагом Чезаре снова приблизился к нему.

– Ты принес лучшие новости в своей жизни, – проговорил Борджиа, на этот раз так громко, что слышно его было далеко за пределами комнаты.

Внизу, во дворе, Микелетто испустил победный вопль.

– О, мой господин! Я знал… То есть… я надеялся. – Педро упал на колени. По правде говоря, так легче было стоять.

– Да нет, глупец! – засмеялся Чезаре. – Речь не обо мне – пока что. Побереги почести для нового его святейшества.

Педро поднялся, стараясь скрыть смущение.

– Вы напишете ответ?

Чезаре внимательно изучал его из-под полуопущенных век.

– Когда ты будешь готов ехать?

– Сейчас. Я готов выехать прямо сейчас.

– Ты, может, и да. А вот твоя лошадь просто-напросто сдохнет под тобой.

– Я… Я возьму другую.

– Ха! Да тебе не терпится услужить.

– Готов отдать за вас жизнь! – сказал Педро и ударил себя кулаком в грудь. От куртки поднялась пыль, и потому жест показался еще трогательней.

– Ну, этого не требуется, по крайней мере, сейчас. – В улыбке Чезаре сквозило удивление.

В углу комнаты снова раздалось воркование. Стало чуть светлее, и теперь можно было различить кровать, смятые одеяла и чей-то силуэт.

– Мой господин? – послышался тихий, но звонкий смех, будто волна ударилась о песчаный пляж.

Чезаре оглянулся, затем положил руку на плечо молодого человека, вывел его из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Микелетто!

Микелетто стоял во дворе. Улыбка у него разъехалась до ушей, отчего лицо стало казаться еще уродливей. В доме то тут, то там открывались двери, из них выходили люди. До конца не проснувшись, они терли глаза, на ходу натягивая одежду.

– Скажи Карло, чтобы через час уже скакал в Рим.

Слуги – несколько пожилых мужчин и молодых женщин – стояли в тени. Говоры Валенсии и Тосканы были сильно похожи, и слуги вполне могли отличить ругань от хвалы, но уже давно привыкли реагировать исключительно на приказы. Управление домом Чезаре Борджиа – искусство тонкое.

– Сказать ему зачем?

Чезаре кивнул. Впервые на его губах заиграла улыбка.

Микелетто набрал в легкие побольше воздуха.

– Христианский мир обрел нового папу! – закричал он на итальянском языке, да так громко, что услышало полгорода. – Им избран Родриго Борджиа. И все вы прислуживаете в этом доме его сыну.

Чезаре спустился по ступеням. Слуги ликовали. Многие из них делали ставки, и теперь можно будет несколько недель пропивать выигрыш. На нижней ступени Чезаре и Микелетто, замерев, на несколько секунд задержали взгляд, а затем сдавили друг друга в медвежьих объятиях. Борджиа был на полторы головы выше своего чернявого помощника и настолько же привлекателен, насколько уродлив был Микелетто. Красавец и чудовище, шептались о них в народе, хотя никогда не говорили этого в лицо.

– Ну?

– Поедем в Сполето.

На миг воцарилось недоуменное молчание.

– Не в Рим?

Чезаре опустил глаза – не время говорить об этом.

– А как же Паллио?

– Будут другие.

– А что с девчонкой?

– Отправь ее обратно в Пизу с кошелкой денег – такой полной, чтобы в следующий раз, когда к ней постучится этот зубрила Джованни де Медичи, она сказала, что занята. Ступай. Мне нужно поесть. А еще принеси бумагу и чернила. Позаботься о коне и гонце. Как его имя?

– Педро Кальдерон.

– Хорошо, – сказал он и добавил, повышая голос по мере того, как удалялся в глубь двора: – Убедись, что со всадником обойдутся не хуже, чем с конем.

Микелетто обернулся, полагая, что молодой человек слышал их разговор. Но на лестнице никого не было. Он посмотрел на второй этаж – Педро Кальдерон спал стоя, прислонившись к стене рядом с закрытой дверью в комнату Чезаре.

Часть первая

Он человек чувственный и очень предан своей плоти и крови.

Кардинал Асканио Сфорца 1492 г.

Глава 4

Рим – город, вскормленный молоком волчицы, центр самой могущественной в мире империи. Рим – место рождения святой церкви. Рим – город роскоши и самых невероятных чудес.

Но в реальности все не так, и бесчисленные разочарованные паломники могут это подтвердить. Рим – вовсе не процветающий город, а скорее несколько островков богатства в море трущоб и упадка. И винить в этом можно лишь время. Время, которое беспощадно расправилось с великой империей, пережевало ее и выплюнуло остатки на растерзание шакалам и стервятникам. Сотни лет войн и невежества сделали свое дело: отсутствие чистой воды, канализации, нормальной работы – лишь гробовщики всегда востребованы в этом городе. В итоге большая часть населения бежала или погибла. Правительство ослаблено межродовой жестокой враждой нескольких влиятельных семей. И так на протяжении сотен лет… тысячелетия…

В то время как другие итальянские города – Флоренция с ее тканями и Венеция с ее лодками – накапливали в эпоху Возрождения богатства и знания, Рим только просыпался после кошмаров великого папского раскола. Надежда на светлое будущее забрезжила шестьдесят лет назад, когда папская резиденция вернулась из Авиньона в Рим: кардиналы, епископы, папские юристы, секретари, писари, послы, дипломаты и просто слуги, каждого из которых нужно было накормить и обеспечить всем необходимым.

Когда Родриго Борджиа в возрасте двадцати пяти лет прибыл в Рим, уже появились явные признаки прогресса: пешие и конные ходили по улицам, не опасаясь грабителей или падающей на голову черепицы, а церковники в желании выглядеть получше давали работу торговцам, швеям и ювелирам. Пока молодой Борджиа карабкался по карьерной лестнице церкви, происходили дальнейшие изменения: после обрушения старого моста через Тибр (что привело к гибели большого числа паломников) строили новый, незаконно возведенные здания сносили, на их месте появлялись парки и рынки. И, что самое важное, наконец починили сотни подземных водоводов. Теперь Рим гордился самой большой водопроводной системой в мире, и горожане могли пить прямо из фонтанов или за деньги проводить воду в свои дома. Этим не преминули воспользоваться церковники, повсеместно строящие себе хоромы, с каждым разом все просторнее, богаче и моднее предыдущих. Родриго пользовался всеми благами наравне с остальными, кроме того, он еще и активно участвовал в процессе их создания, ведь должность вице-канцлера предполагала покупку и продажу помещений, контроль за налогами и денежным потоком: богатство церкви и благополучие города шли бок о бок по скользкой дорожке коррупции.

Теперь это был Рим Родриго Борджиа: город, где путешественнику предстояло пройти немало дорог, прежде чем попасть в центр, где животных было больше, чем горожан, а на развалинах империи паслись козы и коровы. Бедных и богатых по-прежнему разделяла пропасть, да и вражда между влиятельными семьями не утихала. Тем не менее впервые за многие столетия будущее рисовалось римлянам более светлым, чем прошлое, они обрели уверенность в завтрашнем дне, и новый папа взял себе имя, способное убедить их в том, что жизнь города меняется в нужном направлении.

Александр Великий. Александр-воитель.

* * *

Как глава церкви он в первую очередь постарался предать заблудшие души вечному суду. После смерти старого папы морги заполнились сотнями трупов, город погрузился в беззаконие. Родриго увеличил число гвардейцев, запретил покупать и продавать оружие без особого папского разрешения и ускорил процедуру судейства. Множество преступников было повешено прямо во дворах их собственных сожженных дотла домов, и небо над городом заволокли дымы – свидетельства скорых расправ.

Чтобы доказать, что он не только жесток, но и справедлив, папа лично инспектировал городские тюрьмы, а затем назначил один день в неделю для приема просителей. Народ хлынул в Ватиканский дворец. Уже давно люди не видели папу сидящим на троне не сгорбившись, пышущим энергией и здоровьем. В одеждах из сияющего бархата (и в шапке точно по размеру) он слушал, размышлял, взвешивал «за» и «против» и выносил решения: Александр с Соломоном в одном лице, с голосом звонким, как церковные колокола. Даже тот, кто не получал желаемого, уходил довольным.

Более тяжелый труд доставался другим: мулы и слуги сгибались под тяжестью гобеленов, кроватей, сундуков с золотом и майоликой и гербовыми накидками с изображением быка Борджиа. Вещи выносили из бывшего дворца Родриго в одну дверь и вносили в другую: Асканио Сфорца был назначен вице-канцлером, и теперь здесь находился и его дом, и место службы.

Тех, кого Борджиа не мог умаслить деньгами, он располагал к себе грамотно начатой политикой. Несмотря на общие опасения, за первые недели в Ватикане не появилось ни одного испанского дармоеда. Дети новоиспеченного главы римской церкви не были замечены ни на одном официальном приеме. Тут и там велись разговоры о сохранении целостности святого престола, борьбе с коррупцией и намерении папы твердо придерживаться желаний коллегии кардиналов. Старые враги впали в замешательство, а те послы и дипломаты, которые еще пару недель назад считали Родриго Борджиа жестоким и жадным манипулятором, теперь едва не захлебывались слюной от восторга, описывая преимущества новых порядков.

Коронация тоже сослужила ему добрую службу. Да и как иначе? Этого празднества Борджиа ждал на протяжении долгих тридцати лет. Приготовления заняли несколько недель. В назначенный день все, кто имел деньги или влияние, столпились в соборе Святого Петра и выворачивали шеи в попытке увидеть, как напыщенные кардиналы выражают свое почтение, падая ниц у ног папы, целуя его туфли, затем руку и губы.

Зато площадь Ватикана – чуть позже – походила на поле битвы: отряды городских войск, лучники и турецкие всадники толкались бок о бок с епископами, кардиналами и сановниками, на каждом отличительные цвета их семейных гербов, а родовые флаги трепетали на ветру под бой барабанов. Когда наконец все собрались и повернулись в одном направлении, процессия под предводительством папских гвардейцев – на их отполированных щитах сверкало утреннее солнце – двинулась по мосту Святого Ангела и через весь город к лютеранскому собору Святого Иоанна, что у южных ворот.

Тяга Борджиа к театральности и здесь проявилась в полную силу: тут и там раздавали бесплатную еду и вино, арки, попадающиеся на пути процессии, всего за ночь, как по волшебству, покрылись гирляндами из цветов, а дороги были обильно политы водой. Что, впрочем, не принесло большой пользы. К полудню все едва не ослепли и не задохнулись от пыли, теряя сознание под безжалостным солнцем. Но стоило папе появиться, как толпа возликовала. Огромный мужчина на огромном белом коне. С губ не сходит улыбка. Александр VI, римский папа, наместник Христа на земле, правитель Рима и папского государства, защитник людских душ, дающий Божье благословение всем страждущим. Новый папа доволен происходящим и хочет, чтобы все разделили с ним его триумф.

Люди помнили об этом дне еще долго после того, как были выпиты последние капли вина…

* * *

– Город не спал всю ночь, мой господин. Даже звезды в небе праздновали избрание Родриго Борджиа на папский престол!

Все это, и даже больше, Чезаре узнавал не только из писем, которые регулярно получал из Рима, но и от молодого человека, чьей работой было доставлять их. У Педро, принятого теперь в некий тайный круг и мечтающего услужить хозяину, прорезалась тяга к поэзии.

– Я слышал, как какой-то знатный человек из толпы сказал, что даже Антоний не получал столь пышного приема от Клеопатры, как папа Александр от римлян. Ах, а конь папы – настоящий красавец, белее первого снега, с танцующей походкой, а уздцы его, клянусь, были из чистого золота, а….

– Да люди, верно, даже не заметили, кто на нем сидит. – Легкомысленному Чезаре, который не выносил, когда другие проявляли свободомыслие, неожиданно понравился этот энергичный молодой человек.

– Что вы, господин, ваш отец восседал на нем, как победитель. Я слышал, кто-то сравнил его с самим Иоанном Богословом!

– «И небеса разверзлись, и увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, который праведно судит и воинствует»[3]. – Чезаре заметил, как от удивления у молодого человека отвисла челюсть. – Я церковник, Кальдерон. Моя работа – знать Священное Писание. Расскажи мне снова о том, как он упал в обморок. Многие обратили внимание?

– Да ничего особенного не случилось. Он проехал десять миль, может, больше, и половина жителей Рима к тому моменту уже потеряла сознание от зноя, пыли и давки. Произошедшее лишь напомнило людям, что он тоже человек из плоти и крови. Он быстро пришел в себя, и восторженные крики после этого стали лишь громче. Будто он одним своим взглядом может подарить благословение. – Молодой человек немного помолчал, а затем продолжил: – Вот что я слышал. Но я не мог быть во всех местах одновременно.

– Почему бы и нет, – пробормотал Микелетто.

Снова наступило молчание, затем Чезаре разразился смехом, и Педро с облегчением выдохнул.

В своем вынужденном изгнании молодой Борджиа страдал от отсутствия развлечений. Обыкновенно он сидел в кресле в одной из комнат замка Сполето, уставившись на возвышающийся над городом холм. В окно задувал легкий ветерок, неспособный охладить помещение даже в сентябре. Напротив Чезаре стоял сундук с резной крышкой, заваленный картами и документами.

Педро Кальдерон, уже семь раз съездив с письмами в Ватикан и дом Адрианы де Мила и обратно, без труда выбирал скорейший путь. Дорога в Сполето оказалась гораздо тяжелее дороги до Сиены, ведь город был затерян глубоко в холмах Умбрии, и к тому времени, как гонец достигал ворот замка, и он, и его конь были мокрыми от пота. Однако результат того стоил. Теперь по прибытии Педро сразу отводили в личные комнаты Чезаре. Часто он заставал там и Микелетто – тот, помимо руководства слугами, выполнял функции телохранителя. На кухне Педро услышал, что наняли еще двух дегустаторов еды. Во дворце теперь говорили на двух языках: на одном с теми, кто из Сполето, а с приближенными на каталонском.

– Я… я боюсь, что не могу дать справедливую оценку, господин. Вам стоило присутствовать при этом самому.

– О, уверен, что семьи Орсини и Колонна орали: «А где же ублюдок папы – недавно избранный епископ Валенсии? Нам не терпится поздравить его с повышением, крепко схватив за яйца!»

На этот раз засмеялись все, и Педро почувствовал, что его уставшее тело и больное горло – не более чем мелкие неудобства.

– Назначение важное, ваше превосходительство. Никто не станет это отрицать.

– Осторожнее, Кальдерон, – сладко пропел Микелетто. – Ты суешь свой нос слишком далеко, не ровен час, слухи достигнут чужих ушей, и тогда ты станешь нам бесполезен.

Глаза молодого человека сверкнули, но смех застрял в горле. Микелетто это позабавило еще больше.

Чезаре оказался добрее.

– А что насчет Флоренции? Новый герцог Пьеро де Медичи составил компанию своему брату-кардиналу?

– Да. Хотя… я слышал, что во Флоренции какие-то проблемы.

– Проблем там даже больше, чем о них говорят. Дела отца ему явно не по плечу. Его братец Джованни едва ли справится лучше. Кстати… Я не получил ни одного письма от моего брата Хуана. – В голос Чезаре просочился холод. – Должно быть, он слишком увлечен торжествами, чтобы черкнуть мне пару слов.

– Не знаю, мой господин.

– Ты видел его во дворце Адрианы?

Кальдерон отрицательно покачал головой. Любовница папы точно там была, в этом он не сомневался. Она находилась в комнате прямо перед тем, как он вошел: воздух был пропитан благовониями с ароматом розы и жасмина, а пышная юбка быстро удаляющейся девушки подняла в лучах солнца клубы пыли. Когда он впервые пришел за письмом, его усадили на стул, на спинке которого он заметил длинный светлый волос. Золотистый волос. Значит, слухи не врали. Молодой человек украдкой намотал его на палец. Позже он обвязал им связку писем на удачу, но по дороге волос порвался и затерялся где-то на дне сумки.

– А что говорят на улицах?

– На улицах? О вашем брате? – Молодой человек запнулся. – На улицах говорят… что герцог Гандийский любит приодеться, а портные и ювелиры процветают на его заказах. – «А еще говорят, что он наслаждается обществом молодой и прекрасной, но чужой невесты, пока ее недоделанный женишок ничего не видит», – подумал Педро про себя, но умолчал об этом, ведь так сложно решить, о чем говорить, а что лучше оставить при себе. – Определенно, его нынче сложно застать дома, мой господин.

– Не сомневаюсь. – Чезаре безрадостно засмеялся. Гонец при всем желании не смог бы рассказать ему о брате что-то, чего не знал он сам. Разница в возрасте у них всего в полтора года, но вражда началась между братьями задолго до того, как они научились говорить. Возможно, если бы Хуан постоянно не искал защиты у отца, он рано или поздно научился бы давать отпор старшему брату.

– Знаешь ли ты, Кальдерон, что уже назначен переезд?

– Что? Вас вызывают в Рим, ваше превосходительство?

– Нет, речь не о нас – о доме Адрианы де Мила. – Чезаре взглянул на Микелетто. Тот поджал губы, не одобряя такого поворота в разговоре. – Они будут жить в палаццо Санта-Мария-ин-Портико. Ты знаешь, где это?

Педро кивнул. Он мог бы кивнуть в любом случае: за последние недели он изучил все дома наделенных властью римлян. Этот дом был новым, полным стремительных гладких линий. Такую архитектуру он не понимал, но знал, что богатые любят отдавать дань моде. А вот расположен дом был очень удобно: слева от Ватиканского дворца, так близко, что, по слухам, попасть из одного здания в другое можно было, не выходя на улицу, – между ними проложили тайный ход.

– Это дом кардинала Зено?

– Да. Ничего, вскоре он любезно предложит его нашей семье, – сказал Чезаре. При этих словах Микелетто залился грубым смехом.

– Когда это случится, мой господин?

– Когда случится, тогда и узнаешь, – отрезал Микелетто. – Такие новости не для чужих ушей, надеюсь, ты понимаешь это, мальчишка.

Педро понимал. Хотя и заработал бы на таких сплетнях больше, чем проскакав половину Италии.

– Я понимаю, сеньор Корелья, – ответил он, посмотрев ему прямо в глаза. Как любой, кто привык проводить в седле много времени, Педро знал, как важно держать рот на замке. Иначе в него попадет много грязи. Он повернулся к Чезаре. – Уверен, вы прибудете в Рим задолго до переезда.

– Не сомневаюсь. И тогда мне понадобится гонец, резвый пешком не меньше, чем в седле. – Он сделал еле заметное движение пальцем, и Микелетто, который уже собирался что-то сказать, закрыл рот. – Может, ты знаешь, кто подойдет для этой работы?

* * *

Чезаре был настроен милосердно. Человек по природе своей очень темпераментный, он ни с кем не шел на компромисс, но последние письма из Рима оказались весьма многообещающими. Еще до того, как собрался конклав, они с отцом сошлись во мнении, что если Борджиа изберут, то первым же обвинением против них будет обвинение в непотизме: слишком велик страх, что множество иностранных церковников тут же заполнят Ватикан, вытеснив оттуда итальянцев. Что ж, Чезаре неплохо и на должности архиепископа Валенсии. Конечно, кому-то может не понравиться, что этот сан подразумевает большие церковные дотации, однако любой папа обязан отказаться от службы, которую нес до избрания. И если какой-то приход и должен был остаться под крылышком их семьи, то это Валенсия, ведь род Борджиа ведет свое начало именно оттуда.

– В чем дело? – Он посмотрел на Микелетто, который стоял, хмуро уставившись в пол. – Не волнуйся. Кальдерон знает не хуже нас, что проходит испытание.

– Он нам не нужен. У нас достаточно гонцов. Он просто голодный мальчишка.

– Я знал многих, кто начинал еще моложе. И был еще голодней. Оставим его. А пока есть дела поважнее.

Хоть Чезаре и хотелось вернуться в Ватикан, он использовал временное изгнание в своих интересах: Рим был далеко, а со стороны все шероховатости политического ландшафта видны лучше. Наслаждаясь жизнью, как и любой молодой человек, обладающий богатством и властью, он тем не менее ни на миг не забывал, что в Италии он лишь пришлый испанец и должен держать ухо востро. Юридическое образование также дало ему понимание стратегии и планирования: он мог найти погрешности в безупречных для остальных аргументах и предугадать действия оппонента еще до того, как тот о них подумает. Теперь, после победы отца, перед семьей открывались новые перспективы. Но то, что для других стало бы причиной волнений, у Чезаре вызывало восторг.

По-настоящему его тревожило – если не принимать в расчет распутный образ жизни брата – только одно: слабость отца к этой девчонке, Фарнезе. Какой толк прятать свою семью, если половина Рима знает, что твоя малолетняя невестка – жена племянника – проводит ночи у тебя в постели? Такая привязанность к женщине была непонятна Чезаре, который в восемнадцать лет менял девчонок как перчатки. По его мнению, это было достаточно невинным развлечением, в отличие от охоты, к которой он питал заметную слабость. Впрочем, погоня доставляла ему гораздо больше радости, чем убийство.

Однако он знал, что для отца привязанность всегда была важнее зова плоти. Будучи кардиналом, он мог позволить себе содержать с дюжину куртизанок, но был верен лишь Ваноцце – матери Чезаре. Она была ему скорее женой, чем любовницей, хоть по красоте и подходила на роль последней. Разумеется, отец дарил матери драгоценности и баловал, исполняя ее капризы, но в самых ярких воспоминаниях о детстве Чезаре видел мать в простой домашней одежде на коленях перед большим чаном с горячей водой, а отца сидящим на стуле – он погружал ноги в воду и смеялся, запрокинув голову. Эта женщина в равной степени могла дать облегчение уставшим ногам и удовлетворение набухшему члену. При мысли об этом Чезаре пробила дрожь.

Даже после того, как они разошлись и Родриго забрал детей, его привязанность к ней осталась прежней: Ваноцце не знала недостатка в деньгах и была обеспечена всем необходимым, даже мужем, всегда готовым исполнить супружеский долг. Чезаре не помнил ни одной ссоры между ними, ни одного скандала. Да и кому пошло бы на пользу, если бы она кричала о своих проблемах направо и налево? Напротив, она всегда была обходительна, добродушна, радовалась его нечастым визитам и никогда не требовала, чтобы он не уходил, и поэтому Чезаре было неизменно хорошо в ее компании. Что бы ни говорили многочисленные моралисты, на протяжении многих лет у него была дружная и крепкая семья, которую он любил и в которой любили его.

А потом появилась эта девчонка Фарнезе, и отца понесло. Новости о ее прибытии в Рим достигли даже лектория Пизы: красавица Джулия, способная очаровать кого угодно, девушка из хорошей семьи, которая надеется обеспечить свое будущее через постель. «Неплохая сделка, – думал Чезаре. – Очень скоро ее братец станет кардиналом: еще один голос в пользу Борджиа, к тому же благодетель собственной семьи. И новая династия начнет свой путь к власти».

На другом конце комнаты сидел, неуклюже сложив руки на груди, Микелетто и нетерпеливо покачивал ногой. Он не был льстивым, даже когда лицо ему еще не изуродовали: сладкие речи притупляли инстинкты.

– Клянусь, ты куда нетерпеливее меня, Микелетто, – сказал Чезаре, в насмешку принимая такой же хмурый вид.

Тот лишь помрачнел еще сильнее.

– Я просто думаю, что если бы мы были в Риме…

– Если бы мы были в Риме, то не смогли бы и пукнуть без соглядатаев. Сейчас они угомонятся, а мы спокойно обождем за пределами города, пока все не уляжется. – Чезаре махнул рукой на стопку писем на столе. – В письмах папы говорится, что он уже отправил войска в Перуджу. Они будут там к концу недели.

– Ха! Семье Баглиони это не понравится. Они узнают, что новости идут от вас.

– Именно этого я и хочу.

Когда-то они дружили: юный Чезаре учился в Перудже, а мальчишки Баглиони, его ровесники, всегда были рядом. Уже тогда они походили на банду разбойников – сыновья двух облеченных властью братьев, готовые лезть в драку по малейшему поводу, да и без него. Папский посол в городе вздохнуть не мог от страха чем-то их обидеть. Теперь, когда братья подросли, а доходов семьи нет, они готовы были драться и за меньшую власть. И не собирались ни перед чем останавливаться.

– Это не их город. Нечего им там хозяйничать, как в своей вотчине. Так и в других папских областях вообразят, что подобное поведение может остаться безнаказанным.

Микелетто фыркнул.

– Над чем ты смеешься?

В ответ Микелетто поднял руки, будто сдаваясь. Несмотря на большую разницу в положении, этим двоим нравилось подкалывать друг друга и дурачиться, словно щенкам.

– Просто поражаюсь, с какой легкостью удается обойти каноническое право. Думаю…

– Я знаю, о чем ты думаешь: куда проще было бы провернуть все это с помощью меча, а не тонзуры.

Микелетто улыбнулся.

– Я не давал никаких клятв.

– За что церковь тебе, уверен, бесконечно благодарна. Не волнуйся. Придет время, и волосы быстро отрастут.

Глава 5

Возможно, для мужчины все именно так, а вот для женщины отращивание волос – это дело всей жизни.

Когда Родриго Борджиа впервые пригласил Джулию Фарнезе в свою спальню, она предстала пред ним, нервно переминаясь с ноги на ногу, прикрытая лишь ниспадающими волосами, и сквозь эту золотистую накидку проглядывали груди и темный треугольник на лобке. Какой мужчина мог бы устоять?

Волосы любовницы папы. Тема для целого вороха сплетен. Да почему бы и нет? Если у святых старцев длина волос являлась доказательством преданности Богу, то Марии Магдалине они лишь помогали прикрыть срам.

Для Джулии Фарнезе волосы всегда были предметом особой гордости.

Когда она родилась, повитухи смыли с ее головы кровь и пришли в изумление, увидев мокрые локоны. В годовалом возрасте волосы приобрели пшеничный цвет и уже закрывали уши. К трем годам доходили до плеч, а к семи до лопаток. Когда она поняла, что волосы – ее билет в счастливое будущее? С раннего возраста прислуге приходилось о них заботиться: мыть, осветлять, увлажнять, ополаскивать, сушить, расчесывать, бесконечно расчесывать. Ее братья изучали латынь и упражнялись в борьбе, а она сидела, не шевелясь, и напрягала мышцы шеи, когда ее тянули за волосы расческой, не в состоянии ни читать, ни шить, ни заниматься чем-либо еще, кроме разглядывания складок своего платья. К тому времени, как у нее начались месячные, волосы уже доходили до колен, а слава о них и ее красоте разнеслась по округе.

Однажды она приехала в Рим, совсем ненадолго. Все знали, как сильно кардинал Родриго Борджиа падок до женщин. Также все знали, что его племянник, Орсино Орсини, уже достиг возраста, подходящего для брака, и что, несмотря на происхождение, косоглазому мальчишке трудно будет найти себе красивую невесту. После этого требовалось лишь устроить спланированную до мельчайших деталей «случайную» встречу в чьем-то доме. Она и ее волосы расположились в выгодном свете прямо у открытого, залитого солнцем окна. Он – конечно, речь сейчас не об Орсино, мальчишку занял какими-то срочными делами один из друзей Фарнезе – направился прямо к ней, обаятельный, полный желания и восхищения, мужчина, умеющий слушать не хуже, чем говорить. Когда она поднялась, намереваясь уйти, он спросил – с огоньком в глазах, против которого было не устоять, – позволит ли она ему коснуться своих волос. Он подошел совсем близко, взял их в руки, взвешивая, словно решил купить, и она почувствовала его дыханье на своей шее, а затем его руки оказались на ее плечах, а губы зашептали, как она прекрасна и как сильно он хотел бы увидеть ее еще раз.

* * *

– Не пугайся. – Их первая ночь случилась в суровую зиму, и он предусмотрительно погрел руки перед тем, как дотронуться до нее. – Обещаю, что не причиню тебе вреда.

Мало кто мог сдержать подобное обещание – тем более мужчина, обладающий такой властью. Однако она была благодарна ему за эти слова. Многие не стали бы даже обещать.

Позже он расстелил ее локоны по подушке и постели, словно у нее из головы лились солнечные лучи, а потом уговорил ее оседлать его и осыпать своими волосами его грудь и лицо. Он был обходительным и вежливым любовником, так что бояться его казалось абсолютной глупостью.

И все же она боялась. Боялась не только своей силы (которую теперь вполне осознавала), а скорее того, что шелковое чудо, которое она постоянно носила с собой, выглядит идеально, только когда никто его не трогает. Пот и сплетение тел сделали свое дело: волосы теперь спадали паклей и запутались. В иные моменты Родриго случайно придавливал их, и она не могла шевельнуть головой. Разумеется, она старалась молчать. Ведь волосы принадлежали ей, она принадлежала им, и вместе они были его наядой, Венерой, его личной Марией.

По прошествии пяти или шести первых свиданий дом стали оглашать ее крики. Теперь волосы стали путаться быстрее, и как бы бережно слуги ни пытались привести их в порядок, какую бы расческу ни брали, Джулия не могла сдержать слез, так что через некоторое время ни она, ни они уже не были уверены в том, что она оплакивает – свои волосы или свою жизнь, так сильно все изменилось за столь короткое время.

В конце концов, она вынуждена была поговорить с Родриго. Удивительно, но он проявил понимание: ее желание угодить ему тронуло его, и, по правде говоря, ему и самому надоело такое обилие волос в постели. Вместе они договорились об их заточении. С тех пор на время занятия любовью волосы Джулии заплетались в тугую косу. В этом имелось еще одно преимущество: теперь, когда она стояла обнаженной, ничто не закрывало ее тело от его глаз, а когда он брал ее, то накручивал косу ей на шею, один виток, потом другой, как тяжелое золотое ожерелье. Или петлю. Она быстро уловила сходство и теперь откидывала голову и стонала как от удушья. Было страшно, но вместе с тем это возбуждало.

Спустя три года у нее был муж, который никогда не смотрел ей в глаза, и любовник, ставший теперь папой римским. И хоть страсть Александра не угасла (пожалуй, она только росла), акты любви стали реже, так что бывали моменты, когда собранные в толстый пучок шелковистые волосы Джулии служили ему подушкой, а не объектом страсти, и он просто зарывался в них лицом и вдыхал аромат своим огромным носом.

Она привнесла в его жизнь спокойствие и уют. Иногда после секса он клал голову между ее грудей и так лежал, пока дыхание его не превращалось в храп, а она ласково гладила его огромные, покрытые жесткими темными волосами плечи. Только убедившись, что он погрузился в глубокий сон, она мягко, но уверенно отодвигала его от себя, ведь под тяжестью его обмякшего тела она едва могла дышать.

Позже, уже ночью, он мог зашевелиться и скользнуть рукой ей между ног или провести пальцами по ее безупречной спине, однако это был скорее жест обладания, чем свидетельство зова плоти. Управлять всем христианским миром – непростая задача, и хотя все знали о неутомимой энергии и выносливости Александра, его возможности были не безграничны. Их не всегда хватало на постель, со временем Джулия поняла и это.

Он все же старался доставить ей удовольствие, раздвигая пальцами ее лобковые волосы, щекоча ее, от чего, к ее немалому удивлению, у нее вырывался неподдельный стон удовольствия. И он улыбался ей, ведь даже обладая великой властью, Александр любил женщин и любил, чтобы они отвечали ему взаимностью.

Вначале он ввел ее в семейный дом через замужество, а потом распорядился, чтобы этот дом оказался рядом с его собственным. И хотя он день и ночь без устали работал, для него ни с чем не сравнимым удовольствием было подхватить полы своих одежд и пробраться по тайному проходу из Ватикана во дворец Зено, зная, что там еще горят свечи и его ждут.

А больше всего ему нравилось приходить неожиданно: лицо Джулии тогда озарялось радостью, верная Адриана что-то счастливо щебетала, а дети… О, его дети… Лукреция бросается в объятья, стоит ему показаться в дверях. Джоффре карабкается по нему, как по лестнице, а Хуан… что ж, в те редкие моменты, когда Хуан дома, он ведет себя самоуверенно и даже нагло, как молодой лев. Хуан с копной темно-рыжих волос и носом, таким же прямым и крючковатым, как его собственный. Хуан, воплощение свежести и молодости, с таким красивым лицом, что его можно было принять за девичье. Хотя в свои семнадцать лет он держался совсем не по-женски. Что за бесконечная энергия, что за возмутительная самоуверенность! Там, где другие видели тщеславие, Александр видел отличный потенциал. Молодой человек, который громко хохочет и шутит по малейшему поводу, готов завоевать мир. Почему бы и нет? Разве жизнь когда-либо награждала тех, кто трусливо отсиживается по углам?

Некогда у Александра был брат, такой же неистовый и нетерпеливый, как Хуан. Ах, как он любил его! Став папой римским, их дядя Каликст сделал его префектом города, обратив на брата ненависть всех старых римских семей. Падение и смерть Каликста глубоко ранили Александра, утвердив в желании отомстить, которое с тех пор не угасало. Но опыт научил его, что стоит, а что нет выставлять напоказ. Чезаре, обладающий удивительно холодным сердцем, кажется, родился с этим талантом. Хуану еще предстояло его обрести. Что ж, он научится…

До чего же прекрасную семью даровал ему Господь! Какой энергией они его наполняли, эти красивые, сильные молодые люди! Он подпитывался их бодростью и с ними рядом сам становился сильнее и могущественнее.

* * *

Родриго вытащил руку из-под спящей Джулии и пошевелил затекшими пальцами. В желудке чувствовался какой-то дискомфорт. Болеть он не любил. Он всегда был здоровым, как буйвол – или как бык. Так или иначе, все пройдет. Вероятно, в последнее время перебрал жирной пищи. Папа должен потчевать огромное количество людей, и еда просто обязана быть роскошной. Сам он, даже будучи весьма богатым человеком, предпочитал простую пищу и деревенские вина. Сколько раз он бывал на приемах, где люди пожирали одну за другой отбивные с густым соусом, а потом валились, объевшись, без сил на диванные подушки, разбалтывая чужие секреты развязавшимися языками. Но от Борджиа гости не расползались, придерживая разбухшие желудки, и ни разу еще никто не вынес из дома ни словечка, не предназначенного для чужих ушей.

Он принялся изучать изгибы тела Джулии. Живот уже стал заметен. Должно быть, все случилось перед тем, как был созван конклав: удачный момент для зачатия нового Борджиа, хоть ему (а Родриго не сомневался, что будет мальчик) и потребуется время, чтобы понять, к какому великому роду он принадлежит. Неважно. Под присмотром Адрианы и с помощью искусной швеи беременность можно скрывать сколько потребуется, а потом Джулия может ненадолго заболеть, и это будет хорошим поводом не пускать в дом посетителей, пока она не сможет снова их принимать.

Он провел рукой под ее животом, будто взвешивая растущую в нем новую жизнь. Родриго возбуждал вид беременной женщины: живое напоминание о его власти над ней. Он вспомнил первую беременность Ваноццы. Тогда она носила Чезаре. Ее груди набухли, а от пупка к паху протянулась темная линия. Как хорошо было опустить голову ей на живот, пытаясь уловить шевеление ребенка. Чезаре озорничал уже в утробе матери: его пинки и толчки всегда были неожиданными. Мальчишкой он любил вставать в боевую стойку, сжав кулаки, а на личике читалась затаенная агрессия. Лукреция совсем не такая. Ах, она с самого рождения походила на крошечную богиню, само совершенство, и такая маленькая, что он мог держать ее на одной своей ладони. Никогда еще не доводилось ему видеть ребенка прекраснее.

Родриго лениво провел пальцами вниз по животу Джулии к аккуратной маленькой влажной складочке между ее ног. На этот раз она зашевелилась.

– Ты не спишь?

Она пробормотала что-то неразборчивое. Он был рад услышать ее голос.

– Скоро рассвет. – Он отвел в сторону ее волосы и поцеловал изгиб шеи. – Мне пора идти.

Хоть он никогда и никому не говорил ни слова, его церемониймейстер – вездесущий, но верный Буркард, отлично знал, когда папа ночует не в своей постели. Строгий немец думал, что хранит свои чувства при себе. Александр улыбнулся. Должно быть, он ни разу не смотрелся в зеркало, а иначе увидел бы на своем лице не покидающее его выражение неодобрения.

Джулия повернулась на спину и придвинулась ближе к Родриго. Он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. Идеально белая кожа, казалось, излучала в темноте лунный свет.

– Хорошо ли вы спали, господин? – спросила она хриплым ото сна голосом.

– Я спал с богиней. Как же могло быть иначе? – Он убрал с ее лба прядки волос.

Она тихо засмеялась и вздохнула:

– Пока вы не ушли…

– Пока я не ушел?..

– Хочу… попросить вас о милости.

– Чего же ты хочешь, Джулия Фарнезе? Ведь у тебя все есть, – ответил он чуть снисходительно. Она умела принимать от него подарки так изящно, что дарить их ей доставляло ему особое удовольствие.

– Ах… ничего особенного. Пустяк. Да и не для меня вовсе.

– Тогда считай, что ты это уже получила.

– После того как родится ребенок… Я хочу сказать, когда здесь жизнь снова войдет в свою колею… Я хотела бы… повидать Орсино.

Ответом ей стало красноречивое молчание. Оказалось, это все-таки не пустяк.

– Я не имею в виду надолго. Он уже больше года живет в провинции. Он услышит о ребенке, как бы тщательно ни хранили этот секрет. Мне кажется, правильнее будет, если я сама расскажу ему.

Что бы ни говорили люди, но совесть у Александра была. Конечно, он время от времени думал о судьбе своего племянника, этого рогоносца и неудачника с косыми глазами. В отличие от многих других сильных мира сего, он не любил причинять людям боль. Напротив, он хотел, чтобы Орсино жилось хорошо, и дарил ему земли и привилегии. Но когда ему предстояло выбрать между тем, быть ли счастливым самому или сделать счастливей другого, Родриго легко игнорировал голос совести и ненавидел, если ему о ней напоминали.

– Когда придет время, мать скажет ему все, что необходимо. Он хорошо понимает ситуацию. Он Борджиа и уважает свою семью.

– Но он еще и мужчина. И не самый счастливый.

– Мужчинам и не дано купаться в счастье, – сказал Родриго напыщенно. – Он выражает тебе свое недовольство в письмах?

– Нет. Но мне не нужно, чтобы он его выражал. Я и так все понимаю. – Она одарила его нежной улыбкой. – Я люблю вас, мой господин, не его. И вы знаете об этом. Я не уеду надолго. Поймите, ведь он мой муж.

– А я твой святой отец. – Родриго и сам удивился, как сильно разозлила его просьба Джулии. – Я дам тебе все, кроме него. – В этот момент он отчетливо осознал, что не передумает. Он не отдаст ему Джулию. Она никогда не достанется ни ему, ни какому-то другому мужчине. Без нее, согревающей его постель и охлаждающей его разум, он уже не будет таким, как сейчас, он потеряет жизненно необходимую ему силу. – Попроси у меня что-нибудь другое, – сказал он, смягчившись.

Она отрицательно покачала головой; в темноте было трудно разглядеть выражение ее лица:

– Мне больше ничего не надо, мой господин.

Некоторое время они молчали. Затем она нежно взяла его руку и положила обратно себе под живот. И когда его пальцы вновь окунулись в ее лоно, она тихонько застонала.

– Лишь вы нужны мне, – прошептала она, раздвигая бедра, чтобы ему было удобней. – И перед тем, как вы уйдете…

Он поверил ей, потому что хотел поверить.

* * *

И опять этот странный звук – резкий, пронзительный, как будто лиса или другой дикий зверь страдает от боли. На землях, окружавших замок в Субьяко, где в детстве они часто отдыхали летом, она, бывало, слышала по ночам похожий шум, и он всегда навевал ей мысли о смерти.

Но это не животное, и никто не умирал. Лукреция отлично это знала. Эти звуки издавал ее отец в постели с Джулией. Девушка поглубже зарыла голову в подушки. Ну вот, опять. Она ждала, когда послышится голосок Джулии – порой та издавала какие-то сладкие щебечущие звуки, будто певчая птичка на ветвях. Это были звуки любви, а не насилия. Она видела их вместе, видела нежность друг к другу и страсть. Но также она знала: то, чем они занимаются, под запретом. У Джулии есть муж. По законам церкви, это грех. А ведь согрешающий мужчина – ее отец. А ее отец – это церковь. Даже более того: не греши он, ее самой бы не было на свете. Ни ее, ни Чезаре, ни Хуана с Джоффре. Потому что их мать была замужем за другим. Не делает ли это и их, детей, грешниками? Их, так нежно любимых? А не означает ли это, что грех сам по себе, может, и не грех, в зависимости от того, кто грешит?

Вернувшись из монастыря, Лукреция все чаще думала об этом. Раньше, когда она еще была ребенком, все, что происходило вокруг, казалось простым и понятным. Она едва помнила мать – только ее теплое тело и широкую улыбку, – зато отца всегда обожала и знала, что он великий человек, который служит Богу и порой бывает к нему ближе, чем любой другой. Все это было в порядке вещей. Когда Чезаре высокомерно хамил учителям, а Хуан бродил вокруг дома, истошно вопя на каждого, кто посмел ему перечить, она думала, что такое поведение свойственно всем мальчишкам. Сама же она, напротив, рано поняла, что если будет вести себя мило и приветливо, то получит все, чего ни пожелает. Да это и не составляло для нее никакого труда – все желаемое она бы и так получила, а добрый нрав просто был у нее в характере.

– Подойди, дай посмотреть на мое солнышко, – так отец приветствовал ее, когда приходил, уставший, после церковной службы. Чем она могла ответить на эти слова, как не улыбкой?

Чезаре, правда, считал иначе. Однажды, еще до того, как его отправили учиться, а вражда между ним и Хуаном набирала обороты, Чезаре спровоцировал брата метким словом, а тот ответил кулаками. Как обычно, Хуан в драке проиграл. Адриана принялась утешать его, излечивая уязвленное самолюбие и синяки, а в Чезаре, хоть он и победил, еще долго, подобно загноившейся занозе, сидел гнев. В такие моменты Лукреция приходила и садилась рядом, брала его за руку и ждала, как верный пес, когда он наконец обратит на нее внимание. Рано или поздно так и случалось.

– Думаю, в тебе есть какая-то магия, Крецци, – говорил он, не в силах сдержать улыбку. – Где другие жалят, ты лечишь.

Теперь, похоже, она сама нуждалась в лечении. Недавно у нее начались месячные, и нахлынуло море новых ощущений, контролировать которые она была не силах: неожиданная раздражительность, злость на весь мир, слезы без причины. Даже ее кожа, всегда гладкая и нежная, пошла прыщами, словно избавить ее от всех проблем могли лишь фонтаны гноя. Адриана ходила за ней по дому с мазями и горькими настойками. «Это пройдет, – говорила она. – Пройдет». «Я знаю», – думала Лукреция и только больше злилась. «Ну почему все до сих пор считают меня ребенком?» Прямо как в монастыре. Каждый месяц случались дни, когда спертый запах крови преследовал ее повсюду, окутывая собой клуатры, а по ночам просачиваясь в часовню.

Воспитанницам монастыря посещение заутреней не вменяли в обязанность. Монастырь скорее служил им школой, чем пристанищем на всю жизнь, и потому они имели привилегии, которых обычно лишены монашки и послушницы. Но Лукреция всегда плохо спала. Когда Чезаре покинул дом, она нашла ему замену в лице Бога, поэтому полюбила находиться вместе с теми, кто был к нему еще ближе. Церковь Сан-Систо, древнее строение, располагалась недалеко от того места, где погиб мученической смертью сам святой Павел. Настоятельница рассказала им об этом в первые же дни. Если девушки будут чисты и искренни в своих размышлениях о милости Божьей, то смогут услышать отголоски его последней молитвы. В монастыре воспитывались дочери самых влиятельных римских семей. Все они были богаты, многие уже сосватаны. Девушки обменивались тайно пронесенными в монастырь безделушками и сладостями, шептались и смеялись до полуночи, пересказывали друг другу шокирующие истории и делились секретами. Именно там Лукреция поняла, насколько жестоки молодые сплетницы, и впервые узнала о греховности своего рождения. Приглядывающая за ними монашка нашла ее в слезах. Девушка была безутешна, и той пришлось отвести ее к настоятельнице.

– Ты не должна порочить свою любовь к Господу подобными мыслями, Лукреция, – сказала она таким добрым, полным понимания голосом, что девушка сразу прониклась к ней глубокой симпатией. – Он все знает, и его всепрощение безгранично.

Только недавно ей в голову пришло, что она не единственная из воспитанниц монастыря нуждалась в словах утешения.

Дом погрузился в тишину. Сон не шел. Занимался рассвет. В голове у Лукреции вертелась куча мыслей. О, как хотелось бы ей быть ближе к Богу в своих молитвах! Она выскользнула из-под одеяла, зажгла свечу и бесстрашно шагнула в темные коридоры дома.

* * *

Погруженный в собственные мысли, Александр направлялся через небольшую, плохо освещенную домашнюю часовню обратно в Ватикан, как вдруг увидел у алтаря призрачную фигуру. Он никогда в жизни не встречал бестелесных созданий, и сердце его екнуло от страха. Не кара ли это Божья мужчине, без капли раскаянья спящему с женой своего племянника?

Фигура повернулась.

– Лукреция!

– Отец! Ты напугал меня!

– Что ты делаешь здесь, дитя?

– Ах… я просто… молюсь…

Он тихонько засмеялся. Мог бы и догадаться! Лукреция единственная из его детей посещала церковь по собственному желанию. Она поднялась с колен. Он шагнул к ней, взял ее лицо в ладони и внимательно всмотрелся в него. Кожа влажная от пота, под глазами небольшие тени: признак того, что скоро она станет совсем взрослой, хоть пухлые щечки еще напоминали о той малышке, которая могла затронуть самые тонкие струны его души.

– Едва рассвело, милая. Почему ты не спишь?

– Ты забыл, папа. В монастыре мы вставали чуть свет. Я проснулась… Признаться, сегодня я проснулась рано. И… захотела с кем-нибудь поговорить.

Она перевела взгляд на статую Богоматери.

– Как думаешь, сможет ли папа римский заменить ее?

Она улыбнулась, и они сели. От него исходил легкий кисловатый запах, напоминающий о недавнем акте любви – помыться не было времени. Они оба знали это. Он нежно гладил ее руку. Лукреция стала уже слишком большой для иных проявлений любви с его стороны.

Какое-то время они сидели, молча разглядывая алтарь: крест с изможденным телом на нем, голова беспомощно склонена в бесконечной печали. Построивший этот дворец кардинал Зено слыл ценителем искусства, и Иисус, заказанный специально для этой часовни, выглядел совсем как живой. Рядом стояла старая деревянная статуя святой Марии, тяжелые складки ее одеяния ниспадали до самых пят, а розовый румянец щек изъели древесные черви. Александр подумал, что надо бы поручить кому-нибудь заняться статуей. Не пристало Богоматери стоять рябой.

– Как Джулия?

– У нее все хорошо. – Беременность еще хранили в тайне от домочадцев. По крайней мере, ему хотелось в это верить. – Я задержался по делам и пришел, когда ты уже легла.

Она кивнула, показывая, что все понимает и ему не нужно объясняться.

– Так скажи мне, что тебя гложет? Ты должна быть счастливейшей девушкой во всем христианском мире!

– Я знаю, папа. И вспоминаю об этом в своих молитвах каждый день. Но все же… – Она глубоко вздохнула. Если Бог свел их сегодня вместе в этой часовне, Он несомненно хочет, чтобы они поговорили. – Меня тревожат мысли о моем муже.

– Твоем муже! Ха! Похоже, сегодня всем охота поговорить о мужьях. И о чем же конкретно ты думаешь?

Она внимательно посмотрела на него, пытаясь угадать настроение. Он сжал ее руку:

– Давай, скажи мне. Я твой отец и нежно люблю тебя, моя милая.

– Я хочу знать, он будет из Милана или из Неаполя?

– Из Милана или Неаполя? Откуда такие мысли?

– Я слышала, что свадьба графа д’Аверса отложена.

– И от кого же ты это слышала?

– Ах, папа, люди многое говорят. Я знаю, что мы… как сказать… Ты стал папой римским, и все изменилось. Теперь мы тесно связаны с миланской семьей Сфорца, не так ли? Ведь они каким-то образом помогли тебе. И чтобы закрепить эту связь, тебе нужен брак. Адриана сказала, не мне, но я слышала разговор, что Милан и Неаполь враждуют, поэтому я подумала, что ты должен сохранить между ними хоть какой-то мир, а значит, нужно оказать честь и Неаполю тоже…

– О, дорогая! – Александр вновь сжал ее пальцы и засмеялся. – Определенно, ты зря растрачиваешь себя на учебу и шитье. Твое место в папской консистории. Ты лучше всех там присутствующих разбираешься в подобных вещах.

– Неправда, – возмутилась Лукреция. – Думаю, многие понимают это гораздо лучше меня! Два дня назад тетя Адриана не приняла гонца от графа д’Аверса. Я просто не могла не узнать об этом, ведь он расшумелся на весь двор! Она говорит, что сделала это по твоему приказу.

– А что еще она говорит? – спросил Александр, стараясь не выдать голосом удивления.

– Ничего. Но к нам многие приходят.

И слухи сочатся из складок их одежды. Иногда он думал, что Рим можно захватить, просто прислушавшись к городским сплетням, а экономику поддерживают не банкиры с торговцами, а пустая болтовня. Ничего удивительного, что Венеция и Флоренция процветают, а Рим топчется на месте.

– К нам тянутся, чтобы приблизиться к тебе. Несколько недель назад приезжал принц Феррары! Его отец хочет заполучить кардинальскую шапку для своего младшего брата. Ты знал об этом? Мы приняли его подарки, но ничего не обещали. Мы соблюдаем приличия. Тетя Адриана все делает правильно, папа. Она понимает все лучше, чем я или Джулия.

Женщина, превратившая собственного сына в рогоносца ради удовольствия кузена. Похоже, эти мысли будут преследовать его весь день. Что сделано, то сделано. И Орсино в результате оказался не в таком уж невыгодном положении. Он обеспечен всем необходимым. Кроме жены. Александр будто вновь услышал голос Джулии в темноте.

– Я удивлен, что принц Альфонсо не попросил твоей руки, пока был здесь.

– Ты злишься, папа?

– Нет, что ты, дитя! Я думал совсем о другом.

– Прости, если озадачила тебя, – неожиданно с жаром сказала Лукреция. – Просто мне кажется, что если я уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, то должна знать такие вещи.

Он взял ее руку, белую, как крыло голубки. В Испании, под знойным жестоким солнцем эти бледные руки ценились бы выше любого сокровища. В Валенсии Лукреция стала бы предметом всеобщего обожания. Однако она нужна ему здесь.

– Ну, хорошо, – проговорил он серьезным тоном, приняв решение сказать ей правду. – Вполне вероятно, что ты не выйдешь замуж за дона Гаспара д’Аверса.

– Мы помолвлены! Как он это воспримет?

– Он будет рвать и метать. Но потом успокоится.

– Так, значит, Милан?

– Не уверен. Пока мы лишь ведем переговоры. – Александр улыбнулся. – Глядишь, Пресвятая Дева поможет нам принять решение.

– У меня еще не было времени как следует поговорить с ней. Хотя… хотя я знаю еще один способ найти ответ.

Она сгорала от нетерпения. Став отцом всех католиков мира, он все реже мог побыть с ней наедине. И сейчас они в равной степени наслаждались обществом друг друга.

– И что же это за способ?

– Надо взять чашу с водой, обвести вокруг нее воском или свечной золой, – теперь глаза Лукреции сияли, – затем сказать несколько слов и слегка помешать деревянной ложкой, а когда вода успокоится, заглянуть в нее. Там можно увидеть лицо своего будущего мужа.

Александр не смог сдержать смеха:

– Думаю, не очень-то умно для дочери папы римского вызывать дьявола, гадая на свое будущее.

– Это вовсе не дьявол, папа! И слова произносятся богоугодные.

– Неважно, все равно такие обряды запрещены. Кто научил тебя этому?

– Никто… – потупилась она. – Это просто игра…

– Полагаю, настоятельница Сан-Систо не одобрила бы такие игры.

– Я узнала о ней как раз в монастыре! Девочки все время играли в нее. – Теперь она сжала его руку. – Конечно, настоятельница ни о чем не догадывалась. Ты не представляешь, как скучно там порой бывало, одни молитвы и никаких развлечений!

Монашки, вызывающие духов, чтобы предсказать будущее!.. Не будь он так занят, выдирая зубы у кишащих повсюду ядовитых змей, мог бы навести порядок в монастырях. Что ж, это подождет. Он заглянул в веселые глаза дочери. Она любит игры. Не только внешне в ней сохранились детские черты. В свои тринадцать она еще слишком юна для замужества. Кого бы ни выбрали ей в мужья, в контракте будет прописан пункт об отсрочке консумации брака.

Однако избранник не будет испанцем, в этом не оставалось сомнений. Расстроит ли ее это?

Она задумалась над его вопросом.

– Раньше я всегда хотела там жить. Вы с тетей Адрианой так много рассказывали о Валенсии, о том, как сверкает море под ярким солнцем, а по городу гуляет легкий ветерок, о том, как много там церквей и дворцов, а люди веселые и дружелюбные. Но сейчас я хочу остаться здесь. Мы – одна из самых влиятельных семей Италии. Каждый из нас должен сыграть свою роль ради общего будущего, и замужество – это шаг, который многое для нас изменит, – произнесла Лукреция как по заученному.

– Браво! Вот слова настоящей Борджиа! Не переживай больше. Когда решение будет принято, ты узнаешь о нем.

Она встала.

– Отец. Я хочу попросить тебя кое о чем.

Александр едва не ответил «все, что пожелаешь», но вспомнил разговор с Джулией и решил уточнить:

– Что же ты хочешь?

– Мне бы не хотелось иметь очень уж старого мужа. Хуан говорит, что старики писают в постель.

– Правда? – Он удивленно посмотрел на дочь.

– Ах, он вовсе не тебя имел в виду!

– Я знаю.

– И еще кое-что…

Он театрально вздохнул, словно смиряясь с тяжелой участью. Они улыбнулись друг другу.

– Верни Чезаре домой. Он тоскует по Риму. Я читаю об этом между строк в его письмах.

– Он приедет к твоей свадьбе. Обещаю.

Глава 6

Александр прошел по узкому коридору, то и дело цепляя своим грузным телом стены, затем открыл дверь и очутился в темной капелле папского дворца. Дверь сливалась со стеной, расписанной под занавес, – не зная, где искать, или не присмотревшись внимательно, вы бы никогда ее не заметили.

Он прошел мимо караульного, чьей обязанностью было следить, чтобы лампы у алтаря никогда не гасли. Возле нефа сидел другой гвардеец – он следил, чтобы караульный у алтаря не заснул. Когда папа проходил мимо, оба подняли глаза, а затем тут же уставились в пол. Они отлично знали, что им положено видеть, а что нет.

Со свечой в руке Александр прошагал по мраморным плитам в центр капеллы к трансепту. Как и многие сильные мира сего, он привык к роскоши. Когда двадцать лет назад был достроен его собственный дворец, первые недели он ходил по нему как ребенок, очарованный новой игрушкой. Но очень скоро он переключился на повседневные дела. Рассмотрение жалоб, составление договоров, манипулирование людьми и денежные махинации – все эти заботы поглотили его, а сводчатые потолки, расписные стены и золотые тарелки быстро отошли на задний план. Богатство было неотъемлемой частью положения в обществе, оно вызывало чувство уважения и восхищения. Впрочем, в отличие от других кардиналов, Родриго Борджиа не стремился во всем следовать моде.

Но даже он не мог пройти по этой недавно выстроенной капелле, не восхищаясь ее роскошью и величием. Старый хитрый лис Сикст IV! Рим всегда был полон головокружительно высоких зданий, но Сикст понял, что возведение такой капеллы само по себе явление из ряда вон выходящее. За десять лет с момента ее постройки Александр много раз наблюдал за тем, какой волшебный эффект производит Сикстинская капелла на входящих в нее: люди стоят, открыв рот, пытаясь осознать ее огромные размеры – за основы были взяты габариты Соломонова храма. А увидев, как свет играет на фресках с изображением Моисея и Христа, посетители невольно улыбаются, изо всех сил вытягивают шеи и скользят взглядами выше, выше, по изображениям на стенах к потолку, декорированному под усыпанное звездами небо.

И он сейчас тоже устремил свой взгляд вверх. Какое мудрое архитектурное решение! Среди такого великолепия человек чувствует себя ничтожным и покорным. Лишь святые и отшельники видят чудесное в птичьем крыле и обычной травинке. Большинству людей для того, чтобы поверить в могущество Бога, нужно нечто большее. В этом и состоит работа Рима. Каждый добросовестный папа оставлял после себя высеченное из камня и мрамора наследие. Он повидал много примеров, пока ожидал своей очереди на папский престол. Жажда строительства охватывала всех: и скромных, и тщеславных. Однако Сикст превзошел любого из своих предшественников. Он начал жизнь францисканцем, исповедуя бедность и добродетель, но едва головы его коснулась тиара, как он принялся раздавать указания архитекторам и инженерам, воздвигая великую капеллу под своим именем. Счета росли, и Родриго Борджиа, в то время вице-канцлеру, приходилось исхитряться и добывать все больше денег. Не удовлетворившись содеянным, Сикст перестроил несколько церквей, заложил свой личный алтарь в уже обветшалом соборе Святого Петра и возвел новый мост через Тибр, также дав ему свое имя. Его строительные амбиции были непомерно велики – неужели он думал, что доживет до момента, когда все его проекты завершатся? Месса в честь открытия капеллы, совпавшая с праздником успения Пресвятой Девы Марии, прошла незадолго до смерти Сикста, и к тому времени он уже больше походил на растение, чем на человека.

Александр прекрасно помнил эту церемонию: скамьи ломились под сановниками, прибывшими со всего христианского мира, воздух был пропитан ладаном, а великий папский хор возносил славу Господу. Это продолжалось часами, и большинство стариков задремали. Только не он. Он без устали разглядывал все мельчайшие детали капеллы, особенно фрески в верхней части стены, поражаясь красоте работ Гирландайо и Боттичелли и дипломатическому таланту Сикста, который умудрился купить их услуги у Флоренции вскоре после того, как организовал против нее тайный сговор. Сикст хотел отобрать власть в городе у Медичи и передать ее, в частности, собственному племяннику. И куда только делся набожный францисканский проповедник? Если бы все тогда сработало, не стоял бы теперь Родриго Борджиа здесь – он бы жил и умер состоятельным вице-канцлером, оттесненный с высшей должности семьей делла Ровере, которая держала бы под контролем и конклав, и всю Флоренцию.

Нет, Сикст, при всей своей набожности, стремился к бессмертию другого рода: бессмертию семьи. Это стремление Александр понимал всеми фибрами души.

Сикст кормил червей в мраморной гробнице, а Борджиа правил. Конечно, его папство тоже будет отмечено выдающимися произведениями искусства и большой религиозной работой. Потолок капеллы словно бросал ему вызов, но сейчас Александр был слишком занят укреплением города и обустройством своих новых апартаментов. Что касается ближайшего будущего, его приоритеты достаточно ясны. Борджиа достигают бессмертия с помощью сыновей и дочерей, племянников и племянниц, кузенов и кузин, и каждый из них вплетает шелковую нить своей верности и влияния в семейную паутину, которая позволяет править Римом и всем, что лежит за его пределами.

Александр задумался о раскинувшихся перед ним возможностях.

Его любимая Лукреция станет первой. Ее муж получит поистине драгоценный цветок. Какой-нибудь мелкий испанский дворянин подошел бы в супруги незаконнорожденной дочери кардинала, – но не отпрыску папы римского. Эта мысль вызвала у него улыбку. Конечно, граф д’Аверса узнал обо всем слишком рано, сплетни в Риме разносятся быстро. Пока продолжаются переговоры об объединении с домом Сфорцы, он нужен им для отвода глаз. Александр назначит ему аудиенцию и залечит уязвленное самолюбие.

«Нет, Гаспар, что ты… Слухи распустили специально, чтобы отпугнуть других претендентов. Конечно, она твоя. Просто мне нужно время, чтобы все устроить», – скажет он ему.

Ах, как приятно мипулировать людьми! Позже, когда настанет подходящий момент, он даст графу от ворот поворот и спровадит его прочь из города, предварительно хорошенько набив ему сумку деньгами.

А потом придет очередь Хуана. Дорогой Хуан, как легко протоптал он дорогу к сердцу своего отца! В Испании он уже носил титул герцога Гандийского, и многие захотят связать с ним свою судьбу, ведь именно он станет продолжателем династии. Его жена будет законнорожденной и обязательно королевских кровей. Александр знал, корону какой страны он хочет, но еще не знал, как ее получить. Ничего, рано или поздно получит. Любая страна и любая правящая династия христианского мира на том или ином этапе нуждаются в одобрении папы – вот в чем прелесть и сила этой должности. Остается лишь решить, что, когда и как затребовать в качестве оплаты за услугу.

И наконец Джоффре. Джоффре… При мысли о младшем сыне Александр нахмурился. Да, он милый мальчик, хорошенький, с большим круглым личиком и щербатыми зубами. Но порой Александр сомневался, что именно он отец ребенка, чьи черты лица и нрав так сильно напоминали ему последнего мужа Ваноццы – ее выдали замуж для того, чтобы сделать респектабельной дамой, пусть она по-прежнему развлекала кардинала в постели. Наверняка все получилось не специально – Ваноцца была верной любовницей. Но кто откажется подсунуть ребенка тому мужчине, отдача от которого будет больше? Что ж, если его подозрения и верны, он извлечет выгоду и из этого мальчика. Решение уже принято: этот дареный конь будет носить имя Борджиа, и неважно, кто его настоящий отец.

Ах, ведь еще есть Чезаре…

Чезаре.

Даже самый слепо любящий отец в состоянии увидеть достоинства и недостатки своих детей. Александр знал, что старший сын наделен умом и полон энергии. Он видел, как ранит он словами и как ловко пускает в ход обаяние, чтобы достичь цели. Одновременно с этим он чувствовал, насколько холодна его душа и как сильно отличается он от своего простодушного брата. Несомненно, из него вышел бы лучший солдат, чем священник. Но решение уже принято, и слишком поздно менять его. Ни одна великая римская династия не выживет без поддержки изнутри церкви. И чем выше карабкаешься, тем больше шансов, что скоро мир увидит другого папу. Кузен Александра, Хуан Борджиа Ланцо, хороший священнослужитель, грамотный и верный, никогда не пойдет дальше коллегии кардиналов. Нет, только Чезаре имеет все шансы дойти до конца. В этом нет никаких сомнений. Целый штат юристов уже работает над проблемой его незаконнорожденности. Внебрачный или нет, его сын станет кардиналом.

– Ваше святейшество, это очень сложная проблема.

– Тогда разберитесь с ней, как с любой другой сложной проблемой!

До конца года они разберутся. Так лучше для Чезаре, пусть и вызовет у него смех. В мире, где божьи политики могут быть так же безжалостны, как политики мирские, его старший сын будет чувствовать себя как рыба в воде.

– И еще кое-что, отец… – услышал он голос Лукреции, шепчущий ему прямо в ухо. – Верни Чезаре домой. Он тоскует по Риму. Я читаю об этом между строк в его письмах.

Александр повернулся и склонил голову к алтарю. Как по-разному люди молятся и просят!

Он снова прошел в ватиканский коридор и подозвал слугу, который в ожидании возвращения хозяина дремал на соломенном тюфяке рядом с дверью в папскую спальню.

– Вставай! – Он потряс его за плечо. – Пора завтракать и приниматься за работу. Разбуди Буркарда и пришли его ко мне.

Глава 7

– Уверен, мы можем больше выжать из брачного союза. Этот жених из семейства Сфорца – просто миланская марионетка. Город Пезаро в любом случае принадлежит папству, он не стоит даже пушечных ядер, которыми мы разбомбим его стены. Тебе не кажется, что есть масса других вариантов выгодно выдать Лукрецию замуж?

– Признаться, я рад, что ты дома, Чезаре.

Александр откинул голову на позолоченную деревянную спинку папского трона, где он чувствовал себя наиболее комфортно в присутствии старшего сына.

– Не знаю, как христианский мир обходился без тебя! А если логика у тебя развита не хуже, чем риторика, ты сможешь сам ответить на свой вопрос.

Чезаре быстрым шагом пересек комнату, его новая архиепископская мантия скользила по плитке пола. Просторные залы Ватикана были для него в диковинку, и пусть он никогда не признался бы в этом, он нервничал. Сарказм в голосе отца не остался незамеченным. Пока Чезаре ожидал в Сполето разрешения вернуться, любимым сыном для отца стал Хуан, и теперь старшему брату предстояло доказать свое превосходство.

Что ж, если это проверка, то она проще тех, которые устраивали преподаватели канонического права. Практика всегда казалась ему интересней теории.

– Мы в долгу перед Сфорца за помощь на выборах, и теперь они нужны нам в качестве союзников против римских семей. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Теперь мы должны уравнять Милан и Неаполь. Назначив достаточно своих кардиналов в священную коллегию, мы сможем получить таким образом контроль над этими семьями.

– Великолепно! Профессорам следовало выдать тебе диплом раньше времени. – В голосе Родриго теперь не было и тени иронии. – Не сомневаюсь, что коллегия кардиналов поможет. Однако не по своей инициативе. Это вопрос времени. Слишком много наших людей быстро поднялись по карьерной лестнице, и враги на каждом углу кричат о продажности. «У десяти предыдущих пап, вместе взятых, нет такого количества родственников, как у этого!» Ах! Что за преувеличение!

– И кто же посмел говорить так?

– Посол Феррары! В личной переписке со своим герцогом.

Александр широко улыбнулся – он обожал копаться в чужом грязном белье. Невозможно забраться так высоко, не обзаведясь шпионской сетью для наблюдения за врагами.

– Что ж, он в чем-то прав. Побывал бы ты поутру у меня в приемной: испанцы повыскакивали, как лягушки после дождя, и каждый заявляет, что женат на дочери кузины какой-то из моих тетушек, которых я в глаза не видел. Должно быть, Валенсия сейчас потеряла добрую половину населения. – Папа самодовольно хмыкнул. – Мы выберем лучших и отправим остальных восвояси. Что до Феррары – герцог будет лизать нам руки в благодарность за то, что мы даруем кардинальскую шапку его сыну.

– Да и добрую половину остальных семей мы можем купить таким же образом. А оставшиеся всегда найдут на что пожаловаться. Но дело уже сделано. – Чезаре взмахом руки обвел комнату. – Ты здесь, и этого им у нас не отнять. А когда дойдет до замужества Лукреции…

– Когда дойдет до замужества Лукреции, ни один из претендентов тебя не устроит, Чезаре. И мы обсудим это, когда ты наконец куда-нибудь сядешь. Я старый больной человек, и у меня кружится голова, когда ты скачешь по комнате как на танцах.

– Я думал, что в присутствии папы не дозволяется сидеть без его дозволения, – ехидно парировал Чезаре.

– Да, это так. Но ты, похоже, ростом превосходишь папу, даже когда он восседает на троне, так что сядь, – сказал Александр так, будто отдал команду псу.

Чезаре с размаху уселся в деревянное кресло. Замысловатые резные ручки и реечное сиденье казались чересчур хрупкими рядом с его молодым здоровым телом. Папские кабинеты будто предназначались исключительно для приема дряхлых и болезных церковников.

– Так что ты имеешь против Сфорца?

Вопросы пошли попроще.

– Мы уже заплатили им по счетам. Шесть сундуков с серебром и должность вице-канцлера – достойная цена за папский престол. Асканио Сфорца все равно не набрал бы необходимого количества голосов.

– Это так. Но не его нам надо задобрить, а его брата в Милане.

– Он нам за это спасибо не скажет. Отец, он ведь отъявленный мерзавец!

– Ты совершенно прав, – засмеялся папа. – Так и обо мне много раз говорили. Мерзавец… Но какой! Да любого, кто планирует отнять власть у собственного племянника, надо опасаться, словно бешеной собаки!

– И это еще одна причина держать его подальше. – Чезаре многозначительно помолчал. – То, что говорят о Франции, правда?

– А что говорят? – оживился Александр.

– Что Людовико Сфорца предлагает королю Франции заявить о своих притязаниях на трон Неаполя.

– Ах! Что за поганые сплетни! Если он сделает это, то будет последним дураком. Чужая армия разрушит Милан, а вслед за ним всю Италию. Откуда эти слухи?

Настал черед Чезаре улыбаться:

– Разве не ты учил меня всему, что я знаю, отец?

Что ж, правда. Как любой хороший политик, Чезаре Борджиа многому научился у отца, еще беспечно качаясь у него на руках. В детстве он больше всего любил, когда вечерами после ужина Родриго отпускал слуг и женщин, подзывал к себе их с Хуаном, и они садились рядом за столом, наблюдая за тем, как отец составляет на деревянной поверхности карту своей любимой Италии из того, что осталось от трапезы.

– Смотрите, эта страна вчетверо больше в длину, чем в ширину. И каждая часть разная.

В верхнем правом углу рыбные скелеты изображали Венецию, куриные косточки использовались для обозначения Милана. Неаполю доставались свиные кости. Флоренция, Сиена и другие маленькие города-государства Родриго помечал горсткой ягод. А посередине всего этого сплетались в виде шатра вилки и ложки – земли, принадлежавшие папе, и сам Рим, его Родриго обозначал ножом. Хуан всегда тянулся за ножом и подъедал со стола ягоды. Чезаре, напротив, внимательно смотрел и слушал. Эта игра в разделение власти за обеденным столом всегда казалась ему в разы интересней шахмат, и похожий на сапог кусок земли под названием Италия он мысленно представлял сделанным из куда более жесткой кожи сверху и снизу и из мягкой – посередине.

– Думаю, Людовико Сфорца способен на это, – осторожно произнес он. – Его амбиции не знают границ.

– Что ты хочешь сказать, Чезаре? Что вместо этого мы должны поощрять Ферранте? Человека, которому нравится держать своих недругов в клетках посреди Неаполя и наблюдать за их медленной смертью?

– Не делай вид, что тебя это волнует, отец! Тебе просто не нравится, что Неаполь способствовал продаже замков папы Иннокентия.

– Да, мне это совсем не нравится! – рявкнул Александр, довольный, впрочем, проницательностью сына. Папский дворец был полон пустых советчиков, но лишь несколько из его людей умели смотреть в корень, подобно Чезаре. Не зря он отправил его в Пизу набраться ума-разума. Теперь глупо жаловаться, что сын вернулся чересчур умным. – Замки принадлежали церкви, его паршивый сынок не имел никакого права их продавать. И уж точно не семейству Орсини. Черт бы их побрал! Это просто преступление против папства! Только посмотри, сколько дорог в Рим оказалось под контролем Орсини!

– Ты забываешь, отец, что я держу в голове все карты. Я прибыл сюда по этим самым дорогам.

Он выехал из Сполето десять дней назад, инкогнито, в сопровождении одного Микелетто. И дороги выбирал намеренно – так, чтобы осмотреть земли близ замков Орсини к северу от города.

Едва прибыв в Рим, Чезаре сразу отправился в дом Ваноццы. Мать и сын не виделись два года, и ее неподдельная радость от встречи с возмужавшим красавцем сыном передалась и ему. Она напоила его собственным молодым вином (после того как у Ваноццы забрали детей, она занялась виноделием) и уделила ему столько внимания и заботы, сколько он никогда бы не вытерпел ни от какой другой женщины. Даже Микелетто позволил себе в ту ночь расслабиться.

На следующий день по дороге в Ватикан Чезаре внимательно изучал римские улицы. Анонимность позволила ему увидеть то, что обычно скрыто от глаз. Оставшиеся после коронации украшения арок поблекли и осыпались, и улицы теперь выглядели не лучше, чем обычно. По дороге к реке им попалось много развалин: под серым зимним небом они показались Чезаре еще более убогими, чем он помнил. Похоже, в его отсутствие откопали еще несколько древних сокровищ. Рим охватила мода на изучение древностей.

Неподалеку от Форума они остановились, чтобы посмотреть, как группа мужчин грузит на телеги камни из руин. Что не удалось сохранить, пригодится где-нибудь еще. По новому указу отца, каждый камень, выкопанный с целью строительства, облагался церковной десятиной. Проведя полжизни на посту вице-канцлера, папа знал, как получить для церкви дополнительный доход. Но в целом в Риме мало что изменилось за время отсутствия Чезаре, и он почти ничего не упустил. Разве что возможность лишний раз блеснуть перед отцом интеллектом.

– Не только Неаполь ослушался тебя в отношении этих замков, отец. Ты писал, что делла Ровере способствовали сделке.

– Способствовали и свидетельствовали при подписании договоров в их собственном доме. Предатели! – сердито рявкнул Александр. – Но поскольку наш враг хочет разозлить нас… – он сделал театральную паузу и глубоко вздохнул, – мы будем дружелюбны. А чтобы сохранить необходимый баланс, свяжем Милан крепкими узами брака с Лукрецией, а Неаполь чуть позже другим союзом. Хвала деве Марии, у меня трое прекрасных детей, готовых к супружеству.

– Позволь мне уйти из церкви, и у тебя будет четверо. – Слова так быстро слетели с языка Чезаре, что он сам им удивился.

– Мы уже говорили об этом, – ответил Александр. – Ты знаешь, нам нужен кто-то из Борджиа в церкви.

Хуан. Это имя вертелось на языке, но, похоже, чем хуже брат вел себя, тем больше отец его любил. Что ж, нет смысла поднимать эту тему.

– Так пусть это будет Джоффре.

– Ха! Да он еще под стол пешком ходит!

– А ты сказал, что он готов к браку.

Александра снова одолели сомнения, но он быстро отогнал их.

– Помолвка может длиться годами. И те части тела, которые необходимы для женитьбы, возмужают в нем быстрее, чем мозги. Ты похож на пса, который никак не может выпустить из пасти кость. Решение принято. Лукреция выйдет за Джованни Сфорцу – пусть он и марионетка, он станет нашей марионеткой. Мы получим город Пезаро и, если будем действовать правильно, узнаем все замыслы Милана. А потом, после того как мы получим кое-какое возмещение за упущенные замки, Джоффре возьмет в жены неаполитанку.

– А Хуан?

– Пока мы ведем переговоры… Обсудим это все вместе, когда он приедет. А сейчас я хочу, чтобы ты посмотрел свои новые апартаменты.

– Какие переговоры? С Испанией? Он женится на испанке?

– Я сказал достаточно, Чезаре! – Судя по тону, разговор был окончен, и Чезаре подчинился. Он был слишком настойчив и прекрасно понимал это. Он предложил отцу руку, когда тот спускался по ступеням трона, однако тот с раздражением отмахнулся.

– Я не так стар, чтобы нуждаться в твоей помощи. Хочу показать тебе кое-что. Знаю, ты не сильно интересуешься картинами, но современный папа должен оставить свой след не только в политике, но и в искусстве, иначе нас заклеймят мещанами. Хватит и того, что нас считают чужаками. А сейчас, пожалуйста, пусти в ход свое обаяние.

* * *

В самом деле, Чезаре, как и его отца, не сильно трогало искусство. Если другие возводили стены, чтобы покрыть их фресками, то Чезаре скорее интересовали строительные объекты, возведенные с более практической целью. В данный момент его волновала в первую очередь реконструкция замка Святого Ангела – огромной крепости на реке, под фундаментом которой скрывался старый императорский мавзолей. Архитектор и инженер Джулиано Сангалло как раз проектировал внутри замка новые комнаты, а также усиливал внешние укрепления и ремонтировал верхний проход между замком и Ватиканским дворцом. Хотя теоретически считалось, что весь город принадлежит обладателю ключей этого замка, на самом деле, чтобы попасть в него, любому папе, оказавшемуся в немилости, приходилось бежать сломя голову по городским улицам.

Чезаре знал много людей, подобных Сангалло. Он отличал их по взгляду на окружающий мир: они видели скорее то, что могло бы быть, чем то, что есть на самом деле, мысленно строили величественные здания, поражающие воображение еще на этапе проектировки. В своих амбициях они чем-то походили на лучших из генералов. Им тоже нужна была целая армия людей для того, чтобы осуществить свои замыслы. Одна из черт, которые Чезаре так не любил в Людовико Сфорце, – это бездумная эксплуатация талантливых людей искусства. Вот сейчас он держит у себя при дворе в Милане человека, который заявлял, что может построить мост, несокрушимый для любой армии, а Сфорца поручил этому да Винчи мастерить глиняную модель для статуи огромного бронзового коня, которую он заказал, чтобы польстить своему и без того немалому самолюбию. Пустая трата энергии. Когда он, Чезаре Борджиа, поскачет из Рима во главе армии (а он рассуждал об этом с уверенностью, присущей молодому человеку), рядом с ним бок о бок будет ехать инженер, и если какой-нибудь замок или крепость откажутся сдаваться, то над их разрушением поработает голова, которая разбирается в этом гораздо лучше, чем его собственная.

Отец с сыном прошли вниз по лестнице, а затем по длинному коридору в старый Ватиканский дворец. Грузное тело Александра совершенно не мешало им двигаться быстрее, чем окружающие. Встречные останавливались и низко кланялись. Впрочем, они тут же вздергивали голову вверх, чтобы взглянуть на Чезаре. Его прибытия уже давно ожидали, и он их не разочаровал: красивый молодой человек в церковном облачении, волосы густые и длинные, как у самого Господа – напоминание о том, что для него это не последняя ступень священства, пусть он и сменил уже ряд должностей в церкви. По прибытии в свой новый дом в Трастевере он обнаружит с дюжину приглашений в дома прелестных женщин, часто с сомнительной репутацией. Почему бы и нет? Став архиепископом, Чезаре обеспечил себе доход в шестнадцать тысяч дукатов в год, и пока святая церковь требовала от своих слуг безбрачия, но не целомудрия, всегда оставались лазейки для получения удовольствия.

Для себя Александр выбрал вереницу просторных комнат вдоль стены дворца, примыкающих к почти достроенной (осталось возвести только зубчатые стены) башне. Когда завершатся работы, тут появятся и закрытые помещения, и залы для свободного доступа. Как и многое во время правления Борджиа, строительство велось в ускоренном порядке. Пока же он спешил покрыть фресками уже имеющиеся стены и сводчатые потолки, ведь не за горами свадебная церемония. Любимый художник папы – Пинтуриккьо – работал в поте лица. Впрочем, при такой нагрузке качество его произведений изрядно хромало.

– Тут будет Зал святых, – сказал Александр, едва они зашли внутрь. Группа подмастерьев трудилась возле столов. Папа приветливо улыбнулся им, и на его белой с золотом шапке сверкнул луч солнца. Когда им позволят повидаться с семьями, они расскажут, как сияние исходит от его святейшества. – На этой задней стене изобразят святую Екатерину при Александрийском дворе. Наша дорогая Лукреция будет позировать. Ах, какая прекрасная святая из нее получится! Пинтуриккьо уже сделал наброски. Теперь, когда ты здесь, он захочет и с тебя кого-нибудь написать. А сам я буду здесь, видишь? – Папа указал на леса, стоящие возле люнета над дверью в следующую комнату, – над проемом был изображен Иисус Христос, возносящийся над золотистым пламенем, а рядом с ним парили маленькие херувимы. Ниже мелом был сделан набросок гробницы Иисуса и спящих возле нее солдат. Голос Александра теперь звучал громче: – Вот здесь, видишь? Я буду припадать на колени, облаченный в папские одежды – живой свидетель чудесного воскрешения.

Из-за занавеси на лесах раздался мужской голос:

– Этого не случится, если вы не отыщете времени попозировать.

– Ах, Пинтуриккьо! Вот вы где! – воскликнул Александр. – Спускайтесь сюда! Я нашел для ваших картин еще одно прелестное лицо!

Все еще скрытый занавесью, художник начал спускаться и вскоре появился перед ними. Это был необыкновенно уродливый человек хрупкого телосложения с головой, слишком большой для его тела, и горбом – удивительно, как он умудрялся смотреть вверх, оценивая свои шедевры, а еще удивительней, как он умудрялся их писать.

– Мне пришлось выложить за него кругленькую сумму. Он оставил часовню делла Ровере незаконченной, – сказал Александр громким шепотом. – Горб заработал, проведя полжизни в сточных канавах – раскапывал старый Рим и изучал древнее искусство. А пахнет он так, будто до сих пор там. – Александр наморщил нос и почесал ухо. – Еще и напрочь глухой. Жена у него вечно кричит, и никто не знает, причина это его глухоты или следствие.

Он улыбнулся художнику.

– Как поживает ваша жена, Пинтуриккьо? – заорал он.

– Она меня почти не видит, – буркнул тот в ответ, вытирая руки о кусок ткани. Его возраст не поддавался определению. С равным успехом ему могло быть и сорок, и шестьдесят.

– Мой сын, архиепископ Валенсии.

– Очень рад, мой господин, – ответил Пинтуриккьо, хотя радости на его лице не было. Он громко сопел, мотая головой и разглядывая Чезаре в профиль: прекрасный нос, идеальная линия скул, полные губы, почти как у девушки, квадратный, чисто выбритый подбородок. Красивей всего были глаза: словно темные камни, сверкающие из-под воды, непроницаемые, они не выдавали мысли хозяина. Воин? А может, судья? Тогда он должен быть жесток. Будь у него больше времени… Что ж, семейные портреты – это ноша, которую он обязан нести, чтобы заселить те миры, которые он создает своей кистью.

– Вы по-прежнему считаете, что мне нужно позировать вам здесь? – Александр указал на стоящий неподалеку постамент.

– Если вы хотите, чтобы потолок был закончен быстро, то да. Ваше святейшество, – с запозданием добавил художник последние два слова.

– Что ж, поговорю с Буркардом. Он найдет для вас подходящее время. – Александр улыбнулся Чезаре. – Видишь, папа должен тянуться к небесам, даже находясь на бренной земле.

Позади них в дверном проеме кто-то кашлянул.

– Иоганн! Удивительно – стоит упомянуть тебя, и ты тут как тут! Ты что, подслушивал?

В ответ папский церемониймейстер промолчал. Чезаре с любопытством смотрел на него. Иоганн Буркард. Единственный человек в Риме, чье выражение лица не меняется, неважно, намазан ли его нос духами или дерьмом. Кто пустил эту шутку? Чезаре хорошо помнил Буркарда: высокий мужчина, похожий на цаплю или баклана с маленькими глазками-бусинками, такой спокойный и уравновешенный, но лишь до тех пор, пока не начнет клевать всех и вся. Впрочем, теперь он больше походил на медлительную ящерицу с отяжелевшими веками и свисающими с шеи складками кожи. Он тоже относился к людям неопределенного возраста. Как и художник, он выглядел чахлым и сморщенным. Казалось, ни тот, ни другой никогда не были молодыми. «Некоторые люди рождаются уже иссохшими, – подумал Чезаре. – А другие, например мой отец, слишком сочными».

– Ваше святейшество. Ваше преподобие, архиепископ, – Буркард поклонился так низко, что чудом не свалился на пол. – Я принес вам письмо от испанского посла. Неотложные дела задержали его дома, и он умоляет о прощении. И… прибыл герцог Гандийский.

Папа захлопал от радости в ладоши, совсем как ребенок.

– Как хорошо! Проводите его сюда!

Впрочем, герцог Гандийский, также известный как Хуан Борджиа, уже появился сам.

Чезаре не видел брата очень давно, и хотя он слышал от Педро о чудачествах Хуана, но оказался не готов к тому, что предстало его глазам.

Молодой человек был одет по восточной моде. Его волосы скрывал огромный шелковый тюрбан, похожий на облако сливок, искусно взбитых кондитером прямо на голове, отчего его походка стала нарочито важной, ведь он боялся уронить всю эту красоту. Широкое, расшитое шелком одеяние бордового цвета спускалось до самых колен, а ноги скрывали широкие зеленые штаны и торчащие из-под них кожаные тапки с закрученными носами. На поясе висела тяжелая арабская сабля с изогнутым клинком.

Чезаре посмотрел на отца, однако Александр, похоже, не замечал странного наряда сына – так сильна была радость от встречи с ним. Пинтуриккьо отступил назад, чтобы дать возможность семье воссоединиться, и теперь искал глазами бумагу и мел. Чем замысловатей и цветастей одежда, тем интересней ее писать.

– Чезаре! – крикнул молодой человек, и его вопль был похож на боевой клич. Братья обнялись, Чезаре при этом старался держаться подальше от лезвия сабли. Но отстранившись и внимательно приглядевшись к брату, он увидел не бесстрашного воина, а пухлощекого юнца с пушком на верхней губе, претендующим на гордое звание усов.

Чезаре почувствовал отвращение. А ведь он уже почти забыл, как сильно ненавидит младшего братца. Тем не менее лицо его сияло лицемерной улыбкой – этому он тоже научился у отца.

– Ты только посмотри на себя! Сполето полнится слухами о твоем тонком вкусе, хотя пока никто не рассказывал, что ты оставил святую церковь ради язычников. Что случилось? Мне поднять против тебя армию, или сразимся один на один?

Хуан засмеялся, довольный произведенным эффектом.

– Конечно, один на один! – Заученным жестом он выдернул саблю и рассек ею воздух, а потом направил острие на Чезаре. – Будь осторожней, братец! Перед тобой настоящий мастер клинка!

Лезвие блеснуло на солнце. Чезаре осторожно отодвинул его от себя. Иоганн замер как вкопанный, а подмастерья в глубине комнаты разинули в жадном ожидании рты.

– Твой брат – поклонник стиля принца Джема, – сказал папа. Его голос потеплел от удовольствия – ему нравилось это представление.

Хуан поднял саблю, а затем повертел ею в воздухе и засунул обратно в ножны. Что ни говори, а для того, чтобы выучиться этому, наверняка потребовалось время.

– В самом деле! Он неистовый человек и весьма обаятелен. Знаешь, Чезаре, он воевал почти во всех странах Востока и тысячу раз был на волосок от смерти.

– Всего тысячу?

– Ах, не завидуй! Хуан уже вписал свое имя в историю. Он убил больше людей, чем ты убьешь за всю свою жизнь.

– Да, я слышал, что большая часть из них умерла от смеха.

Папа расхохотался. Ему нравились добродушные шутки сыновей, нравилось, что они такие умные, красивые и полны энергии. Все остальные тоже сочли шутку забавной. Подмастерья, не стесняясь, загоготали, а Пинтуриккьо заулыбался. Даже на лице Буркарда появилось некое подобие улыбки. Недавний конфликт неожиданно превратился в милую семейную сцену. Чезаре понял намек отца, снова заключил Хуана в объятья и похлопал по плечу.

– Как же я рад снова видеть тебя, брат!

– И я тебя! Мы так скучали по твоей кислой физиономии при дворе, правда, отец? – Хуан толкнул Чезаре в грудь. – И едва ли ты сможешь рассмеяться Джему прямо в лицо. Он настоящий тигр! Когда мы с ним выходим в город на прогулку, люди разбегаются.

Чезаре, все с той же улыбкой, бросил быстрый взгляд на отца.

– Ты гуляешь по улице в таком виде?

– Ах, твой брат всегда отличался эксцентричностью. Они оба участвовали в недавних церемониях. Произвели неизгладимое впечатление. Но довольно, не хочу больше ничего слышать о язычниках и тиграх. Если мы не дадим Пинтуриккьо закончить работу, нам нечем будет поразить гостей на свадьбе Лукреции. Буркард! Может, вы присоединитесь к обсуждению протокола предстоящих празднеств? Боюсь, без вашего опыта мы ударим в грязь лицом!

Чезаре посмотрел на Буркарда. Его улыбка исчезла так же быстро, как появилась. По Ватикану гуляли слухи, что он ведет тайный дневник, в который записывает все, что имеет отношение к папским церемониям. Подготовка к свадьбе дочери папы, на которой будут присутствовать его молодая любовница, трое сыновей, множество кардиналов и добрая половина знатных семей Италии, станет непростой задачей даже для него.

Глава 8

– Папа говорит, что все это не всерьез. Что Хуан и принц Джем как актеры в театре, а Рим любит театр. Но ты ведь знаешь, какие страшные истории рассказывают об этом человеке. Говорят, будто однажды он отрубил слуге руку лишь потому, что тот что-то уронил.

Лукреция передернула плечами.

Она была счастлива: старший брат вернулся домой, и теперь они вдвоем с отцом станут о ней заботиться. Сегодня она навестила Чезаре в Трастевере. Пусть его дом был не так велик, как дворец кардинала Зено, он все же прекрасно подходил для богатого священнослужителя. Фриз под потолком приемной расписан прелестными херувимами, а плитка на полу выложена идеально. Она радовала глаз, и ступать по ней было истинным наслаждением.

– Возможно, это лишь слухи, – она пожала плечами. – Откуда мне знать? Я еще ни разу его не видела.

Лукреция сидела прямо, руки сложены на коленях, всем своим видом показывая, что повзрослела и прекрасно об этом осведомлена.

– Вот и не надо! – усмехнулся Чезаре. – Этот человек – пьяница и убийца.

Боже, как сильно изменилась сестра в его отсутствие. Из девочки она превратилась в молодую женщину – это было заметно и по одежде, и по осанке. Сегодня она надела платье из кремовой и золотистой парчи, расшитое тут и там цветами, талия завышена, воздушные складки юбки ниспадают водопадом к ее ногам. А грудь приподнята вверх и теперь виднеется поверх сложной конструкции, призванной удерживать ее на месте. Волосы Лукреции спереди скреплены небольшой диадемой, а сзади свободно струятся по спине. Даже запах ее неуловимо изменился, за ароматом духов Чезаре уловил нотки зрелости. И ему не нравилось, что кто-то другой тоже мог их почувствовать.

– Ты ведь знаешь его историю?

– Конечно. Он брат султана. – Она кокетливо махнула рукой, потом вздохнула. – Впрочем, больше мне ничего не известно. Не смотри на меня так, Чезаре. Я чуть не охрипла, выспрашивая о нем. Адриана говорит, что меня это не касается. Все относятся ко мне, как к ребенку. А я уже выросла!

– Да, ты далеко не ребенок. Но теперь я дома, и им придется признать это.

– Боже, как я скучала по тебе, братец!

Он тоже скучал. Хотя признавать это несколько неприятно.

– Что ж, слушай. Когда последний султан умер, между Джемом и его братом разгорелась борьба за власть. Джем собрал армию в Египте, а потерпев поражение, отправился к мальтийским рыцарям на Родос и попросил их о помощи. Они отказали ему и взяли в плен – его брат заплатил им за это. Спустя несколько лет узника переправили в Рим. Пример великолепной дипломатии. Новый султан в долгу у нас, а Джем томится в золотой темнице.

– Его собственный брат платит нам за то, чтобы мы держали его здесь. Определенно, надо попробовать обратить его в свою веру. Это послужит хорошим уроком для язычников.

– Нет, он слишком испорчен. Хотя, возможно, у тебя и получилось бы. Надеюсь, ты все еще молишься за меня?

– Каждый день. – Лукреция сморщила носик и снова стала похожа на того ребенка, милого и серьезного одновременно, которого он помнил. – Порой дважды, на случай если ты забыл.

Он засмеялся.

– Ну, значит, я в полной безопасности!

– Ты ведь забываешь, да?

Он притворно задумался.

– Ах, Чезаре! Ты можешь обладать всеми сокровищами вселенной, но если в сердце твоем нет Бога…

– …мне придется рассчитывать лишь на помощь сестры.

Он залюбовался ею. Будь проклят Джованни Сфорца! Это замужество равносильно союзу Венеры и слепца.

– Что ж, если ты в состоянии ходить со всем этим ворохом юбок, хочу тебе кое-что показать!

Она засмеялась и грациозно встала, опершись на предложенную братом руку. Они прошли по каменным ступеням на задний двор к скамье под недавно посаженными деревьями. Там на постаменте обнаружилась скульптура – спящий каменный мальчик. Одна пухлая ручонка непринужденно свисала вниз, а тело тонуло в мягких складках постели.

– Ах, братец, что за прелесть!

– Знаешь, кто это? Посмотри ближе.

Подойдя, Лукреция заметила крылья, аккуратно сложенные у ребенка за спиной.

– Боже всемогущий! Купидон! Надо же, совсем как живой! – Она провела пальцами по каменному плечу и груди. – Откуда он? Из развалин?

– В некотором роде, – засмеялся Чезаре.

– Должно быть, ты много заплатил за него. Тетя Адриана говорит, все сейчас просто с ума сходят по таким вещам. А я-то думала, тебе до них дела нет!

– Обычно нет. Как думаешь, сколько ему?

– Уж точно больше, чем Риму!

– А вот и нет. Он младше тебя.

– Не может быть!

– Может! Это копия.

– Но… он так прекрасен. – Глаза Лукреции расширились от удивления. – А камень выглядит таким старым и зернистым, будто пролежал в земле много лет.

– Состарен с помощью кислоты и грязи.

– И кто же это сделал?

– По-видимому, какой-то флорентиец. У них хорошая деловая хватка, и они смыслят в скульптуре. Ты не единственная, кого ему удалось обмануть. Один кардинал отдал за эту скульптуру целое состояние. Когда он обнаружил обман, то потребовал деньги назад. А потом его купил я. Работа хитреца, который может надуть пол-Рима, достойна поощрения.

Лукреция посмотрела на каменного херувима.

– Думаю, неважно, сколько ему лет. Он восхитителен! Только взгляни, как крепко он спит!

– Утомленный собственными проделками, не иначе. – Чезаре скользнул рукой туда, где между двух каменных яичек покоился маленький пенис купидона. – А ты, сестренка, пока не испытала на себе остроту стрел купидона? Несмотря на то, что тебя уже просватали.

Она смущенно улыбнулась, щеки залились румянцем. После разговора с отцом в ту ночь в часовне несколько месяцев назад ее жизнь понеслась так быстро, что голова шла кругом.

– Я угадал?

– Ах, Чезаре! Я еще даже не видела его портрета! – Лукреция села на скамейку. – Что ты думаешь о нем, брат? О Джованни Сфорце? Папа говорит, что он богат и образован. Как считаешь, он мне понравится?

– Он вовсе не обязан тебе нравиться, – резко ответил Чезаре.

– Как ты можешь такое говорить! Мы помолвлены. До свадьбы меньше месяца!

– Брачных отношений между вами не будет.

– Сначала не будет. – Она снова покраснела. – Но невозможно быть замужем и всю жизнь избегать супружеского ложа.

– Ну, не знаю… Некоторым это удается, – сухо сказал Чезаре.

Теперь они оба засмеялись, обменявшись понимающими взглядами.

– Она прелестна, правда?

– До тебя ей далеко.

– Чезаре! Я говорю о малышке. – Она немного помолчала. – Я знаю, что ты думаешь о Джулии. Не гляди на меня так – не так уж сложно догадаться. Я видела, как ты смотрел на нее при встрече.

Да, встреча оказалась непростой. Он приехал с кучей подарков для сестры, и никто не остановил его, даже не подумав – или побоявшись – подготовить к тому, что он обнаружит в Риме. Это был его первый визит в новый дом в палаццо Санта-Мария-ин-Портико, и он застал всю семью в сборе. К счастью или к несчастью, Джулия в этот день вымыла голову и, разумеется, волосы заполнили собой всю комнату, свисая со спинок двух стульев, а она восседала рядом, как королева. Новорожденная лежала подле нее в колыбели, рядом хлопотали Адриана и нянечки.

Никто не рассказывал о ребенке, пока Чезаре не прибыл в Рим, и отец сам не поделился с ним новостью. Он не мог винить Педро в том, что тот не разнюхал об этом раньше. Напротив, это доказывало, как хорошо отцу удается скрывать свою личную жизнь от посторонних глаз. Однако Чезаре чувствовал себя обманутым. Впрочем, все это не так уж и важно. Родилась девочка, что повлечет за собой лишь дорогостоящую свадьбу лет через пятнадцать, не более того!

Он был вежлив и обходителен, однако не проявлял к ребенку никакого интереса. Джулия тоже нисколько не заботила его. Она стала еще красивей, после рождения ребенка ее формы приобрели округлость и женственность, а лицо светилось. Джулия вошла в жизнь отца, когда Чезаре учился, и прежде они встречались лишь дважды. Будь она любой другой молодой женщиной, он уже давно затащил бы ее в постель. Теперь, после родов, он чувствовал к ней что-то вроде отвращения, и это его беспричинно злило. Джулия уловила его неприязнь быстрее, чем он сам, и вскоре она, ребенок, нянечки и ее длинные-длинные волосы переселились в другую часть дворца, так что брат с сестрой могли встречаться без свидетелей.

– Она мне не мать, – зло прошептал Чезаре.

– Не мать. Она никогда и не пыталась занять ее место. – Лукреция вспомнила животные крики по ночам. – Она любит отца и добра к нему. А он отвечает ей взаимностью. Все не так, как думают люди.

– Ах, Лукреция! Ты наивна!

– Нет, я точно знаю! Он счастлив с ней!

– Ты верная и любящая дочь, Лукреция. И сестра.

– Ах, Чезаре! – Она радостно засмеялась и взяла его за руку. – Надеюсь, мой муж будет так же красив и умен, как ты!

– Это просто невозможно. – Он развернул ее руку ладонью вверх. – Видишь? Тут написано: «Не так красив, как твой брат». – Он провел пальцами по ее коже. – Ах! Да у тебя будут и другие мужья! А вот здесь твоя линия жизни. Я даже вижу, когда ты умрешь.

– Не может быть! Ты правда все видишь? Так когда я умру?

Он притянул ее руку ближе, пальцы нежно гуляли по бугорку около ее большого пальца и ниже к запястью, где кожа была почти прозрачна. Лукреция вздрогнула.

– Не скоро.

– А сколько у меня будет мужей? – спросила она, сгорая от любопытства.

– Три… а может, четыре. – Чезаре с любовью посмотрел на нее. – И никого из них ты не полюбишь так сильно, как меня. Потому что мы связаны кровными узами, и ни один мужчина не будет тебе ближе. – Он ухмыльнулся. – И ни один не покажется красивей.

– Не подобает тебе вести такие речи! – Лукреция засмеялась и выдернула у него свою руку, как будто он мог причинить ей боль. – Держи свои темные чары при себе!

– Они не темнее твоих гаданий на мужа по бадье с водой.

– Кто тебе рассказал?

– Не забывай, я все знаю. Ты моя сестра.

– Что ж, будь осторожен. Ведь и я знаю твои секреты. – Она широко улыбнулась, и на мгновенье они снова почувствовали себя беззаботными детьми. – Папа сказал, что бракосочетание пройдет в заново расписанных залах Ватиканского дворца. Только представь! На стенах будем изображены мы! Хотя я не уверена, что работа окончится в срок. Там всем руководит Иоганн Буркард, – она состроила рожицу. – Он похож на жабу.

– Для жабы он слишком тощий. Скорее, на ящерицу.

Лукреция весело засмеялась.

– А его глаза! – Она устремила вдаль холодный взгляд, заморгала, передразнивая старого церемониймейстера, немного помолчала, а потом сказала: – Ты уже знаешь, что к алтарю меня поведет Хуан?

Судя по выражению лица, Чезаре этого не знал.

– Зато первый танец будет твой, – быстро добавила она. – Конечно, после того, как я потанцую с мужем.

– Ваше превосходительство?

В глубине двора появился Микелетто. Его уродливое лицо над красивым бархатным камзолом смотрелось нелепо.

– Сударыня, – он низко поклонился Лукреции. Она кивнула и сразу же опустила глаза. – Ваше превосходительство, – преувеличенно официально продолжил он. – Из Мантуи прибыл гонец, принес вести о ваших конях.

– Ты же видишь, я занят. Вели ему подождать.

Микелетто вновь отвесил Лукреции низкий поклон. Когда он ушел, она нахмурилась и стала взволнованно перебирать складки платья – привычка, от которой ей пока не удалось избавиться.

– Что?

– Ничего. Я… я просто не думала, что ты возьмешь с собой в Рим этого человека. Теперь, когда ты так возвысился. – Она вздохнула. – У меня от него мурашки по коже. Он кажется мне… не знаю… таким жестоким.

– Он не так жесток, как тот, кто стал причиной его уродства. Микелетто – мой телохранитель, сестра. Он всюду следует за мной.

– Что ж, я бы предпочла, чтобы он не приходил на мою свадьбу, – сказала Лукреция. – Думаю, его злое лицо не принесет мне удачи.

– В таком случае, будь уверена, ты его там не увидишь. – Чезаре помолчал. – Сестренка, не волнуйся насчет свадьбы. Если он чем-то расстроит тебя…

– Ах, братец. – Она покачала головой. Оба они знали, о ком говорят. – Мы больше не дети. Ты не сможешь защитить меня от всего света.

– Разве? А вот я не уверен.

Свадьба прошла чрезвычайно пышно. Дворец был полон людей, ошеломленных всем увиденным.

Глава 9

Что бы ни говорил Чезаре, Джованни Сфорца был довольно привлекательным мужчиной. Высокий, с густыми волосами, прямыми стройными ногами и без малейших признаков косоглазия. Ему повезло родиться в знатной семье, хоть и незаконным сыном. Впрочем, ублюдки в роду вельмож, подобных Сфорца, стали обычным делом, их появление скорее свидетельствовало о плодовитости мужчин, чем об отсутствии морали, поэтому ничто не помешало Джованни унаследовать Пезаро, где дядюшки прикрывали ему спину.

Не повезло ему лишь в том, что он не унаследовал их гипертрофированного тщеславия. В двадцать семь он уже достаточно повидал жизнь, чтобы понять, что никогда не добьется многого. Каждый раз, когда судьба подбрасывала ему возможность отличиться, живот скручивали такие спазмы, что порой он не мог разогнуться и часами не выходил из туалета. Выращенный на историях о войне и интригах, он хотел бы побороть этот недуг, но был не в силах.

Женитьба казалась Джованни безопасным предприятием, тем более что он уже имел подобный опыт. Его первой женой стала ни много ни мало сестра герцога независимой Мантуи. Пусть это был брак не по любви, супруги прекрасно ладили. Их отношения могли развиться даже во что-то более глубокое, но через два года молодая жена умерла в родах, забрав с собой на тот свет и появившегося младенца. Она успела лишь нежно обнять малыша перед смертью, пока врачи тщетно пытались остановить кровотечение.

Впервые Джованни прознал о предстоящем альянсе, когда дядя Людовико назначил его на хорошую должность в миланской армии, присовокупив к ней соответствующее содержание. Однако лишь услышав фамилию Борджиа, он начал беспокоиться. Мантуя, по крайней мере, располагалась неподалеку от дома, а все члены семьи Гонзага могли похвастаться чистой итальянской кровью. Но что тут возразишь? Еще худшим кошмаром обернулась бы для него попытка увильнуть от брака, инициированного самим папой при посредничестве его собственного дяди – папского вице-канцлера и герцога Милана. Джованни вызвали в Рим на переговоры, и почти три недели он провел в четырех стенах в ожидании приема. Как оказалось, его невеста уже была обещана какому-то испанскому вельможе – тот тоже приехал в Рим и теперь грозился зарубить мечом любого, кто посягнет на его суженую. Джованни решил, что безопасней не выходить из дома.

Затем его соперник неожиданно уехал. Ходили слухи, что от него откупились, отдав три тысячи дукатов. Такая крупная сумма вызывала приятные мечты о размерах приданого невесты. Дядя Джованни, кардинал Асканио, позаботился обо всех нюансах сделки, не скупясь на сладкие слова и щедрые посулы. Помолвка состоялась в феврале, от имени Джованни выступал его поверенный. Вернувшись домой, он рассказывал о том, как чиста и свежа невеста и как словоохотлива ее тетушка. Ее беспокойные братцы не объявились. В приданое давали впечатляющую сумму – тридцать тысяч дукатов. Будущий муж попадал в окружение папы, а впоследствии получал полный доступ к телу его драгоценной дочери. Такой шанс выпадает раз в жизни. Джованни нетерпеливо бродил по дворцу, все реже вспоминая свою первую жену. Он представлял, как эти комнаты вновь наполнятся музыкой и смехом. Город превратится в культурный центр страны. Они станут устраивать приемы для послов и кардиналов, да что там, для самого папы римского! Он будет охотиться, танцевать и сидеть за столом с любимой и любящей женой, и она подарит ему сыновей, которые достигнут высот, неведомых их отцу. Джованни провел большую часть того дня в туалете, хотя и не знал почему, ведь впереди его ждало столь радужное будущее.

Впрочем, желудочные колики определенно пришлись не ко времени. Из Рима сообщали, что подготовка к роскошной свадьбе идет полным ходом. Одно лишь свадебное платье будущей жены, по слухам, обошлось в полторы тысячи дукатов (и его заверили, что эти деньги взяли отнюдь не из приданого). Собственный гардероб Джованни был далек от идеала. Как член одной из богатейших семей Италии, он не мог позволить кому-то затмить себя, а приданое поступало в его распоряжение только после консумации брака. В конце концов он решился просить о помощи. У его бывшего шурина из Мантуи имелось великолепное церемониальное ожерелье, изготовленное знаменитым ювелиром и подходящее даже жениху королевских кровей. Эта услуга ничего не будет ему стоить, ведь в ответ он тоже когда-нибудь окажет шурину с десяток куда более полезных услуг, учитывая, насколько влиятельна семья его невесты.

Восхитительное и тяжелое, как ярмо, ожерелье прибыло очень быстро. С самой свадьбой, однако, не спешили. Она была запланирована на апрель, затем отложена до мая, а после и до июня. То дворец оказался не готов, то папа отлучился по срочным делам. Прочие женихи оживились. Правда, когда Джованни отважился задать вопрос напрямую, ответ последовал незамедлительно. Можете не сомневаться, она будет вашей и только вашей.

Формально, но не физически. Не поэтому ли Джованни чувствовал, что для полного счастья ему словно чего-то не хватает? Впрочем, как можно желать ту, кого еще ни разу не видел? Важнее было другое: ведь всем известно – брак становится настоящим, лишь когда муж и жена делят вместе ложе, и пищеварительная система Джованни не одобрила официальную отсрочку начала брачных отношений. Одним словом, этот союз, который на бумаге выглядел как сбывшаяся мечта, по сути с самого начала попахивал каким-то шарлатанством.

* * *

Тем временем Александра волновали вещи поважнее, чем желудок будущего зятя. Лукреция – единственная из его четверых детей, кого он мог использовать в нынешней шахматной партии. А христианский мир полон множества проблем, требующих каждодневного внимания понтифика. Хорошо, если интересы семьи пересекаются с интересами папства. Как в этом июне, когда в Рим в обстановке строжайшей секретности, тут же породившей множество слухов, прибыл испанский посол дон Диего де Аро.

Казалось, Бог услышал молитвы Александра Борджиа.

Со своего великолепного папского трона он взирал на пузатого суетливого человека, взмокшего от волнения в теплом бархатном камзоле. Тот раскатал перед понтификом пергаменты с начертанными на них картами и расставил по краям грузики, чтобы было удобно смотреть.

– Видите этот остров, ваше святейшество? Мы зовем его Эспаньола. Смотрите – вот здесь написано его название. Все говорят о нем, как о Новом Свете! Он и сам по себе удивителен, но кто знает, что лежит за ним дальше? – Голос посла, высокий от природы, становился все выше от волнения. – Поэтому необходимо начертить какие-то границы. Уверен, вы со мной согласитесь.

Александр задумчиво кивнул. Этот Новый Свет действительно новый, и в спешке созданные карты почти ничего не могут о нем поведать. К востоку, за очерченными берегами Европы и Африки, раскинулось море с нарисованными волнами, рыбами и парусными лодками, а дальше – вертикальная линия длинных островов. На одной из карт посредине моря была прочерчена тонкая линия, на другой же такой линии не было. Когда христиане воюют за обладание новыми землями, к кому им обращаться за наставлением, как не к папе? Александр выжидал, воздавая хвалу Господу за открывшиеся перспективы и наслаждаясь тем, какими глазами смотрел на него маленький пузатый человечек, чья жизнь и карьера зависели теперь от того, заключит ли он нужную его хозяевам сделку.

– Ваше святейшество, принятое сегодня решение позволит вам навсегда войти в историю, – робко сказал посол.

– В историю, да, дон Диего. Но, подозреваю, не в историю Португалии. Правда ли, что они претендуют на земли, простирающиеся дальше этой линии?

– Ох, все это пока не совсем понятно, ваше святейшество, дальнейшие детали придется обсуждать позже. Сейчас их величества – Фердинанд и Изабелла – просят вас рассмотреть данный вопрос в целом. Наши притязания справедливы. Это доказывают, как видите, слова нашего адмирала.

Александр взял в руки письмо.

– Признаюсь, удивительное послание. Удивительное. – Он ухмыльнулся. – Просто чудо. Тут ваш адмирал пишет, один этот остров Эспаньола больше всей Испании. Я слышал, что он написал и другой, более подробный отчет, который читают все монархи Европы.

– Это Новый Свет, ваше святейшество. Всем просто не терпится хоть что-то о нем услышать. Но то, что он пишет здесь, предназначено только для ваших глаз.

– Ха! И мои глаза хотели бы сами увидеть все эти чудеса. Богатства, несметные богатства! А аборигены – они меняют золото на шнурки от ботинок и ходят почти голыми. Похоже, они невинны, как Адам и Ева. Что за диво! Хм. Судя по письму, адмирал им понравился ничуть не меньше, чем они ему. Они считают, что он прибыл с небес. Надеюсь, твой Колумб не намерен выдавать себя за божество?

– Он испанец, ваше святейшество, сын нации, которая изгнала евреев и мавров и искоренила ересь во всех уголках нашей страны! Мы любим Господа нашего Иисуса Христа так же горячо, как и вы! Он уверен, что эти дикари готовы к обращению в истинную веру. Никаких признаков идолопоклонства, пишет Колумб. Если они думают, что он сошел с небес, значит, истинная вера, которую он принесет им, быстро укоренится и принесет плоды.

– Непременно. Тем не менее мы должны серьезно подумать над ответом. – Александр повернулся к Буркарду, который сидел с занесенным над пергаментом пером. – Что скажете, Иоганн? Нам надо составить буллу?

Буркард кивнул.

– А текст? Думаю, он должен быть простым и ясным. Демаркационная линия нанесена за много миль до этих островов. Как их там? Острова Зеленого Мыса?

– Да. Триста миль, вот сколько хотели бы их испанские величества.

Буркард еле заметно кивнул.

– Триста, – повторил папа и снова взглянул на карту. Ах, как он любил эти моменты! – Тогда другим почти ничего не останется, дон Диего. Такая тонкая линия, а какую империю она создаст!

– И благодаря ей мы покроем себя славой! – воскликнул посол. Дело это было столь важно для Испании, что он прибыл в город инкогнито. И, подобно Колумбу, не с пустыми руками. Правда, его подарки были несколько дороже шнурков от ботинок.

Ненадолго наступила тишина. Казалось, Александр погрузился в раздумья.

– Ваше святейшество, я… должен сказать, что оба мои величества с нетерпением ждут приезда вашего сына Хуана, герцога Гандийского. Его невеста, Мария Энрикес, приходится королю кузиной. Прекрасная девушка благородных кровей, ее руки просят все видные женихи Европы. Союз с ней вашего сына будет…

– Простите, сэр! – возмутился папа. – Мы не намерены обменивать нашего сына на линию в океане! Он для нас важнее и драгоценнее любого племени дикарей!

– Разумеется! – Посол нервно засмеялся. – Так же, как и кузина для их величеств. Но знаете ли, ведь речь о королевской крови. Между Испанией и Ватиканом возникнет глубокая связь. В интересах церкви. В интересах семьи. – Он помолчал. Достаточно ли сказано? Очевидно, нет. – И приданое невесты. Я уверен, вы согласитесь, что оно должно быть не менее ценным, чем сама девушка. Это не считая земель, которые после свадьбы перейдут вашему сыну.

Неужели и этого недостаточно? Посол посмотрел на Буркарда. Тот опустил глаза и чуть махнул пальцами вниз.

Еле заметно. Но папа все равно уловил это движение. «Хитрый старый лис», – подумал Александр. Буркард договорился с послом у него за спиной.

– Да, конечно. Церковь и семья, что может быть важнее! Наши основные ценности пересекаются. Что ж, детали мы обсудим позже. Буркард, я оставляю все на ваше усмотрение. Триста миль так триста миль. Лучше сделать пометку на карте чернилами. И добавьте в буллу несколько слов из адресованного нам письма Колумба. Чтобы подчеркнуть его уважение и почтение по отношению к святому престолу.

Папа кивнул послу, отпуская его.

– Ваше святейшество, – посол нервно сглотнул, – хочу обратиться к вам еще по одному вопросу.

Папа молча смотрел на него.

– Мои величества слышали… ходят слухи… как бы это сказать…

Александр ждал. За много лет служения в Ватикане он поднаторел в дипломатии и культуре лести и теперь с почти детской радостью наблюдал за другими на этом поприще.

– Да не тяните уже, дон Диего. Пока вы раздумываете, ваша страна успеет заявить права еще на одну неоткрытую империю.

– Это касается Франции. Ходят слухи, что при поддержке Милана новый король Франции претендует на трон Неаполя. Это…

– …крайне расстраивает их испанских величеств.

– Да, несомненно. Политическое равновесие….

– …вещь хрупкая. Посол, вам не нужно напоминать мне о моей работе. Я поддерживаю политическое равновесие почти всю свою жизнь. Скажите вашим величествам, что когда папа установит дружеские и матримониальные отношения с Миланом, частично в ответ на непозволительно агрессивное поведение их соотечественника из Неаполя…

– …в отношении которого мы ясно выразили свое неодобрение…

Александр замолчал, явно недовольный тем, что его перебили, и посол прикусил язык. Иногда во время молитвы папа вопрошал Бога, не граничит ли такое упоение властью с грехом гордыни. Или тщеславия. Впрочем, подобные мысли задерживались у него в голове ненадолго.

– Тем не менее, дон Диего, несмотря на все происшедшее, мы хотели бы помириться с королем Неаполя Ферранте, если он сделает первый шаг. Более того, мы не поощряем зарубежное вмешательство в дела нашей страны. Посол Франции знает наше мнение по этому вопросу. Оно было недвусмысленно озвучено его суверену.

– Ваше святейшество, какое облегчение слышать это! – быстро и сбивчиво заговорил дон Диего; в голосе его почти не слышалось подобострастия.

– Хорошо. И поскольку вы сейчас здесь, то, возможно, захотите сделать ваш визит официальным. Тогда мы могли бы пригласить вас на празднование бракосочетания нашей дочери. Да, и передайте вашему адмиралу, пусть напишет нам что-нибудь еще. Нам интересны его истории о дальних берегах.

Глава 10

Девочка закусила губу, чтобы не закричать. Ее белые зубки ярко выделялись на фоне алых губ и эбеновой кожи. Накануне на репетиции побывал Пинтуриккьо и тут же придумал, как хочет ее нарисовать. Но сейчас она отчаянно страдала. Платье, в которое ее впихнули, было явно мало в груди, ей было сложно дышать, и она не могла устоять на месте.

– Не крутись! – прикрикнула на нее Адриана.

Девочка замерла. Перед ней, обернувшись спиной, стояла Лукреция, с чьих плеч вниз струился богато расшитый белый шелк. Ничего более прекрасного девочка в жизни не видела.

– Хорошо. А теперь подними его. Наклонись! И бери! Да, двумя руками. Теперь разведи в стороны. Выше. Почувствуй его вес, – голос Адрианы звучал раздраженно. – Помни, это твоя работа. Ты держишь шлейф и идешь позади госпожи Лукреции. С той скоростью, которую мы отрепетировали вчера. Не быстрее и не медленнее. Ни на кого и ни на что не смотришь. Когда она остановится, ты тоже остановишься. Когда она пойдет, ты пойдешь следом. И никогда, ни при каких обстоятельствах не выпускай его из рук. Никогда! Пока я сама тебе не велю. Ты поняла?

Пальцы девочки побледнели: так сильно она вцепилась в ткань. Покрытое пятнами лицо Адрианы вздулось от напряжения, от крыльев носа к щекам пролегли борозды.

– Понимаешь? – Адриана в отчаянье взмахнула руками. – Этот ребенок совершенно никчемен! Да, она чернокожая, зато глуха и нема как пень! Я же просила не присылать мне дикарку.

– Думаю, она прекрасно слышит тебя, тетя, – обернулась Лукреция. – Я беседовала с ней вчера, и ее итальянский ничуть не хуже того, на котором говорим ты и я.

Она подошла ближе, всколыхнув целое море шелка, наклонилась и положила руки на плечи девочки.

– Ты понимаешь, что говорит моя тетя?

Девочка кивнула. Лукреция провела пальцами по ее руке, любуясь контрастом между расшитой жемчугом белой тканью и сияющей черной кожей.

Девочка подняла на нее глаза.

– Вы идете, и я иду. Вы останавливаетесь, и я останавливаюсь. Я держу шлейф, пока она не велит мне его отпустить.

– Вот видишь! – лучезарно улыбнулась Лукреция. – Замечательно! Ты великолепно выглядишь, – шепнула она ребенку.

– Вы тоже, – ответила девочка.

Адриана хмыкнула и что-то злобно пробурчала.

В зале на верхнем этаже дворца царил переполох, будто там разместили бродячую театральную труппу – правда, актерами были исключительно молодые женщины. Десятки представительниц лучших семей Рима готовились исполнять роли подружек невесты. Сейчас они находились на грани истерики, вереща, как скворцы на закате. Адриана среди всего этого безобразия походила на генерала, утратившего контроль над собственной армией.

В помещение вошла какая-то женщина, пошептала Адриане на ухо, и та замерла, а затем хлопнула в ладоши.

– Тишина! Тишина!

Голоса утихли.

– Мы готовы. Пора! Слушайте, слушайте внимательно! – Она двинулась к балкону на другом конце комнаты.

Все молча стояли и прислушивались, и тут ветер донес звуки рожка, а вслед за ним зазвучали трубы, флейты и барабаны.

– Они по ту сторону реки. Скоро пересекут мост Святого Ангела и через полчаса будут здесь.

Адриана выскочила на балкон, перевесилась через перила, а затем нырнула обратно в комнату. Лицо ее светилось, и она выглядела гораздо моложе своих лет.

– Ах! Площадь полна людей! Боже! Ну-ка, все по местам! Я скажу, когда вам выдвигаться. Лукреция, иди на балкон, но стой так, чтобы тебя пока не видели.

Комната опустела. Девушки поспешили занять места и освободить проход для Лукреции. И ее маленького пажа, который даже не шелохнулся.

Адриана повернулась к ребенку.

– Ты что, не слышала? Иди к остальным!

Девочка посмотрела на Лукрецию, но не двинулась с места.

– Она хочет сказать, чтобы ты пока отпустила шлейф, – сказала ей Лукреция.

Девочка задумчиво закусила нижнюю губу, сделала реверанс и медленно опустила реку шелка на пол, да так грациозно, что обе женщины просто не могли оторвать от нее глаз. Затем, высоко подняв голову, прошествовала, словно солдатик, в дальний конец комнаты.

Адриану охватило смутное чувство, что она проиграла поединок. Тряхнув головой, она тут же переключила внимание на племянницу.

– Все в порядке, тетя, – кивнула та. – Я могу идти сама. Я готова.

Приближался самый яркий момент предстоящего семичасового торжества. Лукреция проснулась еще до рассвета, не дождавшись звона колокола, и лежала в кровати, вознося молитвы и прося поддержки в этот важнейший день ее жизни – ведь она впервые увидит своего мужа! Возле кровати под «Подражанием Христу» и часословом лежал маленький замусоленный томик рыцарских историй, которые взрослые сочли подходящими для девушки ее возраста и положения. В них чистокровные принцессы, обманутые и преданные своими злыми братьями или королями, незаконно взошедшими на престол, боролись за трон и истинную любовь. Пока она не питала иллюзий относительно собственного будущего, но голова у нее немного кружилась, и она не могла побороть легкую дрожь при мысли, что сегодня всеобщее внимание сосредоточено именно на ней.

За окнами спальни занимался новый день, и он обещал быть отличным. В начале лета в Риме царит прекрасная погода, небо голубое, а солнце ласковое. Ах, должно быть, именно в такой день Артур женился на своей Гвиневре. А ведь они были счастливы, хоть и недолго.

Лукреция повернулась к тете.

– Как я выгляжу?

Адриана приоткрыла было рот, вновь сомкнула губы, а затем из глаз ее брызнули слезы. Она тоже читала сентиментальные истории. А может, у нее были свои причины расстраиваться из-за политических браков.

– Что ж, все равно уже поздно что-то менять, – сказала Лукреция, сжимая тетину руку. Жемчуг на ее одеждах сверкал в лучах солнца. – Ах, это платье такое тяжелое!

– Подожди, вот приедет твой брат, и ты поймешь, что твое одеяние легче перышка, – ответила Адриана. – Он нацепил на себя половину ювелирной лавки.

Лукреция улыбнулась неожиданной шутке, обняла тетушку, а затем вышла на балкон. Хотя она старалась не показываться людям, кое-кто из толпы все же заметил ее, раздались приветственные крики. С празднования коронации папы прошел почти год. Торжественные свадебные церемонии – обычное дело в других итальянских городах, а теперь вот и в Риме есть собственная королевская семья. Любимая дочь папы выходит замуж! Все предвкушали горы фруктов, реки бесплатного вина и безудержное веселье.

Музыка приближалась. Звук барабанов отдавался эхом у нее в животе. «Это происходит со мной. Сейчас. Здесь, – думала она. – Мне почти четырнадцать лет, и я вот-вот познакомлюсь с мужчиной, который станет мне мужем. Милостивый Боже, сделай так, чтобы я понравилась ему. Пусть он полюбит меня. И я полюблю его с твоей помощью!».

Лукреция старалась запомнить это чувство, заморозить, запасти впрок, сохранить на будущее и потом возвращаться к нему, что бы ей ни выпало дальше.

Происходящее внизу напоминало скорее карнавальное шествие, чем торжественную процессию: разодетые в пух и прах дворяне, рыцари, пажи и музыканты в сопровождении шутов и клоунов крутили колеса повозок, болтали и подшучивали над прохожими; кто-то в наряде священника предлагал всем свое благословение. А где-то в этой толпе ехал жених.

Когда первые барабанщики и знаменосцы появились на небольшой площади напротив дворца, Лукреция подалась вперед к перилам балкона, и головы всех присутствующих взметнулись вверх. Большинство увидело ее впервые: хрупкую девушку, наряженную в шелк и жемчуга, длинные волосы убраны под сеточку, украшенную драгоценными камнями. Она покорила их с первого взгляда. Говорят, папа обожает ее. Теперь понятно почему. Отныне она стала всеобщим достоянием. Новым цветком в саду. Весной, обещающей хороший урожай. Нежным поцелуем. Предметом вожделения. Римляне изголодались по возвышенным чувствам. Боже, храни семью, которая дарит им такой потрясающий театр.

На площади появилась главная группа всадников. Затем все расступились, оставив лишь одного.

Он медленно направил коня к балкону и притормозил прямо под ним. Мужчина на коне, женщина на балконе. Позади нее появилось множество девушек. Он снял шляпу и склонился в глубоком поклоне, бедрами крепко сжимая седло. Уздечка зазвенела, и конь тихо заржал.

В ответ Лукреция опустилась в глубоком реверансе, на миг исчезнув из поля зрения жениха и толпы. Еще миг – и мужчина вернул шляпу на место, дернул поводья, его конь присоединился к остальным, и процессия двинулась дальше в открытые двери Ватиканского дворца, чтобы воздать почести отцу невесты.

Толпа гудела в знак одобрения разыгранного ритуала.

Лукреция вернулась в комнату. Тетя стояла на прежнем месте, ее глаза все так же блестели.

– Солнце ослепило меня, – дернула плечами Лукреция. Сердце у нее по-прежнему колотилось от волнения. – Я увидела только золотые украшения на его груди.

Все сочли это невероятно забавным.

Глава 11

В последующие дни свадебных торжеств единственным человеком, который старательно не проявлял энтузиазма, был неутомимый церемониймейстер.

Иоганн Буркард руководил действом с такой тщательностью, как если бы ему пришлось организовывать второе пришествие. Для подобных событий не существовало общепризнанных правил – ведь папе не полагается иметь дочерей, но Буркард умудрился действовать по неписаному протоколу. Список гостей поражал размерами. В него попали представители могущественных римских семей, церкви и власти, а также кое-кто из иностранных высоких гостей, и всех и каждого следовало надлежащим образом разместить и обеспечить всем необходимым соответственно их положению в обществе.

Новые апартаменты папы едва успели подготовить. Пинтуриккьо и его подмастерья были под громкие стоны художника изгнаны, недоделки закрыли богатыми гобеленами. Позолоченный папский трон осторожно перенесли в главный зал, а вместо него поставили более скромное кресло, чтобы папа мог свободно совмещать роль главы христианского мира и заботливого отца. Поскольку религиозные фрески еще не успели украсить стены, больше всего притягивал взгляд герб семьи Борджиа: вздымающееся пламя, двойная корона Арагона и бык, могучий и воинственный.

Вначале дела не заладились. В час, назначенный для церемонии бракосочетания, Александр величественно сидел на своем троне среди дюжины кардиналов, готовый принимать гостей, когда двери открылись и в помещение хлынула толпа подружек невесты. От волнения они забыли, что им полагается преклонить колени у ног папы, и сразу заняли свои места в ожидании невесты. Лицо Буркарда исказило невыносимое страдание, казалось, он вот-вот рухнет замертво и его тело утащит в ад армия демонов. Позже папа сказал церемониймейстеру, что в случившемся не было его вины. Но это не помогло. Буркарда заботило вовсе не то, что мог подумать о происходящем папа. Ему было обидно за весь христианский мир в целом.

В остальном свадьба прошла как любое бракосочетание у влиятельных семей Италии: гости бахвалились своим высоким положением, переживали и веселились. Многие из них никогда не входили в личные покои папы – и вряд ли им довелось бы попасть туда в будущем, – и сейчас они трещали без умолку, обсуждая праздничное убранство, гербы и эмблемы. Утомившись судачить об обстановке дворца, они принимались судачить друг о друге. Экстравагантнейшие наряды то там, то тут приковывали взгляд, и появление герцога Гандийского, который, казалось, вместо камзола напялил на себя содержимое сундука с драгоценностями, было встречено добродушным хохотом. Ожерелье невесты, напротив, было подобрано со вкусом и выглядело весьма достойно. Когда Лукреция склонила колени на бархатные подушки, в то время как крошечная, похожая на темную фею негритянка придерживала ей шлейф, очевидная непорочность и ранимость новобрачной тронули всех собравшихся до глубины души.

И не ее вина, что внимание большинства гостей постоянно переключалось на еще более ослепительную молодую женщину с копной золотых волос, которая в этот день впервые была представлена общественности в качестве спутницы папы.

Чезаре в обычной церковной одежде (в отличие от брата, он понимал, что важнее видеть, чем быть увиденным) стоял сбоку, наблюдая, как к креслу Джулии Фарнезе формируется что-то похожее на очередь. Конечно, дипломаты наверняка готовились впоследствии описать эту сцену в самых ядовитых выражениях, но сейчас их глаза выражали абсолютное одобрение. Хорошо, что Пинтуриккьо не успел закончить работу, – уже пронесся слух, что мадонна над дверью в спальню будет изображена с лицом папской любовницы. Ах, насколько же охоча молва до скандалов! Что ж, чем больше они судачат, тем меньше задумываются о более важных вещах. Например, о его, Чезаре, будущем. Ничего, скоро все они запляшут под его дудку.

– Ваше превосходительство! С возвращением!

Впрочем, отвадить от себя пару чересчур любопытных послов он не в силах.

– Рим соскучился по вашим выдающимся боям с быками! – с лучезарной улыбкой обратился к нему Алессандро Боккаччо из Феррары. Лицом он напоминал рыбу, а носом походил на бладхаунда. Посол не был новичком в политике, но доверять дипломатические секреты ему было опасно. – Мы все молимся, чтобы одежды архиепископа не помешали вам снова выйти на арену.

– К счастью, сеньор Боккаччо, я так занят делами церкви, что убийство быков меня больше не привлекает.

– Может, это потому, что великое множество их теперь украшает стены, – ответил посол, и они вместе засмеялись тонкой шутке над гербом семьи Борджиа. Под одним из гербов расположились в окружении доброжелателей и злопыхателей молодожены, переговариваясь с кем угодно, только не друг с другом.

– Должен сказать, ваша сестра, госпожа Лукреция, неотразима.

– Совершенно с вами согласен.

– А ваш брат Хуан!

Чезаре промолчал, явно ожидая продолжения.

– М-м… ваш брат Хуан… просто ослепил всех нас!

– Несомненно. Сегодня он затмил само солнце.

– Он и сам теперь видный жених. Какой же девушке выпадет честь стать его женой? Смотрите-ка, с лица посла Испании не сходит улыбка. Конечно, ему есть что отпраздновать! Говорят, корабли его величества открыли целый новый мир! Если бы я был послом Португалии, эта улыбка заставила бы меня сильно обеспокоиться. – Посол снова помолчал. Не то чтобы он ждал ответных слов, просто наслаждался собственной речью. – А вы, ваше превосходительство, не тоскуете по чему-то подобному?

– По чему? По мореплаванью?

– Честно говоря, я имел в виду женитьбу.

– Да вы ведь знаете, что я обручен со святой церковью. Она удовлетворяет все мои желания.

За исключением тех, которые удовлетворить под силу лишь куртизанке по имени Фьяметта, которая содержит уютный дом возле моста Святого Ангела.

Молчание затянулось, и оба собеседника решили перевести разговор на другую тему.

– Ваш дядя отлично выглядит в одеждах кардинала.

– Да, так и есть.

По правде говоря, Хуан Борджиа Ланцо – недавно получивший должность, но уже давно старик, – выглядел совсем не так хорошо.

– Мы все надеемся, что коллегия пополнится новыми людьми. Вы сами стали бы великолепным кардиналом. Может быть, вашу кандидатуру все-таки рассмотрят?

Ах вот оно что! Вот к чему весь этот разговор! Обычно эту тему не осмеливаются поднять впрямую – незаконнорожденность Чезаре не позволяет ему стать кардиналом.

– Вы полагаете? Мне кажется, я для этого уже староват. Сдается мне, сейчас стремятся ввести в коллегию юношей помоложе. Я слышал, младший сын вашего герцога отметил свое пятнадцатилетие.

– Ипполито д’Эсте – юноша добродетельный и умный. Вы даже представить себе не можете, как он хочет служить Ватикану. Семья д’Эсте сегодня тоже устроила празднования в Ферраре в знак поддержки и любви к папе.

– О, его святейшество прекрасно об этом осведомлен. Принц Альфонсо рассказал об этом моей сестре по время своего последнего визита. Она отметила, что он очень симпатичный молодой человек.

– А он был очарован ее скромностью и красотой.

– Они говорили на итальянском, не так ли?

– Простите?

– Мне не хотелось бы думать, что она приветствовала его на испанском.

– Ах, нет!

– Хорошо. Вот только… Боккаччо, упорно ходят слухи, что нас осаждают толпы людей, требующих нашей милости, некоторые даже говорят, дескать, десяти папских жизней не хватит, чтобы удовлетворить желания такого количества родственников. – Последние слова Чезаре произнес с особой интонацией, давая понять, что это цитата.

– Что за нелепые сплетни!

Послы, конечно, никогда не краснеют. Это одно из требований профессии: любую новость принимать, ничуть не изменившись в лице.

– Я сам прослежу за тем, чтобы эти слухи прекратились. Как всегда, было очень приятно с вами пообщаться!

Примечательно, что он отнюдь не лукавил. К его чести, Алессандро Боккаччо достаточно хорошо знал, в чем состоит его работа, и понимал, когда не справляется с ней. Удаляясь, он уже перебирал в уме всех своих подчиненных, чтобы вычислить слабое звено. Или же, напротив, использовать его в своих целях. В любом случае, теперь у него не осталось сомнений: со старшим сыном папы определенно придется считаться.

Чезаре проводил посла взглядом. Он думал о Педро и своей собственной информационной сети, поначалу созданной, чтобы доставлять новости между Римом и Пизой, а теперь раскинувшейся по всей Италии. Никто из работающих на него людей не посмел бы без позволения Чезаре открыть рот или развязать кошелек. Расплата за это была бы слишком жестокой. Впрочем, награда за молчание оправдывала подобную строгость. Люди знали, на что способен Микелетто, если его разозлить. Чезаре вспомнил, как отзывалась Лукреция о лице Микелетто. Злость – не совсем подходящее слово. Нет, Чезаре хорошо знал, что силу его слуга черпает из источников гораздо более темных и холодных. Еще юношей, приехав в Италию с группой испанских детей, призванных служить буфером между юным Борджиа и окружающим миром, он демонстрировал те же качества: истинно испанскую верность и садистскую жестокость. Начиналось все с обычных драк и разбитых носов (как ни странно, многие итальянцы видят в испанцах бывших евреев). По мере того как росло положение семьи Борджиа, стычки становились все серьезней. Иногда Чезаре присоединялся к нему, но чаще оставлял разбираться с обидчиками в одиночку. Лишь раз Микелетто попался соперник сильнее: этот человек из Перуджи в отместку исполосовал кинжалом его еще юное лицо, подкараулив возле дома. Микелетто отказался от лечения, отвергая бальзамы и мази. Раны заживали много месяцев. А потом Чезаре стал свидетелем ответной расправы. Микелетто поднял обидчика на меч и сказал:

– С таким лицом люди лучше запомнят меня перед смертью, правда?

У Микелетто был только один грешок: гордыня. Уж слишком много удовольствия он получал от выполнения своей работы. И не знал пощады. Даже тот, кто был предан Борджиа или считал себя в большом фаворе, опасался поворачиваться к Микелетто спиной. А поскольку он постоянно находился рядом со своим хозяином, всем мерещилось что-то зловещее и в облике Чезаре.

Сегодня, впрочем, Чезаре сдержал данное Лукреции обещание, и изувеченное лицо его подручного не омрачало праздника. Честь выступить в роли телохранителя досталась Педро Кальдерону, чья страсть к верховой езде, по счастью, не отразилась на форме ног. Из него получился отличный молодой прислужник, и он ожидал хозяина во дворе, чтобы вечером проводить домой.

Это было первое задание Кальдерона на службе у Чезаре Борджиа с тех пор, как они перебрались в Рим. Юноша не переставал восхищаться своим хозяином. Он поражался, как тот меняется со сменой одежды: охотник, церковник, атлет, вельможа. Кальдерон уже знал, что готов ради Чезаре на все. По вечерам в постели он предавался мечтам: если Микелетто будет в отлучке и на хозяина совершат покушение, лишь он один будет рядом и пронзит сердце убийцы кинжалом, пусть даже ценой собственной жизни.

Праздничный ужин, который последовал за официальной церемонией бракосочетания, предназначался лишь для членов семьи и особых гостей. Слуги на него не допускались – их отправили в скромную, ничем не украшенную комнату неподалеку, где они могли перекусить в ожидании хозяев. Но и сюда доносились звуки всеобщего веселья: смех эхом отражался от стен коридора, а за ним следовали возгласы восхищения, когда избранные гости преподносили молодоженам подарки. Потом заиграла музыка, и начались танцы, а под конец такое безудержное ликование, что все, кто его слышал, недоумевали: что же там происходит?

Новости просочились быстро: слуги внесли в зал целую гору сладостей и угощений из марципана, и гости начали бросаться ими друг в друга. Точнее, мужчины стали кидаться в женщин. А если совсем точно, папа бросил свой десерт в Джулию Фарнезе, попав ей то ли на колени, то ли вовсе за корсаж. Естественно, все остальные последовали его примеру. Слуги сообщили, что любовница папы обладает отменным чувством юмора.

Педро знал, чьи колени он выбрал бы для своих сладостей.

Несмотря на то, что он уже бывал в этом доме с десяток раз, вдыхал аромат ее духов, а однажды слышал ее – да, он уверен, что именно ее – смех откуда-то с лестницы, он никогда доселе не встречался с ней лично. И вот сегодня в качестве телохранителя Чезаре Педро болтался в толпе, как вдруг появилась она: молодая женщина в подвенечном платье, бледная кожа на фоне расшитого жемчугом белого шелка. Он впился взглядом в идеальное лицо в форме сердца и яркие, сияющие глаза. А какое изящество! С высоко поднятой головой девушка скользит по коридорам, будто не касаясь земли, а вслед за ней летит облако шелка. Как долго он ждал этого момента! Каждый, отдавший свое сердце Чезаре, уже загодя любит и его сестру. И теперь, стоило Педро закрыть глаза, перед его мысленным взором возникала Лукреция.

Незадолго до рассвета ему представился шанс еще раз мельком увидеть ее: она шла, опираясь на руку брата, в сопровождении тетушки и двух фрейлин. Мужа ее не было даже поблизости. Сейчас она казалась совсем хрупкой, взволнованной и одновременно уставшей. На плечах колыхался легкий плащ. Когда они проходили мимо, Педро вытянулся по стойке «смирно». Чезаре поймал взгляд слуги и кивком приказал ждать его возвращения. Крепко сжимавшая руку брата Лукреция тоже посмотрела на него. Педро увидел серо-голубые глаза и маленький аккуратный рот, почти как у ребенка. Она слегка улыбнулась, немного взволнованно, будто они знали друг друга, но она не могла вспомнить откуда, а затем отвернулась и ушла.

Позже он вместе с другим всадником проводил Чезаре из Ватикана мимо замка Святого Ангела и через мост к дому Фьяметты. Они проехали по продуваемым всеми ветрами улицам Рима, миновали горы мусора: стекло, цветы, порвавшиеся гирлянды, оставили позади людей, спящих прямо в канавах или нетвердой поступью спешащих домой. Рим праздновал сегодняшнее событие на свой манер. Кальдерон внимательно смотрел по сторонам, одна рука на поводьях, другая на рукояти кинжала. Вдруг то, чего он ждет, случится прямо сейчас: гордецы из семьи Орсини или Колонна, а может, один из любовников Фьяметты, которому она дала от ворот поворот из-за Чезаре, выскочат с воплями из темноты, и Педро примет удар на себя, встав между ними и своим хозяином и обнажив клинок.

К месту прибыли без происшествий. Когда они подъехали через маленький дворик к дому, было еще темно. В окне второго этажа показалась молодая женщина, свет факелов выхватил из темноты ее рыжие волосы и ярко-зеленые одежды. Женщины ее профессии бодрствовали, когда другие спали, и пусть это был далеко не единственный ее талант, именно он особенно устраивал Чезаре. Женщина подняла руку и еле заметно помахала ему. Он ловко спрыгнул с коня (может, он и не участвовал больше в боях быков, но по-прежнему гордился навыками хорошего наездника) и проскользнул в дом, оставив животное на попечение слуг.

– Как все прошло, малец? – Педро обернулся: позади стоял Микелетто. – Видел море разодетых толстосумов?

– Что?.. Ох… Я и не думал, что ты здесь. Ты напугал меня.

– Правда? Когда куда-то приезжаешь, первым делом надо оглядеться. Я мог поджидать вас здесь с кинжалом под плащом. А от тебя, мой друг… – Он толкнул его, прижал к стене и несильно ударил прямо между ребер. – Какой от тебя прок моему хозяину?

Педро засмеялся. Он хотел спросить, каким образом чужак мог бы подобраться так близко к дому – разве что его пригласит Фьяметта? – но решил, что не стоит вступать в спор. Все происходящее забудется быстрее, если дать Микелетто возможность почувствовать, что он прав. Смена командования явно подпортила ему настроение.

– Ты только посмотри на себя! Каков щеголь! Что, удалось залезть под юбку какой-нибудь леди?

– Да, целой дюжине, – ответил Педро ровно. Он никогда не видел Микелетто с женщиной, хотя и слышал множество историй о девушках, которые красивым мордашкам предпочитают лица со шрамами.

– Это объясняет, почему от тебя так пахнет. – Тот отпустил его и отвесил небольшую затрещину, будто в шутку. – Ты хорошо поработал, – сказал Микелетто резко, отчего вынужденный комплимент прозвучал как обвинение. – Иди. Теперь можешь убираться отсюда.

– Мне велено остаться и завтра проводить его высокопреосвященство до дома.

– Что ж, хорошо, но завтра уже наступило, и я здесь.

Секунду они смотрели друг на друга, будто оценивая силы. Затем Педро покорно опустил взгляд.

– Береги себя. Улицы нынче опасны.

* * *

А на другом конце города тем временем подле своей кровати сидела невеста. Ее платье валялось на комоде, расшитые жемчугом рукава топорщились, как у тряпичной куклы. Пока служанка закрывала ставни, осторожно расчесывала девушке волосы и помогала улечься в постель, глаза Лукреции казались стеклянными от усталости. Она уже вознесла все положенные молитвы, теперь присовокупив к привычным именам и имя своего мужа, с которым едва перебросилась парой слов и чье лицо она сейчас почти не могла вспомнить – оно смешалось с сотней других увиденных сегодня лиц.

– Какой симпатичный мужчина, – звучал в ушах Лукреции голос ее тети. Но стоило ей перевести взгляд с него на Хуана, Чезаре или одного из дюжины окружающих ее кавалеров, как она понимала, что Джованни едва ли выдержит сравнение с ними. Ни разу за все четырнадцать лет она не находилась в компании такого количества мужчин, никогда не видела столько обожающих глаз. Ей бесспорно льстило и вместе с тем докучало такое внимание. В ответ она улыбалась и отвешивала реверансы, смеялась и хлопала в ладоши, танцевала, танцевала и снова танцевала до упаду. Теперь ее ноги болели, ступни ныли, а голова кружилась. Это был самый длинный и самый захватывающий день в ее жизни. Даже сейчас в своей комнате она еще чувствовала его отголоски.

– С нетерпением жду, когда нам представится возможность узнать друг друга лучше в качестве законных супругов, – такими были его последние слова, вежливые, безобидные, будто он назначал деловую встречу. Он взял ее за руки и быстро поцеловал в обе щеки. Она еще ощущала его сухие губы на своей коже. Будь она постарше или поопытней, то смогла бы понять и его нервозность, и свою. Муж и жена. Неужели он правда с нетерпением ждет этого? А она? Та ли она Лукреция Борджиа, которая проснулась этим утром, или уже Лукреция Сфорца, герцогиня Пезаро? Правда в том, что они – одно и то же лицо. Ее губы отказывались произносить эти имена вместе. Как странно, что в один день изменилось столь многое и в то же время ничего.

А в Ватикане папа Александр VI уже давно спал. Отдав замуж любимую дочь, он оставил сегодня свою молодую любовницу ночевать в одиночестве. Этот день он хотел завершить в обществе другой главной женщины своей жизни. Дева Мария наблюдала за ним с портрета в изголовье его огромной кровати, и если у нее и было какое-то мнение по поводу прожитого дня, она оставила его при себе.

В заполненном книгами кабинете на другом конце Ватиканского дворца Иоганн Буркард, церемониймейстер, с застывшим, будто у трупа, лицом макал перо в чернильницу и записывал все мельчайшие детали минувшего дня.

Глава 12

– Хуан, это важно.

– Я знаю, знаю, папа. Чезаре вчера полдня читал мне нотации, как будто он вообще может что-то понимать в браке и супружеских отношениях. Он считает меня полудурком!

Утро. Летнее солнце сочилось в окна, окрашивая колонны своими золотыми лучами. Со стенами пока не закончили, но пол уже крестообразно покрыли новой плиткой, выполнив гербы рода Борджиа в горячих испанских цветах: зеленом и синем, дабы посетитель, потупив взгляд в пол и слушая произносимые с резким акцентом слова, решил, что находится в каком-то мавританском или византийском дворце, а не в доме римского понтифика.

– Уверен, это не так. Он твой брат, и ты ему дорог не меньше, чем мне. Но Испания – это не Рим. Ты не можешь вести там такой же образ жизни, что и здесь. Они не смотрят сквозь пальцы на чужаков, которые приходят в их монастырь со своим уставом.

– Мы ведь испанцы. Ты всегда это нам говорил.

– По крови, да. Но ты родился в Италии, и, если не будешь вести себя разумно, это обернется далеко не в твою пользу. Помни, ты едешь туда не просто в качестве мужа, не просто в качестве представителя семьи Борджиа, а как посол Ватикана.

– Ах, они быстро узнают об этом, – ухмыльнулся Хуан. – К тому времени, как мы приедем в Барселону на свадьбу, вся страна уже будет судачить о нас.

– Разговор разговору рознь. То, что может произвести хорошее впечатление здесь, там может обернуться провалом.

– Хочешь, чтобы я жил как нищий?

– Как будто ты сможешь! – резко ответил Александр, не в силах сдержать раздражения. – В Чивитавеккье стоят четыре груженых корабля. А ты, полагаю, уже скупил большую часть ювелирных изделий Рима!

Хуан нахмурился.

– Чезаре наболтал?

– Об этом болтают все!

– Я герцог Гандийский, отец, – сказал Хуан. – Ты мне постоянно твердил, что в Валенсии у меня дворец и я могу заполнить его чем захочу. А привезти подарки жене ты сам предложил.

– Я уверен, она будет счастлива, просто преподнеси их тактично. Твоей новой семье хвастовство не придется по вкусу.

Хуан презрительно фыркнул и надул губы. Он никогда не мог конструктивно воспринимать критику, да и редко кто осмеливался его критиковать. А реже всех отец.

– Я думал, Испания тоже заинтересована в том, чтобы преумножить свои богатства. Говорят, скоро испанцы будут использовать золото в качестве балласта на кораблях.

– Да, эта страна скоро разбогатеет. Однако потребуется время, чтобы они привыкли к своему новому положению. Испания не приняла возрождение искусства и науки так, как их приняли другие страны. Они не имеют вкуса к… к тому, что у них называется фривольностью. Для них мир – это Бог и монархия. И стандарты у них строже, чем те, к которым ты привык. Люди там очень набожные. Тебе придется каждый день посещать церковь. Ты должен отказаться от азартных игр. А что касается женитьбы, от тебя потребуется уважать жену и вести себя осмотрительно. Надеюсь, я внятно выразил свою мысль, Хуан. Никаких шатаний по улицам. И не дай бог заразишь чем-то жену!

– Ух… – Молодой человек застонал и плюхнулся в кресло. – Думаю, я предпочел бы остаться дома и взять в жены супругу Джоффре.

Теперь настала очередь папы смеяться. Он обожал этого пылкого и веселого молодого человека вопреки всем его недостаткам, такого красивого, с такой жаждой жизни и падкого до женщин.

– Я слышал, что она обучила своего поверенного, как вести себя на помолвке, – ухмыльнулся Хуан, ухватившись за возможность увести разговор с нравоучений на более приятную тему.

При воспоминании об этом оба засмеялись. В воздухе еще витали отголоски недавней свадьбы, когда король Неаполя достиг мирового соглашения с папой, и в переговорах по поводу женитьбы Джоффре стороны перешли к помолвке. Такие церемонии – простая формальность, и поверенные выполняют скорее функции юристов, чем возлюбленных. Но поскольку Джоффре еще совсем юн – ему лишь одиннадцать лет – и это его первый официальный выход в свет, предстоящее мероприятие с самого начала грозило превратиться в фарс. Так что когда молодой сановник из Неаполя, выступающий за невесту, начал хлопать ресницами, бросать вокруг жеманные взгляды и говорить фальцетом «да, я согласна», все присутствующие разразились громким смехом.

– Если бы на нем было платье, я и сам сделал бы ему предложение.

– И вот этого, сын мой, никогда не одобрили бы в Испании, – строго, хотя и без прежнего напора, сказал Александр. – Я говорю все это не просто для сотрясения воздуха. Санча Арагонская – внебрачная дочь неаполитанского дома. Ее семья может рассчитывать на создание политического альянса, но не королевской династии. От тебя зависит наше будущее, Хуан. Когда дело дойдет до постели, прояви хоть немного благородства. А что касается страны, просто раскрой глаза, почувствуй испанское солнце на своей коже, и ты очень скоро ее полюбишь. Идем. У нас осталось мало времени. Не будем тратить его на ссоры.

Папа и его младший сын обнялись. За последние месяцы Хуан вытянулся и теперь стал выше отца. Он старался изо всех сил: избавился от турецкой одежды, тщательно брился, но его нескладное юношеское тело еще хранило детскую неуклюжесть. Пусть при виде покидающего зал сына сердце Александра разрывалось, даже самый любящий отец безошибочно понимает, когда вино в бочке еще не созрело. Испания и ее жесткие нравы помогут ему возмужать, и мальчик, которого он туда отправляет, вернется мужчиной.

Когда два дня спустя они попрощались и Хуан ускакал прочь мимо Ватиканского дворца и собора Святого Петра во главе своего войска, его провожало гораздо меньше людей, чем он рассчитывал, зато все они искренне радовались новому представлению от семьи Борджиа. Одобрительные крики раздавались не только из уст женщин, но и мужчин, и Хуан работал на публику: слуги разбрасывали цветы, а он посылал всем воздушные поцелуи.

Папа стоял на балконе и наблюдал за происходящим. Слезы градом катились по его лицу, и он не пытался их скрыть. Нет ничего предосудительного в любви к сыну. Как и в том, чтобы один из сыновей стал самым любимым. За семнадцать лет жизни Хуан ни разу не покидал дом. Внезапно Александра охватило сильное волнение. Мир таит в себе столько опасностей! Поездка в Испанию, конечно, не путешествие на край света, но все же это так далеко, и кто знает, когда мальчик вернется домой и вернется ли вообще.

Как только процессия скрылась из поля зрения, папа направился в кабинет. Выглядывая в сад, где ряд апельсиновых деревьев был призван напоминать ему об Испании – ему, полжизни не видевшему собственной родины, он написал письмо и затем отправил с самым быстрым гонцом, чтобы адресат получил его в порту Чивитавеккьи.

«Мой дорогой сын!

Я пишу тебе эти слова, чтобы они всегда были с тобой и ты в любой момент мог прочесть их. Всего лишь еще один маленький совет, а с ним пара новых лайковых перчаток, чтобы ты берег кожу от солнца и соленого воздуха, ведь ты знаешь, что превыше всего испанцы ценят красивые руки…»

Он уже говорил ему все это прежде. Но пока он писал, боль утраты утихла. И Александра радовала мысль о том, что хоть голоса его сын уже не услышит, письмо это найдет дорогу к его сердцу.

* * *

Брак Лукреции с Джованни Сфорцей протекал не совсем благополучно.

Нельзя сказать, что она плохо старалась, – скорее наоборот, да и супруга ее сложно было в чем-либо упрекнуть. Почти каждый день со дня церемонии герцог Пезаро послушно навещал жену во дворце Санта-Мария-ин-Портико неподалеку от Ватикана. Вместе они трапезничали, играли, а порой даже принимали гостей. У них было множество тем для разговоров: их дом в Пезаро, его дядюшки, ее семья, книги, сплетни и мода. Лукреция улыбалась и смеялась, когда он что-то говорил, хоть его слова часто совсем не казались забавными, а он отпускал в ее сторону комплименты по поводу каждого нового платья, коих имелось великое изобилие.

Возможно, если бы это было традиционное ухаживание в преддверии свадьбы, оно принесло бы свои плоды: постепенно робость исчезла бы, сменившись удовольствием от общения с надеждой на нечто большее… нечто физическое. Или же взаимный магнетизм заставил бы их поначалу следовать правилам поведения и однажды просто нарушить их…

Увы, этого не произошло. Хотя Лукреция росла не совсем обычным ребенком, она была единственной дочерью, избалованной и изнеженной, и невинность ее должна была оставаться нетронутой как можно дольше. Разумеется, она уже не раз видела, какую власть над мужчинами может иметь привлекательная женщина, но сама еще не перешагнула тот возраст, когда примерять одежду нравится гораздо больше, чем снимать ее. Оставшись наедине с мужчиной, она понятия не имела, как подтолкнуть его к более активным ухаживаниям, даже если бы полагала, что именно это от нее и требуется. Нет, Лукреция считала, что одного ее присутствия вполне достаточно. И не из надменного высокомерия – наоборот; она очень волновалась, но почему – и сама точно не знала.

Конечно, есть мужчины, которые находят такую невинность заманчивой, она их возбуждает. Хуан, к примеру, имел репутацию любителя девственниц самых строгих правил. К сожалению, Джованни Сфорца был слеплен совсем из другого теста. Незаконнорожденный наследник отца, который большую часть жизни игнорировал его существование, и дядюшек, которые вспоминали о нем, лишь когда им от него что-то требовалось, он подходил на роль кавалера ничуть не более, чем Лукреция на роль кокетки. Как и многие мужчины, Джованни впервые познал плотскую любовь в объятьях падших женщин. Его первый брак закончился ранней беременностью, во время которой его жене так сильно нездоровилось, что ни о какой близости не могло быть и речи. Ее смерть тронула его больше, чем ему хотелось бы признать, он потерял вкус к жизни и предпочитал проводить время в одиночестве.

Теперь, оказавшись рядом с чудесной девушкой, которая еще не рассталась с детством, ее дорогущими платьями и ее безумно могущественной семьей, Джованни понял, что не в силах принять этот вызов.

Конечно, у них случались моменты взаимного притяжения – пока в Риме не стало слишком жарко, а его долги не превысили все разумные пределы (ведь без консумации брака он не мог рассчитывать на приданое). Случайные касания рук, протянутых за одной и той же книгой, невинные объятия во время танца, когда их тела соприкасались, ее легкий смех заставляли его чувствовать себя настоящим мужчиной, а однажды днем, когда они играли в шахматы, она наклонилась над доской, чтобы переместить королеву, в задумчивости чуть прихватила кончик языка зубами, не замечая, как сильно обнажилось ее декольте, и Джованни неожиданно подался вперед, обхватил ладонями ее голову и привлек к себе. Губы его встретили лишь ее острые зубки, крепкие, как решетка на воротах крепости, и все же ему удалось бы их разжать, прояви он чуть больше настойчивости.

К сожалению, в этот самый момент в комнату вошла Адриана. Они тут же отпрянули друг от друга как ошпаренные. Едва ли в этом была виновна тетушка. Ей полагалось позволить им общаться наедине и узнать друг друга, в то же время оберегая чистоту племянницы до тех пор, пока папа собственнолично не решит, что они могут пойти в своих отношениях дальше. В тот день Адриана даже не следила за ними. Но сама мысль о постоянном надзоре пугала обоих. Той ночью в своих молитвах Лукреция не знала, благодарить ли ей Бога или просить о прощении. А более удобного случая сблизиться молодоженам так и не представилось.

Постепенно этот дом стал казаться Джованни чуть ли не территорией врага. А ведь он был еще и домом самой вожделенной женщины Рима, принадлежавшей между тем отцу его жены. Пусть Джулия всегда была добра и обходительна, ее присутствие постоянно напоминало о могуществе его новоявленного тестя. В те дни, когда Джулию посещал Александр или когда ее вызывали к нему, она до самого обеда оставалась в своей комнате, а потом томно спускалась по лестнице в зал, излучая глубокое удовлетворение жизнью и одновременно изображая недотрогу. Она полностью распоряжалась и Адрианой, и слугами, не говоря уж про нянек, которые, вечно хихикая и шумя, неотступно следовали за маленькой Лаурой, ползающей по всему дому на правах обожаемого первенца. Дворец Санта-Мария-ин-Портико был настоящей женской обителью, и временами Джованни чувствовал себя почти погребенным под шелком шуршащих юбок, а от запаха грудного молока ему делалось дурно.

Лишь когда приходил Чезаре, поведение домашних как по волшебству менялось: Адриана притихала, Джулия становилась враждебно-сдержанной, а Лукреция светилась словно масляная лампа. Джованни раз за разом удостаивали комплиментов по поводу красоты его свадебного облачения и украшений, и более ничего. В основном его полностью игнорировали.

В конце августа ситуация накалилась до предела. Лукреции надоело тратить столько времени на свой туалет, когда в этом не было особого смысла, а Джованни залез в огромные долги, пытаясь содержать второй дом в Риме, в то время как были не выплачены старые долги, связанные с расходами на свадьбу. Аудиенция у папы, где он просил пять тысяч дукатов на покрытие долгов, окончилась неудачно. Александр, занятый отправкой Хуана с флотилией нагруженных под завязку кораблей, давно забыл, что значит нуждаться в деньгах, и не желал обсуждать подобные вопросы. Проблема осталась нерешенной. Наконец, когда город накрыла неизбежная летняя лихорадка и Джованни заявил, что возвращается домой, чтобы позаботиться о своих людях, никто даже не подумал его остановить.

Едва покинув границы города, он сразу почувствовал, что дышится ему теперь заметно легче.

* * *

Несколько дней Лукреция хандрила, затем поняла, как приятно снова оказаться в привычном женском окружении. Она играла со своей очаровательной сводной сестрой и занимала послов и просителей, ожидавших приема папы: людей, чьи льстивые речи казались такими свежими и остроумными, будто не далее как этим утром их придумали придворные поэты. Но пусть она смеялась и вновь чувствовала себя живой, ее не покидало неприятное чувство собственной неполноценности. Она провела много времени в часовне, прося помощи у Богородицы и святых Бригитты и Перпетуи, которые, как женщины замужние, могли понять все горести земной любви. Полученный от них совет ничем не отличался от того, который она дала себе сама: она больше не ребенок и должна принять на себя обязанности взрослой женщины. Вероятно, это ее вина, что муж не находит ее привлекательной.

– Что я сделала неправильно? – в конце концов спросила она Джулию через несколько недель после того, как Джованни уехал. День был особенно жарким, и они сидели под тенью балкона в надежде на легкий ветерок.

– Ах, дело вовсе не в тебе, Лукреция. Он славный, но опасается собственной тени. Ни одна женщина не сможет добиться любви мужчины, если он сам не захочет полюбить.

– Что ты имеешь в виду?

Джулия вздохнула.

– Это… как огонь, пожирающий изнутри. Ты видишь это в его глазах. У некоторых он такой сильный, что кажется, будто в него постоянно надо подбрасывать дров. Иногда я думаю, что им даже неважно, что за женщина рядом. С другими же надо очень постараться, чтобы разжечь их пламя.

Лукреция смотрела на нее и думала о Чезаре, затем о Хуане и идущей от них энергии – может, это и есть огонь, пожирающий изнутри? А потом она подумала о своем отце. К какому типу мужчин относится он? Она не хотела знать ответа на этот вопрос.

– А Джованни? Что за огонь увидела ты в его глазах?

Джулия помолчала, пытаясь подобрать правильные слова.

– Я не очень уверена, что… Ох, думаю, Джованни относится к тем мужчинам, которых заботит, как бы они не сожгли сами себя, – улыбнулась она. – Извини, просто глупые мысли. Тебе не о чем беспокоиться. Ни в чем нет твоей вины.

– Что же с нами тогда будет? – Разница в возрасте у них была всего в несколько лет, но Джулия казалась Лукреции гораздо старше. Станет ли и она сама однажды такой же мудрой?

Джулия пожала плечами.

– Или он осмелеет, или ты встретишь кого-то еще.

«Мы женаты, – подумала Лукреция. – Как может быть кто-то еще?»

– Именно так и случилось между тобой и Орсино? – спросила она, ведь когда вся эта история начиналась, она была еще слишком юна, а теперь, сама став замужней женщиной, чувствовала, что настало время задать этот вопрос.

– Не совсем так, – смущенно засмеялась Джулия. – Твой отец… Твой отец, да что там, вся твоя семья привыкла подчинять весь мир своим желаниям…

– Как странно. Чезаре всегда говорит, что у Борджиа больше врагов, чем друзей.

– Среди мужчин, может, и да, но не среди женщин.

– Понимаю, – сказала Лукреция, хотя на самом деле не очень понимала, о чем речь. – Он тебе нравился? Твой муж? С тех пор как вы виделись, прошла уйма времени.

– Да, пожалуй. – Джулия немного помолчала, будто обдумывая вопрос. – У нас не было возможности как следует узнать друг друга.

– Ты жалеешь об этом?

– Ах, нет никакого прока жалеть о том, чего не можешь изменить, – тихо сказала она.

Смущение на ее лице свидетельствовало, что это не столько ответ на вопрос, сколько тревога – вопрос причинил ей боль. Лукреция с минуту смотрела на нее, а затем наклонилась и заключила в объятья. Может, Джулия не так уж и мудра.

* * *

У Александра в то время было столько других дел, что он совсем не замечал печалей своей дочери. Хуан благополучно отплыл, и теперь все внимание папы занимал Чезаре. Будущее старшего сына – вопрос весьма деликатный, на который они смотрели совершенно по-разному. Священная коллегия кардиналов, главная опора папы, могла в любой момент обернуться его главным противником. Александру было очень важно собственнолично контролировать ее. Если сын двинется дальше по карьерной лестнице церкви, то сможет войти в коллегию. Однако церковный закон неоспорим: ни один незаконнорожденный не может стать кардиналом. А всем давно известно, что Чезаре Борджиа – внебрачный ребенок.

Александр несколько месяцев мучил церковных юристов, которые тщательно проверяли все темные уголки канонического права и разглядывали проблему под всевозможными углами. Когда решение, наконец, было найдено, оно не удовлетворило никого, и в первую очередь самого Чезаре.

– Доменико ди Риньяно! Я едва его помню! Чем он вообще отличился в этом мире?

– Он отличился тем, что, как тебе известно, был мужем твоей матери в то время, когда ты родился. Я и сам не в восторге от своего предложения, но если ты хочешь когда-нибудь стать папой, сначала придется занять должность кардинала, а для этого нужно быть рожденным в браке. Все будет в рамках закона. Мы издадим буллу с указанием, что он твой отец и, следовательно, ты, Чезаре ди Риньяно, имеешь право быть принятым в священную коллегию кардиналов.

– И одновременно с этим меня исключат из семьи Борджиа на посмешище всему Риму!

– Ты по-прежнему останешься моим сыном. Все и так знают об этом. Это просто церковная формальность. А следом мы выпустим еще одну буллу, в которой будет разъяснено твое подлинное происхождение.

– Но она не будет опубликована. Никто ее не прочтет.

– Конечно. Чтобы первая булла сработала, вторая должна оставаться в тайне. Чезаре, я за последние месяцы устал от капризов и дурного настроения твоего брата. Мне нужно… нет, просто необходимо, чтобы ты стал более сговорчивым.

Чезаре опустил глаза и уставился в пол. Он стоял неподвижно, будто статуя, но излучал совершенно осязаемое напряжение. Даже отец счел нужным не прерывать его размышлений.

– Хорошо, – сказал он наконец, подняв глаза. – Ты прав. Другого пути нет. – Он взял со стола список имен. – Тебя просто порвут. Ведь совершенно ясно, что булла – всего лишь попытка протащить в коллегию своих людей.

– Несомненно. Думаешь, никто так не делал раньше? Да каждый папа так поступал! Только до нас ни один из них не был испанцем. И я добился избрания не самым простым путем. За каждым именем в этом списке стоит ряд заслуг.

– Алессандро Фарнезе?..

– …прекрасный священнослужитель.

– Знаешь, как его называют за глаза?

– Знаю. Кардинал в юбке. Но те, кто зовет его так, глупцы. Фарнезе не марионетка, в отличие от Джулии… его сестры.

– А пятнадцатилетний Ипполито д’Эсте из Феррары?

Александр поднял руки, будто сдаваясь. «Что я могу с этим поделать?» – говорил его жест. Иногда приходится довольствоваться тем, что есть.

– Ты уверен, что все получится, отец?

* * *

В отличие от своих детей, то и дело бросающихся в драку на кулаках, Александр предпочитал политические схватки на самом высоком уровне.

Во время подготовки к первому собранию коллегии кардиналов поступило просто неприлично огромное количество писем с извинениями. У некоторых причины отсутствия были вполне правдоподобными – к примеру, молодого кардинала Медичи вызвали во Флоренцию, где положение его брата в качестве герцога становилось все более и более шатким, – но множество других просто сослались на летнее недомогание, и создавалось впечатление, что Бог в этом году решил наслать болезни исключительно на кардиналов. «Плохое самочувствие», однако, не помешало кардиналу делла Ровере отпустить кучу колкостей по поводу коррупции перед тем, как завалиться в постель.

Александр, напротив, был здоров как бык. И кипел от ярости. В те несколько недель, что разделяли собрания коллегии, он ясно дал понять каждому священнослужителю и дипломату, имевшему несчастье оказаться рядом: в составленный им список входят исключительно те, кто готов отдать жизнь за процветание и благополучие церкви. «Это реформаторы. Святые мужи. Великие богословы со всей Европы. И они получат одобрение – все до одного – или, клянусь Богом, к Рождеству я составлю другой список, и он будет длиннее этого. Нас окружают враги. Не только в Италии, но и за ее пределами. Если мы не объединимся, то не сможем дать им отпор. Я папа, и пока я занимаю этот трон, мое слово должно быть услышано».

Когда коллегия снова собралась, в зале оказалось заметно больше кардиналов, чем в прошлый раз: двадцать один человек. Атмосфера сильно накалилась, когда начался подсчет голосов: одиннадцать «за» и десять «против». Не та безоговорочная победа, которую желал одержать Александр, и все же этого было достаточно. Теперь в коллегию входило еще тринадцать кардиналов, и он получил над ней полный контроль. А молодой кардинал Валенсии отныне станет его глазами, ушами и языком.

В тот вечер они с Чезаре ужинали вместе в новых папских апартаментах. Александр возносил благодарность Богу за удачный исход дела. Бокалы поднимали за недавние свершения: замужество дочери за Миланом и помолвка сына с Неаполем, хороший зачин в отношениях с Испанией благодаря женитьбе на девушке королевских кровей и, наконец, открывающееся перед сидящим рядом с ним девятнадцатилетним кардиналом блестящее будущее в лоне церкви.

Позже, склонив колени на мягкую обивку скамеечки рядом с кроватью, чтобы поблагодарить святую Деву Марию, Александр поймал себя на том, что с лица его не сходит улыбка. Ах, будь проклят грех гордыни! Временами ему трудно просить прощения у Всевышнего. Но она, в чьей любви он не сомневался даже в самые тяжелые времена, уж точно поймет его и простит.

* * *

Как и все выдающиеся политики, Александр всегда держал ухо востро, ожидая подвоха с любой стороны, даже если дела шли хорошо. В последний день второго голосования в коллегии кардиналов Рим был полон слухов, а зарубежные дипломаты вовсю суетились. Делла Ровере, который не пришел голосовать по причине недомогания, тем не менее несколько раз принял у себя французского посла.

Все знали, о чем они разговаривали, в том числе и Александр. Делла Ровере, которому благоволил Неаполь в той же мере, в какой Милан благоволил папе, подумывал переметнуться на другую сторону. Силы оппозиции менялись, делая союзниками бывших врагов, а старых друзей – врагами. С уст людей стали все чаще слетать слова «иностранная интервенция».

Александр был готов к любому повороту событий.

И ему не пришлось долго ждать.

Часть вторая

Может, я и не итальянец, но я люблю Италию и никогда не отдам ее в чужие руки.

Папа Александр VI. Ноябрь 1494 г.

Глава 13

В великолепном замке над средиземноморской гаванью в Неаполе король Ферранте выбрал для ухода в мир иной самый холодный день года.

Ему уже давно нездоровилось. Живот округлился вовсе не из-за еды, и опухоль так сильно давила на кишечник, что он тратил неприлично много времени в попытках его опорожнить. Чем меньше у него получалось что-то из себя выдавить, тем больше крови из него сочилось. Доктора хором убеждали короля в том, что скоро все пройдет, надо только исправно принимать их снадобья. Когда всю нижнюю часть его тела стали пронзать дикие боли, они пришли в смятение, о чем-то спорили и начали говорить уклончиво. Если бы у Ферранте еще оставались силы, он вздернул бы их за предательство – оно ему мерещилось везде, даже в малейшей ошибке, – но нынче он был слишком занят, вглядываясь в лицо смерти.

Такое случалось с ним и раньше. Еще молодым он едва выжил после ножевого удара, нанесенного подосланным убийцей, и сохранил свой трон, несмотря на беспорядки и мятежи. Он был суровым правителем и часто рисковал жизнью. Те, кто осмеливался восстать против него, умирали страшной смертью, а верные ему люди постоянно подвергались подозрениям и становились жертвами жестоких капризов. Его правление было грубым, а сам он пользовался дурной славой, невольно поощряя окружающих следовать своему примеру. Те, кто взялся бы писать историю, могли смело сказать, что династия Арагонов, испанцев по происхождению, не смогла противиться моральному упадку Италии и заслужила все, к чему в итоге пришла.

Услышав новости, Буркард с необычной для него поэтичностью сказал:

– Король Неаполя умер во тьме, без креста и покинутый Богом.

Когда прибыл гонец, Александр обедал вместе с гостями. Он сразу поспешно спровадил их. Душу короля Ферранте спасать было уже поздно, а вот кризис, который неминуемо последует за его смертью, очень волновал папу. Менее чем через неделю Ватикан заполнится дипломатами и шпионами, но пока он может держать все в секрете, по крайней мере, еще несколько часов. Вот она, одна из великих привилегий папства.

– Никому меня не беспокоить, понял?

Молодой слуга беззвучно ходил по огромной спальне, наполняя кувшины вином и подбрасывая в огонь дрова. Он набросил на плечи хозяина зимнюю накидку из соболиного меха, опустился на колени, поцеловал ноги понтифика и вышел. Как личная тень папы, он должен был оставаться незаметным. К тому моменту, как дверь за ним закрылась, Александр уже пребывал в глубокой задумчивости.

Пусть ему предстояло принять вызов будущего, он черпал силы из того же источника, что и в прошлом. Тонкая игра на взаимоотношениях Милана и Неаполя до сих пор разворачивалась идеально. Эти два государства враждовали задолго до его папства, выставляя вместо фигур на доску членов собственных семей. Зачем рисковать армией, если можно рискнуть сыном или дочкой? Когда пять лет назад Ферранте выдал свою внучку за молодого наследника Сфорца, у него были все основания полагать, что однажды она станет герцогиней. Он вел переговоры без участия Людовико Сфорцы, дяди мальчишки и одновременно его опекуна, который незаконно захватил власть и подбивал Францию заявить о своих правах на Неаполь, чтобы навсегда разделаться с Ферранте.

И Александр извлекал максимальную выгоду из сложившейся ситуации. Он держался в стороне от конфликта, представляя себя спасителем Италии, и в то же время использовал в своих целях страх Неаполя перед французской интервенцией. Секрет, как и во многих других случаях, состоял в том, чтобы в каждый следующий момент исходить – скорее инстинктивно, чем сознательно – из реального положения дел, а не из прогнозов. Этот подход оказался особенно плодотворным после помолвки Джоффре с внучкой Ферранте. Однако новости о смерти короля полностью изменили правила игры. Ведь помимо наследника (сына, который всю свою жизнь дожидался смерти отца), имелся еще и пустой трон.

Александр зевнул и потянулся, разминая затекшее от долгого сидения тело. Пустой трон. Удача повернулась к нему лицом. Вот он, удобный случай. Никто не мог предвидеть такого поворота. Если король Франции на самом деле хочет захватить Неаполь, теперь для этого самое время. С его армией не справится никто, даже папа римский.

Разве что… Он снова с удовольствием потянулся и услышал, как в плече что-то хрустнуло. Наконец-то можно расслабиться. Падение одного означает подъем другого. Ведь смерть Ферранте дает ему, Александру, на руки неожиданно удачные карты для ведения переговоров. Неаполь уже давно представляет собой независимое государство, но, по исторической случайности, находится под папским сюзеренитетом. Чтобы его правитель был признан христианским миром, он должен быть официально одобрен папой. Другими словами, благословение Александра VI теперь выставлялось на продажу. То, что Италии сулило проблемы, для семьи Борджиа открывало приятные перспективы.

На губы Александра легла улыбка. В очаге громко затрещали и выпустили на прощание вспышку искр прогоревшие поленья. Он наблюдал за тем, как огонь подбирается к еще не тронутым толстым веткам, ищет в них изъян, чтобы запустить свои обжигающие язычки в самую сердцевину. А завладев ею, уже не отпустит.

* * *

– Ваше святейшество, я пришла сказать, что дочь ваша несчастна. Она блуждает как неприкаянная по дворцу и едва находит в себе силы посвятить полчаса вышивке. Кажется, любое дело дается ей с трудом.

Александр озадаченно нахмурился. Мысли его переключились с высокой политики на семейные неурядицы. Порой совсем не остается времени на молитву!

– В чем дело? Что ее печалит?

– Ах, боже мой! – Адриана позволила себе слегка закатить глаза. Несомненно, она уважала его как папу и главу семьи, но он был всего лишь мужчиной… – Могу ли я говорить откровенно?

– Я бы удивился, если бы ты лукавила, Адриана, – сказал он мягко.

– Лукреция замужем, но без мужа. На свадьбе она была в центре внимания, предмет всеобщего обожания и поклонения, а теперь сидит одна в доме и ждет мужчину, который, как мне – и ей – кажется, отнюдь не спешит к ней вернуться.

– Да, понимаю. В таком случае ты будешь рада услышать, что мы сейчас ведем переговоры с герцогом Пезаро, и он уже вызван обратно в Рим, чтобы воссоединиться со своей семьей и приступить к исполнению супружеских обязанностей.

– Ох… – Адриана, которая готовилась разразиться длинной речью, опешила. – Я… рада. Не думала, что вы догадались о происходящем.

– Ладно. – Он небрежно махнул рукой, будто отказываясь ставить это себе в заслугу. Ах, как хотел бы Александр потомить капризного герцога немного дольше, ведь Лукреции нет еще и пятнадцати, а он хорошо наслышан о бесхребетности своего зятя. Но в текущей политической обстановке семью Сфорца лучше умаслить, по крайней мере, пока ситуация не изменится. Кардинал Сфорца ясно дал понять, что если консумация брака будет и дальше откладываться, это расценят как серьезное оскорбление.

Между строк письма, написанного в исключительно вежливом тоне, Александр предельно просто сообщил зятю: если тот хочет получить приданое, ему придется приехать и забрать его.

* * *

– Скажи мне, дитя, как бы ты отнеслась к возвращению мужа? – мягко спросил Александр Лукрецию.

– Джованни? Я… не знаю.

– Почему? Он тебе не нравится?

– Нравится… Впрочем, я очень мало знаю его, – смутилась она. Ее отец был так занят в эти дни, что его визит стал неожиданностью для них обоих. – Мне кажется, ему не нравлюсь я.

– Не может такого быть! Уверен, он ужасно по тебе скучает.

– Папа, нет нужды меня утешать. Я помню, с каким нетерпением он ждал возможности уехать.

– Его отъезд никак с тобой не связан. Его позвали домой неотложные дела – ноша принца тяжела. А теперь он жаждет вернуться.

– Это его решение или твое?

Он открыл было рот, собираясь соврать, но простота и искренность вопроса смутили его.

– Что ж… решение было моим, дорогая Лукреция. Случается, обстоятельства сильнее нас.

Она кивнула, будто именно эти слова и ожидала услышать.

– А где он будет жить по приезде?

– Если хочешь, он станет жить с тобой в этом дворце. – Александр помолчал. Лучше бы этот разговор вела Адриана, все-таки он касается чисто женских дел… – Ты понимаешь, о чем я говорю, дитя? Вы станете мужем и женой.

– Да, конечно, я понимаю. – Она покраснела и опустила глаза. – Выходит, я стану настоящей герцогиней Пезаро. Означает ли это, что я поеду туда?

– В Пезаро? Да, возможно. Ты хочешь?

– Не знаю. Я никогда не покидала Рима. Возможно. Да… думаю, я хотела бы.

Малышка Лукреция, совсем еще дитя. Он и не предполагал, что потеряет ее так скоро.

– В таком случае, уверен, мы можем это устроить. – Александр легонько ущипнул ее за щеку. Политика так сильно захватила его, что теперь он мог лишь изредка наслаждаться общением с семьей. Что ж, раз этот вопрос решен… – А пока обустраивай дом и стань такой женой, которой гордился бы любой мужчина.

– Лучшей женой, чем Хуан мужем? – озорно спросила она.

– Ах, этот твой брат! – фыркнул Александр. – Если бы мои волосы давно не поседели, вчера вечером это бы несомненно произошло.

Еще до того, как пришли новости из Неаполя, послание из Испании привело Александра в настоящую ярость, он рвал и метал у себя в кабинете: Хуан, несмотря на все его советы, шлялся ночью по борделям, пока новоиспеченная жена послушно дожидалась его в постели. Гневные письма Александра обжигали сумку гонца. Но он простил ему все, узнав, что жена Хуана уже беременна. Внук! Да как быстро! Ах, какой же огромный потенциал у его сыновей!

Александр улыбнулся:

– Тебе придется поспешить, чтобы догнать его, моя дорогая, – и он раскрыл навстречу дочери свои объятья.

* * *

На этот раз не было ни приемов, ни званых обедов, ни послов, а самое главное – не было свадебной церемонии в окружении ближайших родственников, готовых проводить молодоженов чуть ли не до самого брачного ложа. Они доведут дело до конца без лишних глаз. Может, именно от этой мысли уверенности у выезжающего из Пезаро Джованни Сфорцы прибавилось. Он по-прежнему ничего не знал о закулисных политических махинациях. По его мнению, дела у Милана шли хорошо. Джованни просто хотел получить то, к чему стремился. Доехал он быстро, и на его лице сияла улыбка, отчего он выглядел почти привлекательным. Он, Джованни Сфорца, тоже добьется положения в Риме. И к утру станет гораздо богаче, чем сейчас. Он поцеловал жену и подарил ей гирлянду из пряных трав и зимних ягод, собранных накануне в саду герцогского дворца.

– Еще рано для цветов, – сказал он. – Но когда вы приедете в Пезаро, красота ваша затмит любой цветник.

Лукреция, с трудом сдерживая нервный смех, сделала легкий реверанс.

– Милорд, добро пожаловать в ваш дом.

Той ночью Адриана, перед тем как лечь спать, несколько раз прошлась мимо запертой двери спальни супругов. Звуки, доносившиеся оттуда, показались ей обнадеживающими. Она не была циничной или слишком старой и хорошо помнила свою первую брачную ночь. Подготовка, вот что здесь играет главную роль. Заменяя Лукреции, по сути, родную мать, Адриана поговорила с ней напрямую. Никакого кокетства, ужимок и церемоний. Лукреция поблагодарила ее и любезно улыбнулась, будто и без нее все знала. Что ж, да будет так. Перед тем как уйти, Адриана внезапно захотела сказать ей больше, сказать то, что она когда-то хотела услышать и не услышала от собственной матери: «Не волнуйся. Все не так страшно, просто соединение тел. Да, ты больше никогда не будешь прежней. Но и не очень-то изменишься. То, что кажется тебе сейчас странным и даже неприятным, скоро превратится в обычное дело. Ну или почти в обычное. Некоторые мужчины поистине ненасытны, а вот женщины, бывает, не понимают, к чему вообще этим заниматься». По правде говоря, именно к таким женщинам и относилась она сама. Однако Адриана ничего такого не сказала и покинула комнату.

Утром, когда Джованни ускакал на охоту, она пошла повидать свою племянницу и застала ее в постели. Лукреция выглядела почти счастливой.

– Ну что, моя дорогая? Теперь вы муж и жена.

– Я… да… да, – ответила она. – Мы муж и жена.

И в наступившей тишине ни одной из них не пришло в голову более ни слова.

* * *

Действительно, с того дня между ними что-то поменялось. Отныне при встрече они улыбались друг другу. Он мог за обедом накрыть рукой ее руку и даже погладить по щеке. Она заливалась краской, но глаза ее сияли, а сидя за игрой, они теперь болтали и смеялись. Приходил портной снять с Джованни мерки. Он поговорил с виноделом о заказе вина из домашних виноградников и связался со своим бывшим шурином в Мантуе по поводу покупки арабского жеребца. Теперь у него тоже водились деньги.

Когда он отправился на аудиенцию к папе, то был одет с иголочки. Александр, которому отчаянно хотелось верить, что он поступил во благо дочери, позволил себе выразить восхищение.

– Добро пожаловать в нашу семью.

Джованни пал на колени и поцеловал кольцо рыбака.

– Всегда к вашим услугам.

«Приходится надеяться, учитывая размер приданого», – подумал про себя папа, жестом позволяя ему подняться.

Все это время Чезаре не появлялся. В день приезда Джованни он уехал на охоту в Субьяко, а вернувшись, предпочел встретиться с отцом, а не с сестрой. Когда они в конце концов увиделись на свадьбе одной из римских семей, он опоздал и сидел за другим столом. Лукреция сама подошла к нему, шумно приветствовала, обняла и расцеловала.

– Где ты был все это время?

Чезаре крепко прижал ее к себе, затем отпустил, задержав в своих руках ее ладонь.

– Как ты, сестренка?

– Я… великолепно, – сказала она, а потом добавила с напускной строгостью: – Ты избегал меня…

Он пожал плечами.

– Я был занят делами церкви… – Он посмотрел в дальний конец зала, где сидел погруженный в беседу Джованни. – Так, значит, теперь ты по-настоящему замужем?

– Да.

Он снова посмотрел на ее мужа. Будто почувствовав на себе этот взгляд, Джованни обернулся, и глаза их встретились. Ни один не улыбнулся.

– И… он ничем не огорчает тебя? – снова обратился брат к Лукреции.

– Нет, – она потупила взор. Его рука все еще удерживала ее, и она не могла отойти. – Все идет своим чередом. Тебе не о чем беспокоиться. – Лукреция осторожно высвободила руку и широко улыбнулась. – Может быть, сядешь с нами?

– Позже. Мне надо обсудить здесь кое-какие дела.

В другом конце зала за этой встречей наблюдала Адриана. На протяжении вот уже десяти лет она всю себя отдавала заботе о детях своего кузена. Но Чезаре всегда оставался для нее загадкой. Еще ребенком он был себе на уме. Казалось, его ничто и никто не волнует. За исключением сестры. С ней он всегда вел себя по-особому.

– Чезаре, – сказала ему Адриана после ужина, – тебе не нужно волноваться насчет Лукреции. Ты ведь знаешь, я всегда присмотрю за ней.

– Да? Так же, как ты присмотрела за собственным сыном?

Глава 14

А в Ватикане тем временем, как и предсказывал Александр, началась большая политическая игра.

Не успели тело Ферранте опустить под мраморную плиту, как в Рим поспешили неаполитанские посланники. Александр сидел в приемной и внимательно их выслушивал. Каждый приносил письмо от Альфонсо, сына и наследника Ферранте. Тот напоминал папе, что всегда был и остается его преданным слугой, что благородство его и щедрость не знают границ, и ему не терпится передать все необходимые титулы и земли будущему шурину Джоффре и его братьям. Все, что ему нужно взамен, это дата коронации. Через некоторое время в его письмах стало сквозить отчаянье.

Франция, со своей стороны, была обеспокоена ничуть не меньше. Кроме того, она вела двойную игру. На самом деле ни о каком вторжении не было и речи! Война с Неаполем – лишь необходимый этап похода против язычников на восток. Разве папа может не поддержать эту богоугодную миссию? Во время их разговора Александр с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Впрочем, сама проблема была достаточно серьезной, а высоким ватиканским чинам нередко приходилось поддерживать порядок из-за кулис: когда страны на грани войны, послам важно оставаться вне конфликта.

Первые недели Александр наслаждался ситуацией: его расположения добивались, его умасливали и обхаживали. Как же давно он мечтал об обладании такой властью! Но он не позволил эйфории ослепить себя. Он прекрасно понимал истинное значение всего происходящего и знал, что к весне уже не сможет удерживать равновесие. Перед ним стоял трудный выбор. Либо он согласится на коронацию Альфонсо и нанесет этим обиду Милану, либо порвет все отношения с Неаполем и поддержит Францию. Александр провел ночь в молитвах. И Господь передал ему через святую Марию то, что он и без того понимал: какие бы выгоды ни сулило противостояние итальянских городов-государств, но иностранная армия, пройдя через Италию, принесет лишь разруху и опустошение. А он все-таки прежде всего церковный пастырь.

Александр позвал Буркарда. Спустя час многострадальный церемониймейстер удалился в свой заставленный книгами кабинет, чтобы начать подготовку к инициированной папой церемонии инвеституры короля Неаполя Альфонсо, вскоре после которой состоится официальное бракосочетание его дочери Санчи с младшим сыном папы. Посла Неаполя поставили об этом в известность сразу же, но попросили держать новости в тайне еще несколько дней.

На следующее утро Александр послал королю Франции золотую розу.

– Она была освящена моей рукой в минувшее четвертое воскресенье Великого поста, – сказал он, передавая массивное золотое изделие послу Франции. – Это символ величия нашего Господа после мучений распятия на кресте и величайший подарок, который мы только можем сделать правителю, чьей дружбой так дорожим, ведь он символизирует любовь и союзничество. Обратите внимание, насколько искусно выполнен сам цветок. Когда король возьмет его в руки, то может раскрыть бутон и вдохнуть аромат масел, налитых в него собственноручно мною.

Посол, который был отлично осведомлен о том, что на самом деле происходит, взял розу и открыл бутон. Он сделал вдох и резко отдернул голову. Произошло ли это под действием ароматических масел или являло собой дипломатическое презрение, наверняка сказать тяжело. Но лицо Александра расплылось в улыбке.

* * *

К концу недели новости достигли всех уголков страны, и Джованни Сфорца-Борджиа в собственном дворце близ Ватикана ощутил столь знакомую ему боль в животе. Он попросил своего тестя об аудиенции.

– Счастлив ли ты с моей дочерью? – угрожающе промурлыкал папа. Хоть понтифик и ожидал визита зятя, ему не терпелось побыстрее отделаться от него: не хватало, чтобы еще и эта нервная рыбешка мутила воду в озере, где полным-полно акул.

– Да, ваше святейшество. Очень счастлив. Однако я подумал…

– О чем? Расскажи мне.

– Что ж… боюсь, ваши отношения с моими дядюшками… с моей семьей… несколько усложнились.

– С твоей семьей? Ты милостиво принят в нашу…

Джованни помолчал.

– Да… но…

– Но что?

– Я действующий офицер миланской армии.

– Ты прав. Как мило с твоей стороны напомнить мне об этом. – Александр улыбнулся. Если бы Джованни знал его чуть лучше, то смог бы понять, к чему тот ведет. – Я подыщу тебе в папской гвардии должность, отвечающую твоему опыту в военном деле. Разумеется, тебе будет положен оклад.

– Нет, нет. Я не это имел в виду.

Папа задумался.

– Так что тогда, дорогой зять?

– Я… я подумал, что же ждет нас в будущем?

– В будущем? Пусть я наместник Бога на земле, но даже я не могу предвидеть то, что еще не произошло. Мы должны вместе молиться и ждать. – Он больше не улыбался. – Это все?

Джованни открыл было рот, однако боль в животе стала невыносимой.

– Э-э… да… Все.

– Тогда, надеюсь, моя Лукреция увидит тебя за ужином.

Когда он ушел, Александр с минуту сидел неподвижно. Ну и размазней же оказался его зять! Он никогда ему не нравился, и совершенно очевидно, что этот брак едва ли радует дочь. Эта мысль больно уколола его. Впрочем, пока не решены главные политические вопросы, тут придется подождать.

* * *

Наступила не по сезону холодная Пасха. Александр облачился в парадные одежды и повел свой город вначале дорогой скорби, а затем светлым путем ликования. Во время уличных шествий он был неутомим, приветствуя толпу и вступая в беседу со многими желающими. Голова у него была занята политикой, но он понимал, что пастве нужен пастырь.

В Страстную пятницу он вместе с первыми лицами церкви и государства посмотрел «Мистерию страстей» в древнем Колизее. Представление лишь недавно внесли в религиозный календарь, и все жители Рима, богатые и бедные, пришли от него в восторг. Список актеров был велик, молодежь из знатных семей боролась за право участвовать в «Мистерии». Одетые в древнеримские костюмы, они играли солдат и жителей Иерусалима.

Огромный амфитеатр был полон. Спектакль начался еще засветло, а закончился распятием мужчины посреди арены, когда солнце закатилось и вспыхнули факелы. Наблюдая страдания Господа из папской ложи, где некогда с комфортом сидели императоры, в том самом месте, где первые мученики кровью платили за истинную веру, Александр расплакался в голос. Его стенания подхватила аудитория, а затем крики донеслись и до городских улиц. В ту ночь в еврейском квартале случилось несколько происшествий: молодежь решила отомстить за преступления, совершенные предками несчастных. В конце концов Александр отправил гвардию восстановить порядок, но сам лучше многих понимал, что происходит. Когда люди боятся будущего, им удобно вымещать свою агрессию на чужаках, обвиняя их в грехах прошлого.

Из неустойчивой погода стала по-настоящему капризной. В краткий промежуток между проливными дождями Буркард покинул свои идеально чистые комнаты в Ватикане и отправился в путь. Первым делом была организована свадьба Джоффре. Вместо папы обряд совершал его кузен кардинал Хуан Борджиа Ланзол. Теперь нечего было таиться: Неаполь вошел в их семью.

Дороги размыло, отчего поездка выдалась долгой. Александр в ожидании мерил шагами свой кабинет. Наконец пришли новости: дело сделано, Альфонсо, согласившись на все требования, включая присягу на верность папскому престолу, коронован, а Джоффре и Санча отныне счастливые супруги.

Радость Александра охладило другое, прибывшее вскоре секретное послание. Хоть красавице Санче и понравились одежды и драгоценности, подаренные ей на свадьбу, она, похоже, не в восторге от их дарителя – прыщавого юнца. При дворе пошли слухи, что в брачную ночь в постели девственником оказался лишь один из супругов и что молодой Джоффре пришел от самого действа в такой ужас, что плакал как ребенок, каким по сути и являлся. Читая эти строки, папа не мог сдержать гневных слез. Что ж, Неаполь заплатит за такое оскорбление. И Джоффре, и Хуан теперь владеют огромными землями, а Чезаре постоянно получает все новые приходы. Так или иначе, союз двух семей принес свои плоды.

* * *

Кардинал делла Ровере тем временем отправился из своего замка в Остии во Францию. В Париже он встретился с молодым королем, который при всей любви к сверкающим доспехам до сих пор не мог решить, нужна ли ему победа ценой лишений и тягот армейской жизни. Совет, который получил монарх, был высказан публично и вскоре достиг ушей Александра.

После этого даже Чезаре какое-то время опасался войти в кабинет папы. Нападки Ровере носили персональный характер: он осуждал личность папы, обвинял святой престол в моральном разложении и подчеркивал необходимость реформировать коллегию кардиналов.

Битва за Неаполь становилась битвой за будущее самого папства.

* * *

Дождливая весна сменилась жарким летом. Папа и Чезаре встретились с Альфонсо и его генералами, чтобы согласовать стратегию защиты от вторжения иностранцев. Она выглядела бы убедительней, если бы союзники не были настолько разобщены. Посол Венеции предлагал организовать провокацию, но все, включая Милан, знали, что дальше разговоров дело не пойдет. Венеция не станет тратить деньги на войну за земли, владеть которыми у нее нет никакого желания. Между тем во Флоренции дела обстояли еще хуже. Медичи теряли контроль над городом из-за какого-то сумасшедшего доминиканского монаха, чьи проповеди подрывали авторитет папства и правительства, предсказывая очищение Италии через иностранную интервенцию. В Риме же большинство стоявших на стороне Александра кардиналов решили, что безопасней доверять свои мысли лишь Господу. Неуверенность косила людей хуже чумы.

Чезаре, напротив, предпочитал молитвам разработку стратегии. Он знал, что для отца он самый близкий советчик и, как член семьи, пользуется абсолютным доверием. В частных разговорах он поносил бессилие папства: Ватикану принадлежала значительная часть центральной Италии, но эти земли сдавали за бесценок туповатым баронам, преданным папству не более, чем выводок крыс. Если бы отец занимал должность папы чуть дольше… Если бы он сам не был вынужден посвятить жизнь церкви… Может, в следующий раз… А будет ли он, этот следующий раз?

Впервые за всю свою жизнь Джованни Сфорца-Борджиа – один из упомянутых выше баронов – совладал с больным животом и предложил папе собственную политическую стратегию. Возможно, это был миг его подлинного величия.

– Я понимаю, что вы сильно заняты, ваше святейшество, но, как вы знаете, город скоро вновь накроет летняя лихорадка.

– И ты боишься подхватить ее? – ухмыльнулся Чезаре со своего кресла в другом конце комнаты.

– Я волнуюсь не о себе, а о вашей сестре, моей возлюбленной жене, – твердо ответил Джованни, не замечая сарказма, и развернулся всем корпусом к папе, тем самым исключив Чезаре из поля своего зрения. – Должен сказать, один из слуг во дворце уже заболел.

– Когда? – заволновался Александр, у которого сейчас катастрофически не хватало времени навещать любимых женщин. Римская лихорадка может убить раньше, чем к больному успеет прийти доктор.

– Несколько дней назад.

– Почему мне не сообщили? Его необходимо выгнать, а мою дочь и ее служанок увезти из города.

– Слуга изгнан, вещи пакуются. Единственный вопрос – куда им поехать… учитывая ситуацию? – Джованни немного помолчал, но не слишком долго, чтобы не позволить Чезаре встрять в разговор. – Мне кажется, я нашел решение, ваше святейшество. С вашего позволения, я хотел бы отвезти жену в Пезаро. Там хороший климат, гораздо лучше римского, и уже год как она герцогиня, хотя официально еще не представлена своему городу.

– Пезаро? Надолго ли вы едете?

– Возможно, до тех пор, пока здесь все… не поутихнет. Ей понравятся город и люди. А она им, я уверен. С моей стороны, как герцога, уже совершенно непростительно и дальше откладывать их встречу.

– А как насчет того, что непростительно по отношению к папе, чьими землями ты управляешь от его имени? – резко спросил Чезаре. – Или, может, ты планируешь пробыть часть времени в Милане?

Александр бросил на сына быстрый многозначительный взгляд, будто предупреждая: не вмешивайся.

– Я забочусь не о себе, поймите, а о своей жене, – сказал Джованни, снова обращаясь исключительно к папе. – Мне надо сопроводить ее и устроить на новом месте, а затем я, несомненно, вернусь обратно, если и когда вы призовете меня на военную службу. Тем временем Лукреция и все ее домашние будут в безопасности и здоровы.

В комнате воцарилась тишина.

– А моей дочери известен этот план?

Джованни был так рад, что просто расплылся в улыбке:

– О да, ваше святейшество, разумеется. Ей просто не терпится совершить поездку и увидеть свои новые владения.

* * *

– Сдается мне, у моего зятя все-таки есть яйца.

– Жду не дождусь, когда отрежу их. Святой Иисус, я думаю…

– Я знаю, что ты думаешь, Чезаре. А теперь и он знает. Да что с тобой? Неужели мне надо напоминать тебе, что вне семьи мы не ведем разговоры, которые могут подорвать нашу безопасность?

– Прости. Я вышел из себя.

– Я знаю. Он не такой дурак, каким кажется.

– Он дурак, женившийся на моей сестре.

– Ха, – Александр сурово ухмыльнулся, – вот тут ты прав. Мне надо было отдать ее за другого.

– Так отправь его на поле битвы. Обещаю, он не выживет.

– Нет. Сейчас неподходящий момент, – Александр внимательно посмотрел на сына. Иногда он не узнавал Чезаре. В нем было что-то, чему он никогда его не учил. – По одному врагу за раз, Чезаре. По одному врагу за раз.

– А я все же уверен, что он предаст нас.

– Как он может нас предать? Мы и сами-то едва понимаем, что делаем.

– Он узнает о перемещении войск в Романью, и если французы подойдут близко к Неаполю…

– Если они зайдут так далеко, об этом все узнают и без него.

– Ты думаешь, это возможно?

Александр пожал плечами.

– Не будь наивным. Если случится так, что после прихода французов неаполитанская флотилия побьет их корабли, мы расшевелим Людовико в Милане, а Вирджинио Орсини останется нам верен и возглавит армию Альфонсо в предместьях Рима, тогда мы имеем неплохие шансы.

– А если нет? – спросил Чезаре после минутного молчания.

– Если нет? – Взгляд Александра ненадолго остановился на собственном портрете, наконец размещенном Пинтуриккьо на люнете над дверью: папа Александр VI преданно наблюдал вознесение Христа. Отделка апартаментов подходила к концу. Все получилось, как было запланировано, и стоило ему целого состояния. Думать о том, что станет с ними, если Неаполь падет и делла Ровере удастся добиться переизбрания папы, совершенно не хотелось.

– Если нет, нам придется обыграть их другим способом.

– Что ж, так и сделаем. Мы не для того забрались так высоко, чтобы быстро упасть, отец. Бог не допустит этого.

Бог. Как странно было слышать само это слово из уст сына.

* * *

– Почему мне не сказали, что в доме кто-то болен лихорадкой?

Всюду стояли упаковочные ящики.

– У вас в последнее время нелегко добиться аудиенции, ваше святейшество, – защищалась Адриана. – Она будет готова уехать уже через несколько дней.

– О да. И куда она направится?

Адриана смущенно замолчала.

– Может, в Пезаро? – подсказал ей Александр.

Она встретилась с ним глазами:

– В Риме волнения. Там для нее более безопасное место. Все-таки она герцогиня этого города. Если ей суждено обрести там дом, пусть так и будет. По крайней мере на какое-то время.

– Хм. Что ж, одна она не поедет. Ты поедешь с ней и поможешь устроиться.

– Разумеется. Неужели вы думали, что я оставлю ее?

Адриана помолчала.

– Я вижу, ты хочешь сказать мне что-то еще, – вздохнул он. – Ну же, говори!

– А что насчет Джулии?..

* * *

– Я не хочу покидать вас, мой господин. – В ту ночь они впервые за несколько недель лежали вместе. В бликах свечей ее глаза светились любовью. Правда ли это, или лишь слова, которые она считает нужным сказать? Голова Александра была так занята политикой, что теперь он сомневался во всем. – Я уже жила в пораженном лихорадкой городе.

– Но это не означает, что ты и сейчас не заболеешь. Нынче лето сырое и жаркое. Я не хочу рисковать.

– Мы так редко видимся. – Джулия чуть откинула голову, будто желая получше его рассмотреть. – Пезаро далеко. Может быть, мне отправиться куда-нибудь поближе? К своей семье в Каподимонте?

– Нет, – быстро отозвался Александр. – Если французы и появятся, то именно с запада.

– Я ведь уеду ненадолго. Только пока не утихнет лихорадка.

– Неважно. Пезаро безопасней.

Она вздохнула.

– Что ж, мне будет совсем скучно в Риме без Лукреции и Адрианы.

Джулия сладко улыбнулась, и на секунду Александру показалось, что не так уж сильно она хотела остаться здесь с ним.

* * *

Когда все вещи были упакованы, из Рима выдвинулся огромный караван лошадей и повозок. Прощаясь, папа не мог скрыть слез. Он послал с ними небольшой отряд, но в последний момент Чезаре настоял, чтобы до границ папских земель вместе с ними ехали его собственные проверенные люди. Конечно, это был лишь слегка завуалированный выпад в сторону Джованни, мол, сам он не сможет обеспечить безопасность жены.

Памятуя о том, что сестра недолюбливает Микелетто, непосредственно к женщинам приставили Педро Кальдерона. Это был верный выбор, ведь за время работы гонцом молодой Педро хорошо узнал всех домашних. Но лишь сейчас у него появилась возможность быть представленным самой герцогине Лукреции.

В силу ее занятости их встреча была недолгой. Они стояли посреди заставленной сундуками комнаты, в последний раз проверяя, не забыто ли что-нибудь.

– Спасибо тебе за терпение. – Лукреция растерянно оглядывалась по сторонам. Все тревоги касательно сборов остались позади; теперь она вдруг почувствовала, что ей грустно уезжать. – Всегда кажется, что нужно положить что-то еще…

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Я к вашим услугам, это моя работа, и она доставляет мне удовольствие.

Он низко поклонился ей, а слова его прозвучали с таким чувством, что Лукреция не могла не удивиться.

– Мне кажется, наши дороги когда-то пересекались. Ты работаешь на моего брата, кардинала, да?

– Да.

– Ты доставлял нам от него письма, когда он был в Сполето, правда?

– Да, так и есть.

– Я узнала тебя. – Она улыбнулась. – Как тебя зовут?

– Кальдерон. Педро Кальдерон.

– Что ж, Педро Кальдерон. Моя тетя говорит, что на коне ты скачешь как дьявол с ангельским лицом. Чего не знаю, того не знаю, но выглядишь ты гораздо милее того человека, который обычно охраняет моего брата. Осмелюсь предположить, что и в храбрости ты ему не уступаешь.

– Вы не найдете никого храбрее меня, – ответил Педро и покраснел, снова несказанно удивив ее.

– Надеюсь, мне никогда не придется испытать твою храбрость на деле. Скажи, ты бывал в Пезаро?

– Нет, моя госпожа, – смущенно проговорил он. – Но я слышал, что это прелестный город.

– Что еще ты слышал?

Он пожал плечами.

– Что людям не терпится поприветствовать свою новую красавицу герцогиню.

– Ах, да вы льстец не меньше, чем воин, сеньор Кальдерон, – засмеялась Лукреция. – А я никогда не выезжала за пределы Рима. Так что мне тоже не терпится… хоть я и боюсь покидать семью, когда пахнет войной.

– Не беспокойтесь. С ними ничего не случится. Я обещаю вам. – Он немного помолчал, а затем добавил: – А когда все закончится, вы вернетесь домой. Без вас этот город станет серым и скучным.

– Спасибо. – Лукреция внимательно посмотрела на молодого человека. Он говорил привычные ей слова, которые она сотни раз слышала от послов и придворных, но было в них что-то, отчего у нее наворачивались на глаза слезы. Ах, должно быть, она просто перенервничала из-за скорого отъезда.

Комната наполнилась слугами, и Лукреция вернулась к своим хлопотам.

Глава 15

Чем больше армия, тем дольше она выдвигается в поход. Немало времени требуется и на пересечение гор. Лето уже подходило к концу, когда Карл VIII и тридцать тысяч его людей в сопровождении кардинала делла Ровере миновали перевалы северо-западных Альп и достигли Италии.

Как неспешная лавина, они накрывали все на своем пути. На протяжении первых нескольких сотен миль единственной заботой армии было лишь найти достаточно еды и вина, чтобы набить животы. В городе Асти, полном сладкого шампанского, король слег с приступом оспы. И хотя никто не заметил новых высыпаний (даже глубоко уважающие его люди не могли не признать, что в жизни не встречали монарха уродливей), он провалялся в постели несколько дней. Тут его и застали новости о решающей победе французских войск над неаполитанским флотом при Рапалло. Когда армия достигла Милана, у всех создалось ощущение, что война уже выиграна.

* * *

А в Риме душевное спокойствие Александра было нарушено. Он плохо спал, ночами мерил шагами свои покои, не давая слугам, всегда готовым исполнить любое его повеление, сомкнуть глаз. Из-за бессонницы нрав у него становился все тяжелее, и даже Буркард, обычно совершенно невосприимчивый к выплескам эмоций, ходил вокруг папы на цыпочках. Все понимали: это нормальное поведение для человека в непростой ситуации.

Однако тревоги папы были связаны вовсе не с вторжением французов. Нет, Александра терзали дела сердечные.

Несколькими неделями ранее его златовласая Джулия уехала из Пезаро в свой семейный дом к северу от Рима: ее старший брат серьезно занемог. Новость об этом пришла так быстро, что не успел гонец оповестить папу, а Джулия уже была в пути. Да и мог ли глава церкви запретить ей исполнение сестринского долга? Вот только имение Фарнезе находилось совсем близко от дома ее мужа, Орсино Орсини, в Басанелло.

Брат умер, семья скорбела, время шло. Александр забрасывал Джулию требованиями скорей вернуться домой. Она отвечала ему согласием, но не приезжала. Он требовал снова. Она не поддавалась. Вдали от Рима вкус свободы особенно сладок. Хоть глаза ее мужа не всегда смотрели в одном направлении, они неизменно были полны любви к ней. Сопровождающая ее Адриана мучительно пыталась выбрать между любовью к сыну и преданностью папе. Ситуация становилась все более напряженной. Усложняло дело и то, что Адриана происходила из рода Борджиа, а сын ее – из Орсини. Преданность семьи Неаполю означала, что они союзники Борджиа и для победы в войне необходима их поддержка. Даже брат Джулии, Алессандро, который не получил бы свою кардинальскую шапку, не будь в деле замешана женская юбка, твердо стоял на своем, предпочитая переговоры противостоянию, и предостерегал Александра от возможного публичного скандала.

Подавленный своим политическим бессилием, Александр начал подозревать всех в тайном сговоре и от этого нервничал все больше. Наместник Бога на земле, он теперь чувствовал, что зависим и от захватнической армии, и от непокорной любовницы. Раздражение, вызванное первой проблемой, питало гнев в отношении второй. Он во что бы то ни стало должен вернуть Джулию, или гори все синим пламенем! «Вероломная, неблагодарная Джулия, – гневно писал он ей. – Нам просто не верится, что ты так жестоко предала нас и, рискуя жизнью, отправилась в Басанелло с одной лишь, несомненно, целью оказаться в обществе этого… этого… жеребца…»

От Адрианы он требовал искупления и грозил ей анафемой. В конце концов, он не кто иной, как папа римский!

Через несколько недель Александр готов уже был отлучить от церкви их всех. Он позвал Буркарда, чтобы начать процесс. Тот выслушал его, сделал необходимые записи и ни слова не сказал.

Наблюдавший за всем этим Чезаре наконец вышел из себя:

– Отец, ты знаешь, что среди дипломатов ходят слухи?

– Нет, не знаю, – резко ответил Александр. Он устал, и ему совсем не хотелось выслушивать лекции от сына. – Да и знать не желаю.

– Шепчутся, что Рим вскоре подвергнется нападению, а его святейшество волнует лишь, как вернуть свою шлюху. Им даже не приходится ничего привирать. Ты сам подносишь кинжал делла Ровере к своему сердцу.

– Ты думаешь, у него самого нет женщин? Пойди поинтересуйся у своей матери об аппетитах этого паршивого кардинала.

– У моей матери?

– А! – Он пренебрежительно махнул рукой.

– По крайней мере, он не мешает личную жизнь с политикой.

– Это тоже политика! – взревел Александр. Он, разумеется, знал, что ведет себя не лучшим образом. Глупо и недостойно мужчине его возраста страдать от сердечных мук. Но по непонятным даже ему самому причинам жажда обладать Джулией стала для него жаждой жизни, и он боялся, что без нее станет ни на что не способен. – Под ударом моя репутация. Меня одурачили. Как могла она предпочесть эту обезьяну мне?

– Эта обезьяна – ее муж.

– Лишь потому, что я организовал их свадьбу. Иначе он никогда бы ее не получил. Джулия Фарнезе моя. Я нашел ее, и она всегда принадлежала и будет принадлежать только мне. – Он театрально взмахнул руками. – Ты еще слишком молод, чтобы понимать, как сильна связь между мужчиной и женщиной.

«А ты слишком стар, чтобы от нее страдать, – подумал про себя Чезаре. – Или чтобы так беспардонно выставлять свои страданья напоказ».

Откуда-то из глубины здания послышался слабый шум. Они разговаривали на каталонском, но шпионы уже давно заручились поддержкой переводчиков.

– Святой отец, у нас есть дела поважнее, чем страдать по женщинам, – тихо сказал он, пересекая комнату. – Вы сами дали здравый совет не действовать сгоряча. Тот же совет я даю сейчас вам. – Он быстро открыл дверь и увидел прямо за ней Буркарда. Церемониймейстер стоял со стопкой бумаг в руках, а у него за спиной топтались подмастерья, разинув рты и делая вид, что заняты покраской стен. Как-то раз нетрезвый принц Джем рассказал о традиции, прижившейся в султанском дворце: любому, кто имел доступ к личным покоям султана, отрезали язык. Джем любил плести байки, но порой рассказывал и правду. Чезаре шагнул в сторону рабочих, и те бросились врассыпную, как стадо вспугнутых оленей.

– Ваше высокопреосвященство, кардинал Валенсии, – как всегда совершенно спокойно поприветствовал Чезаре немец, – поступили новости из Флоренции. Я подумал, что они важны, и счел нужным…

– …прервать нас. И вы совершенно правы, – громко сказал Чезаре, переключившись на итальянский. – Ваше святейшество, желаете ли вы, чтобы я оставил вас? – Он обернулся и поклонился папе. Такая формальность едва ли могла кого-то обмануть, но они оба считали, что на публике необходимо сохранять хотя бы видимость официальных отношений.

– Нет. Останьтесь, кардинал Валенсии. Какими бы ни были новости, наши кардиналы должны быть в курсе.

Папа взял послание и несколько секунд молча читал его. Затем он поднял голову – лицо серьезное, но в глазах снова пульсирует жизнь.

– Кажется, Флоренция нам больше не союзник. Пьеро де Медичи сбежал, а городом теперь управляет монах Савонарола. Он разрешил французам пройти через их земли по дороге на юг.

Двое мужчин опустили глаза. Без Флоренции от армии завоевателей их отделяли лишь замки Орсини. Если любовница папы вскоре не вернется, она, вероятно, не вернется уже никогда.

Александр тряхнул головой.

– Боже, спаси нас от вероломных священников. Гонец ждет? Скажите ему, что в течение часа я напишу ответ. И мне понадобятся еще гонцы.

– Писарь ждет снаружи. Я пошлю за ним. – Буркард выглядел на удивление встревоженным.

– Ты сегодня ужинаешь с матерью? – спросил Александр сына, когда дверь за церемониймейстером закрылась.

Чезаре кивнул.

– Скажи ей, чтобы паковала вещи и была готова к отъезду. Для нее подготовят комнаты в замке Святого Ангела. Когда придет время, я пошлю за ней вооруженную охрану.

– А что насчет остальных женщин? – тихо спросил Чезаре.

– Они будут дома еще до того, как все начнется, – твердо сказал Александр. – Пресвятая Дева поможет мне в этом, я уверен.

* * *

Когда Чезаре, сопровождаемый Микелетто, въехал во двор дома матери на юго-востоке города, уже смеркалось. Что не помешало ей продемонстрировать сыну свои виноградники – это уже стало традицией.

– Ну, какого ты мнения?

Чезаро сделал еще один маленький глоток из бокала. Пока мать ждала, что он скажет, последние лучи солнца освещали ее широкое открытое лицо и все морщинки, написанные на нем смехом, а не страданиями.

– Хорошее, мама. Только, пожалуй, еще слишком молодое.

– Молодое! Мы продаем его по два дуката за бочку. – Она нежно обняла его. – Это просто ты еще молод и не сформировал вкус к вину. Холодает. Пойдем в дом. Ужин уже готов.

Они двинулись вместе вдоль виноградных лоз, подрезанных в преддверье суровой зимы. Чезаре задумался, что же случится с ее драгоценным хозяйством, если придут французы. Мама вряд ли захочет покинуть свой дом. Придется применить все свое красноречие, чтобы убедить ее.

– Я надеялась, ты придешь в красном, – сказала она, чуть помолчав.

– Если ты скачешь по улицам в кардинальских одеждах, все знают кто ты и куда направляешься. Я не хочу лишних свидетелей, когда навещаю мать.

– Но мать хотела бы видеть своего сына при всем параде, – пожурила она его. – Что ж, давай поедим, а затем ты расскажешь мне, что тебя тревожит.

– Ничего.

– Разумеется, ничего, но мы все равно поговорим.

* * *

Микелетто, во время прогулки шагавший в некотором отдалении от них, теперь сел на стул рядом с дверью. Он поест позже.

Еда оказалась отменной, и Чезаре, обычно не опускавшийся до комплиментов поварам, на этот раз похвалил поданные блюда. Впрочем, у матери всегда была исключительно хорошая кухня. Когда они с Хуаном были детьми, она часто отпускала слуг, а отец сидел в своем кардинальском облачении и наблюдал, как она пробует еду и добавляет кушаньям последние штрихи. Оглядываясь сейчас назад, Чезаре вдруг понял, что в их семейной жизни такие моменты были полны эротизма.

Когда Родриго Борджиа впервые встретил ее, Ваноцца была уже немолода – ей перевалило за тридцать, – однако обладала роскошным телом и природным изяществом, как кошка, подыскивающая место под солнцем.

– У тебя тело куртизанки и душа домохозяйки, – сказал он ей однажды в пылу очередной семейной ссоры. Не чужда ей была и определенная женская хитрость. В городе, где полно профессионалок своего дела, Ваноцца не знала конкуренции: не задавала вопросов, когда он уходил, а когда возвращался, встречала неизменно широкой улыбкой. Она быстро поняла, что хотя ее любовник мог получить практически любую женщину, в глубине души он жаждал спокойствия и радостей семейной жизни. Она просто дала ему то, чего он хотел, во всех смыслах этого слова. За десять лет она преуспела в приручении кардинала Родриго Борджиа, а когда все закончилось, занялась своей собственной судьбой. К пятидесяти годам Ваноцца де Каттанеи была абсолютно довольна жизнью.

Чезаре, всегда падкий до женщин, никогда не мог по-настоящему расслабиться в их компании и отдыхал лишь в обществе матери. Именно поэтому он так часто навещал ее, хотя из всех людей доверял одному лишь Микелетто. Его связь с матерью была на самом деле глубже, чем ему представлялось: именно у нее он унаследовал спокойствие, которое отмечали в нем и враги, и друзья, разве что в его случае оно не отражало реального настроения, а скрывало его.

– Как с делами?

– Дела идут хорошо. Постоялый двор на улице Святого Ангела приносит большой доход, хоть мы и держим скромные цены. С каждым годом прибывает все больше паломников, и скоро на ступенях церквей уже не смогут разместиться все те, у кого нет денег на ночлег. К началу следующего столетия в городе будет яблоку негде упасть. Меня волнует лишь война. Ты о ней пришел поговорить?

– Отчасти. Папа сказал…

– Что если начнется заварушка, я должна отправиться в замок Святого Ангела.

Чезаре улыбнулся.

– Да.

– Я никуда не хочу. Я строила все это не для того, чтобы банда грязных французских солдат испоганила мои простыни и опустошила погреба.

– Посмотрим. Если до этого дойдет, я приеду и сам заберу тебя отсюда.

– Они уже в Милане?

– Да. На очереди Флоренция.

– Хм. Правда ли, что внучка старого короля Ферранте бросилась в ноги королю Франции, умоляя вернуть ее мужу трон?

– Да.

Правда и то, что охрана сразу же оттащила ее, и крики несчастной еще долго отдавались эхом в длинных коридорах замка Павии.

– Бедный ребенок. Ее дядя всегда плохо обращался с ней и ее мужем.

– Людовико следовало уже давно убить их.

– Чезаре! Что за вещи ты говоришь! Мальчик – законный герцог.

– Тем более. Людовико никогда не будет в безопасности, пока тот жив. Одно его существование может спровоцировать мятежи.

Она тряхнула головой. Ах, эта молодежь и ее амбиции!.. Чезаре бросил взгляд на Микелетто в другом конце комнаты. Тот слушал и одновременно не слышал. Они уже как-то говорили об этом его необычном таланте.

– Микелетто, – окликнула его Ваноцца, – думаю, здесь мы в безопасности. В еде нет яда, а за шторами не притаился убийца. Может, ты окажешь любезность и оставишь нас? Я бы хотела провести хоть немного времени со своим сыном наедине.

Когда он нехотя покинул комнату, она сказала:

– Каждый раз я пытаюсь заставить себя симпатизировать ему, но тщетно.

– Тебе и не нужно симпатизировать ему, мама. Он здесь, чтобы защищать меня.

– Возможно, ему стоит научиться делать это с улыбкой на лице.

– Ах, поверь, тебе не понравится его улыбка.

– Ладно, это твои дела. Я разбираюсь только в винах и постоялых дворах. Что ж, если ты пришел не из-за войны, значит, из-за любви.

– Ты мудрая женщина, – улыбнулся Чезаре.

– Я старая женщина. Чему, в общем-то, рада. Кто она?

– Нет, дело не во мне. Папа…

– Твой отец? И девчонка Фарнезе? Они с Лукрецией еще в Пезаро, как я понимаю, и он тоскует по тому, чего не может получить.

– Не совсем так.

Ваноцца выслушала его рассказ с легкой полуулыбкой на лице.

– Бедный Родриго, – сказала она наконец. – Похоже, он тоже стареет. Странно. Говорят, женщины ревнивы, но я в своей жизни чаще видела ревность мужскую. Не волнуйся. Это пройдет. Она вернется, и он будет обожать ее пуще прежнего. Хотя… возможно, теперь он устанет от нее быстрее, она сама дала ему повод.

– А ты когда-нибудь чувствовала нечто подобное, мама?

– Что? Ревность? – Она пожала плечами. – Если и чувствовала, я уже этого не помню.

«Сейчас или никогда, – подумал Чезаре. – Надо спросить ее. Лучшего случая не представится».

– А как насчет Джулиано делла Ровере?

– Что?

– Джулиано делла Ровере. Папа кое-что рассказал мне…

– И что же он рассказал?

Чезаре пожал плечами.

– Бросил пару намеков, так что, по сути, ничего.

– Тогда будем считать, что в самом деле ничего.

Ваноцца потянулась к тарелкам – это всегда означало, что она хочет закончить разговор. Он перехватил ее руку.

– Это не пустяки, мама. Ты знаешь, что он рвет и мечет – сейчас хуже, чем прежде. Он ненавидит всех Борджиа, как будто наша семья уже уничтожила его родственников. Какая-то бессмыслица… Если только… – Чезаро умолк.

– Ах, пресвятая Богородица, порой я поражаюсь, как наш дорогой Господь во всем этом разбирается! Всепрощение, кротость, бедность, подставить другую щеку… ни одной из этих добродетелей я никогда не встречала у кардиналов. – Она вздохнула, словно ей было тяжело пробуждать в себе давние воспоминания. – Ну, хорошо. Не было ничего такого, что дало бы повод для гнева. Некогда он проявлял благосклонность ко мне, да, но и ко многим другим тоже. К тому же нрав у него непростой. Просто ужасный. Женщины ходят при нем на цыпочках. А потом я встретила твоего отца. И он…. – ее лицо озарилось улыбкой, – он сделал меня счастливой. Никакого хождения на цыпочках. Я могла быть сама собой, не притворяться. Поэтому я оставила Джулиано и вскоре забеременела тобой. А Джулиано… что ж, ему это не понравилось. Я и не знала, что он до сих пор точит зуб. – Ваноцца покачала головой. – Отныне не будем возвращаться к этой теме. Или мое вино превратится в уксус, ты понял? – резко бросила она. – Впрочем, теперь можешь сказать отцу, что я подготовлюсь к отъезду. Пусть только не селит меня рядом со своей коварной Фарнезе. И, опережая твой вопрос, скажу: я не завидую. Разве только ее волосам.

* * *

Теперь события развивались стремительно и тут же одно за другим входили в историю. Недалеко от Милана в замке Павии коридоры вновь наполнились всхлипами и стонами молодой герцогини. Муж ее слег с неожиданной болезнью. Всю ночь она провела у его постели, а к утру он умер. Казалось, причиной смерти стало плохое пищеварение. Когда прибыли доктора и дали ей снотворного, она все еще кричала, что мужа отравили и в замке произошло кровавое убийство.

– Мой племянник всегда отличался слабым здоровьем, – сказал Людовико. Теперь уж титул герцога Милана от него никуда не денется. – Возблагодарим Бога, что он отмучился.

В Риме Чезаре воспринял эту новость с мрачным удовлетворением.

Когда враг уже практически стоял у ворот, семья Фарнезе больше не могла уклоняться от поездки. Джулия и верная Адриана душевно со всеми попрощались и отбыли в Рим в сопровождении небольшого отряда. Они выбрали не самое удачное время. До дома оставался всего день пути, когда дорогу им преградила группа французских дворян, двигавшихся на юг на разведку. Открыв дверь кареты и увидев миловидное лицо в обрамлении прекрасных золотистых волос, они сразу поняли, что наткнулись на золотую жилу.

Едва Александр получил сообщение, он побледнел, а потом пошел пятнами. Ему повезло: хотя французов считали кутилами и распутниками, этим было не чуждо благородство. Мало того, что женщинам гарантировали полную безопасность, но и за разумную сумму в три тысячи дукатов согласились доставить их в целости и сохранности к самым городским воротам, где и передать личным гвардейцам папы.

Деньги были упакованы и отправлены с просто неприличной поспешностью. Александр часами продумывал свой туалет. В итоге он остановился на черном бархате с золотой отделкой, сапогах из лучшей испанской кожи, мече и кинжале, намереваясь показать себя не только любовником, но и солдатом. Встреча состоялась после заката. Он оседлал своего белого жеребца, подъехал к городским воротам и принялся ждать, готовый обрушить на Джулию праведный гнев и доказать свое всевластие, однако в конце концов его страстное нетерпение, слезы в ее глазах и улыбка на лице, когда она кинулась на землю к его ногам, решили дело. Ночь Джулия провела в постели папы.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Александр был готов завоевать хоть весь мир. Весьма кстати, ведь французский король теперь категорически требовал беспрепятственного прохода через папские земли. Послание от него передал не кто иной, как старый союзник Александра и вице-канцлер кардинал Асканио Сфорца.

По крайней мере, у Сфорца хватило ума показать, что ему неприятна сложившаяся ситуация.

– Сожалею, что до этого дошло, ваше святейшество. Я не хотел…

– Разумеется, вы не хотели. Если вы желаете исповедаться, вице-канцлер, знайте, я всегда готов найти для вас время.

Живот папы обтягивал бархат с отделкой из горностая, кольцо рыбака плотно сидело на упитанном пальце.

Сфорца нервно переминался с ноги на ногу. Ему оставалось лишь следовать указаниям своего брата, но напряжение возрастало. Если все пойдет по плану, если французы возьмут Рим, будет сформирован всеобщий совет по смещению папы и, возможно, на трон посадят его самого, хотя все знают, что настоящая власть перейдет к делла Ровере. Тревога его росла пропорционально предвкушению.

– Откровенно говоря, с вашего ли позволения или без него, но французы захватят Неаполь. Будет лучше, если вы согласитесь с требованиями короля.

– И кому же от этого будет лучше? Королю? Мне? А может быть, вам? Боже всемогущий, Асканио, постыдитесь! – Александр встал во весь рост, возвышаясь над своим прежним союзником; его голос громом отражался от стен и проникал в коридор через закрытую дверь. – Вы избраны кардиналом и вице-канцлером и должны оставаться верны Ватикану, а не кучке французских захватчиков. Может, я и выгляжу в глазах сплетников коррумпированным испанцем, но видит Бог, я сейчас куда более итальянец, чем те, кто предает Италию, и я не позволю чужим войскам опустошить эти земли. Так и скажите своему новому хозяину.

Асканио оставался непоколебим.

– Я пришел за ответом. Теперь я услышал его.

По зову папы дверь с шумом открылась. В комнату высыпали вооруженные до зубов гвардейцы.

– А впрочем, я отправлю к нему кого-нибудь другого. Вы более не угодны нам в качестве кардинала. Отправляйтесь в свой дворец и надейтесь, что кто-нибудь однажды не забудет спасти вас.

К папе снова вернулся бойцовский задор. Жаль только, что у него не было армии. В середине декабря, когда французы вошли на папские земли, Вирджинио Орсино, нанятый в качестве предводителя неаполитанской армии и владеющий огромными замками в Ангиларе и Баррачано, расположенными как раз по пути в Рим, открыл свои ворота врагу без единого выстрела. По общему мнению, подобная капитуляция не могла быть расценена иначе как предательство.

Глава 16

Лукреция никогда не жила у моря, и теперь оно постоянно удивляло ее, меняя цвет и настроение. Широкая лента воды, рядом с которой она выросла – река Тибр – тоже преображалась от сезона к сезону. Она разливалась весной, а летом текла лениво и неспешно, но не шла ни в какое сравнение с морем. Здесь поверхность воды в один день менялась с серебристо-серой на небесно-голубую, вдруг становясь черной, а в зависимости от ветра могла выглядеть плоской как стол либо пениться высокими волнами. Море приветствовало ее каждое утро, стоило лишь открыть ставни на втором этаже герцогского дворца. Оно вечно шумело где-то поблизости, и порой казалось, что ее настроение напрямую связано с ним.

Они прибыли в город в разгар сильных весенних штормов. Ливнем смыло все украшения, подготовленные в честь приезда молодоженов, и на скользких дорогах мокли сорванные гирлянды цветов. Но люди, которые все же пришли поприветствовать их, скандировали ее имя, и Лукреция была им за это весьма благодарна. Они так промокли, что когда достигли дворца и без сил свалились с лошадей прямо в потоки воды, то расхохотались. На следующие несколько дней герцогские покои превратились в прачечную: промокшую одежду развесили у каминов, от нее вверх поднимался пар. Она никогда в жизни не сталкивалась с таким приключением и, став теперь герцогиней, считала, что если наперекор всем невзгодам смеется она, то все другие подхватят.

Вышло солнце, и весна сменилась летом. Пезаро, маленький очаровательный городок – если, конечно, вам не приходится голодать на улице – открыл свои объятья новой правительнице, которая, как любимица папы, могла привнести в него лишь благополучие и достаток. Диалект Романьи отличался от римского, и порой Лукреция едва понимала, о чем ей говорят, однако склоняла голову и улыбалась так искренне и мило, что люди охотно впустили ее в свои сердца.

Спавший вот уже несколько лет дворец вновь вернулся к жизни. Как и представлял себе Джованни, пиры, представления и концерты снова загремели в его стенах, и гости из предместий и соседних городов потянулись в Пезаро, чтобы взглянуть на удивительную пару: дочь и любовница папы, вторая даже красивее первой, обе одеты по последней моде. Даже самая известная модница из местной знати – Катарина Гонзага с репутацией соблазнительницы и нарядами от самых именитых портных Милана и Венеции, обнаружила, что не выдерживает конкуренции: одежды римских красавиц были пошиты из парчи всех цветов радуги и отличались смелыми декольте, а молочно-белая кожа и небесно-голубые глаза Катарины меркли перед знойной красотой смуглой Джулии Фарнезе. Из Пезаро в Рим полетели письма с красочным описанием их триумфа в обществе и подробным рассказом о плюсах и минусах деревенской жизни. Чем больше они писали, тем больше хотел знать папа. Ах, как же он скучал по своим любимым девочкам!

Разумеется, Лукреция тоже скучала по семье: свои молитвы она в первую очередь посвящала родителям и братьям, и часто именно о них болело ее сердце. Впрочем, став герцогиней, она познала новые ипостаси счастья: быть любимой и одновременно пользоваться определенной свободой. Борджиа в ней мирно сосуществовала с просто Лукрецией – молодой женщиной со своими чувствами и желаниями.

В те дни расцвел даже Джованни. Охотник, принесший домой добычу, которой грех не гордиться, он научился получать удовольствие от того, чем обладал, а не оглядывался постоянно через плечо, опасаясь, как бы это не отняли. Несмотря на то, что во дворце, как и подобает герцогу и герцогине, у них были отдельные покои, вначале он приходил к супруге по ночам довольно часто, и они занимались любовью – возможно, слегка поспешно и немного неуклюже, зато это не доставляло ей боли, а он получал такое очевидное удовольствие, что она временами и сама испытывала душевный подъем. После он лежал рядом с ней и называл ее ласковыми именами, а она думала, что замужняя жизнь оказалась в конечном счете не такой уж плохой, хотя порой в голову ей и приходили слова Чезаре о других мужьях, которые у нее еще будут.

Медовый месяц длился, однако, недолго. Герцогская почтовая служба получала писем из Милана не меньше, чем из Рима, и Джованни стал часто отсутствовать. Возвращался он встревоженным и раздражительным и игнорировал радушный прием жены. Лукреция начала понимать, что смутная тревога, которую она ощущала в первые дни пребывания здесь, ничто по сравнению с тоской по дому и что муж ее неврастеник, которому неуютно и в собственной шкуре. Теперь даже в постели его мысли, казалось, были далеко. Возможно, Джованни отвлекали боли в животе – он часто ссылался на них. Когда она мягко (как ей казалось) спросила, что же его беспокоит, он ответил, что быть герцогом Пезаро в такое время – задача не из легких. Она понимающе улыбнулась, но сама подумала об отце, который правит всем христианским миром и при этом всегда находит время шутить и улыбаться.

Ей хотелось посоветоваться с кем-то: возможно, стоит что-то изменить в их интимной жизни, сделать так, чтобы супружеские отношения приносили ему больше удовольствия и удовлетворения. Но Джулия к тому времени была уже поглощена своими собственными волнениями, расстроена известием о болезни брата и собиралась в дорогу. Адриана хотела поехать с ней, и ей тоже было не до племянницы. В любом случае свой совет она дала уже давно: «Все не так страшно, просто соединение тел. То, что кажется тебе сейчас странным и даже неприятным, скоро превратится в обычное дело».

«Наверное, все идет как надо, – раздумывала Лукреция. – Наверное, такой и должна быть семейная жизнь».

После того как женщины уехали в Капидоменте, атмосфера во дворце изменилась. Предлогов для банкетов стало меньше, бесконечные приемы утратили новизну, жизнь замедлилась, и дни стали казаться длиннее. Жители Пезаро вернулись к повседневным делам, забыв о новой герцогине. Ей стало одиноко. Она надеялась, что сможет начать здесь новую жизнь. Да, тут имелся двор, и несколько знатных семей все еще жаждали получать приглашения, но едва ли могли предложить что-то взамен. Лукреция читала книги, а по вечерам просила небольшую группу музыкантов развлекать их игрой. Часто Джованни не оставался послушать музыку, ссылаясь на государственные дела. Она слышала, что в других городах – Мантуе, Урбино и даже в диком Неаполе – мужчины и женщины собирались по вечерам, чтобы читать стихи и обсуждать последние новости, там писали сонеты своей герцогине, восхваляя ее нрав и добродетели. Ах, как же она хотела держать такой двор! Быть для кого-то музой!

– Есть ли в Пезаро поэты? – спросила она однажды вечером мужа.

– Поэты? Я о них не слышал.

– Может быть, мы сможем кого-то найти?

Лукреция бродила по комнатам, рассматривая гобелены и золотые тарелки в витринах. По сравнению с римскими этот дворец казался маленьким и унылым. Здесь имелись кое-какие предметы искусства, а стены украшали бледные фрески, но все это выглядело плоским и безжизненным по сравнению с буйством красок волшебника Пинтуриккьо. Теперь у нее был свой дом, и она хотела покупать в него скульптуру и заказывать картины. Другие так и делали. Известна расточительность Изабеллы д’Эсте, родившейся в Ферраре и вышедшей замуж в Мантуе, еще молодой женщины, всего лет на шесть старше Лукреции. Говорили, что ее дворец полон древних чудес и образцов современного искусства. Она видела ее очаровательное изображение на портрете, хотя, наблюдая, как из-под кисти Пинтуриккьо один за другим появляются портреты членов ее семьи, поняла, что если для мужчин важно сходство, чтобы оставить славу о себе в веках, то женщинам художники льстят, серьезно приукрашивая их внешность.

Ах, если б только мир не изменялся так стремительно! Пока же большую часть лета она защищалась от отцовского гнева в адрес Джулии. Лукреция успокаивала его, но вскоре в письмах появилась тревога иного рода – он опасался нападения французов. И Чезаре, и отец хотели, чтобы они с мужем вернулись в Рим до того, как ситуация ухудшится. Однако Джованни был слишком занят. Он то и дело ездил в Милан, а когда бывал дома, гонцы оттуда приезжали в любое время дня и ночи. Из Рима пришли срочные вести: ему полагается должность в войсках Неаполя, и его присутствие необходимо, поэтому они должны быть готовы отправиться в любой момент.

«Милан не отдаст ему деньги, ведь мы теперь родня с королем Альфонсо, и у Джованни нет иного выбора, как подчиниться нашей воле», – писал ей отец. Тон письма был настолько четким, что ей казалось, будто она слышит за спиной его голос.

– Надо ехать, – сказала Лукреция, прочитав письмо.

– Как мы можем уехать, когда нам грозит вторжение иностранцев? Что случится с Пезаро, если на него нападут французы, а меня здесь не будет? Мы поедем, когда я удостоверюсь, что оставляю город в безопасности.

Лукреция, зная о политике лишь понаслышке, оценила беспокойство супруга. Будучи герцогиней, она тоже должна заботиться о своих людях.

Несколько недель спустя Джованни снова уехал, сказав, что собирается встретиться с папскими войсками в Романье. Она с нетерпением ждала новостей. Когда он вернулся, то показался ей еще более угрюмым и подавленным. Его скрутили мучительные кишечные боли. Лукреция знала, что между их семьями назревает конфликт. Да и как могло быть иначе? Она хотела помочь ему, показать себя хорошей женой, но он стал все чаще избегать ее. Однажды она проснулась посреди ночи, и ей показалось, что он бродит по комнате. Она зажгла лампу. Спальня была пуста. Стоял конец лета, в открытое окно задувал теплый ветер с моря. Лукреция отправила слугу спать и пошла искать мужа. В голове она уже рисовала себе, как промокнет ему пот на лбу, отведет в кровать и распахнет свои одежды, чтобы он мог прижаться лицом к ее груди. Картина эта рисовалась ей так отчетливо, что она подумала, уж не видела ли она ее воочию. Может, это часть ее детских воспоминаний?

Она подошла к его комнате, увидела неровную линию мерцающего света и мягко толкнула дверь. Джованни сидел, склонившись над столом, и в спешке строчил пером по бумаге, повсюду вокруг были разбросаны письма. Когда она тихонько окликнула его, он дернулся, будто подстреленный из аркебузы, и закричал, чтобы она не смела его беспокоить, а затем накрыл бумаги руками, пытаясь спрятать их от нее.

– Я не хотела тревожить вас, мой господин, – отпрянула Лукреция, боясь расплакаться. – Уже поздно, а я надеялась, что сегодня вы разделите со мной постель.

– Разделю с вами постель? – сказал он так, будто это было самое безумное предложение в его жизни. – Я занят. Разве вы не видите?

– Да, да, я вижу, но… – и тут, к ее ужасу, хлынули слезы. Ведь ей было всего пятнадцать, и она прекрасно понимала, что у нее не самый удачный брак, хоть она и потратила кучу времени, убеждая себя в обратном.

Джованни в ступоре смотрел на нее, затем вскочил, неуклюже обнял и притянул к себе.

– Простите, я не хотел кричать. Времена сейчас трудные. Это не ваша вина.

– Что бы ни тревожило вас, вы можете поделиться со мной, – сказала Лукреция, пытаясь сдержать слезы. – Я ведь ваша жена.

– Да. Вы моя жена. – Он горько рассмеялся. – Моя милая, милая жена Борджиа.

– Это из-за моей семьи? – спросила она, на секунду отстранившись. – Вы услышали нечто, о чем боитесь мне сказать?

– Нет-нет. Это просто политика. Государственные дела. Вам не о чем волноваться.

– Значит, вы беспокоитесь о своей семье? Должно быть, да. Вам наверняка тяжело…

– Не ваше дело. – Джованни разжал объятья и отвернулся. – Я же сказал, все в порядке. Просто я занят. Идите в постель.

Но даже ничего не понимая в политике, она чувствовала, что все совсем не в порядке.

После того случая он стал избегать ее пуще прежнего. Предавая семью жены, лучше не притворяться любящим мужем. Кишечник Джованни стал голосом его совести. Он едва мог высидеть совместный ужин и взял привычку трапезничать в одиночку, чтобы спокойно покидать стол по зову желудка.

Гонцы носились с посланиями. Французы пересекли Альпы. Даже слуги заговорили о том, что вторжение неизбежно.

– Мой дядя Людовико теперь коронованный герцог Милана, – сказал Джованни однажды вечером.

– Ах! Что же сталось с его племянником? – робко поинтересовалась Лукреция.

– Он умер, – последовал прямой ответ.

– А его жена?

– Смею предположить, что она отправится в монастырь или вернется в Неаполь. Герцогиней стала Беатрис д’Эсте. Ха! Они с сестрой Изабеллой теперь королевы Мантуи и Милана, – горько произнес он. Горечь теперь все чаще скользила в его словах.

Две умные сестры с двумя мужьями-герцогами. Ах, как же она хотела сейчас иметь сестру, у которой можно было бы спросить совета.

Лукреции становилось все тревожнее. Слуги шептались о том, что армия противника, возможно, пройдет на юг через Романью, ведь дороги здесь гораздо легче, но союзные римские и неаполитанские войска уже готовятся дать им отпор. Потом, ко всеобщему удивлению, французы выбрали более тяжелую дорогу через Апеннины и Флоренцию, как будто узнали, где их поджидает враг.

Каждое утро она ждала новостей. Наступила зима, и переписка замедлилась: послания сложнее доставлять в дождь по размытым дорогам. Море покрылось белой пеной и посерело, приняв мрачный цвет отраженных в нем туч. Поднялись волны. В Пезаро так и не появилось ни одного поэта, а двое музыкантов слегли с болезнями легких и не могли больше играть на свирели. Дворец погрузился в тишину. Становилось холодно. Лукреция постоянно думала о Риме, о том, что там сейчас происходит и не случится ли так, что ей будет не к кому возвращаться.

Когда наконец пришли новости, Джованни не смог скрыть их от нее. Вестей не было почти две недели – очевидно, на то были серьезные причины. Как-то утром он нарушил свое уединение и пришел к ней в спальню.

– Лукреция.

Она тут же села в кровати, крепко сжимая край одеяла:

– Что случилось?

– Я… прибыл гонец, приехал ночью. – Джованни помолчал. – Рим открыл ворота и впустил французскую армию.

Она в ужасе уставилась на него.

– Когда? Когда это произошло? Вы должны были сказать мне раньше! – Лукреция вскочила с кровати, позвала слуг и принялась оглядываться в поисках одежды.

– Покидать Пезаро слишком опасно.

– Они звали нас. Они велели нам приехать. Им нужна была наша помощь. А что насчет оборонительной армии, которую вы собирались возглавить?

Он покачал головой.

– Мы никак не могли повлиять на ситуацию. Жребий был брошен уже давно. Моя дорогая жена, – он направился к ней.

– Нет. Не трогайте меня. Мне следовало давно уехать. Мое место там, с ними. Что сталось с моим отцом? С Адрианой и Джулией? С моей матерью? А Чезаре, что с ним? Что они с ними сделают?

И снова в словах Джованни прозвучала горечь:

– Ах, уверен, что ваша семья сумеет о себе позаботиться.

Слышны были лишь стоны и крики. Никогда прежде церковь не была в таком тяжелом положении.

Брогноло, посол Мантуи в Ватикане 1495 г.

Глава 17

Он мог спастись бегством. У него было достаточно времени до того, как подошла захватническая армия, да и король Альфонсо из Неаполя предложил ему убежище в огромной крепости к югу от Гаэты. Но не в характере Александра убегать от поединка, да и в любом случае оставить папский трон пустым – все равно что пригласить делла Ровере пристроить на него свой тощий зад. Нет. Каким бы отчаянным ни казался этот поступок, Родриго Борджиа не хотел никуда уезжать.

В то утро, когда гонец доставил требование короля открыть город, папа принимал ванну. Этот ритуал, проводимый раз в месяц, был для него чуть ли не священным, и он не собирался прерывать его даже ради особы голубых кровей.

Александр сидел в огромном деревянном чане, защищенном с трех сторон от сквозняков занавесками, а рядом стоял поднос с засахаренными финиками и сыром, а также кубок, наполненный теплым вином. Температуру воды поддерживали слуги, то и дело опрокидывая в чан бадьи с кипятком. На улице было холодно, и потому ощущение тепла и невесомости доставляло ему огромное удовольствие. Когда-то Рим считался городом бань. Рассматривая их развалины, можно было представить прежнюю жизнь римлян: сильные мира сего встречались в банях и, сидя среди бассейнов или в клубах пара, разрабатывали стратегии и политические планы. В молодости, когда тело его вызывало не меньшее восхищение, чем ум, Александр не отказался бы от такого времяпрепровождения. Однако теперь он стал слишком тучным и не хотел выставлять себя напоказ тем, кто еще не успел проникнуться к нему симпатией. «Что ж, когда все закончится, – пообещал он себе, – я попощусь». Он взял еще один засахаренный финик и откинулся назад.

Когда он наконец вышел – в свежей одежде, чистый, как розовощекий младенец, и густо пахнущий ароматическими маслами, то с удовольствием отметил, что французский посланец выглядит отвратительно грязным и, даже весьма щедро политый духами, излучает вонь кочевой жизни.

– Ах! Прошу простить меня! – воскликнул Александр, помахав рукой, будто ему не хватало воздуха. – Мне еще душно после ванны. А снаружи, я смотрю, холодно. Надеюсь, вы там не испытываете слишком больших неудобств, – беспечно продолжал он. – Пожалуйста, передайте вашему величеству, что я серьезно обдумаю его предложение и отвечу, как только Бог подскажет мне верное решение. А пока этого не произошло, я распорядился, чтобы мои слуги выдали вам чистые полотенца. Надеюсь, это поможет вам… почиститься от дорожной грязи. – Он чуть коснулся пальцем носа. Когда на тебя давят, так хочется позволить себе маленькие удовольствия.

На следующий день они с Чезаре увидели, что враг встал под стенами города. Пусть папа накануне дал королю наглый ответ, оба Борджиа знали, что поражение – лишь вопрос времени. С верхних этажей дворца Святого Ангела они смотрели вниз, туда, где кавалеристы пасли в поле своих коней, артиллерия отдыхала, а на маневренных повозках лежали огромные бронзовые стволы, толстые, как тараны. На землях Италии мобильные пушки появились впервые, и Чезаре, всегда жадный до знаний в военной науке, просто не мог оторвать от них глаз. Они уже пробили дыры в городских стенах других городов, и Рим не станет исключением.

К счастью для истории, запасов в городе оказалось так мало, что капитуляция произошла без применения силы. Утром Рождества папа созвал кардиналов и военачальников и объявил им о своем решении пойти на уступки королю. Оставшиеся союзные войска ушли через южные ворота, и той же ночью три французских посланника прибыли в Ватиканскую капеллу, чтобы встретиться с папой. Они чувствовали себя как дома, расположившись на сиденьях, предназначенных для высших церковных чинов. Когда пришел Александр, то застал там Буркарда, который, вне себя от подобного оскорбления, яростно отчитывал посланников.

– Если ты не отыщешь для них жилья, они выгонят нас из наших постелей, насадят на вертел и поджарят, – еле слышно шепнул ему папа, провожая до двери.

– Это против правил! Бог никогда не простит меня, – бормотал в ответ Буркард с искаженным мукой лицом.

– Как и я. А передо мной ты будешь отчитываться до того, как предстанешь перед ним, – сказал Александр, а затем расплылся в широкой улыбке и обернулся, чтобы поприветствовать французов. Увидев папу в церемониальных шелках, обтягивающих его внушительных размеров тело, они быстро вскочили с кресел и бросились на колени. Александр протянул им для поцелуя руку с кольцом рыбака на пальце, в очередной раз получив подтверждение уже давно известной ему истины: одежда все-таки красит человека.

Шесть дней спустя в город вошли войска. Зрелище это превзошло все, что когда-либо затевал сам Борджиа, и Рим высыпал на улицы поглазеть на происходящее. Те, кто вел счет у городских ворот, потом много лет вели споры о размерах армии. Слухи и страхи вечно раздувают количество завоевателей до небывалых размеров. Солдат сопровождали армейские шлюхи, и чем дальше войска продвигались на своем пути, тем больше к ним липло женщин и бродяг; армия обрастала ими, словно магнит железными стружками. Италия никогда раньше не видела ничего подобного. Более двадцати тысяч военных вошли в тот день в Рим: меченосцы и копьеносцы, арбалетчики, конница и артиллерия – всем им платили за тот или иной вид убийства. Они так долго добирались до дворца на площади Сан-Марко, куда поселили короля и его военачальников, что к тому времени, когда последние солдаты вступили в город, спустилась ночь и ратники шагали по морозным улицам в свете огромных дымящихся факелов. На почетном месте рядом с королем ехали Джулиано делла Ровере и вновь свободный Асканио Сфорца.

Дворец Сан-Марко был более чем достоин любой монаршей особы. Его внутренний двор превосходил размерами спортивную арену, а каменные ступени закручивались вверх как минимум на три этажа. Архитектурный ансамбль был настолько сложным, что при попытке охватить его взглядом кружилась голова. Рассказывали, что молодой король велел слугам носить себя вверх и вниз в паланкине, чтобы обследовать каждый уголок и закоулок без риска сломать себе шею, поскольку он, к сожалению, был невысок ростом и горбат. Нервничать ему, однако, пришлось не меньше, чем торжествовать. При каждом приеме пищи присутствовали четверо докторов на случай отравления ядом, а вино подавали в кубке, в дно которого был вставлен фрагмент рога единорога, чтобы удостовериться в чистоте винограда. Стоило королю успешно переварить съеденное, и он становился еще надменнее. Через три дня его требования, переданные через Буркарда, достигли ушей папы.

Гневу немца не было предела.

– Ваше святейшество, у них манеры дикарей. Они относятся к прелатам, как к мальчикам на побегушках, а дворец принимают за свинарник. Они разожгли огонь под великолепными гобеленами и напрочь закоптили их. Несмотря на то, что им выдали огромное количество чистых соломенных матрасов, они уже все их перепачкали. Там так грязно, что сложно определить, какие помещения выделены для лошадей, а какие для людей. А им все мало! Уже составили список домов, которые хотят получить в свое распоряжение. И….

– И один из них твой?

Буркард закрыл глаза и содрогнулся.

– Это, несомненно, просто ужасно. Можешь ли ты изложить нам остальные их требования?

– Да, да, вот. – Он протянул бумагу. – Хотят, чтобы вы покинули замок Святого Ангела. Чтобы мы передали им принца Джема в качестве заложника на время путешествия его величества к Святой земле и…

– А как насчет денег, которые султан заплатил нам за его безопасность? – Не зря Александр в течение тридцати лет управлял папскими активами, тем более что теперь он не доверился бы ни одному вице-канцлеру.

– Они хотят лишь принца, без денег. Я уточнил у них. Плата останется при вашем святейшестве.

– Хорошо. Что-то еще?

Буркард тяжело вздохнул.

– Они также требуют его высокопреосвященство кардинала Валенсии Чезаре Борджиа в качестве заложника для своей поездки в Неаполь.

Отец с сыном переглянулись.

– Полагаю, таким образом его величество надеется обеспечить себе беспрепятственную коронацию в Неаполе, если он захватит трон.

– Уверен, что так и есть. – Теперь, когда все карты были выложены на стол, Александр оказался на удивление спокоен. – Спасибо, Буркард. Благодарю за наблюдения.

– Мне дождаться вашего ответа? Я и сам много думал и могу предложить…

– Нет. Ступай домой и выноси оттуда все, что можешь, до того как они появятся. Я разберусь с этим.

Продолговатое лицо Буркарда вытянулось еще больше. Он чувствовал такое глубокое отвращение к происходящему, что был, казалось, разочарован тем, что его отсылают.

* * *

– Они относятся к нам как к вассалам, не присягнувшим на верность. – Чезаре стоял у окна, скрестив руки на груди, его силуэт чернел на фоне льющегося в комнату жидкого зимнего света, в воздухе кружилась пыль. – Это возмутительно.

– Это требования короля с двадцатипятитысячной армией за спиной. – Папа спокойно сидел в своем кресле, руки расслабленно покоились на животе, пальцы сплетены. – Смею сказать, ты или я на его месте вели бы себя так же. Как бы то ни было, его требования дают нам некоторые преимущества.

– Ха! Какие?

– Какие? Только подумай. Он хочет, чтобы я благословил его занять трон Неаполя. А значит, он не намерен свергать меня и ставить на мое место другого.

– Но он может именно так и поступить, как только получит замок Святого Ангела.

– Мы никогда не отдадим Святого Ангела.

– А если он возьмет нас штурмом?

– Тогда перед тем, как замок падет, мы согласимся принять все его условия. В этом случае он получит все, что хочет, и у него не будет причин для дальнейшего кровопролития, не нужно будет смещать нас. Поставь себя на его место, Чезаре. Что бы ты сделал, если бы стоял во главе его армии?

– Я бы сразу отправился в путь, едва успев расставить у ворот артиллерию, – сказал он, не задумываясь. – После пяти месяцев на марше солдаты изголодались не только по еде. Король уже возводит на всех главных площадях виселицы для устрашения мародеров.

– И зачем ему тратить время на формирование нового совета и реформы? Не так-то просто свергнуть папу. Гораздо удобнее работать с уже имеющимся. – Александр ухмыльнулся. – Бедняга делла Ровере. Столько усилий, и все зря. Придется отправить ему письмо с соболезнованиями.

– Так что? Мы отдадим ему Джема?

– Если деньги остаются при нас, почему бы и нет. Король хочет напугать султана, убедить его в серьезности своей военной кампании. Но они никогда не пойдут дальше Неаполя. Только Джем и испугается. Великий турецкий воин уже много лет пьянствует, лишь бы не думать о своем брате.

Чезаре не смог сдержать улыбки. На кону их жизни, а отец шутит, будто речь идет об обычных церковных делах. Он вспомнил, как этот же человек всего несколькими неделями ранее рыдал в голос, тоскуя по своей любовнице. Что ж, отрадно видеть такую перемену.

– А что насчет кардинала Валенсии?

– Ах да… Кардинал Валенсии. Он на самом деле нужен им. Ведь, как нам известно, папа в нем души не ча…

– Используя его в качестве заложника, они заставят тебя благословить коронацию Карла, когда свергнут Альфонсо.

– Да. Буркард не такой дурак, когда перестает важничать. Все верно. Я сделаю это, чтобы спасти сына.

– А ведь они наверняка возьмут Неаполь.

Папа пожал плечами, демонстрируя, что ему нечего возразить.

– Значит, мне не стоит ехать, – чуть помолчав, продолжил Чезаре. – Однако ехать придется, чтобы убедить их в нашей полной капитуляции.

– Верно.

Александр с гордостью посмотрел на сына. Бывали минуты, когда он поражался, насколько тот хорош. В его лице он видел лицо Ваноццы – изящный рот, широко расставленные серые глаза. И обманчивая сдержанность, скрывающая бурный поток мыслей.

– Говорят, зима – не самое удачное время года для поездки в Неаполь, – после минутной паузы сказал Чезаре. – Думаю, мне не стоит проделывать весь путь, если ты не против.

Александр улыбнулся.

– Ах! В последнее время у меня проблемы со слухом. Пусть мое лицо озарится искренней улыбкой, когда мы с королем пожмем друг другу руки, скрепляя уговор.

Взгляд Чезаре скользнул на заднюю стену комнаты, где красовалось уже законченное изображение святой Катерины при дворе Александрии. Наполненная множеством персонажей сцена выглядела роскошно, а сочные цвета, казалось, затмевали реальность. Рядом с Катериной, прекрасной и свежей, с по-детски пухлыми щечками, совсем как у молодой Лукреции, стоял турецкий принц, одетый будто воин, но способный убить лишь своим гардеробом.

– А что насчет принца Джема?

– Ха! Джем для нас головная боль. Пусть теперь и они с ним немного помучаются.

Отец и сын переглянулись. За последние месяцы, несмотря на растущее напряжение, они даже в спорах стали легче находить общий язык.

– А ты не думаешь, что мы слишком во многом им уступаем, отец? – спросил наконец Чезаре.

– Нет! По правде говоря, мы и не смогли бы отделаться меньшим. Рим остается невредим. Король Франции преклонил предо мной, Александром VI, колени. Джулиано делла Ровере и все, кто хотел опозорить меня, теперь кусают локти.

– А Неаполь?

– Подумаем о нем, когда придет время. Пройдя половину Италии, французы нажили себе еще больше врагов. Испания уже рвется в бой. На месте Карла я бы побыстрее схватил добычу и отбыл на корабле – шансы на спокойное отступление слишком малы.

Чезаре снова посмотрел на фреску. В самом центре среди развалин Рима возвышалась правдиво изображенная триумфальная арка императора Константина – она и сейчас была такой же, истинный символ безупречного государственного управления. Правда, здесь надпись на ней была посвящена не императору, а папе Александру VI: «Несущий мир». «Ну что за лизоблюд этот Пинтуриккьо, – подумал Чезаре. – Все они…»

Он повернулся, чтобы уйти, и, как всегда, преклонил перед отцом колено. А потом в безотчетном порыве подался вперед и поцеловал ногу понтифика. Александр положил руку на покрытую густыми темными волосами голову сына. Папа и кардинал. Отец и сын. Учитель и ученик.

– Чезаре? – окликнул он его уже у самой двери. – Хочу сказать тебе кое-что еще.

– Что?

– На дом твоей матери напали.

– Когда? Кто?

– Два дня назад. Похоже, швейцарские гвардейцы, но я пока не уверен. Говорю тебе потому, что ты наверняка и сам узнаешь, а узнав, надеюсь, ничего не станешь предпринимать. Слышишь? Твоя мать здесь в безопасности, а все, что разрушено, мы восстановим. Мы ведем длинную игру и не должны терять самообладание и поддаваться минутным порывам.

Чезаре стоял с ничего не выражающим лицом.

– По одному врагу за раз, отец, – тихо сказал он. – Я понимаю. Но когда…

– Пусть я ничего не знаю. У меня много дел, предстоит собрать коалицию против ластоногого французского короля. А сейчас я собираюсь помолиться. И, полагаю, ты займешься тем же.

– А как быть с моей матерью?

– Сначала молитва. А потом я расскажу все о твоей маме.

Глава 18

К ее чести, когда пришло время, Ваноцца покинула свой дом и виноградники без слез и дебатов. Она поселилась в скромных апартаментах в замке Святого Ангела и не просила о большем. Хотя Сангалло проработал здесь добрых два года, пытаясь превратить мавзолей в жилище, от мертвого камня исходил гнетущий холод, и в разгар зимы увешанные гобеленами комнаты были сплошь поражены плесенью.

Если Джулия Фарнезе и поселилась где-то рядом, Ваноцца ее не видела. Не видела она и папу. И он не искал с ней встречи. Первую половину дня Ваноцца посвящала хозяйственным делам (она взяла с собой свои счетные книги), а после сидела и смотрела на город, в котором прошла вся ее жизнь. Из высокого замкового окна открывался отличный вид на ее двухэтажный дом и таверну по другую сторону моста. Она представляла, как стоит в своей спальне и смотрит на замок Святого Ангела. Во всем городе нет места лучше. Во время праздников мост заполняли паломники, шествующие к собору Святого Петра. Их было так много, что казалось, будто идут они не по камням, а по какому-то чудесному мосту из человеческих душ, стремящихся к Богу. Многие спали на площади или на ступенях собора, пристроившись на тюфяках, взятых в аренду у встречающихся на протяжении всего маршрута торговцев. Но те, кто шел к Богу не с пустым карманом, могли позволить себе устроиться с большим комфортом в одной из семи комнат (по четыре кровати в каждой) постоялого двора Ваноццы. Двери открывались на рассвете и закрывались вскоре после заката, хотя при наличии места сюда принимали и припозднившихся путешественников, если они стучались вежливо и платили вперед. Утром постояльцы пили разбавленное водой вино или молоко, отправлялись в следующий из семи главных соборов Рима и (если не постились) возвращались отведать жареного карпа или поросенка. За пятнадцать лет, с тех пор, как она купила этот дом на средства от продажи украшений, полученных от любящего ее тогда кардинала, она заработала на нем вчетверо больше, и чуть ли не каждый месяц ей приходилось отвергать предложения о покупке. Разумеется, теперь его захватили французы. Она старалась не думать о царящем там сейчас хаосе. Двумя годами ранее затопило первый этаж таверны. Кровати поплыли вниз по Тибру, одна из них – с перепившим накануне паломником, и эта картина была еще свежа в ее памяти. Французы как паводок – нанесут ущерб и отхлынут.

* * *

Он пришел навестить ее не только потому, что должен был кое о чем рассказать, но и потому, что просто хотел повидаться. Хоть тело Джулии все еще казалось и нежным, и желанным, в эти сложные дни он скорее нуждался в поддержке той, кто – как ему представлялось – дольше жила на свете и помогла бы стойко выдержать удары судьбы, когда земля уходит из-под ног.

Он никогда не умел приносить плохие вести. Пусть в руках у него была огромная власть, он больше любил радовать, чем разочаровывать, особенно женщин. Ваноцца знала его куда лучше, чем многие из советников, и сразу поняла, о чем пойдет речь, еще до того, как он успел открыть рот. Она молча выслушала его, время от времени кивая в знак того, что все понимает. Она не плакала уже много лет и не собиралась делать это сейчас, по крайней мере в его присутствии.

– Что ж, понятно, – сказала она наконец. – Рим во власти захватчиков. Уверена, я не единственная, кто подсчитывает убытки.

Он не сказал, что насолить старались именно ей – из-за него. Впрочем, рано или поздно она поймет это сама.

– Их накажут, Ваноцца. Будь уверена. И любой причиненный ущерб будет устранен еще до того, как ты вернешься в дом.

– Вы так добры, ваше святейшество. – Несмотря на то, что теперь она не могла обращаться к нему иначе, оба чувствовали неуместность подобных слов.

Он неловко потоптался на месте.

– Тебя все здесь пока что устраивает?

– Да, разумеется.

– Хорошо. – Александр в нерешительности огляделся. Больше не о чем было говорить. А может, наоборот, и слов бы не хватило, чтобы выразить все. Уйти или остаться? Как много раз он стоял перед этим выбором в прошлом. – Я рад, что тебя не было там, когда это началось.

Они посмотрели друг на друга. «Он не хочет уходить, – подумала она. – У него столько дел, а он совсем не хочет ими заниматься».

– Я… я привезла немного своего вина и оливковой пасты, чтобы не сильно скучать по собственной кухне. Ваша пища и напитки, несомненно, гораздо лучше, но если хотите отведать немного…

– Что ж, да… с радостью. От всех этих дел по спасению Рима от христиан жутко разыгрывается аппетит, – улыбнулся он.

Она убрала со стула бумаги, чтобы освободить для него место, заглянула в свой сундук, что-то передвинула там, немного повозилась и достала бокалы, протерла их, затем откупорила бутылку. Александр наблюдал за ней. За последние годы она набрала в весе, стала этакой матроной, однако ее плечи и шея по-прежнему были прекрасны. Ее груди напоминали огромные подушки и ни за что не поместились бы в мужскую ладонь.

Ваноцца поставила на стол стеклянные кубки с красивой гравировкой и наполнила их, держа наготове платок, чтобы промокнуть капли. Вино было рубинового цвета. Александр представил, как она обслуживает мужчин за большим столом и один из них протягивает руки к ее юбкам. Снаружи король Франции скоро прикажет своей артиллерии дать залп по стенам замка, а он здесь фантазирует о прислуге из таверны. Что ж, даже папе иногда нужен отдых.

– Ты выглядишь… хорошо, Ваноцца.

– Ты хочешь сказать, для моих лет? – улыбнулась она. – Да, так и есть.

– Я много старше тебя. – Он умолк, выжидая, но она проигнорировала его слова. – Интересно, могла бы ты сказать то же самое обо мне?

«Ах, Родриго, ты почти не изменился. Ни капли скромности, особенно когда напрашиваешься на комплимент». Она внимательно смотрела на Александра. Хотя в нем еще кипела энергия, кожа на лице обвисла, и то, что раньше казалось благородной округлостью, теперь превратилось в толстое брюхо. Он стал просто жирным, иначе не скажешь. Он сам выгрызал себе могилу собственными зубами. Интересно, о чем думает Джулия Фарнезе, распластавшись под его огромным весом? И задумывается ли об этом он?

– Ты выглядишь еще основательней, чем прежде, – сказала она с улыбкой. – Только слегка уставшим.

– Что и говорить, на моих плечах церковь, – тихо сказал Александр, явно разочарованный ее мнением о себе.

– Не волнуйся. Тебе все под силу.

Он, теперь довольный, улыбнулся.

«Мужчины… – думала Ваноцца. – Старые и могущественные, внутри они все равно мальчишки».

– Хорошее вино, – сказал он.

– А оливковая паста?

– Великолепна. Честно. Именно такая, как я люблю.

Александр хлопнул по подушке рядом с собой, будто приглашая ее сесть. «Боже праведный, – подумала она. – Неужели он пытается меня соблазнить?»

Она продолжила хлопотать у стола. Он заметил ее нерешительность и громко хмыкнул.

– Чезаре сказал мне, что ты преуспеваешь в делах. В тебе всегда была коммерческая жилка. Я рад, что ты… не несчастна.

– Далеко не несчастна. У меня есть все, что только может желать женщина моих лет. – Слова эти повисли в воздухе неоконченным предложением. И она позволила им повиснуть. Ее дом разрушен, а виноградники вытоптаны, и у нее совершенно нет желания играть в эти игры.

– Ты недоговорила. Вероятно, ты хотела сказать «кроме…».

Ваноцца покачала головой.

«Кроме меня, – подумал он. – Ей все еще нужен я».

– Знаешь… Я никогда не смог бы достичь всего этого, если бы мы до сих пор были вместе. – Александр улыбнулся, обводя жестом комнату.

– Ах! Я вовсе не имела в виду тебя, – и она засмеялась.

Он смутился.

– Тогда что?

Непроизнесенные слова вновь зазвенели в воздухе – как было все последние годы.

– А, ты про детей…

Секунду она пристально смотрела на него, а потом покачала головой. Даже теперь она не могла набраться смелости. Да и не относилась она никогда к числу женщин, которые позволяют разбить себе сердце тем, на что не в силах повлиять.

– Я хотел пригласить тебя на свадьбу Лукреции, но Буркард был неумолим…

– Да, да, понимаю. Разумеется, он прав. Скажи, Родриго, как твоя подагра? Не сильно ли она тебя беспокоит?

– Чезаре часто навещает тебя. А другие пишут.

– Ха! Это просто формальность. Не потому, что любят меня, – сказала она.

– Они любят тебя, ты их мать, – раздраженно сказал он.

– Не шуми на меня, Родриго. Мы больше не любовники.

– А чего ты тогда хочешь? У меня и без того хватает забот.

– Тогда ступай разберись с ними.

– Говорю же, дети любят тебя.

– Ах! Чезаре добр ко мне и жесток к другим. Хуан временами вспоминает о своем сыновнем долге, а другие были слишком малы, они едва меня помнят. – Она помолчала. – Да и я их тоже. Я не осуждаю вас, ваше святейшество. Просто говорю как есть.

– Как бы то ни было, – не мог успокоиться он, – ты будешь матерью папы римского, герцогини и двух герцогов. Многие женщины и мечтать об этом не смеют.

– Разумеется, я в восторге от свалившейся на меня чести. – Она внимательно посмотрела ему в глаза, давая понять, что тема закрыта. – Давай не будем ссориться. Хочешь еще вина?

– Я… нет. – Александр встал и расправил свои шелка. – Мне пора идти, – но он не двинулся с места. – У нас были славные времена, Ваноцца. Разве нет?

– Да, очень.

– И… и ты всегда была рада видеть меня.

– Да, это так.

– Ха! – У него поднялось настроение, и теперь он решился спросить: – Я всегда удовлетворял тебя, правда?

Секунду Ваноцца смотрела на него, стараясь скрыть смешинку в глазах.

– Как бык, ваше святейшество, – спокойно ответила она, используя слово, которым раньше любила поддразнивать его в постели. – Впрочем, мы оба были гораздо моложе.

– Хм… – сказал он, будто демонстрируя, что не во всем с ней согласен. Но совсем не то он подразумевал. Не за тем приходил. «Я часто устаю от постельных дел, – вот что он хотел ей сказать. – Иногда я думаю, что разочаровываю ее, а иногда… С тех пор как она вернулась, мне кажется, что мой интерес к ней поугас. У меня так много хлопот. Христианский мир требует постоянного внимания! Однажды ты сказала, что борьба приносит мне больше удовольствия, чем победа. Ты права. Я никогда не устаю бороться. Борьба меня возбуждает. Будешь ли ты на моих похоронах?» Он и сам удивился этим мыслям.

– Мы через многое с тобой прошли, Ваноцца Каттанеи.

Она подняла глаза.

– Думаю, твой путь еще далеко не окончен.

* * *

И так случилось, что на следующий день папа римский не ответил на требования короля Франции, и его величество Карл VIII передислоцировал свои пушки на мост и установил их у крепостных стен замка Святого Ангела. По правде говоря, он чувствовал себя более чем неуютно – будущий крестоносец и истребитель язычества, готовый разрушить святая святых христианского мира. Первые нерешительные залпы не попали в цель, а лишь немного поколебали грунт, как небольшое землетрясение. Артиллеристы перегруппировались и переместили пушки ближе. Пока они с шумом перезаряжали их, стоявшая чуть дальше стена, будто в ожидании следующего удара, обрушилась сама. Размещенная за ней охрана подняла крик. Началась суматоха. Снаружи король, который мог отдать приказ об атаке в любой момент, решил обождать, пока защитники замка унесут искалеченные тела. Полчаса спустя папа отправил гонца с сообщением, что он согласен выполнить большинство основных требований и приглашает короля в Ватикан, где собственнолично окажет ему прием.

Той ночью делла Ровере в гневе извергал протесты на ухо королю, но молодой человек уже был занят выбором подходящей одежды и получал уроки этикета: когда идти туда, когда сюда, когда кланяться, а когда преклонять колено, и как часто целовать ноги его святейшества. Эта встреча имела историческое значение для его величества, и он не хотел, чтобы что-то пошло не так. Он все еще тренировался выходить из комнаты назад спиной, когда делла Ровере в знак протеста покинул город. Узнав об этом, Александр издал радостный крик. Он надел свои церемониальные одежды и стал ждать встречи с королем.

Неделей ранее едва ли нашелся бы человек, который поставил бы в споре на то, что папа выживет. Теперь, зная, что не сможет при жизни увидеть, как сын займет его место на папском троне, Александр особо смаковал этот великий момент. На кухне готовились к пиршеству в честь гостей. Вот он, один из главных талантов Александра: он умел радоваться жизни и, когда дела шли хорошо, был счастлив разделить эту радость с другими.

Глава 19

На то, чтобы оставить город, французам потребовалось куда больше времени, чем на то, чтобы его занять. Четыре недели регулярных приемов пищи и сна на новых соломенных тюфяках в теплых комнатах, когда за окном бушевала зима, поубавили их пыл в отношении Неаполя. Когда в один из дождливых дней им все-таки пришлось натянуть штаны, распихать скромные пожитки по сумкам и погрузиться в повозки, отовсюду раздавались жалобы и проклятия. Дело шло к ночи, а войска все тащились к южным воротам. Горожане, давно потерявшие всякое уважение к людям со сверкающими мечами и длинными пиками, не вышли проводить их. Наоборот, во дворцах и в домах закрывали двери, их обитатели разжигали огонь и кипятили воду, чтобы начать вымывать грязь и выводить вшей. Даже те, кто был далек от политики, поняли, что легко отделались, и их папа показал себя хорошим поводырем, хоть и был одурачен молодой любовницей. Что до Неаполя, многие перед сном вспомнили его в своих молитвах.

В Ватикане Александр, выглядевший просто блестяще в своих церемониальных нарядах, попрощался с низкорослым молодым королем, которого щедро развлекал в течение последних нескольких дней. Тот кланялся и расшаркивался перед ним (не опускаясь, впрочем, до унижений). Папа обнял его как собственного дорогого сына и наговорил много добрых слов, а затем проводил верхом до самых ворот личного сада. Помимо добрых напутствий, Карл увозил лишь туманные обещания Александра в отношении Неаполя: в заложниках у него будет сын папы и кардинал в одном лице, формально способный, когда придет время, надеть корону ему на голову.

Стоило гостю исчезнуть из поля зрения, как его святейшество, Буркард и другие прелаты собрались у окна коридора, ведущего из дворца в замок Святого Ангела, и смотрели, никем не замеченные, как король и Чезаре, щеголяющий в своих лучших церковных одеждах, скачут вместе, словно братья по оружию. Позади гарцевали шесть великолепных неоседланных коней, которые кардинал Валенсии подарил королю в знак уважения, а затем шагали трудолюбивые мулы, нагруженные девятнадцатью сундуками с личными вещами Чезаре.

Вернувшись в свои покои, Александр – впервые с тех пор, как занял папский престол – обнаружил, что рядом нет ни одного из его детей. В любое другое время это стало бы поводом для грустных размышлений, может, даже слез. В другое время…. А сейчас, едва королевский эскорт скрылся за мостом, он позвал к себе посла Испании, который уже давно мерил шагами комнату в ожидании исхода французов.

Чезаре между тем решил извлечь из положения заложника всю возможную выгоду. Армия двигалась на юг по великой Аппиевой дороге, сохранившейся с древних времен. Вновь ею стали пользоваться при Сиксте IV, приказавшем расчистить удобный тракт и кое-где заново вымостить. Погода стояла ясная. Вокруг простирались исторические места. В первый день они раскинули лагерь в Марино, где к ним присоединился принц Джем и его свита. Чезаре много пил и развлекал их сказками о пиратах и разбойниках на дальних морях (где, впрочем, никогда не бывал). Еще не окончился ужин, как прибыли новости из Неаполя. Альфонсо, пробыв королем менее года, в течение которого едва мог спать, мучимый ночными кошмарами, отрекся от престола в пользу сына и уехал на Сицилию, прихватив с собой всех придворных. Французы ликовали, и Чезаре поднял бокал вместе о всеми, про себя надеясь, что его младший брат Джоффре жив и здоров.

В отличие от Джема, который дни напролет проводил в беспамятстве после ночных возлияний, Чезаре был полон сил. Он бегло говорил по-французски и обладал хорошим чувством юмора, а без кардинальского облачения, когда он ходил среди солдат, с интересом слушая военные истории, его было не отличить от француза. Во время привалов он изучал арбалеты и пики. Некоторое время он скакал вместе с головным отрядом легкой кавалерии и поражал всех своими навыками верховой езды, перепрыгивая на ходу с одного коня на другого и гоняя наперегонки с теми, кому хватило глупости бросить ему вызов. Он с любопытством расспрашивал командиров войск и профессиональных наемников, которые продавали свои услуги и своих людей тем, кто предложит цену повыше. Война – то же коммерческое предприятие со счетными книгами, и хорошему генералу требуется владеть экономикой не хуже, чем боевой техникой. Но больше всего его интересовала артиллерия, и он часто бродил среди больших бронзовых пушек (всегда вычищенных и заряженных на случай внезапной атаки) и засыпал канониров вопросами. Сколько они весят? Быстро ли перезаряжаются? Какой толщины стену могут пробить? Короче говоря, это был дружелюбный и очаровательный заложник, и король настаивал, чтобы по вечерам за ужином Чезаре сидел рядом с ним.

В городе Веллетри их встретил кардинал делла Ровере, ведь тут располагалось его архиепископство. На устроенном им званом ужине они с Чезаре сидели за одним столом и поднимали бокалы с прохладной вежливостью. Той ночью французы разошлись спать в изрядном подпитии, уверенные в своей победе и в том, что их ждет неувядаемая слава. Луна убывала, и густая тьма зимней ночи была непроглядной.

Незадолго до полуночи из палатки Чезаре выскользнул человек, одетый в черную ливрею королевского конюха. Он прошел мимо охранников, обменявшись с ними шутками на ломаном французском, к полю, где паслись королевские лошади. Он приблизился к черному жеребцу, лучшему из шести подаренных королю и оказавшемуся самым норовистым и несговорчивым. Животное стояло спокойно, как статуя, пока молодой человек надевал на него седло и уздечку, не переставая нашептывать что-то на ухо. Минуту спустя оба молча скользнули во тьму прочь от спящего лагеря. Они преодолели первые несколько миль перелеском, а затем вышли на дорогу. Еще не рассвело, а у церкви рядом с Марино их уже встречал человек в маске, с мечом и сменной одеждой. Они обменялись рукопожатием раз, потом снова, а когда в сером зимнем небе взошло солнце, вместе двинулись в путь. К ночи они достигли Рима.

А в лагере король и его свита завтракали без молодого кардинала. Посланный разбудить его охранник нашел лишь опоенного чем-то до беспамятства слугу и пустой тюфяк Чезаре. Король был вне себя от ярости. В повозке с багажом лежали нетронутыми огромные сундуки кардинала. Их вытащили на дорогу, поставили перед королем и открыли. Внутри, под отрезами дорогой парчи, не было абсолютно ничего. Мулы, даже теперь выглядевшие тяжело нагруженными, безразлично стояли рядом, пока король в гневе прыгал вокруг них, извергая проклятия:

– Все итальянцы мерзавцы, негодяи и предатели, а папа римский со своей дрянной семейкой хуже всех! Бог свидетель, я сам вышвырну его с трона и…

Но он и его двадцать пять тысяч солдат были на полпути к Неаполю, и все знали, что обратной дороги нет.

Когда Александр получил от него письмо (с теми же эмоциями, разве что написанное более официальным языком), то кричал громче короля:

– Что?! Его величество думает, будто я вступил против него в заговор? Против человека, которого я принял в свое сердце, как сына! Как посмел кардинал Валенсии ослушаться меня, своего понтифика! Его побег никак не связан со мной, и мы опечалены таким поведением не меньше, чем король. Где он? Где? Мы прочешем весь город и выкурим беглеца, а когда мы его найдем, тотчас же отправим обратно.

Когда французский гонец вышел из комнаты, у бедняги звенело в ушах. Стоя за закрытой дверью и глядя на украшавший потолочную балку герб с быком, он слушал продолжение брани:

– Позовите Буркарда! Приведите командующего папской гвардией! Мы найдем кардинала, даже если придется обшарить вдоль и поперек все дворцы Рима!

В Париже при французском дворе было полно мастеров разыгрывать спектакли, особенно мелодрамы и трагедии, но гонец никогда в своей жизни не встречал актера, который мог бы потягаться с Александром талантом.

Тем временем в замке Сполето, в шестидесяти милях к северо-востоку, Педро Кальдерон уже отдавал приказ разжечь огонь и приготовить спальню к приезду новых гостей.

Через день прибыли двое мужчин в масках, пыльные с дороги, но в приподнятом настроении. К немалому удовольствию Кальдерона, ему позволили присоединиться к ночному пиршеству. Тьму освещал огромный очаг. Трое мужчин пододвинули к нему кресла, на подносах перед ними лежала еда: жареный вепрь в густом яблочном соусе и вино из местных виноградников. Алкоголь вкупе с эйфорией побега развязал языки, и разговор зашел об искусстве ведения войны. Чезаре рассуждал о том, как разбивать и свертывать лагеря, о преимуществах пикинеров перед кавалеристами в составе армии и о том, как метко передает только что вошедшее в итальянский язык слово и страшный звук, и пугающую мощь нового артиллерийского оружия. Бомбарда.

Глава 20

Десятью днями позже французская армия вошла в Неаполь. Его жители ликовали. Они давно устали от жестокости и беспорядков, но, как и свойственно людям, не потеряли надежды на то, что новый правитель окажется лучше предыдущего.

В королевском дворце, где теперь располагался весь его двор, Карл доброжелательно поприветствовал первых неаполитанцев, а также их жен и красавиц дочерей, жаждущих снискать расположение монарха. Он был так польщен проявленной к нему любовью, что торжественно пообещал занести всех и каждого в свою маленькую книжечку в кожаном переплете, которую всегда хранил под кроватью. Что ж, историю каждый пишет по-своему.

По примеру своего короля французы тоже окунулись в праздное ничегонеделанье. Отрезвить их не смогла даже потеря второго заложника, принца Джема. Он уже давно плохо себя чувствовал, практически с самого начала пути, был постоянно пьян и драчлив, затевая ссору с любым, кто имел неосторожность с ним связаться. Годами наблюдавший за его деградацией Александр был прав в своих суждениях: принцу Джему не исполнилось и тридцати семи, а он уже стал вконец пропащим человеком; ожесточенный и пристыженный, он теперь боялся встречи с братом, который был куда сильнее и куда безжалостнее его самого.

Чем ближе они подъезжали к Неаполю, тем больше времени Джем проводил в бессознательном состоянии. Во дворце он выходил из своей комнаты лишь для того, чтобы пожаловаться на подпорченную пищу. Однажды утром он и вовсе не проснулся. Слуги, радуясь возможности отдохнуть, не беспокоили его. К тому времени, когда они все же решили проведать хозяина, тот едва дышал. Король вовсю предавался веселью и не хотел, чтобы его беспокоили. Он отправил к принцу докторов, те осмотрели его и ощупали – возможно, чуть грубее, чем должно, но ведь он и сам всегда вел себя с ними грубо, впрочем, как и со всеми другими. Никакой реакции не последовало, и к ночи принц испустил дух.

Вскоре пошли слухи, что Александр, которого уже давно обвиняли в жестокости, отравил его, чтобы расстроить военную кампанию короля. Когда эти слухи достигли Александра – папа вновь воссоединился с Чезаре и внимательно изучал все письма, которые присылали ему шпионы из Неаполя, – он не знал, гневаться ему или радоваться глупости своих врагов.

– Ты только посмотри, как сильно люди охочи до скандала! Какой нам прок в отравлении этого турка? Живой он дает в папскую казну сорок тысяч дукатов в год, даже больше, если прибавить плату за его постель и стол! Ах да! Кто-то должен сообщить Пинтуриккьо. Возможно, теперь он захочет убрать его с картины, на которой изображен Александрийский двор.

В Неаполе пожитки принца разобрали себе дворяне, мечтавшие о восточных одеждах, а кривая сабля, отрубившая, по словам Джема, головы десяткам правоверных, была отдана королю. Уже сейчас стало очевидно, что ближе к Святой земле его величество не подойдет. Армия вздохнула с облегчением. Кому нужны бурные моря и язычники, когда они и так уже в стране изобилия?

Забравшись под юбки красавиц Неаполя (к дилетанткам быстро присоединились профессионалки), французы с головой окунулись в сладкий плен предлагаемых ими наслаждений.

* * *

Три месяца спустя, когда солдаты Карла VIII наконец начали просыпаться от праздного забытья, с раздражением замечая зуд в паху, со стороны Сицилии подтянулись испанские корабли, а в Риме при участии папы (несмотря на скандальную репутацию, он все-таки знал, когда работу надо ставить превыше женщин) была поспешно создана Святая, или Венецианская лига. Единственной целью нового альянса было изгнать французов и отрезать их отступление к Альпам.

Французы двигались так быстро, как только может двигаться армия, везущая награбленное добро на спинах тысячи мулов. Карл направился в Рим в надежде склонить на свою сторону Александра (несмотря на предательский поступок, король тепло вспоминал о нем, видя в этом человеке образ идеального отца, которого был лишен). Но к тому времени, как они добрались до Рима, папский двор, во избежание встречи, переехал в Орвието. Когда же они прибыли в Орвието, папа уже был в Перудже. Преследовать его дальше не имело смысла. Из Умбрии французы устремились домой.

Две армии встретились на поле недалеко от Форново, к юго-западу от Пармы. Битва длилась весь день и окончилась для обеих армий и потерями, и обретениями. Ливень намочил порох, и знаменитая французская артиллерия бездействовала. Им все-таки удалось убить больше вражеских солдат, чем потерять своих, и прорваться на север, зато повозки пришлось бросить, и все чудесные военные трофеи достались врагу – вплоть до сундуков с сокровищами короля. В одном из них обнаружилась маленькая книжечка в кожаном переплете, заполненная именами, датами и кое-какими зашифрованными, но дельными наблюдениями.

Но это не единственное, что оставили после себя французы. Везде, где они побывали, и больше всего в Неаполе с его лабиринтами улиц и тесных, перенаселенных домов, распространилась новая болезнь, поражавшая чресла. Доктора не знали, как лечить ее. Симптомы, написанные на лицах больных россыпью гнойников – постыдная и всем заметная отметина, – поначалу быстро прошли, чтобы вернуться без предупреждения через несколько месяцев. Ее обозвали «французской болезнью», и эти слова вместе со словом «бомбарда» прочно вошли в итальянский язык, обозначив еще одно средство ведения войны.

* * *

В Риме, где люди ходили пока со здоровой кожей, было больше поводов для праздника. Папа не только прогнал армию завоевателей, но и отвел от себя и папского престола удар, который грозились нанести два самых сильных врага. Кардинал Ровере сбежал во Францию зализывать раны и выжидать удобного момента, а на юге коварный предатель Вирджинио Орсино был захвачен армией возвращающегося домой короля и брошен в темницу замка Кастель-Нуово на берегу моря: позорная судьба для главы одной из самых влиятельных семей Рима.

Ваноцца вновь вернулась к счетным книгам и виноградникам, ее дом и сады восстановили. Она не спрашивала, что случилось со швейцарскими гвардейцами, которые учинили все эти разрушения, но до нее дошли слухи. К несчастью, король Франции оставил их в Риме присмотреть за его жильем. На следующий же день после подписания договора о создании Святой лиги они вышли подышать свежим вечерним воздухом на Пьяцца-Навона. Из подворотни выскочила группа испанцев и набросилась на них. Численностью они превосходили швейцарцев в десять раз, и драку нельзя было назвать честной. К тому времени, как все закончилось, три дюжины трупов залили мостовую швейцарской кровью, и многие пали от рук двоих нападавших: один был в маске, а лицо другого изуродовано шрамами.

* * *

По одному врагу за раз. Кардинал Валенсии быстро усвоил этот урок.

Когда с местью и празднованиями было покончено, папа распорядился, чтобы все его дети вернулись к нему. Пришло время объединить семью.

Часть третья

Хотя это тщательно замалчивают, сыновья папы охвачены завистью друг к другу.

Посол Мантуи в Риме Март 1497 г.

Глава 21

– Оно великолепно! Повернись еще раз, быстрее. Ах! Ты только посмотри, как меняются цвета при каждом твоем движении! – Молодая женщина кружилась по комнате, ее юбки летели следом. Глубокий красный цвет ее платья отливал дюжиной разных оттенков, а прозрачная ткань накидки ловила и рассеивала свет. – Как твой портной умудрился сделать такую волну, что она придает платью невиданную легкость?

– Она сделана из того же шелка, что и моя сорочка.

– Что? Ты носишь белье поверх платья! А что же под ним?

– Разумеется, еще одна сорочка. Все совершенно прилично. По крайней мере, пока я ее не сниму. – Молодая женщина рассмеялась, и смех ее напоминал звон тысячи золотых монет. – В Неаполе такая мода. Ну, или была, пока не пришли эти неотесанные французы. Ты слышала, что они похитили наших лучших портных и забрали с собой во Францию? – Она пожала плечами. – Но не моего и не того, что шьет для Джоффре. Они уехали с нами, когда мы бежали на Сицилию.

– Как тебе понравилась Сицилия?

– Ох… Грязная. То слишком жарко, то слишком холодно, и множество диких мужчин и женщин. Я не могла дождаться возвращения домой. А когда мы вернулись…

– Что? Что там было? – Лукреция, которая всю войну провела в Пезаро, то изнывая от скуки, то вне себя от тревоги, жаждала услышать страшные истории, героиней которых могла бы себя представить.

– Уф, это было ужасно! Ужасно! Всюду вонь и грязь. Ты не поверишь, чем они там занимались. Они забирали все – гобелены, горшки, белье, изголовья кроватей, резные крышки сундуков, все, что имеет хоть какую-то ценность, они грузили на своих тупых мулов. Даже растения. Ты только вообрази! Наш прелестный арабский сад был просто как рай на земле, а французы взяли и выдрали все цветы и деревья. И для чего? Чтобы они погибли в их седельных вьюках? Увидев это, король зарыдал! Правда. Конечно, он думал, что мы ничего не видим, но он просто не мог сдержаться. – Она театрально содрогнулась. – Что ж, теперь они отправились домой, и Неаполь будет отстроен заново. Так сказал король. Хотя я не понимаю, как он собирается делать это, если все еще борется с мятежниками.

– Мы должны возблагодарить Бога за спасение. А Рим будет тебе хорошим домом до тех пор, пока ты не сможешь вернуться.

– Ах, думаю, он еще долго будет неплохим домом.

– Правда? Даже несмотря на то, что у нас такая скучная мода?

– Мы это изменим. Мы ведь привезли с собой портных. Вот погоди, очень скоро у мужа от твоей красоты глаза полезут на лоб.

– Боюсь, его не волнует, во что я одеваюсь.

– Получается, дело в нем, а не в твоей одежде, потому что ты – прелестное создание. И, уверена, сама прекрасно это знаешь. А раз так, мы подыщем тебе кого-нибудь другого, кто глаз не сможет от тебя отвести.

Хоть они и были одного возраста, новая невестка Лукреции во многом казалась гораздо старше ее. Неаполь был городом жарким и влажным, и его двор был подвержен всякого рода излишествам. Любой, кто родился здесь, очень быстро приобретал необходимые познания. В жилах Санчи, горячо любимой, хоть и незаконнорожденной дочери, текла королевская кровь, и она с ранних лет не отказывала себе ни в каких удовольствиях. В результате смешения двух кровей она была наделена темной, пылкой красотой: оливковая кожа, нос прекрасной формы, полные губы и сияющие темные, почти черные глаза. Санча, сколько себя помнила, использовала свою внешность для того, чтобы самой выбирать, как строить жизнь, и ее муж – мальчишка Борджиа – был единственным исключением из этого правила.

Когда они приехали в сопровождении чуть ли не половины неаполитанского двора, римское общество испытало настоящий шок. Приветствовавшие их посланники, а также кардиналы и семья папы – ведь визит этот был не столько политическим, сколько семейным – оказались очарованы яркой внешностью Санчи задолго до официального представления. Глаза ее сверкали, легкая улыбка светилась дерзостью, а следом гарцевала кавалькада смеющихся придворных дам с накрашенными лицами. Эти рабыни моды, казалось, даже лошадей выбирали под свои платья: бледный шелк струился по черным бокам, темный вельвет – по гнедым в яблоках. Пинтуриккьо, уже вовсю трудившийся на другого хозяина (он был из тех, кто работу предпочитал развлечениям), съел бы собственное сердце, услышав об этом, ведь с такой сцены можно было написать момент прибытия царицы Савской – одна из его любимых тем в то время.

Джоффре не шел с ней ни в какое сравнение. Он скакал рядом с женой, ниже ее на целую голову, и даже одет был довольно броско – ярко-красный парчовый жакет и контрастирующий с ним камзол, – однако шнуровку штанов так сильно затянули, дабы подчеркнуть форму ног, что он едва сидел на лошади. Настоящий подарок для сатириков: мальчик-муж, не способный даже усидеть на коне. Зато его жена отлично справляется с верховой ездой и без него.

За неделю ехидные шутки распространились по всей Италии. Не то чтобы люди забыли о политике (двусмысленность – это хорошо проверенное временем оружие дипломатии), но иногда надо переключаться и на другие, более простые удовольствия. Рим прошел через вражеское вторжение и угрозу полного разрушения. Те, кто пережил этот кризис, почувствовали облечение, а вместе с ним и некую пустоту, которая всегда ощущается после длительного напряжения. Послам, которые подтрунивали теперь над вновь прибывшими, и самим хотелось развлечься. Они надеялись, что мир окажется не менее интересным, чем война.

– Когда твой отец впервые позвал нас, мне вовсе не хотелось ехать. Что за религиозный город! Видит Бог, у нас и в Неаполе хватает священников. Но Джоффре так загорелся этой идеей, да и Альфонсо сказал, что надо ехать, ведь Рим стал теперь центром моды и развлечений.

– Альфонсо?

– Мой брат. Ах, ему бы здесь понравилось. А тебе понравился бы он. Он всем женщинам нравится. Скачет верхом, как ветер, знает все танцы, и у него самые красивые ноги в Неаполе. Говорят, мы отлично смотримся, когда танцуем павану.

– Должно быть, ты скучаешь по нему.

– Разумеется. Хотя, думаю, твой брат не менее красив.

– Джоффре?

– Нет! – Санча беспечно рассмеялась. – Чезаре. Уверена, ты скучала по нему, пока была в отъезде.

Ах, как она права! Увидеть его впервые после разлуки было все равно что увидеть первый луч солнца после долгой зимы. Когда они с Джованни подъехали к дворцу, он стоял у окна своих покоев в Ватикане, и увидев его, она уже не могла стереть с лица радостную улыбку. Чезаре послал ей воздушный поцелуй, и она сделала вид, что поймала его рукой. Она так давно была лишена и театра, и общества благородных кавалеров, что невероятно обрадовалась возможности вновь насладиться и тем, и другим. «Как же я люблю свою семью», – думала она. Все же, хоть Лукреция и горела желанием вернуться домой, несколько дней спустя она почувствовала… что? Разумеется, счастье, но еще и какое-то отчуждение. Она купалась в комплиментах по поводу своей красоты и изящества, однако ее часто преследовало ощущение того, что рядом с ней сидит другая Лукреция: молодая женщина, которая, скучая по своей семье, вполне смогла обойтись и без нее. Да, порой она плакала ночами, но поутру вставала и жила дальше. Она была хозяйкой герцогского двора и знакомилась с разными людьми, и все ею восхищались. Впервые в жизни Лукреция стала кем-то большим, а не просто обожаемой дочерью и сестрой. И….

– А правда, что он сбежал из-под самого носа у французской армии, переодевшись в конюха?

– Кто?

– Чезаре. Так о нем говорят.

– Да, да, так и было.

– Ах, как захватывающе! Если бы я была мужчиной, я бы сделала то же самое. Еще говорят, он содержит куртизанку. Фьяметту. Ведь так ее зовут? Ты ее видела?

– Нет.

– Уверена, она очень красива. Хотя Джоффре сказал, что я красивее.

– Откуда ему знать?

– Он рассказывал, что однажды Чезаре познакомил их. – Санча наморщила свой носик. – Впрочем, порой он говорит что угодно, лишь бы произвести на меня впечатление. Ну разве не мило?

– А что еще он говорит? – спросила Лукреция. Любопытство в ней боролось со смутным ощущением неуместности такого разговора. Она привыкла быть любимицей двора, и ей казалось, что приезд этой озорной, откровенно бессовестной женщины невыгодно оттенял ее.

– Ах, знаешь, Джоффре такой мальчишка. Мы все его обожаем. Правда. Но иногда он может показать характер. – Санча ухмыльнулась. – Полагаю, как и Джованни. Должна сказать, вчера на приеме он выглядел… хмурым и отстраненным. Будто съел какую-то гадость.

Лукреция улыбнулась. Несмотря на всю свою кипучую энергию, было кое-что, о чем прелестная молодая Санча не знала и к чему не выказывала никакого интереса.

* * *

Жизнь при дворе семьи Борджиа давалась их мужьям нелегко. Джоффре так долго был ребенком, которого то обожали, то полностью игнорировали, что его капризы и вспышки гнева почти не изменились, когда он повзрослел. Жена ему тоже ничем не помогала, попеременно то играя с ним, то бросая, словно куклу, а его отца порой так раздражала неуверенность прыщавого юнца, что он охотнее дразнил сына вместо того, чтобы заступаться за него.

Джованни Сфорца, герцог Пезаро, был не в лучшем положении.

Он и его герцогиня первыми вернулись в Рим и обнаружили, что сплетники только и ждут возможности на них наброситься. Теперь, после войны брак Сфорцы и Борджиа стал предметом политических спекуляций. На первый взгляд разногласия между семьями улажены. Людовико Сфорца, как испорченный ребенок, всегда получал все, что хотел, чтобы тут же отказаться от желаемого. Он оставил французов, стоило лишь ветру подуть в другую сторону, и присоединился к папской лиге. Его брат, кардинал Асканио, формально был великодушно прощен («Мы стираем любые пятна позора. Пусть прошлое останется в прошлом, а мы начнем все с чистого листа») и вернулся в свой дворец к прежней работе. Его преданность папе теперь была исполнена той же страсти, что и недавнее предательство. Если Александр и затаил на него обиду, он не показывал этого: любому папе нужен вице-канцлер, чтобы набивать папскую казну, а в списке обидчиков имелись семьи и похуже. По одному врагу за раз.

– Ах, ты только посмотри на себя. Ты покинула Рим совсем девчонкой, а вернулась настоящей женщиной! – Папа был очень рад встрече с Лукрецией. – Разлука едва не разбила нам сердце, но теперь ты еще прекрасней, чем раньше.

Лукреция утонула в бесконечных складках его шелков и парчи, вдохнув запахи мускуса и пота и сразу вспомнив детство. Но помнила она о том, что позади нее в ожидании стоял Джованни.

– Добро пожаловать и тебе, дорогой зять, – отпустив дочь, буркнул Александр. – Мы скучали по вам обоим.

В другом конце комнаты холодно улыбался Чезаре. Какое бы будущее ни было уготовлено этому браку, супруг узнает о нем последним. Пищеварительная система Джованни Сфорцы, однако, работала на него не хуже армии шпионов, и приветствие обоих мужчин отозвалось в нем такой болью, словно в кишки вонзили нож. А может, нож вонзался в его совесть, учитывая, что по тогдашним представлениям она находилась где-то в области желудка. В любом случае, он так нервничал, что первые недели не мог есть и пить ничего, что не попробовала вначале его жена.

– О, мой господин, думаю, вам понравится это блюдо. Отличный соус. Он, как и принято в Риме, густой, сладкий и отлично подходит к вину.

Во время их первого ужина в папских апартаментах его беспокойство было столь очевидно, что Лукреция пошла ему навстречу и кормила его из своей собственной тарелки, а потом, будто в шутку, они обменялись кубками. Под пристальными взглядами других гостей он улыбался ей с болезненной благодарностью.

Она была добра к нему, потому что им наконец удалось достичь перемирия. Оба так переволновались во время захвата Рима – пусть и по разным поводам, – что в иные дни едва перекидывались парой слов. Когда пришли известия о победе папы и перемене во взглядах семьи Сфорца, стало ясно, что им тоже надо заключить мир. На смену прежней ласке пришла вежливость. В этом не было ничего сложного. Будучи хозяйкой двора, Лукреция видела примеры и более несчастных браков, когда супруги откровенно выражали взаимную неприязнь или скуку, а мужья открыто изменяли женам. Джованни был не таким. Даже когда дела шли хуже некуда, он никогда намеренно не обижал и не оскорблял ее. И никогда никоим образом не принуждал ее к близости. По окончании войны, когда его нервы пришли в порядок, он, однако, так и не вернулся в ее постель. Да она и не просила. Она не скучала по нему. Это был приемлемый компромисс, негласная договоренность. Лукреция всегда была отходчивой и в свои шестнадцать лет еще не утратила любви к жизни, предпочитая пребывать в хорошем настроении.

– Какая красивая пара. Могу ли я поднять тост, чтобы поприветствовать их в Риме? – раздался гнусавый голос кардинала Асканио. Он поднял свой кубок в сторону папы. – Отрадно видеть, что наши семьи снова близки! – По другую сторону стола послы потянулись к бокалам, прикидывая, как изменят тексты своих донесений.

Когда чуть позже они с Чезаре сидели рядом в ожидании музыкантов, чтобы начать танцевать, он подшучивал над сестрой, а она разрывалась между чувством долга и жалостью к мужу.

– У нас все в порядке, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Учитывая сложившиеся обстоятельства, он дурак.

– Обстоятельства сложились так, что я за ним замужем.

– Что-то я не вижу искры между вами.

– Ах, Чезаре! Не надо все усложнять еще больше.

– Я твой брат. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я счастлива. Я снова с тобой и папой. Вы оба в безопасности, война окончена. Даже не могу описать тебе, насколько это греет мою душу. Я так сильно волновалась!

– Не стоило.

На другом конце комнаты Александр откинулся в кресле, его лицо раскраснелось от вина и пищи. Он помахал им рукой, и дочь ответила улыбкой.

– Можешь говорить что угодно, но папа изменился. Он выглядит постаревшим. Каким-то изможденным.

– Скорее, толстым. Пока здесь были французы, наша мать его перекармливала. Она настояла на том, чтобы взять с собой в замок свою еду и вино.

– По крайней мере, она находилась в безопасности. – Лукреция помолчала. – Даже не могу себе это представить. А правда, что мы могли все потерять?

– Кто тебе сказал? Твой муж? – резко спросил Чезаре.

– Перестань нападать на него! Не он один.

– Мы ни за что бы не проиграли эту войну. Я ясно дал тебе это понять в своих письмах.

– Иногда люди говорят то, что от них ожидают услышать.

– Что? К примеру, все говорят тебе, что ты похорошела, пока отсутствовала. – Он, не мигая, смотрел ей прямо в глаза.

Лукреция в замешательстве покачала головой.

– Ты просто дразнишь меня. Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Что, возможно, они говорят то, что ты хочешь от них услышать. Вот только это неправда. Это не то, что вижу я.

– Почему? Что же ты видишь?

– Я вижу прекрасную молодую женщину, верно, но ей кое-чего недостает.

– Чего же? Чего мне недостает? – спросила она, как ребенок, требующий от взрослых ответа на свой вопрос, когда они и сами его не знают.

– Ты нелюбима.

Она продолжала удивленно смотреть на него.

– Нелюбима?

– Да, нелюбима. У тебя есть муж, но ты все еще нелюбима. – Чезаре выдержал паузу, а потом продолжил: – Сказать по правде, предатели не очень-то способны на любовь. Ты, моя дорогая сестра, заслуживаешь большего.

Она почувствовала, как ее лицо обдало жаром, и уронила голову, чтобы брат этого не заметил.

– Пожалуйста, не надо. Лучше мне от таких слов не станет.

На другом конце комнаты Джованни вел достаточно резкую беседу со своим дядей. Вдруг он прервал разговор и посмотрел на них.

– Каких слов, Лукреция? – Чезаре, всегда замечавший все вокруг, теперь смягчил тон. – Это просто римские шуточки, сестренка, – сказал он, слегка переигрывая, а когда она подняла на него глаза, одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. – Ты так долго отсутствовала, что совсем позабыла о них. – Он взял ее руку и поднес к губам. – Мы никогда не позволим тебе снова уехать. Ты слишком большая драгоценность. – Чезаре привлек ее к себе и нежно поцеловал в обе щеки. Когда его губы оказались возле ее уха, он прошептал: – Не бойся. Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.

Теперь многие гости смотрели в их направлении. Возможно, именно такого пристального внимания он и добивался.

Собрались музыканты, приглашая к танцу, заиграла виола. Чезаре поднялся с намерением потанцевать с сестрой, но не успел он и слова сказать, как перед ней вырос Джованни.

– Они играют в честь нашего возвращения домой, моя дорогая жена, – подчеркнуто громко сказал он. – Прими же мое приглашение на танец.

Она неуверенно поднялась и вложила свои пальцы в его ладонь. В его влажную от пота ладонь.

Глава 22

По мере того как лето, сменяя весну, вступало в свои права, погода становилась все теплее, а при папском дворе уже было по-настоящему жарко. Первые несколько недель Лукреция и Санча почти не разлучались. Уединившись во дворце, они принимали исключительно торговцев тканями и портных, выбирали материю на платья и играли в высокую моду. Александр, которому для полного счастья теперь недоставало лишь Хуана, был очарован новой невесткой, пусть ее проказы и сводили с ума Буркарда с его официальным протоколом. Во время одной открытой церковной службы в соборе Святого Петра они с Лукрецией так заскучали от порядком затянувшейся проповеди, что примерно на середине поднялись со своих мест, в сопровождении целой толпы ярко разодетых фрейлин с шумом вскарабкались на места для певчих и расселись там, хихикая и прихорашиваясь. Скандал вышел изрядным, хоть и не особо крупным. Папа отнесся к подобному поведению снисходительно, а вот Буркард просто прирос к своему месту и часто дышал, будто ему не хватало воздуха. Что сегодня в Риме новости, то завтра расползется по всей Италии сплетнями.

Санча всегда была и непредсказуема, и расчетлива одновременно. Она выросла в атмосфере всеобщего обожания и лучше всего чувствовала себя под чужими взглядами, причем всегда знала, внимания какого именно мужчины жаждет. Да и все другие узнавали об этом достаточно быстро.

Какое-то время Чезаре был в равной степени и пленен, и удивлен ее поведением. С первой же встречи они прониклись друг к другу такой симпатией, что, казалось, будущее их отношений уже предопределено. Так или иначе, в те дни он был занят церковной политикой, и у него почти не оставалось времени для развлечений. Пока шла война, он сильно погряз в государственных делах, и его любовница – куртизанка Фьяметта, наделенная профессиональной мудростью и лишенная ревности – пробудила в нем неожиданную тягу к постоянству.

Однако молодая и яркая герцогиня Сквиллаче привыкла получать то, чего желала. Она расточала свое очарование, наряжаясь в модные одежды, холила и лелеяла своего мужа, но в то же время постоянно бросала короткие озорные взгляды в сторону кардинала. Через два месяца стало ясно, что это просто вопрос времени, да и отказывать ей с его стороны уже было просто-напросто неприлично. Говорят, кто-то держал пари на то, когда же Санча наконец затащит его в постель.

Фьяметта, которая никогда не допускалась ко двору, могла бы с легкостью выиграть пари.

– Вижу, ты прибыл из Неаполя, – сказала она, когда однажды ночью Чезаре явился, одетый в новый черный камзол, плотно обтягивающий грудь. Из длинных прорезей на рукавах летели облака жатого белого шелка.

Он засмеялся.

– Не думал, что тебе понравится. Это подарок.

– Не буду даже спрашивать, чем ты его заслужил. – Она пригубила вина. – И тебя не волнует, что она жена твоего брата?

– Это никакой не брак. Просто у нее появился ручной песик по имени Джоффре.

– Возможно, ревность научит его кусаться.

– Ах, Фьяметта! Только не говори, что завидуешь моим развлечениям!

– Ничему я не завидую. Ты ведь знаешь, я не собственница. Но хочу предупредить, что в ближайшие месяцы могу быть несколько занята.

* * *

Их страсть друг к другу быстро накалялась. Оба не знали страха, отчего легко шли на риск. В самый разгар этой связи их взаимное желание чувствовалось даже в комнате, битком набитой людьми. Без кардинальских одежд Чезаре был настоящим льстецом с языком быстрым и острым, как меч, и их шутливые беседы на публике превратились в своего рода любовные игры. Это и шокировало, и веселило одновременно. Обстановка при дворе стала совсем фривольной, тем более что свита Санчи быстро последовала ее примеру. Одним это нравилось, других пугало. Джоффре одевался все ярче и настойчиво пытался завоевать расположение жены. Он был не столько зол, сколько мрачен. Все это происходило не впервые и совершенно точно еще не раз повторится. Когда он позволял себе размышлять о происходящем, то сразу вспоминал, что скоро домой вернется другой его брат.

Джованни Сфорца, большую часть времени проводивший во дворце своего дяди, снова начал задыхаться в тяжелой атмосфере Рима. Он рассыпался в извинениях, прося, как уже повелось, отлучиться по срочным делам собственного города.

– Пожалуйста, не уезжай. Ты мой муж, и нам необходимо придерживаться определенного стиля поведения.

– Так поехали со мной. Ты моя жена, Пезаро нуждается и в тебе.

– Ты ведь знаешь, что это невозможно. Отец просил, чтобы мы остались при дворе.

– Это не двор, Лукреция, а бордель. Любого, кто не играет в эти игры, здесь гнобят. Да меня тут едва терпят! Ты видела, как кардинал Валенсии смотрит на меня?

Но Лукреция в последнее время видела лишь, какими глазами Чезаре смотрел на ее невестку. Накануне ночью она плакала так горько, как не плакала уже много месяцев. Ей трудно было понять, что расстраивает ее больше: поведение мужа или брата.

Однажды днем Лукреция без предупреждения заехала к Санче и обнаружила ее за живой изгородью в саду внутреннего двора. Чезаре запустил руку ей под юбку, а она откинула назад голову и тихонько стонала.

Он первым заметил сестру и так спешно поднялся, чтобы поприветствовать ее, что Санча едва не упала. Лукреция развернулась на каблуках и была уже почти у выхода, когда он настиг ее. Он положил руку ей на плечо, но она оттолкнула его.

– Что случилось?

– А ты не знаешь! – Она скептически на него посмотрела.

– Не думай, что это что-то серьезное. Просто мимолетное увлечение.

– Чезаре! Она жена твоего брата!

– И как член его семьи я выражаю ей свою симпатию, – улыбнулся он.

– Не смей! Не превращай это в шутку и не лги мне!

– Я не лгу, Лукреция. Говорю лишь, что тебе не о чем беспокоиться. Это просто легкая интрижка.

– Интрижка? И она тоже так считает?

– Санча выросла в Неаполе. Она знает, что делает.

– Не думаю, что кто-то из вас знает, что делает!

– У нас все отлично. Никто не пострадает.

– За исключением ваших душ, – сказала Лукреция.

– Ах, моя милая сестренка, – засмеялся он. – Никто не любит меня так, как ты. Не волнуйся за мою душу.

– Не надо относиться ко мне, как к ребенку! Я уже не милая и не сестренка!

С полминуты Чезаре внимательно изучал ее.

– Я знаю, – сказал он. – А еще знаю, что ты заботишься обо мне больше, чем мои знакомые-священники. Но тебе пора понять: человек должен сам думать о своей душе.

– А ты? Ты думаешь о своей душе?

– Конечно.

– Как? Как ты это делаешь, Чезаре?

– Я исповедуюсь в своих грехах.

– Ты исповедуешься. И часто?

– Всегда, когда считаю нужным. Да, часто.

– И ты раскаиваешься, и тебе отпускают грехи?

– Всегда, – сказал он, позволив себе легкую улыбку. – Не забывай, я кардинал Валенсии.

– Ах, Чезаре!..

Он все сводил в шутку, и теперь она не знала, когда ему можно верить. Лукреция отчетливо понимала, как нелепы ее страхи, когда она их высказывает. Какой юной она кажется из-за них. Порой в своих молитвах она просила о мудрости в житейских вопросах. О понимании. Но посмеет ли она просить Бога сделать ее менее совестливой?

– А как же Джоффре?

– Джоффре мой брат, и я умру за него. Но он слишком многого хочет. Он еще молод. Тем не менее нам необходимо обеспечить безопасность семьи, и ему придется быстро повзрослеть. Лучше получить подобный жизненный опыт от того, кто тебя любит, чем от чужака. – Чезаре выдержал ее взгляд. – И, опережая твой следующий вопрос: нет, я веду себя так не по этой причине, но это правда. Ну что, я успокоил тебя, сестренка? Или еще в каких-то семейных делах тебе нужна моя помощь?

Лукреция внимательно поглядела на него. Несмотря на сарказм, говорил он серьезно. Что она могла ответить ему?

– Я так и останусь замужем за Джованни? – вопрос сам слетел с губ. Она подумала, что Чезаре засмеется или начнет ее дразнить.

– Почему ты спрашиваешь? – тихо произнес Чезаре. – Ты бы предпочла другого?

Лукреция чуть мотнула головой, то ли соглашаясь, то ли возражая. Она зажмурилась, и брат сжал ее ладони в своих. Но не успел он сказать и слова, как оба они услышали шаги Санчи. Одно дело, когда тебя прерывают, совсем другое – когда надолго оставляют в одиночестве. Чезаре повернулся и с теплой улыбкой протянул ей руку. Но Санча остановилась чуть в стороне, слегка запыхавшаяся, хотя и не от бега. Подол ее платья, возможно, скрывал нетерпеливо топающую ножку.

«Она такая хорошенькая», – подумала Лукреция. И улыбнулась ей. Так хорошо, когда не о чем волноваться.

* * *

Разумеется, на самом деле все складывалось не так просто. Огонь плотского желания стал разгораться, разжигаемый ветром эмоций, а Санча, пусть и выросла при аморальном неаполитанском дворе, все же была ранима. Первые месяцы она не замечала ничего, кроме всепоглощающей страсти. Она стала сердцем и душой Рима, заполучив не одного, а целых двух сыновей папы, к тому же самого красивого и обаятельного мужчину в Ватикане.

Вся ее жизнь вертелась вокруг этой победы: дни напролет она наряжалась, веселилась и в нетерпении ждала следующего свидания. Чезаре, напротив, был сильно занят, и когда они расставались, пусть даже славно проведя время, почти сразу обо всем забывал и погружался в другие заботы. Недели сменялись одна другой, и то, что когда-то казалось невероятно соблазнительным, теперь превращалось в обыденность.

Церковные дела требовали его постоянного внимания. Планировалось назначение новых кардиналов, ведь нужно было извлечь максимум выгоды из недавней победы папы. Александр поручил это сыну. Такие вопросы решаются не быстро, и порой вечерами Чезаре опаздывал, а то и вовсе не приходил на встречу с Санчей. Она, не привыкшая к тому, что ею пренебрегают, не отличалась пониманием, дулась и капризничала, строила из себя недотрогу. Разок он повелся на эту игру и взял приступом ее цитадель, однако в следующий раз счел игру скучной. Однажды, когда Санча закрыла дверь прямо перед носом Чезаре, его приняла в своем хорошо обставленном белом доме по другую сторону моста Фьяметта, – она умела удовлетворять желания мужчин, не показывая, что ими помыкают. Она слушала и смеялась, а когда дело дошло до постели, сопротивлялась ровно настолько, чтобы он вновь счел ее желанным призом.

Когда наконец поползли слухи, что они с Чезаре охладели друг к другу, Санча не могла сдержать слез ярости, потом успокоилась, но вскоре завелась снова. Если раньше двор пребывал в приятном волнении, теперь повсюду царило ощущение смутной тревоги. Даже Александру, который снисходительно относился к подобным ситуациям, стало неуютно в их компании, и он проводил вечера за работой либо ужинал с послами. Его отсутствие, в свою очередь, отразилось на настроении остальных. Что когда-то забавляло, теперь превратилось в проблему.

* * *

– Она может быть весьма утомительна в проявлении чувств. Лучше бы она стала хорошей женой для Джоффре, – сказал Александр Джулии однажды ночью в постели. – Нашей репутации не на пользу его столь очевидная роль рогоносца.

Казалось, сам он не заметил иронии в своем замечании. Их собственные отношения стали прохладнее после ее самовольного бегства, и теперь он чаще проводил ночи один, чем в ее кровати.

– Твой отец находит ее утомительной, – сказала Джулия Лукреции на следующий день. Мысли о том, что сама начинает впадать в немилость, она не стала высказывать. В двадцать три Джулия была все так же красива, имела дочь, брат ее занимал должность кардинала, а ее приемная постоянно кишела людьми, жаждущими попасть на аудиенцию к папе, так что едва ли эту женщину можно было списать со счетов. Возможно, как до нее Ваноцца, она наслаждалась относительно беззаботным существованием. – Поговори с ней. Ты знаешь ее лучше любого из нас.

– Разве? И что я ей скажу?

– Скажи, что она должна заняться своим браком и не поднимать шум из-за вещей, которые изменить невозможно.

Лукреция пожала плечами:

– Думаю, она разочаровалась в своем муже.

Джулия улыбнулась:

– Смотрю, в разлуке ты приобрела присущее членам вашей семьи остроумие.

– Вообще-то я говорю серьезно.

– В таком случае передай ей, что когда ее заносит, следует проявлять больше благоразумия.

* * *

Санча была не в настроении выслушивать чужие советы.

– Я прекрасная жена для Джоффре и нежно люблю его. А что до кардинала Валенсии, он меня нисколько не интересует. Я принцесса королевских кровей и привыкла видеть вокруг себя придворных, а не мужчин с манерами уличного кота.

Такое описание вполне подходило и для нее.

– Прими его таким, какой он есть, Санча. Он не хотел поступить с тобой жестоко.

– Напротив, думаю, он наслаждался ситуацией. Но мне все равно. Для меня это просто интрижка, не более того. В любом случае, я и сама от нее устала.

Повисла тишина. Лукреция чувствовала себя неловко и уже собиралась уходить, как вдруг Санча горько всхлипнула. Она бешено замахала ладонью перед лицом, будто пытаясь избавиться от этого проявления слабости.

– Я плачу не из-за твоего брата, – со злостью проговорила она. – Нет. Он не стоит моих слез. Просто… Я получила плохие новости из Неаполя.

– Что? Какие?

Санча всхлипнула.

– Альфонсо пострадал во время верховой прогулки.

– Твой брат! Что случилось?

– Ах… лошадь споткнулась, и он упал. Подвернул ногу. С ним все будет в порядке. Просто я беспокоюсь о нем.

Лукреция, которой тоже порой приходилось говорить одно, а думать другое, подошла и обняла ее.

– Ах, Санча, вполне понятно, почему ты расстроена. Думаю, ты скучаешь по дому. – Губы молодой красавицы сжались и задрожали, как у ребенка. – Может, твой брат приедет в Рим погостить у нас. Уверена, когда выдастся удобный случай, папа будет только рад пригласить его.

– Да! – Санча кивнула. – Да. И ты познакомишься с мужчиной, чье сердце не менее прекрасно, чем его ноги. Настоящий дамский угодник. – Она почти пришла в себя. – А правда, что герцог Гандийский собирается вернуться домой из Испании?

Глава 23

Папа и раньше звал его домой. Когда в Рим вошли французы, он написал своему любимому сыну письмо, буквально моля о возвращении, как будто одно его присутствие могло каким-то образом убедить врага повернуть назад. Но герцог Гандийский больше не являлся по первому требованию отца. Теперь он обзавелся женой королевских кровей, местом при дворе и землями в Испании, которые финансировали его расходы, стал испанским грандом и вращался в одних кругах с монархами, Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским. Это была несвобода, но приятная несвобода. Испания нуждалась в дружественном заложнике от Борджиа, чтобы обеспечить благосклонность папы к Неаполю, и поэтому находила тысячу причин, чтобы не отпускать его домой.

Но после капитуляции Неаполя их величества уже не возражали против отъезда Хуана. Приглашение было весьма заманчивым: его ждали дома для того, чтобы назначить командующим армии Святой лиги. Наконец-то Александр был готов свести кое-какие счеты. Семьи Сфорца и Колонна интересовали его меньше – у них хватило ума покориться победителю, так что они обождут. А вот семья Орсини вместе с ее главой – Вирджинио, упрятанным в неаполитанскую тюрьму, по-прежнему получала деньги от французов, и в ее распоряжении были все стратегически важные замки вокруг Рима. Основной задачей новой армии стало эти замки отвоевать.

Первым выстрелом в их сторону стала папская булла: вся семья предавалась анафеме в качестве наказания за неповиновение и предательство святого престола. Погубив их надежды на достойную жизнь после смерти, Александр теперь намерен был отравить их жизнь земную. Для этого ему требовалось воспользоваться услугами генерал-капитана церкви, человека непогрешимого и верного, который, конфисковав земли семьи Орсини, сможет затем присоединить их к владениям семьи Борджиа. Идеально подходил на эту роль лишь один человек, но он ни при каких обстоятельствах не мог получить ее. Впрочем, он, по крайней мере, мог свободно высказываться по этому поводу.

– Отец, у него нет опыта. Он ничего не смыслит в дипломатии и военной стратегии. Не разбирается в искусстве ведения войны. Ты читал его письма. Хуан едва может отличить один конец пушки от другого, а командовал он в своей жизни только слугами, когда они передвигали мебель, да еще, может, орал на портных, если ему казалось, что те пришили мало драгоценных камней к его рукавам.

– Он не профессиональный солдат, не спорю. Именно поэтому мы обратились к герцогу Урбино с просьбой присоединиться к командованию. Его имя имеет вес, и наши союзники поддержат его.

Чезаре пожал плечами.

– В таком случае ты поручишь одноглазому вести слепого. Урбино – кондотьер[4] во втором поколении. Он лишь пользуется репутацией, заработанной отцом. Сам он не участвовал ни в одном, даже самом коротком бою. А в военном походе был лишь раз.

– Что ты хочешь этим сказать, Чезаре? Что сам ты справился бы лучше всех?

– Нет. Но я всего себя посвятил этой войне. Я сидел с тобой над картами Италии, разрабатывал стратегию и планы перемещения людей и оружия. Я вел переговоры о капитуляции и стравливал врагов друг с другом. Из меня командующий получился бы лучше, чем из Хуана.

– Даже если и так, ты кардинал Римской церкви. Ты не можешь быть ее генерал-капитаном. Настроенные против нас люди бдительны – стоит оступиться, и мы лишимся папского престола.

– Мы не делаем ничего такого, что не делал бы до нас делла Ровере. Папа Сикст послал священника убить братьев Медичи во время праздничной мессы!

– Да, так и было! – Александр не знал, радоваться ему столь затянувшемуся спору или сердиться. – Но он ведь не сам это сделал. Ты мой сын и кардинал, и тебя не должны видеть на поле боя убивающим людей!

– Нет. Но я мог бы сидеть в лагере и следить за тем, чтобы дистанция между пушками и стенами, на которые они нацелены, была вычислена верно.

– Достаточно сарказма, Чезаре. Ты просто не слышишь, о чем я тебе говорю.

Чезаре склонил голову.

– Прости. При всем уважении, отец, ты тоже не слышишь меня. Я многое знаю о войне. Я расспрашивал артиллеристов, которые брали южные крепости. Я вдоль и поперек изучил замки Орсини и понимаю, что нужно сделать для того, чтобы эта военная кампания завершилась успехом. Те, что поменьше, на востоке и северо-западе от озера Браччано, сами перейдут к нам в руки. Они не очень преданы семье Орсини, и запах пороха напугает их. Их защита совершенно устарела. – Чезаре немного помолчал, желая убедиться, что отец слушает его. – А вот с теми двумя, что построены прямо на озере, будет куда сложнее: они могут с помощью лодок помогать друг другу войсками и припасами. Крепость Браччано представляет наибольшую опасность. Ее укрепили, и она находится в руках сестры Вирджинио. Она боец не хуже своего брата и воспримет наше нападение как шанс рассчитаться с нами за его поражение.

– Что ж, твоя разведка работает не хуже моей! Удивительно, как нам удается найти время для молитвы, – сухо сказал Александр, хотя, несомненно, был порядком впечатлен. – Ты прав, сын. Ты хорошо все изучил. И Хуан получит ту же информацию до того, как отправится в поход. А что до Вирджинио Орсино, эту проблему мы уладим другим способом.

– Каким?

Папа нетерпеливо отмахнулся.

– Скоро узнаешь. – После поражения французов папе во время бесед с Чезаре порой казалось, что не он повелевает сыном, а совсем наоборот. – Ты мое доверенное лицо почти во всех делах, Чезаре. Но кое о чем лучше не говорить. Сейчас я просто сообщаю тебе, что можно, а что нельзя сделать.

Повисла тишина. Чезаре сидел неподвижно, взгляд его уперся в стоящий перед ним стол.

– В таком случае, освободи меня от церковных обязанностей, – произнес он наконец.

– Нет. Об этом не может быть и речи. И мы не будем снова возвращаться к этой теме.

Чезаре поднял на него глаза.

– Поверь, отец, ты пожалеешь о своем решении.

– А ты пожалеешь, если осмелишься еще хоть раз угрожать мне. – Александр в гневе поднял кулак, собираясь ударить им по столу, затем передумал, разжал пальцы и тяжело опустил ладонь на деревянную поверхность. – Боже всемогущий, Чезаре! Пока еще я глава семьи, и ты должен меня слушаться. Ни одна достойная итальянская династия не достигала успеха, не взяв под контроль какую-нибудь страну или не переманив на свою сторону папу. – Он глубоко вздохнул в попытке умерить гнев. – Ты только посмотри, сколь многого мы достигли с тех пор, как я взошел на папский престол. Посмотри, какими богатствами ты владеешь, какими бенефициями и титулами. Посмотри, какие земли и блага мы получили в результате брачных союзов. Мы связаны с испанским троном, у нас в кармане пол-Неаполя. Когда мы отделаемся от Пезаро и найдем Лукреции нового мужа, то станем так сильны, что с нами не справятся даже Орсини. И попомни мои слова, в какой-то момент Франции потребуется что-то, что сможет дать ей только папа, и тогда она тоже преклонит перед нами колени. Я знаю, ты сделал бы другой выбор. Но в двадцать один год ты уже там, где тебя никто не посмеет тронуть.

– Меня не трогают лишь благодаря тебе. Если ты умрешь…

– Ха! Я что, похож на умирающего? – вскричал Александр. Как же он ненавидел, когда ему напоминали о том, что он смертен! – Я еще увижу, как ты манипулируешь голосами кардиналов на выборах!

– Ах, отец, они нас ненавидят. Даже те, кто голосует за нас, шепчутся по углам. Делла Ровере первым сплясал бы на моей могиле.

– Если мы продержимся достаточно долго, делла Ровере первым в ней и окажется. Я знаю твой потенциал, Чезаре. Но будет по-моему. Хуан станет генералом нашей церкви, а Урбино, если согласится, составит ему компанию.

– А если они потерпят поражение?

– Не потерпят. Обещаю, Орсини будут посрамлены. А теперь займемся другими делами. Да? Отлично. Тот молодой гонец, которого ты стащил у меня несколько лет назад, как его зовут?

– Педро Кальдерон.

– Кальдерон. Хорошо. У меня есть для него работа.

* * *

– Ган-ди-я! Ган-ди-я!

Немного подачек от семьи Борджиа – и в грязном портовом городке Чивитавеккья собралась целая толпа, чтобы поприветствовать сына папы, вновь ступившего на землю Италии. Именно здесь он поднялся на борт корабля три года назад: зеленый юнец, отправившийся распространять по земле род Борджиа, а заодно создать себе солидную репутацию. С распространением проблем не возникло: один наследник уже был готов, другой на подходе, а вот с репутацией вышла заминка. Но в радостном экстазе от возвращения Хуана домой все истории о его тщеславии и плохом поведении были забыты. За те дни, что корабли плыли из Валенсии к побережью Италии, Александр просто извелся в ожидании, а двор вторил ему.

Фраза «когда герцог Гандийский приедет домой» все чаще использовалась для описания радужного будущего.

Чезаре, которому успешно удавалось скрывать свое разочарование, был сама вежливость. Будто желая загладить свою вину, он взял под крыло молодого Джоффре. Он возил его с собой на охоту, учил верховой езде и брал на корриду. Между тем с Санчей при посторонних он вел себя подчеркнуто учтиво. Она смеялась, щеголяла нарядами и так старательно веселилась, что любому, кто способен хоть на крупицу сопереживания, было понятно – на душе у нее скребли кошки.

Хуан добрался до Рима десятого августа, и Чезаре с кардиналами и придворными встречали его у Северных ворот. Накануне дипломаты наперебой делали ставки, пытаясь угадать, сколько будут весить надетые на него драгоценности. Выиграл новый посол Мантуи, чья любовница, Изабелла д’Эсте, требовала от него приправлять политические новости новостями о моде: он принял в расчет и коня, на котором было столько серебряных колокольчиков, что герцог при каждом шаге звенел, как толпа прокаженных.

Той ночью под сводами расписанного изображениями быков потолка Хуан всласть насладился женским обществом. За три года он превратился из неуклюжего мальчишки в сильного молодого мужчину, его кожа потемнела под испанским солнцем, а в запасе теперь имелись сотни причудливых историй. Он смутил своего младшего брата, подхватив его на руки и покрутив при всем честном народе, словно ребенка, а Джоффре, который теперь был в состоянии набросить свой плащ на быка, яростно вопил, требуя его отпустить. Хуан поставил его прямо к ногам жены и отвесил той низкий поклон. Все зааплодировали. Она засияла и протянула ему руку, которую тот довольно долго лобызал. Что потеряла Испания, досталось герцогине Сквиллаче. Она бросила взгляд через плечо Хуана на Чезаре, тот секунду смотрел на нее с совершенным безразличием, а потом неожиданно подмигнул.

Вот оно – чудо воссоединения семьи. Щеки папы, расплывшись в улыбке, частично закрыли ему глаза, и он не заметил разыгранного спектакля.

* * *

– Я тоже Борджиа. Почему меня там не будет?

– Потому что нам предстоит решать церковные вопросы, вот почему.

– Тогда зачем там Хуан?

– Затем, что он пожил в Испании и знает характер короля… Э, нет. Я ведь говорил тебе перенести вес на каблуки. Тогда ты сможешь повернуться до того, как набросишь плащ на руку. Иначе бык насадит себе на рога твои яйца.

– Я нормально поворачиваюсь! – возмутился он. – И какая связь между характером короля и церковными вопросами?

– Братишка, я же говорю, ты не можешь туда поехать.

Джоффре крутился, размахивая у него перед носом плащом, один раз, второй, затем замер, откинул голову назад и выпятил вперед грудь, в точности так же, как делали все прочие. По другую сторону пыльного двора стоял на привязи молодой бык с рогами размером с небольшой кулак, и не выражал абсолютно никакого интереса к разыгрываемому перед ним спектаклю.

– Это нечестно. Я больше никакой не братишка, – сказал он, для пущей убедительности не меняя позу. – Я герцог Сквиллаче с годовым доходом в сорок тысяч дукатов и должностью в неаполитанской армии. Знаешь, если сводный брат Санчи умрет, я могу стать королем Неаполя.

Чезаре засмеялся.

– Вряд ли, пока живы ее дядя Федериго и брат Альфонсо.

– Что ж, они тоже могут умереть! – вскричал Джоффре и громко выругался. Он приобрел эту привычку с тех пор, как вернулся ко двору, чтобы казаться старше. – Ладно тебе, Чезаре, все знают, что дело идет к войне. Если мы собираемся разбить Орсини, я вам пригожусь. Раз уж я могу участвовать в бое быков, то справлюсь и с этими тараканами. – Он с важным видом подпрыгнул к быку и помахал перед ним плащом. Животное тихонько замычало в знак протеста против столь нечестной провокации. Несмотря на всю горечь положения обманутого мужа, Джоффре изо всех сил стремился обо всем забыть: лучше уж состязаться со старшим братом, который может с легкостью справиться с разъяренным быком или перепрыгнуть на ходу с одной лошади на другую, даже не испачкав камзол, чем обижаться на него.

– Что еще ты знаешь о наших планах? – небрежно спросил его Чезаре.

– Я знаю, что Хуан поведет войска вместе с герцогом Урбино в качестве командующего объединенными силами, а папским послом с ними пойдет кардинал из Милана. Я прав, да? И в этом случае я не понимаю…

– Кто рассказал тебе об Урбино и кардинале? Кто? – Голос Чезаре стал резким. Герцог Гандийский не пробыл тут и шести недель, а двор был уже полон слухов, в основном весьма недалеких от правды, так что в их источнике не оставалось сомнений.

Джоффре помотал головой, проявив неожиданное упрямство.

– Кто, Джоффре? Мне нужно знать.

Его рот сердито искривился.

– Санча, – буркнул он.

– Санча?

– Да… Он ей обо всем рассказывает.

Постельные откровения. Тут и раскрываются все секреты. Неудивительно, что Джоффре так разгневан тем, что снова не у дел. Санча и Хуан. Этого следовало ожидать. Санча позаботилась о том, чтобы Чезаре узнал об этой связи, – она мстила ему, и они оба это понимали. Он подумывал о том, чтобы снова затащить ее в свою постель, представлял, с каким удовольствием утрет нос Хуану. Задачка была совсем несложной. Что Неаполь, что Рим – города распутных девок. Но в последнее время он все больше привязывался к младшему брату и не хотел причинять ему столько страданий.

– Вообще-то я все знал и до того, как она сказала, – с вызовом добавил Джоффре. С тех пор как он научился дразнить стоящих на привязи животных, у него прибавилось уверенности в себе. – Да все об этом знают!

– В таком случае всем, включая тебя, хорошо бы попридержать язык. А то кое-кто может его и отрезать. – Чезаре уверенным движением руки выхватил у него плащ и играючи повалил брата на землю, в шутку пытаясь исполнить угрозу. Мальчишка отчаянно кричал.

– Слезь! Слезь с меня! – Джоффре в попытках вырваться дергался как сумасшедший, и вскоре оба уже смеялись и весело повизгивали. Два брата дрались в пыли. Нечасто можно было увидеть их такими беспечными. – Ну, ладно, ладно. Я сказал тебе только потому, что ты и сам должен был об этом знать. Ха! Если не хочешь мне доверять, то по меньшей мере заплати как информатору. Ты говорил, что у меня быстрая рука и зоркий глаз.

– Так и есть, братишка.

Чезаре ослабил хватку и помог ему подняться.

– Но помни: всегда знай, когда отойти, прежде чем вонзить кинжал в шею быка.

Глава 24

В старом соборе Святого Петра, где каждый звук отдавался в сводах эхом, Хуан Борджиа, только что назначенный гонфалоньером, генерал-капитаном церкви, преклонил колени рядом с герцогом Урбино, чтобы принять папские символы власти и военные знамена. После мессы они отправились в путь в сопровождении толпы, привлеченной бесплатной едой и вином. Унизительное поражение оставило глубокие раны на римской гордости, и даже сейчас кое-кто полагал, что война между влиятельными семьями принесет лишь массовое кровопролитие, а не славу. Другие же с энтузиазмом воспринимали этот поход как возможность свести старые счеты. Когда войска маршировали по Площади Испании, группа сторонников Орсини разразилась гневными выкриками, и через несколько минут в толпе завязалась драка. Сверкнули мечи, барабанный бой заглушили крики ярости и предсмертной агонии: сладкая музыка для солдат, отправляющихся в бой.

Погода для поздней осени стояла не по сезону теплая, и какое-то время ярко светило солнце. Крепости, разбросанные, как гроздья винограда, вокруг озера Браччано на юг и северо-запад, пали быстро, как и предсказывал Чезаре. К Рождеству Александр праздновал не только рождение младенца Иисуса, но и обладание новыми девятью замками. Ватикан ликовал. Осталось взять лишь Тревиньяно и Браччано, чьи недавно укрепленные башни, переходные мостики и зубчатые стены отражались в зеркальной поверхности озера.

Александр позвал гонца Чезаре в свои личные кабинеты. Хороший выбор. Война разочаровала Педро Кальдерона, ведь все время он просидел в Риме в качестве одного из телохранителей Чезаре. Пока город был захвачен, он лишь однажды сгонял в Сполето и несколько раз участвовал в уличных стычках с французскими солдатами. Но самым большим разочарованием была атака на швейцарских гвардейцев – итальянцы обладали столь явным преимуществом, что он стал свидетелем кровавой бойни, а не славного сражения. Больше всего на свете он жаждал получить какое-нибудь задание.

– Кардинал Валенсии сказал, что ты спас его от смерти и что верхом обгонишь любого оленя.

Подобная лесть немного смутила его.

– Я делаю все, что в моих силах, ваше святейшество.

– Сколько займет у тебя добраться до Неаполя?

– Если погода будет благоприятствовать и я смогу менять коней, то полтора дня.

– Полтора? А когда сможешь отбыть?

– Как только оседлают коня.

– Хорошо. Мне нужно передать послание одному человеку в Неаполе.

– Считайте, что уже передали, ваше святейшество.

– Ты его еще не слышал.

Он склонил голову.

– Тебе назовут его имя и место, где можно его найти. Встретившись с ним, ты позовешь его другим именем. Если он кивнет, ничего больше не говори, просто передай из рук в руки письмо. Пусть прочтет. Затем он скажет тебе, когда и где вам необходимо встретиться снова. При встрече он скажет тебе: «Теперь мясо хорошо приправлено». Ты вскочишь на коня и вернешься в Рим, нигде не останавливаясь. Добравшись сюда, ты тотчас же сообщишь обо всем мне. Понятно?

– Абсолютно.

– Если по дороге или в Неаполе что-то помешает тебе доставить письмо, оно должно быть уничтожено.

– Ничто не помешает мне, ваше святейшество.

Из стоявшей на столе шкатулки Александр достал сложенный и скрепленный папской печатью пергамент и передал Педро. Тот распахнул камзол, затем рубашку, сунул письмо за пазуху и привел одежду в порядок. Все это он сделал тихо, четко и аккуратно. Закончив, он пал на колени.

– И еще кое-что. Ты никогда не приходил сюда, не ездил в Неаполь и не встречался с человеком, с которым должен встретиться.

Кальдерон почувствовал, что рот его, помимо воли, расплывается в улыбке.

– Клянусь жизнью, ваше святейшество.

Его распирало радостное возбуждение. Он начал пятиться к двери.

– Ах, только не этим путем! Дворец полон чужих глаз. Там позади другая дверь. Коридор ведет в небольшую комнату, откуда есть выход во внутренний двор. По нему ты пройдешь к соседнему дворцу и выйдешь на улицу.

Радость Педро была так велика, что, продвигаясь в темноте, он ощущал покалывание во всем теле. Открыв дальнюю дверь в комнату, он увидел, что в нее как раз входит какая-то женщина. Он тотчас узнал ее, хозяйку своих грез, откинул плащ и низко поклонился.

– Госпожа.

– Ах, боже мой! Ты напугал меня! Постой… Педро Кальдерон, верно?

– Да, госпожа.

– Что ты здесь делаешь? Ты идешь из кабинета отца… то есть его святейшества?

Он внимательно посмотрел на нее.

– Нет. Не от него.

– Нет. Но ты прошел по коридору? Где ты был?

– Я… я доставлял письмо от кардинала Валенсии, но никого не видел.

– Так, значит, мой отец сейчас не у себя?

– Не имею ни малейшего представления, госпожа. – Он очевидно ощущал неловкость.

– А, понимаю, – она невольно улыбнулась. – Боже, да вы получили повышение по службе, сеньор Кальдерон. Так значит, я вас тут не видела, да?

Он чуть качнул головой, и они немного постояли в неловком молчанье. Все это было так неожиданно, так волнующе – и для него, и для нее, – что они никак не могли стряхнуть с себя наваждение и пойти каждый своей дорогой.

– Как вам понравилось герцогство Пезаро, госпожа?

– Пезаро? Ах, там очень мило. До поры до времени. Ты оказался прав, они были рады моему приезду. Но я скучала по Риму.

Он кивнул, не в силах оторвать от нее глаз.

– Не хочешь ли ты рассказать мне, как Рим скучал по мне?

– Ох… да, конечно. Город обеднел без вас. Я… – Педро одернул себя, поняв, как глупо звучат его слова. Она молча ждала: губы слегка приоткрыты, в ярких глазах блестят озорные огоньки. Его неуклюжесть и бестактность каким-то образом придавали ей уверенности, граничащей с беззаботностью. – Я не придворный, миледи. Не умею красиво говорить. – Он кожей ощущал письмо под одеждой. Только бы не испачкать его своим потом. – Но, полагаю, любой город, где вас нет, это место, дремлющее в ожидании вашего возвращения.

– Вообще-то, сеньор Кальдерон, слова ваши звучат довольно красиво. Придворные щедры на лесть, в которую сами не верят. Не стоит подражать им. Спасибо за то, что оберегал моего брата в смутное военное время.

– Его высокопреосвященство в состоянии и сам позаботиться о себе, госпожа. От меня требовалось совсем немногое.

– Неправда. Я слышала, ты скакал впереди него в Сполето после того, как ему удалось бежать.

– Откуда вы об этом узнали?

– Ах, я заставила его обо всем рассказать. Жизнь в Пезаро была такой унылой и в то же время тревожной. Как же здорово участвовать в подобном приключении!

– Если бы мне довелось оказать подобную помощь вам…

– Надеюсь, мне никогда не придется спасаться бегством. Тем не менее спасибо. Ты настоящий солдат. Я… я должна идти. Отец хотел видеть меня.

– Разумеется. Позвольте проводить вас по коридору? Там темно.

– Спасибо, но эта тьма давно знакома мне. И в любом случае мы друг друга не видели, помнишь?

* * *

Когда отец целовал ее в знак приветствия, Лукреция все еще была под радостным впечатлением от недавней встречи.

– Ах, мое дорогое дитя! Я не ожидал увидеть тебя так скоро. Садись, садись… Вот… Я получил в подарок от нового кардинала Севильи засахаренные фрукты. Ты должна помочь мне разделаться с ними. Некоторые считают, что мужчина может позволить себе набрать вес, когда достигает почтенного возраста. – Александр нежно погладил свой живот. – Но я полагаю, скоро из меня можно будет выкроить целых двух пап, – улыбнулся он. Дела у него шли отлично, за исключением пары нерешенных вопросов, которыми он сейчас и занимался. – Моя дорогая! Последние месяцы я был так занят чудесной военной кампанией твоего брата, что совсем забросил тебя. Я слышал, при дворе жизнь бьет ключом. Ты хорошо проводишь время?

Она пожала плечами. Наблюдать за тем, как невестка прыгает из постели одного твоего брата в постель другого, – не слишком удачное развлечение для молодой женщины, покинутой мужем.

– Разумеется, когда герцог в отъезде, у тебя меньше возможности выходить в свет. Давно ли ты не получала от него вестей?

– М-м… давно. Он занят своими делами.

– Какие дела могут быть важнее жены? Мы дважды вызывали его в Рим, приглашая присоединиться к войне с Орсини, но тщетно. Должен сказать, его поведение наводит меня на мысли, что с вашим браком что-то не так.

– Но… я хорошая жена, отец, – горячо сказала она.

– Ах, великодушное дитя. Я и не думал осуждать тебя. Мы поняли, на свою беду, что эти Сфорца – довольно скользкие, ненадежные люди. Нет, нет, если кого-то и нужно винить, то только меня. Ты была так молода. Помнишь, когда Сфорца сделал тебе предложение, ты уже была обручена?

– С графом Гаспаром д’Аверса, – тут же сказала Лукреция. На протяжении последних лет она то и дело задавалась вопросом, не была бы она счастливей, если бы носила это имя, а не то, которое ей в итоге досталось.

– Да. Отличный парень. Он утверждал, что помолвка никогда не была официально расторгнута. И это правда, все так быстро тогда произошло.

– И что же это означает?

– А то, что если церковные юристы дадут на то согласие, твой брак со Сфорцей можно объявить недействительным.

– Недействительным? – Эти слова подействовали на нее, как пощечина. Неужели все так просто? Почему она не поинтересовалась раньше? – Ты имеешь в виду, что я больше не буду замужней женщиной?

– Нет. Это сильно расстроит тебя?

– Я… м-м… если такова твоя воля, я согласна. – Сердце ее билось так сильно, что она едва слышала свой голос.

– Превосходно. Чезаре сказал, что ты не будешь против. Союз со Сфорцей не принес нам ничего, кроме проблем. В следующий раз мы найдем кого-нибудь получше.

– Мой муж уже знает? – Она смотрела, как отец встает. Было очевидно, что ему не терпится уйти.

– Их семья – сборище предателей и глупцов, так что не удивлюсь, если до его дяди уже дошли какие-то слухи. Нам еще предстоит официально представить это дело юристам.

– А если они не согласятся?

Он пожал плечами.

– Они впадут в мою большую немилость. Не переживай. Все решено. Если не получится так, попробуем по-другому.

– А как по-другому?

Пару секунд Александр внимательно смотрел на дочь, будто решая, стоит ли продолжать разговор.

– Что ж, еще есть проблемы с продолжением рода. Вы женаты уже три года, а детей нет.

– Я… я не бесплодна, отец, – вырвалось у нее.

– Конечно, нет, не сомневаюсь. Мы, Борджиа, могли бы населить весь Рим, если бы у нас было на то время, – засмеялся он. – Нет, совершенно очевидно, что проблема в твоем муже.

– Джованни?

– Да. Скажи, когда вы вместе, он часто приходит в твою постель?

Она залилась краской, лишь помотав головой.

– А прежде? Возможно, и тогда этого не случалось?

– Когда? Я не очень понимаю…

– Дитя, я спрашиваю, должным ли образом был подтвержден ваш брак?

– Ах! Я… да… да, думаю, должным.

– Ты думаешь? Но уверена ли ты? Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

– Да… – Лукреция не знала, куда деться от смущения. – Да, я уверена, что все было как надо.

– Сомневаюсь! Смотри, как часто он уезжает. Не так ведет себя мужчина, страстно желающий своей жены. Никто не присутствовал в вашей спальне при консумации. – Александр немного помолчал. – Никто, кроме тебя и него, не знает, что произошло между вами в ту ночь. Так что, моя дорогая, если у тебя есть какие-то сомнения….

– Их нет.

– Дай мне закончить. Если есть какие-то сомнения… если, к примеру, твоему мужу сложно выполнять кое-какие вещи… с некоторыми так бывает… тогда по прошествии трех лет брака это будет достаточным основанием для его аннулирования. Ты удивишься, как много мужчин страдает от… недуга.

– Правда?

– Да, и поэтому такие сложные браки распадаются. – Александр был так горд собой, что не мог скрыть улыбки. – Ах, ты очаровательно невинна, моя дорогая. Твой следующий муж получит настоящее сокровище! Значит, этот щенок Сфорца – импотент. Ха! Я всегда подозревал, – сказал он. Его улыбка стала еще шире.

– Но, отец. Я не говорила… Я хочу сказать, мы делали это. У нас были супружеские отношения. Я… я больше не девственница.

– Что ж, может, он на что-то и способен, но никто не усомнится в твоих словах, если ты их выскажешь. Твое чистое сердце и отец – папа римский – сделают свое дело. Иначе и быть не может. А пока мы подождем и послушаем, что скажут нам юристы. В любом случае его дни сочтены. Не грусти. Совсем скоро ты снова облачишься в прекрасный свадебный наряд.

– И за кого я выйду? – в ужасе спросила она.

– Ах, выбор велик. – Александр наклонился вперед и погладил ее по щеке. – Не волнуйся. Кем бы он ни был, ты будешь счастлива. Это великий год для нашей семьи. Наши враги будут повержены. Нас ждет полный триумф.

Она ушла, а с его лица еще долго не сходила широкая улыбка.

* * *

Враг терпел поражение. В середине января средневековые зубчатые стены Тревиньяно пали под напором папской артиллерии. Осталась только крепость Браччано. Когда герцоги Урбино и Гандии устанавливали орудия, чтобы начать бомбардировку, из Неаполя пришли новости: в недрах Кастель-Нуово тюремщик открыл дверь в камеру Вирджинио Орсини и обнаружил, что тот лежит, свернувшись калачиком, в собственной блевотине. Тюремная еда не отличалась отменным качеством, хотя у многих бедолаг получалось выжить и даже привыкнуть к ней. Но вот человека, который каждый день приносил и раздавал эти помои, найти нигде не могли. Что ж, мир политики предательством не удивишь. Напротив, смерть главы семьи от яда в тот момент, когда враг начинает прямую атаку на его территории, была так понятна и предсказуема, что никто не потрудился выразить даже толику возмущения.

Кроме тех, кто любил его больше всего на свете. Именно Кальдерон удостоился чести доставлять новости с линии фронта. Когда весть достигла сестры Орсини, сидящей в осаде в своем замке, она вышла на зубчатую стену над озером и то плакала, то смеялась на ветру. Уже много месяцев ее преследовали видения мужчины, медленно умирающего в сырой яме, куда не заглядывает и луч солнца. Уж лучше месть, чем пустые волнения, и теперь она станет спать спокойней, пусть и под звуки пушечных выстрелов.

В Умбрии Карло – незаконнорожденный сын Вирджинио Орсини – пытался собрать армию, чтобы прорвать осаду. Им двигали ярость и скорбь. На деньги французов он купил двух лучших итальянских командиров: одного из скандальных братьев Бальони из Перуджи и Вителоццо Вителли, который имел некоторое представление об артиллерии. Это едва ли была большая армия, но с ее прибытием на западную часть озера папские войска оказались отброшены от Браччано к склонам Чиминских гор. Настало время герцогу Гандийскому проявить свои военные таланты.

* * *

Будучи гонцом, Кальдерон не воевал, а лишь доставлял послания, но вид кровавой бойни и раненых производил на него такое впечатление, что когда он вскакивал на коня, чтобы везти новости в Рим, его трясло. Плохие новости Чезаре всегда приказывал сначала сообщать ему.

На этот раз он с мрачным видом выслушал Педро.

– Что я должен передать его святейшеству?

– Ровно то же, что сказал мне.

Александр молился в своей спальне. За те недели, что его сын был в отъезде, он привык безукоризненно и регулярно соблюдать этот ритуал.

– Отец?

Папа обернулся, увидел в дверном проеме Чезаре и Кальдерона и сразу ощутил, как по телу пробежал холодок.

– Что? Что случилось?

Кальдерон посмотрел на Чезаре. Тот кивнул. Гонец опустился на колени.

– Святой отец, у меня плохие новости. Мы проиграли сражение.

– Проиграли? Как это возможно? А что с Хуаном… генерал-капитаном церкви?

– Он… он ранен. Неопасно. Доктора говорят, что он выживет. Я сам убедился в этом перед тем, как отправиться в путь. Сейчас он направляется в Рим, но послал меня вперед, чтобы я известил вас о том, что он покинул поле битвы.

– А что с герцогом Урбино?

– Урбино взят в плен в самом начале сражения, ваше святейшество. Сын Орсини хочет теперь за него выкуп.

– Ах, святые угодники! Как же так? Они были в нашей власти. И сколько? Сколько человек мы потеряли?

– Пять, может, шесть сотен убитых и втрое больше раненых.

– А у врага?

Педро покачал головой.

– Их потери составили четыре к одному.

* * *

Зимой сумерки накрывают город рано. Папа сидел в темноте. Недавно его стали беспокоить ноги. Возможно, он просто не привык так много времени проводить на коленях в молитве. Голень справа охватила тупая боль, а щиколотка так распухла, что нога стала похожа на ствол дерева. Слуга каждую ночь терпеливо делал ему массаж, но сегодня его прикосновения приносили скорее боль, чем облегчение, и Александр отослал его. Шестьдесят шесть лет. А чего он ожидал? Мир полон мучающихся от болей стариков. По крайней мере, соображал он куда быстрее, чем добрая половина его ровесников, но в то же время прекрасно понимал, что перед лицом смерти все равны.

Он не жалел о том, что распорядился отравить Орсини. Чтобы поставить семью на колени, нужно стрелять и в голову, и в конечности. Он был предателем и заслужил смерть. Если бы они поменялись местами, Вирджинио поступил бы с ним не лучше. Интересы папства и его семьи уже так долго шли рука об руку, что он привык подменять одни другими: Бог нуждается в сильной церкви и сильном папе, а сильный папа нуждается в прочном фундаменте власти. Он делал то, что лучше для всех, и он доказал это, защитив свой народ от захватчиков-французов. Но масштабы нынешнего поражения и прямая угроза жизни сына заставили его сомневаться. Пусть он редко думал о прошлом – все его время отнимали проблемы текущие – он не мог не вспомнить о папе Сиксте, хитром, но при этом набожном, и его кровавой атаке на Медичи, которая закончилась позором, когда заговорщиков вывесили из окон городской ратуши во Флоренции. Когда его настигли вести о неудаче, а затем и побеге его собственного племянника, делла Ровере, думал ли он, что это воля Божья или же просто судьба?

Александр отменил свой визит к Джулии и заказал всенощное бдение в Сикстинской капелле вместе с верными ему кардиналами. Предстояла длинная ночь. Покалывания в правой ноге заставляли его лишь сильнее сосредоточиться на молитвах. Чезаре стоял позади и наблюдал. Он не проронил ни слова.

* * *

На следующий день вернулся герцог Гандийский. Его несли на носилках, от боли он тяжело дышал.

– У них были люди с пиками, как у швейцарских гвардейцев. Когда они кинулись на конницу, меня сбросил с лошади какой-то гигант. Я думал, пришел мой конец.

Александр обнял сына и прижал его голову к своей груди:

– Ты не умер, – сказал он. – И это самое главное.

В личных апартаментах папы вокруг Хуана, разматывая бинты, толпились с полдюжины докторов. На груди обнаружился багрового цвета разрез. Доктора вывели Александра из комнаты и вернулись к больному. Когда они вновь появились, то не знали, что и сказать: герцогу Гандийскому не только не угрожала никакая опасность, но и прогнозы были благоприятные, при должном уходе он сможет уже через несколько дней встать и даже пуститься в пляс, ведь под запекшейся кровью оказалась лишь поверхностная рана.

– Я говорил тебе, не надо выдвигать против пик кавалерию, – тихо сказал Чезаре, когда вечером того же дня отец и сыновья сидели и вместе оценивали потери. Унизительное положение брата доставляло ему тихое удовольствие. – Копьями они заставляют лошадей отступить. Я видел это собственными глазами.

– Мы не думали, что они дадут такой отпор, – привстал на своем ложе Хуан. – Но они обошли нас с фланга.

– А ты не подумал перегруппироваться?

– Хватит! – Александр терял терпение. – Что сделано, то сделано. Вопрос в том, что же делать дальше?

Он посмотрел на Чезаре.

– Без Браччано это не победа, отец.

– Но и не поражение. В наших руках десять других замков. И мы можем вести переговоры. Они предпочтут расплатиться деньгами, а не кровью.

– А герцог Урбино?

– Ба! У него полный город жителей. Если они любят своего господина, то изыщут деньги, чтобы заплатить выкуп.

– Он занимает высокое положение в обществе, другие принцы уважают его. Мы превратим союзника во врага.

– Врага, который не в состоянии драться. Это сможет послужить уроком для остальных.

Хуан пристыженно склонил голову.

– Я готов вернуться на поле боя, отец, – сказал он, театрально поморщившись. – Мы потеряли всего шестьсот человек. Я снова могу взяться за оружие. Я уверен.

– Уверен?

Он закашлял и снова скривился.

– Да, да. Я могу.

Александр посмотрел на Чезаре, но лицо старшего сына по-прежнему ничего не выражало.

– Очень хорошо… тогда поговорим об Остии.

Остия. Маленькая крепость, но как много она значит. Стратегически важный замок кардинала делла Ровере в устье Тибра находился в руках французов с тех пор, как тот бежал из Италии. Сейчас он являлся последним оплотом их власти на итальянской земле. Чтобы обеспечить себе победу, папа призвал на помощь испанцев, армию под предводительством Гонсало де Кордовы, который должен прийти с юга и подавить последнее сопротивление. Он был уже в пути.

– Он величайший генерал нашего времени, сын мой. С одной стороны его пехотное войско, с другой – наша артиллерия. У французов не останется ни единого шанса. Разве не так, Чезаре?

– Да, пока ты делаешь в точности то, что тебе говорят, братишка, – сказал Чезаре, не в силах на этот раз сдержать уже давно играющую на губах холодную улыбку. – Это все, что от тебя требуется.

* * *

Так и случилось.

Александр в своей личной капелле смеялся и плакал, вознося благодарность Деве Марии за неоднократную помощь: защита Хуана от смертельных ран и падение Остии – лишь два последних примера. Терзающие его некогда сомнения улетучились, он был опьянен моментом. Бог благоволит тем, кто не упускает шансов. Даже нога теперь не беспокоила его так сильно. Он позвал Буркарда и отдал распоряжения по поводу последующих церемоний. Этого события он ждал очень долго: в семье Борджиа появился свой герой войны.

Награждение состоялось в личных покоях папы, среди кардиналов и сановников. Первым для получения награды вперед выступил ветеран Гонсало де Кордова. Ему досталась золотая роза – такая же, что была подарена французам перед тем, как они получили отказ. Затем, расплывшись в улыбке, папа повернулся к своему сыну. Тот сделал шаг вперед и получил в награду пожизненное звание герцога Беневуто и отвоеванные Кордовой земли вокруг Неаполя.

Последовавшие аплодисменты перемежались удивленными ахами. Все в зале знали, что победа принадлежит Кордове, а не герцогу Гандийскому. Одно дело, когда командующий получает в награду трофеи собственной военной кампании, и совсем иное, когда эти трофеи достаются кому-то другому.

Сам же Кордова не выказывал никаких эмоций. Человек средних лет, он выжил во многих переделках и прославился, завоевав Гранаду, а после мудро помог в проведении мирных переговоров. Как и многие испанцы, он гордился тем, что был человеком чести, думал о Боге не меньше, чем о славе, и испытывал отвращение, чувствуя струившийся по коридорам Ватикана запах разврата. Но он собирался дипломатично помалкивать, пока не сможет доложить обо всем своим монархам. И лишь вернувшись на родину, он рассказал им все без обиняков: папство, может быть, и в руках испанцев, но Александр в первую очередь заботится о своей семье, а уж потом о церкви.

Не он один понес молву по миру. Присутствовавшие на церемонии послы позже в красках описывали произошедшее, комментируя, по своему обыкновению, быстрое становление в Италии династической власти и растущее влияние семьи Борджиа, которая все глубже запускала руки в дела королевства Неаполь. Но истинно зоркий глаз мог прочесть между строк, что в то время как явным гонениям подвергались Орсини, Колонна и другие семьи, страдающие под властью Борджиа, внутри самого этого рода тоже накапливалось напряжение. И когда Изабелла д’Эсте у себя за столом в Мантуе читала одно из скандальных посланий из Рима, у нее промелькнула мысль, что сыновей папы, как ни старались они это скрыть, гложет зависть друг к другу.

Глава 25

Удостоиться почестей за победу, которую, как всем известно, одержал другой, не проще, чем вынести бремя настоящей славы. Хуану же удавалось ничего не замечать. Рим стал его игралищем. Он болтался по вечеринкам, едва замечая ухмылки и подмигивания, которыми обменивались у него за спиной, а в Ватикане папа так сильно радовался триумфу семьи, что политик в нем уступил место счастливому отцу.

На улицах атмосфера накалялась. Остия пала под напором папских войск. Гроб с останками Вирджинио Орсини пронесли на глазах у всего Рима к месту его последнего упокоения в Браччано, вслед за ним шла небольшая армия его разгневанных сторонников. С наступлением сумерек на площадях стали собираться агрессивно настроенные молодые люди в надежде подраться на кулаках или на ножах. И дело не только в Орсини. С укреплением власти Борджиа планы Колонна и Гаэтини тоже пошли прахом. Влиятельные семьи на протяжении многих веков властвовали в Риме, и когда баланс, как сейчас, нарушался, в городе начинались волнения.

Хуан тем временем не думал ни о чем, кроме развлечений. Его знак отличия, быстро заживающая рана давала ему лишний повод скинуть рубашку перед любой понравившейся девушкой. Целая армия профессионалок, вероятно, раздели бы его сами и совершенно бесплатно, таков уж был его статус, однако он искал себе задачки посложнее. Его возвращение ко двору прошло не совсем так, как он ожидал, ведь Санчу занимали другие проблемы, и она не горела особым желанием броситься к его ногам. В Неаполе умер ее сводный брат, король Ферранте, и охватившая ее великая печаль удивила всех. За последние месяцы Санча заметно повзрослела. Страсть к Чезаре и обожгла, и очистила ее, и теперь она скучала по дому и нуждалась в мужчинах, которые, как брат, дарили ей ощущение безопасности, а не заставляли пылать. По мере наступления лета при дворе все чаще стали устраивать приемы и танцы, но она предпочитала оставаться в спальне, где они с Джоффре играли в карты или другие азартные игры. В кровати, в минуты печали, он с радостью нежно утешал ее, а не разыгрывал из себя похотливое животное. Однажды утром фрейлины Санчи нашли их в объятьях друг друга, похожих на спящих щенков, трогательных и милых.

Хуан, однако, не привык к тому, что женщина ему отказывает. Однажды вечером за ужином он намеренно сел между Санчей и Джоффре. Разговор становился все фривольнее, и Хуан попытался прощупать под юбками девушки степень ее сопротивления. Она отстранилась, он упорствовал. Тогда Джоффре взял блестящую серебряную вилку, новое модное оружие, более жестокое, чем нож, и вонзил ее брату прямо в тыльную сторону ладони.

Хуан взвыл от боли.

– Ох, прости! Прости, брат! – закричал Джоффре, уклоняясь от ответного удара. – Я был уверен, что это таракан в твоей тарелке.

Санча залилась смехом. Хуан, чрезвычайно чувствительный к чужим насмешкам, в ярости выскочил из-за стола.

– Ах, мой благородный рыцарь! – Санча обняла мужа, прижимая его голову к груди. – Ты защитил мою добродетель! Ты идеальный муж!

* * *

Когда Чезаре услышал об этом инциденте, то не мог сдержать улыбки. Сам он едва подавлял в себе гнев на брата. Хуан получил новое герцогство, и это не давало Чезаре покоя. Его пугала столь беззаветная любовь отца к брату. Не то чтобы ему самому недоставало внимания. Неаполю полагался новый король, и это означало, что необходима коронация – и кардинал, который проведет ее вместо папы. Чезаре был слишком молод и неопытен в церковных вопросах, его кандидатуру не должны были даже рассматривать, однако Александр протолкнул его, несмотря на протесты. И хотя в священной коллегии было достаточно преданных им кардиналов, чтобы обеспечить победу в любом голосовании, даже они посчитали столь откровенный непотизм неуместным.

В ответ Чезаре, хорошо осведомленный о настроениях в городе, старался держаться в тени. Когда люди разгневаны несправедливостью, не стоит открыто показывать им примеры. Он с радостью впечатал бы брата в стену и преподал пару уроков этикета, но опасался, что начав, не сможет вовремя остановиться. Уж лучше просто держаться от него подальше.

* * *

Именно в этот деликатный момент в город вернулся Джованни Сфорца. Его дядя, вице-канцлер кардинал Сфорца, может, и не был любимым священнослужителем папы, но отлично знал все последние сплетни. Если Сфорца не хотят повторить судьбу Орсини, им нужно, чтобы Джованни был по-прежнему женат на Лукреции – они заинтересованы в этом браке так же сильно, как папа заинтересован в его расторжении. Под давлением обоих дядюшек Джованни вернулся в Рим, чтобы бороться за свою жену. Теперь он уже почти научился усмирять крыс, грызущих ему кишки.

Александр, дожидавшийся момента, чтобы нанести удар милосердия, приветствовал его с сердечной улыбкой и добродушно похлопывал по спине. Джованни едва не упал в обморок.

По дороге из Ватикана к себе во дворец он столкнулся с кардиналом Валенсии, который так очевидно болтался без дела, что не оставалось сомнений в том, что встреча эта подстроена.

– Что ты делаешь в городе, предатель?

Страх на мгновение пересилил боль, и Джованни почувствовал странное облегчение:

– Я приехал повидаться с женой.

– Она не хочет видеть тебя.

– Откуда вы знаете, ваше высокопреосвященство?

– Ни одна женщина не захочет видеть мужчину, который оставил ее, – нежным голосом произнес Чезаре.

Но Джованни не сдавался. Их обоих сопровождали слуги. Что мог сделать Чезаре? Придушить его голыми руками?

– Она все еще моя жена. Прошу вас уйти с дороги. Пожалуйста.

– Правда? А если не отойду?

Джованни ничего не ответил. Они стояли неподвижно, и каждый ожидал, когда отступится другой. Неожиданно Чезаре засмеялся и шагнул прочь.

– Если поднимешь на нее руку, я собственноручно отрежу твои маленькие яйца, – сказал он вслед удаляющейся фигуре зятя.

Джованни не обернулся.

* * *

Лукреция сидела у себя в спальне на диванчике возле окна, купаясь в золотистом полуденном солнце, и вышивала шелком платок. Как и любая женщина ее круга, она с детства была обучена рукоделию и имела зоркий глаз и твердую руку. Для отделки стен дворцов и церквей приглашали мужчин, но изящная красота вышитой ткани приносила умиротворение тем, кто вкладывал в свою работу душу. В тревожные времена рукоделие помогало не меньше, чем молитва. Однако с момента последнего разговора с отцом она заметила, что совершает все больше ошибок.

– Джованни! Что ты здесь делаешь? – Игла застыла на полпути к контуру лепестка розы. – Теперь тебе здесь не место.

– Да, похоже, так и есть. Как ты, жена моя?

– Почему ты не сообщил мне о своем приезде? От тебя не было вестей несколько месяцев.

– Что ж… я думал, тебя это не очень-то волнует.

Джованни оглянулся. Он едва узнавал комнату, так давно он тут не был.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он наконец. – Как Джоффре и Санча? Я слышал, ее брат, Ферранте, умер.

– Да, и она сильно потрясена этим. Двор уже не тот, что раньше. Хотя вернулся Хуан и внес немного оживления.

– Ах да, маленький золотой герцог. Так что же насчет нас? – Джованни сделал шаг в ее сторону. Лукреция отшатнулась. Игла вонзилась ей в палец, и она тихонько вскрикнула. – Говорят, ты пытаешься избавиться от меня.

– Почему ты приехал именно сейчас? Я месяцами ждала тебя. Ты не отвечал на письма. Я думала….

– Так это правда?

Она покачала головой.

– Значит, неправда? Господь знает, им ничего не удастся доказать в суде, что бы они тебе ни говорили. – Джованни внимательно смотрел на нее, будто пытаясь прочесть мысли. Купаясь в солнечных лучах, она выглядела очаровательно, казалась по-прежнему молодой и даже невинной. – Почему ты не поехала со мной обратно в Пезаро, Лукреция? Мы могли бы начать все сначала. Городу нужна герцогиня. А мне нужна жена. – Он едва ли надеялся на успех и чувствовал себя как актер, который играет роль, написанную для кого-то другого.

– Я не могу, Джованни, – тихо сказала она. Кровь с уколотого иголкой пальца капнула на белый шелк. Теперь получится кроваво-красная роза. – Даже если бы я и хотела, уже слишком поздно.

– Я рисковал жизнью, чтобы приехать сюда. Я знаю, не всегда у нас все шло гладко. Но когда мы были в Пезаро, то научились уживаться вместе. Я помню, что какое-то время ты чувствовала себя там почти счастливой. Ты не такая, как другие в твоей семье. В отличие от них, ты добрая и любящая. Если они хотят тебе другого мужа, то совсем не для того, чтобы сделать тебя счастливей.

– Пожалуйста, не говори так. Я не могу повлиять на их решение. И никогда не могла. Тебе надо было приехать, когда они того хотели. Теперь слишком поздно. Тебе следует заручиться помощью своих дядюшек.

– Зачем? Что твой отец намерен предпринять? Мы женаты, Лукреция. Даже он не может ничего поделать с этим.

Она тряхнула головой.

– Тебе надо немедленно ехать домой.

– Что? – Джованни оглянулся, будто опасность могла подстерегать его прямо в этой комнате. – Меня собираются зарезать на улице? Неужели дошло до этого?

– Нет, нет… но… я не могу ручаться за братьев. У них горячие головы.

– Ты имеешь в виду Чезаре?

– Пожалуйста, уезжай.

– Могу сказать тебе, что он сумасшедший, твой братец. Ему едва удается держать руки подальше от тебя. Помоги Боже нашей церкви, пока он является ее частью.

Она больше не смотрела на супруга. Вдруг за спиной он услышал чьи-то шаги и в страхе оглянулся, но оказалось, что это всего лишь Пантисилея, ее фрейлина, слонялась позади в ожидании и пыталась подать знаки своей госпоже.

– Все в порядке. Я ухожу. Хочу дать тебе один маленький совет. Постарайся, чтобы следующий муж нравился тебе еще меньше, чем я. Не дай тебе Бог разрушить жизнь мужчины, который найдет дорогу к твоему сердцу.

* * *

Джованни покинул Рим с такой скоростью, какую только мог развить его конь. Когда дядюшки потребовали сообщить, что послужило причиной его побега, он отправил обоим слезливые встревоженные письма, намекая на темные заговоры и настаивая – с безопасного расстояния – на том, что никогда не согласится бросить жену, как бы на него ни давили.

Его самые сильные страхи претворились в жизнь в конце мая, когда папа отправил в Пезаро, ни много ни мало, генерал-приора августинцев, Фра Мариано ди Дженаццано, чтобы помочь зятю «оценить свои перспективы». Во избежание каких-либо сомнений Александр также изложил свои условия на встрече с вице-канцлером в Риме. Браку Сфорца – Борджиа пришел конец. Будет лучше, если его племянник сам согласится с тем, что по сути никакого брака и не было. В противном случае придется найти «другие поводы» для расторжения брака: герцогиня Пезаро, мрачно добавил он, готова и желает подписать заявление соответствующего содержания. Папа призвал к тихому и скорому разрешению конфликта, чтобы не создавать проблем ни одной из семей. Широко улыбаясь, он добавил, что проявит гибкость в вопросах возврата приданого.

Асканио Сфорца проглотил обиду. Вкус ее был ему давно знаком. Он знал, что так или иначе Борджиа добьются своего. Для всех будет лучше, если они сдадутся без боя. Он ничего не сможет поделать с Александром или его старшим сыном, которого начал бояться не меньше, чем самого папу. Впрочем, добраться до его любимого сыночка – герцога Гандийского – гораздо легче, при условии, что кому-то удастся прорваться сквозь толщу его самодовольства. Он явно без ума от пышных приемов. Значит, вице-канцлеру придется изменить своим привычкам и устроить такой прием: очередное празднование в честь великого героя военных побед папы римского.

Список гостей впечатлял размером, а меню разнообразием: человек, привыкший есть за папским столом, всегда особо ценит изысканную пищу. Животных и птицу забивали в тот же день, чтобы обеспечить свежесть блюд. Из Франции доставили новый рецепт говяжьих почек, растертых с яйцами и специями, а на соседней сковороде бурлила словно кровь свиная подливка, в которую добавили горсть кислой вишни и бросили муки для густоты. Если герой устанет от мясных блюд, тут как тут рыба и паста, фаршированная апельсинами и кедровыми орешками, пироги с рикоттой и сезонными фруктами и сырная тарелка. Можно есть всю ночь и ни разу не повторить блюда, да и на утро еще останется, что попробовать.

Поначалу за столами сидели лишь избранные гости, но по городу быстро поползли слухи, и по мере того, как вечер превращался в ночь, охрана не успевала выпроваживать всех, как церковников, так и мирскую молодежь, кто ухитрился пробраться в пышно украшенные зал и внутренний двор. Сумерки сменились полной темнотой, летний вечер выдался весьма приятным, и все хотели развлекаться. Хуан опоздал. Поговаривали, что он добивался расположения какой-то юной красотки, обещанной в жены другому, – идеальный вызов его самолюбию – и что он пытался забраться к ней в спальню, когда ее отец лишь на секунду отвернулся. Во всяком случае, ему понравились еда и вино, которое он пил в таких количествах и так быстро, что даже не заметил, сколько денег потратил на него вице-канцлер. Как главный гость, по крайней мере так он о себе думал, Хуан несколько раз прошествовал по залу, принимая комплименты от тех, кто не забывал их отвешивать, – количеством, правда, чуть меньше обычного. Зато еда была так хороша, что через какое-то время Хуан захотел лечь и спокойно ее переварить. Явно расстроенный тем, что не может пробраться в спальню своей дамы сердца, он почувствовал себя недооцененным, поэтому подошел к группе молодых дворян и стал швыряться оскорблениями. Полетели фразы «набитые дураки» и «ленивые римские чревоугодники». Один из них ответил. Слова «испанский ублюдок» прозвучали достаточно громко, чтобы их услышали все. В конце концов, обмен оскорблениями был обычным делом на ночных улицах большинства городов.

Хуан в ярости развернулся к обидчику. Неожиданно наступила полная тишина, все затаили дыханье, ожидая, кто первый схватится за оружие. Но герцог Гандийский, раскрасневшийся и нетвердо стоявший на ногах, бросил об пол свой кубок и выбежал из зала. К тому времени, как вице-канцлер вышел во двор, его уважаемый гость уже несся на коне по улицам в направлении Ватикана. Асканио вернулся. На лице его играла нервная улыбка. Он сел и махнул гостям рукой продолжать веселье.

Однако для Хуана Борджиа вечер еще не закончился.

Папе как раз делали массаж ног, который, впрочем, не доставлял ему ни малейшего удовольствия. Он потягивал, как всегда после ужина, смесь настоек фенхеля и мяты, и тут в его кабинет ворвался сын, гневно возмущаясь нанесенным ему оскорблением. Слуга ушел, но голос Хуана еще долго звенел у него в ушах.

– Римские подонки! – выслушав сына, выругался Александр. – Я-то думал, мы заткнули им рот. Если бы я получал по дукату за каждое грязное слово в наш адрес, мы нажили бы огромное состояние гораздо быстрее. Ты правильно сделал, что ушел, сын мой. Эти мерзавцы не стоят дуэли. Мы расправимся с ними позже.

– Ты не понимаешь, отец. Я пришел сюда, потому что потом будет слишком поздно. Это был выпад не в мою, а в твою сторону. Ведь я твой наследник. Это тебя он хотел оскорбить. За проявление такого неуважения надо наказывать немедля!

Дверь открылась, и вошел кардинал Валенсии. Когда папа отпустил слугу, а за дверью послышался разговор на повышенных тонах, во дворце поднялась суматоха. Хуан нахмурился, но от брата уже было не избавиться.

– Что случилось? На нас напали?

Александр покачал головой.

– Твоего брата серьезно ранили словами.

Чезаре слушал. Когда рассказ был окончен, он едва мог сдержать язвительную ухмылку.

– Так где же был твой меч и твои люди?

Хуан повернулся к нему.

– Я генерал, а не какой-то там головорез. Я не участвую в уличных драках, как некоторые.

– Сколько их было, брат?

– Четверо, пятеро… какое это имеет значение?

Взгляд Чезаре был ему ответом.

– Дело не во мне, – завопил Хуан. – Это была умышленная провокация, направленная против папства.

Чезаре открыл было рот, но Александр взглядом заставил его замолчать.

– Твой гнев понятен, Хуан. И этот инцидент не останется незамеченным. Нам принесут извинения, или утром эти люди уже окажутся в тюрьме.

– К утру слухи уже разнесутся по всему городу. Мы должны сразу нанести ответный удар, чтобы проучить их, чтобы знали, что с нами шутки плохи. Да они в этот самый момент смеются над нами.

– Уж кто бы сомневался, – буркнул себе под нос Чезаре.

– Так что же ты хочешь, чтобы мы сделали, сын мой?

– Надо отплатить той же монетой. Послать сейчас же папскую гвардию и вздернуть этого мужика на виселицу, чтобы другим неповадно было.

Чезаре со свистом выдохнул. Хуан обернулся к нему.

– Что, у тебя на это кишка тонка, кардинал?

– Тут дело не в моих кишках. В своем доме вице-канцлер неприкосновенен. Это будет нарушением законов церкви.

– Ах! Законы церкви! – передразнил его Хуан, имитируя женский голос. – Это ведь в твоей компетенции, не так ли? А я-то думал, мы тут говорим о чести семьи перед лицом предателей?

– Да когда же ты вырастешь, братишка! Это обычная перепалка, а не предательство. Просто они задели тебя за живое, ударили по твоему тщеславию. Ты легкая мишень. Вечно наживаешь себе врагов. Преследуешь чужих жен, оскорбляешь мужей, а потом еще хвастаешься этим. Тебя ненавидит уже добрая половина Рима. Если ты пошлешь солдат выполнять за тебя грязную работу, завтра тебя возненавидит и вторая половина. Я знаю, отец, ты хочешь, чтобы я замолчал, но кто-то должен был сказать ему все это, – быстро добавил он. – Если тебя так сильно задел этот инцидент, можешь взять сегодня ночью с собой Микелетто и тогда твой обидчик не все свои потроха сможет донести до дома. Он все равно не засыпает до рассвета.

– Это твой способ решения проблем, а не мой. Ты вершишь свои делишки в темноте, потому что ты в церковных одеждах и не хочешь, чтобы кто-то узнал тебя. Тебе нет нужды беспокоиться. Может, здесь ты и важная шишка, Чезаре, но на улицах никто не слышал о кардинале Валенсии. Лишь я прославляю нашу семью. Мой сын наследует половину Неаполя. Благодаря моей победе на поле боя.

– Что? Несколько перепихонов с испанкой, проигранная битва, и ты уже герой?

– Ты…

– Извини. Я обидел тебя? Бедолага Хуан. Хочешь подраться со мной? – Он подошел ближе. – Или, может, попросишь отца сделать это за тебя?

– Чезаре! – Голос Александра отрезвил обоих.

Старший сын тяжело вздохнул, глаза его были холодны, как у кота.

– Простите, ваше святейшество. – Он поднял руки вверх, будто сдаваясь, и отступил назад. – Мы говорили о семейных делах, и я подумал, что вы, вероятно, пожелаете услышать мой совет по этому вопросу. Желаю тебе всего хорошего, брат. Если я понадоблюсь, я в своих комнатах.

Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

– Чезаре! – Голос Александра был слышен далеко за дверью в других помещениях. – Чезаре!

Но он не вернулся.

– Он просто не умеет проигрывать, – кисло сказал Хуан. – Никогда не умел. И он неправ, отец. Я был там, а он нет. Я знаю, что мы должны делать.

Папа в гневе посмотрел на сына, на его красивое молодое лицо, и оскорбление, которое ему нанесли, стало его личным оскорблением. Как посмели они обидеть его семью после всего, что он сделал для Рима! Это, без сомнения, совершенно недопустимо, и виновные должны понести суровую кару.

Его любимому Хуану просто невозможно ни в чем отказать.

* * *

Во дворце вице-канцлера царил хаос. Когорта папских войск во главе с Хуаном прорвала охрану. Крики послышались еще до того, как они вошли в зал. Мужчины и женщины разбегались в поисках защиты, виновный молодой человек в отчаянье пытался спрятаться за стульями и столами. Пытаясь добраться до него, солдаты ломали мебель и раскидывали вокруг себя еду и вино. Двое молодых и горячих вытащили мечи, и завязалась короткая потасовка. Одного из гостей ранили, другие бросились врассыпную. Наконец его нашли: какая-то женщина пыталась защитить его, а может, он сам вцепился в ее юбки. Солдаты начали его оттаскивать, она закричала высоким визгливым голосом, как раненое животное, а он вторил ей. Когда его вытащили из дворца, половина соседей уже проснулась и наблюдала происходящее. Все, кто занимал в Риме хоть сколько-нибудь заметное положение, теперь были либо во дворце, либо на улицах. Солдаты швырнули обидчика, связанного, на спину лошади, где он принялся бешено дрыгать ногами, и отвезли за несколько кварталов к реке, вдоль которой росли деревья подходящей высоты. Когда они накинули на ветку веревку, он молил о пощаде, просил Хуана простить его. Его вздернули, и пару секунд он неловко висел, а потом издал сдавленный крик. Один из гвардейцев схватил его за ноги и резко дернул вниз. Шея хрустнула, и тело обвисло, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом на берегу собралась небольшая толпа. Когда солдаты вскочили на коней и двинулись прочь, несколько человек кинули в них камнями, но они были уже слишком далеко, и ни один не попал в цель. Народ обуяли страх и ярость.

На следующее утро половина города пришла к реке поглазеть на это зрелище. Летнее утреннее солнце нагрело плоть, и к ночи тело уже завоняло.

Глава 26

Дела в Ватикане шли своим чередом. Раз приняв решение встать на сторону сына, Александр не отступал от него. Если у Буркарда и было собственное мнение об инциденте, он держал его при себе. В папской консистории предпочитали вообще не говорить о происшедшем, хотя и громко роптали из-за того, что герцогу Гандийскому даровали земли в Неаполе, которые должны были стать папскими. Александр, теперь столь же чувствительный к критике, как и его сын, сказал, что если бы не он, Рим бы сейчас наполовину принадлежал французам, а большинство присутствующих были бы отравлены или сгнили в темнице, чтобы освободить место свежей крови. Посему он сделает с освобожденными им землями все, что пожелает. Собрание окончилось в сердитом молчанье.

Пока все не улеглось, Хуан отсиживался в своих комнатах. Когда же спустя несколько дней он вышел, желающих разделить его компанию не нашлось. Стихли даже лицемерные комплименты. «Урок усвоен, теперь меня уважают», – подумал он. Его бахвальство и аппетит к эротическим приключениям вернулись.

Если бы Александр не был так поглощен другими делами, то, возможно, и нашел бы время предостеречь сына от подобного поведения, но он мучился с другой неприятной проблемой – замужеством дочери. Несмотря на запугивания, церковные юристы не нашли правдоподобной причины для того, чтобы объявить этот союз недействительным. Что ж, не так, так эдак. Теперь Лукреции требовалось подать прошение напрямую ему, папе, с просьбой аннулировать брак на основании отсутствия супружеских отношений.

Текст на латыни, который набросал Буркард, получился официальным, но не оставлял сомнений: Лукреция, герцогиня Пезаро, заявляет, что являлась членом семьи Джованни Сфорцы на протяжении трех лет и что союз этот просуществовал без сексуальных отношений или плотской брачной связи. Она клянется в этом и готова подвергнуться соответствующей проверке, которую произведет повитуха.

Все, что оставалось сделать Лукреции, это поставить свою подпись. Александр возблагодарил Бога за то, что тот даровал ему столь послушную и любящую дочь.

* * *

– Папа, я не могу это подписать. – Лукреция подняла на него полные слез глаза. С тех пор как она узнала от Адрианы, что будет проводиться проверка, она со страхом ждала этой минуты, но теперь, при виде написанных черным по белому слов, по-настоящему испугалась. – Как я могу поклясться перед Богом в том, что не является правдой?

– Не думай об этом как о правде или лжи, – тихо сказал он. – Это просто способ помочь церковным юристам, которые, как и я, больше всего заботятся о твоем благополучии, хотят найти решение этой… запутанной проблемы. Ну же, успокойся. Возьми перо.

Она вновь посмотрела на него, сглотнула комок в горле, но когда протянула руку к перу, из глаз ее хлынули слезы, да так обильно, что ему пришлось спасать документ от затопления. Ах, больше всего на свете он ненавидел, когда женщины плачут…

– Что ж, очень хорошо, – терпеливо сказал Александр. – Не обязательно делать это сегодня. Я оставлю бумагу здесь, и ты можешь еще немного подумать. Бог поможет тебе принять правильное решение. Но не думай слишком долго: эти Сфорца – скользкие паразиты и любое промедление используют себе на пользу. Прислать к тебе Адриану? Или Санчу? Может, Джулию? Эти женщины кое-что знают о браке и успокоят тебя.

* * *

Безутешная Лукреция никого не хотела видеть. Жизнь двора, полная ревности и интриг, потеряла для нее привлекательность, и с тех пор, как муж уехал, она замкнулась в своем собственном окружении, возглавляемом ее фрейлиной Пантисилеей. Чем сильнее она волновалась, тем быстрее продвигалась у нее работа над вышивкой. Пятна крови переплетались с красной нитью, и под пальцами расцветали новые, полные жизни цветы. Шли дни, и она понемногу успокаивалась. Заявление, однако, так и лежало неподписанным.

Александр, проявляя все большее нетерпение, позвал Чезаре. Он знал, что сын зол на него, и ему уже стало казаться, что он проявил некоторую поспешность в своем решении защитить репутацию Хуана. Но что сделано, то сделано. Чезаре лучше других знал, что Александр не из тех, кто извиняется. Вместо этого они помирились, просто поставив дела семьи превыше всего.

– У тебя есть к ней подход. Всегда был. Она ни одного мужчину не любила сильнее тебя. Если ты снова объяснишь ей все, уверен, она согласится. Не думаю, что смогу опять смотреть на эти слезы. Женщины! Они так глубоко эмоциональны. Когда я думаю о распятии Христа на кресте, то порой не меньше, чем ему, сочувствую Богоматери. Ах, эта сила родительской любви!

Чезаре, не слишком расположенный глубоко задумываться о смерти Иисуса, а по правде говоря, и о его жизни, склонил голову в знак согласия выполнить поручение отца.

– Уверен, ты знаешь, что твоя помощь неоценима, ты для меня источник энергии, и я во многом полагаюсь на тебя.

– Да, отец, – ответил он без тени злости. – Я знаю.

* * *

Лукреция, сама того не ожидая, обрадовалась визиту Чезаре. Вначале они посплетничали, ведь даже в подавленном состоянии она не потеряла аппетита к свежим слухам. Новости о плохом поведении Хуана просачивались под самые крепко запертые двери, но в своем добровольном заточении она не могла не упустить подробностей. Чезаре был отличным рассказчиком, и не успел он закончить, а она уже вовсю представляла, как сжалась в уголке дворца вице-канцлера, а потом с ужасом наблюдала, как из-под ее юбок навстречу судьбе вытаскивают орущего молодого вельможу.

– Ох, Чезаре. Он мой брат, и я не хочу, чтобы кто-либо обижал его, но пока ты рассказывал, мне стало жаль того юношу.

– Тебе и половине Рима.

– Так люди теперь рассердятся на папу так же, как сердятся на Хуана?

Хоть она и была еще совсем юной, но когда разговор касался политики, умом превосходила многих.

– Это как пролитое молоко, нам просто необходимо вытереть его. Мы поднялись слишком высоко в городе, где нас всегда недолюбливали, и уж точно не нажили себе много друзей.

– Да уж, – сказала она. – Думаю, теперь я это поняла. А ты? Ты тоже зол на Хуана?

– Ха! Не будь он моим братом, я бы задушил его собственными руками. – Чезаре засмеялся, увидев выражение ее лица. – Все в порядке. Это просто мысли вслух. На исповеди мне простят их. Мы семья, помни об этом.

– Да, мы семья, – вздохнула она. – Ты здесь, чтобы заставить меня подписать то письмо, да?

– Я здесь, чтобы сделать твое будущее более счастливым, чем прошлое. Ты заслуживаешь лучшего, чем этот… этот пижон.

– Что случилось, когда он приезжал, Чезаре? Он был очень напуган. Так быстро уехал. Ты угрожал ему?

– В этом нет нужды. Он готов обделаться, стоит мне лишь взглянуть на него. – Лукреция вздрогнула от подобной грубости. – Ах, сестра. Ты ведь знаешь не хуже моего, что он никогда не был тебе достойной парой. Чем скорее он исчезнет из твоей жизни, тем лучше.

– И это должно произойти именно таким способом?

– Просто надо, чтобы все получилось. И этот способ отлично подходит.

– Даже если все это неправда? Это нечестный способ ведения войны, Чезаре.

– А ты думаешь, он сам воюет честно? Ты слишком добра. Твой муж – трус и слюнтяй, он предавал и тебя, и всю нашу семью не один десяток раз.

– О чем ты?

– Ты правда не знаешь?

– Что я должна знать?

– Этот человек предатель, Лукреция, шпион и заговорщик. Из-за него мы почти проиграли войну. Он на каждом шагу продавал нас Милану. Мы дали ему должность в армии, а он отплатил тем, что разбалтывал подробности перемещения наших войск своему дяде Людовико, и когда французы направились в Рим, они точно знали, где их ждут. На его жалких плечиках лежит вина за то, что наш город был взят.

– Нет! Нет… Он не делал этого.

– Ты думаешь? А чем тогда он занимался все то время в Пезаро? Уж точно не ласкал тебя в постели.

Он бросил эту фразу и сразу понял, что попал в цель – все читалось по ее лицу.

– Подумай. В письмах ты часто рассказывала, что он вечно наносит кому-то визиты. Только не говори, что сама ничего не замечала.

Конечно, Лукреция все помнила. Ту ночь, когда она пошла искать его и нашла в кабинете, где он что-то писал, и стол был завален письмами и картами. То, как он накрыл бумаги руками, чтобы она не смогла увидеть, что он там изучает.

«Что бы ни тревожило вас, вы можете поделиться со мной, Джованни. Вы беспокоитесь о своей семье…»

Его тревожный голос в ответ:

«Нет, нет. Это просто политика. Государственные дела. Вам не о чем волноваться. Идите обратно в постель, Лукреция. Идите обратно в постель».

Да, так или иначе, она кое о чем знала.

– Господи милостивый, Чезаре, почему я ничего тебе не говорила?

– Но ты говорила. Твои письма рассказали не меньше, чем смог бы он сам на исповеди. Он не заслуживает жалости. Как ты думаешь, что бы случилось, если бы он добился своего? Мы бы уже болтались на виселице, а может, нас бы отравили. Новый папа объявил бы ваш брак недействительным на основании того, что ты бесплодна.

– Ох… ох… – Лукреция закрыла глаза и в сердитом бессилии поднесла сжатые кулачки к груди. И тут полились слезы. Чезаре молча наблюдал за ней, затем потянулся вперед и взял ее руку в свои. Он ничего не сказал, просто дал ей выплакаться.

Однако она не хотела плакать. Как и в ту ночь в Пезаро, когда она уличила Джованни, зла она была не меньше, чем опечалена, ведь ни тогда, ни теперь ее вины в происходящем не было. Муж ее тогда это понял. Он встал со стула и обнял ее, обнял и назвал своей женой, своей любимой женой Борджиа. Вот только слова эти оказались горче полыни. Любимая жена Борджиа. Вот кем она всегда будет. Отравленным подарком. Слишком сложной и слишком опасной для любого мужчины.

Теперь она плакала не только по своему прошлому, но и по будущему.

– Ты не понимаешь, Чезаре. Пусть по-своему, но он любил меня. Или пытался полюбить. А если я подпишу это, то мне придется идти в суд и лгать. Лгать! Перед лицом церкви. Перед Богом.

– Все не так серьезно, как тебе кажется. Это просто формальность.

– Клясться в церкви! Формальность? А что насчет проверки? Ведь они станут проверять меня. Или это тоже формальность?

– В какой-то мере да. Все будет происходить за закрытыми дверьми. И повитуха обнаружит то, что мы от нее потребуем.

– Но они ведь будут проверять меня, так? Они тоже солгут? Ведь я больше не девственница, Чезаре.

При этих словах он вздрогнул, глаза его неожиданно похолодели.

– Ах, святой Иисусе, как бы я хотела ею быть, – вырвалось у нее, а затем она снова всхлипнула, пытаясь справиться с жалостью к себе и болью. Он притянул ее к себе и крепко обнял, а она вся обмякла и спрятала голову у него на груди, продолжая плакать.

– Ш-ш…. Тихо, – шептал он, убаюкивая ее в своих объятьях. – Не думай об этом. Все будет хорошо. Никто не обидит тебя. Я никогда этого не допущу. Ты ведь знаешь.

Но чем отчаянней она пыталась остановиться, тем сильнее текли слезы, будто заменяя все слова, которые она не могла произнести. Об унижении, о том, как тяжело жить рядом с людьми, которые, в отличие от тебя, испытывают желания, о том, каково это – быть женщиной, которую боготворят, но не любят. Что бы ни значило это слово. Слезы пропитали бархат его камзола, он чувствовал через ткань ее горячую, влажную кожу. В его объятьях она всегда ощущала себя в безопасности. Ее красивый, сильный старший брат. Он на столь многих наводил страх… а с ней был всегда нежен, как любовник.

– Ну, вот. Смотри. Тебе уже легче. – Слезы стихали. Чезаре погладил ее волосы и чуть отстранился, убрал локоны с лица. – Помнишь, когда ты была маленькой, ты часто боялась спать одна и бежала через всю комнату ко мне в кровать? Помнишь, что я говорил тебе? Никто не обидит тебя. Я не позволю. Помнишь?

Она кивнула и улыбнулась сквозь слезы.

– Ты говорил, что у тебя есть меч и что даже если под моей кроватью демон, ты пронзишь его. Затем ты зажигал свечу, и мы вместе шли и смотрели под кровать. Но там никогда никого не было. Ты говорил, что они знают, что ты идешь, и убегали.

– Так и было.

– А утром слуга находил нас спящими вместе и рассказывал об этом тете Адриане, а она сердилась.

– А мы не обращали на них никакого внимания, – засмеялся он, убирая с ее лба на место еще один локон. – Смотри. Я здесь, и ничего не изменилось. Здесь нет демонов. Нечего бояться. Я не позволю им обидеть тебя. Никогда.

Лукреция тяжело вздохнула, слезы высохли, она успокоилась.

– Я люблю тебя, брат.

– И я люблю тебя, сестренка. – Чезаре поднял правую руку и коснулся пальцами губ в знак поцелуя.

– Ах! – Она тихонько засмеялась, затем ответила ему тем же жестом. Теперь они оба улыбались. Чезаре взял в руки ее голову, чуть наклонил к себе и поцеловал в лоб, почти как отец ребенка. Затем в обе щеки. А потом легонько коснулся губ. Он чуть отстранился и посмотрел на нее. Лицо Лукреции, такое открытое, залилось румянцем; она замерла – возможно, лишь потому, что он крепко держал ее в объятьях.

– Чезаре… – сказала она, чуть вздохнула, и тут он снова поцеловал ее. Только теперь его поцелуй был дольше. Язык Чезаре двигался вдоль ее губ, а затем мягко проник ей в рот. Она тихонько застонала, но не воспротивилась. Глаза ее были крепко закрыты, а рука повисла в воздухе, не касаясь его, будто она не знала, куда еще ее деть. Он на секунду оторвался от нее.

– Все в порядке, – сказал он очень нежно. – Тебе нечего бояться, моя красавица сестра, моя любовь.

Но стоило ему вновь потянуться к ее губам, как она вздрогнула, словно очнувшись от страшного сна.

– Чезаре, нет!

Лукреция пришла в неописуемое волнение, а увидев, что Чезаре не отступает, по-настоящему разозлилась. Теперь она пыталась оттолкнуть его:

– Нет, нет, мы не можем….

Внезапно он отпустил ее, она вскочила и отпрянула от него. Он откинулся на спинку кресла, на его лице играла странная тень улыбки. Она стояла и смотрела на него сверху вниз, прерывисто дыша. Он поднял руки, показывая, что сдается. Этот жест она хорошо знала еще с детства.

– У тебя самые сладкие губы на свете, Лукреция, – как ни в чем не бывало сказал Чезаре. – Они такие сладкие, что заслуживают того, чтобы их постоянно целовали. И только брат, любящий тебя… – он чуть запнулся, – так сильно, как я, имеет на это право.

– Я… Тебе следует уйти. Я… В любой момент ко мне может прийти Санча. Мы договорились вместе заняться шитьем, и будет лучше, если вы с ней не встретитесь.

Чезаре внимательно смотрел на нее. Разумеется, он ни капельки ей не поверил, и она это знала.

– Очень хорошо. – Его взгляд упал на смятый документ, который лежал перед ними на маленьком деревянном столике. – Но сначала ты должна подписать это.

Она посмотрела на свое заявление, лес острых букв, написанных идеальным почерком. Затем взяла ручку и быстро, без раздумий, окунула ее в чернила и написала свое имя. Лукреция Сфорца Борджиа. И поставила изящный росчерк.

– Вот видишь, я ведь говорил, что ты сразу почувствуешь себя лучше. – Чезаре потянулся за документом. Она ничего не ответила, но вместо того, чтобы отдать его брату, кинула на стол.

– Бери. И отдай его сразу папе. Он будет очень рад. Мне… мне нужно побыть одной, – сказала она. Свою ложь про Санчу она уже позабыла. – Я хочу, чтобы ты ушел. – И по тому, как дрогнул ее голос, Чезаре понял, что лучше не медлить.

Он встал.

– Ничего особенного не произошло, Лукреция. Просто миг любви, вот и все. – Хоть слова его лились беспечно, что-то в нем выдавало напряжение. Он направился к двери, двигаясь будто в трансе. Напоследок он обернулся и сказал: – С тобой точно все будет хорошо?

Она кивнула. Но, опустив голову, обратно не подняла.

Дверь за ним закрылась, а она все сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в пол. Потом поднесла пальцы к губам, будто ожидая почувствовать на них горящую отметину, которую он мог там оставить. Затем скользнула пальцем в рот.

– Пантисилея! – крикнула Лукреция, вскочив на ноги. – Пантисилея!

Фрейлина прибежала быстро.

– Что? Что случилось, госпожа? Что с вами?

– Дело сделано. Заявление подписано. Кардинал Валенсии… – Она запнулась, покачала головой. – Я хочу, чтобы ты упаковала кое-какие мои вещи. И скажи главному конюху, что еще до того, как стемнеет, нам нужны лошади и кареты, пусть готовит. Никому ни слова!

– Мы уезжаем? Куда?

– К южным воротам.

– Но куда мы держим путь, госпожа?

– В Сан-Систо. Я более не замужняя женщина. Мы едем в монастырь.

Часть четвертая

Будь у нас не одна, а семь тиар – все их с великой радостью отдали бы мы за жизнь нашего сына.

Папа Александр VI. Июнь 1497 г.

Глава 27

Стояла середина июня. Изнуряюще жаркие дни, наполненные душным летним ароматом, тянулись долго, и лишь легкий бриз приносил облегчение. Глубоко в подвалах огромного дворца слуги спускались в ледяные ямы, чтобы добыть заветные кубики для изготовления лимонного шербета или охлаждения летних вин. Выдался отличный урожай, рынки ломились от фруктов, а абрикосы таяли во рту словно мед. Полноводная река искрилась под лучами солнца, и пока неторопливые лодочники, обнаженные по пояс, вели медлительные баржи с древесиной и продуктами от одной пристани к другой, вдали от центра города пастухи лежали в полудреме в траве среди развалин, пока их стада умиротворенно паслись на руинах древней истории.

В своих виноградниках недалеко от старых бань Диоклетиана Ваноцца наблюдала за приготовлениями к семейному обеду. Новости о недавнем отъезде Лукреции опечалили всех, но она мало чем могла помочь. Дочь забрали у нее и отдали Адриане, когда той едва исполнилось шесть лет, и, в отличие от Чезаре, они так и не сумели сблизиться. Какой бы болезненной ни была эта потеря, Ваноцца научилась жить с ней. Однако теперь она с новой силой ощутила ее: девочка, которая убегает в монастырь, где провела все детство, потому что ее брак рассыпался, нуждается в материнской заботе. Она написала ей осторожное письмо: «Я понимаю, что ты должна исполнять желания отца, но порой это очень непросто. И я как никто другой знаю это. Если тебе потребуется моя помощь…»

А внизу поставила обычную подпись: «Твоя несчастная мать, Ваноцца Каттанеи».

Но ответа снова не последовало. Она слышала, что Александр впал в бешенство из-за того, что Лукреция уехала, не спросив его разрешения, и послал за ней когорту папских войск, чтобы те привезли ее домой, но они вернулись ни с чем. Настоятельница доминиканского монастыря Сан-Систо была настроена решительно. Она встретила их у ворот и вместо щита заслонилась именем Божьим.

– Молодая женщина ищет здесь убежища. И не нам отказывать ей в этом праве. Скажите его святейшеству, что мы защитим ее, пусть даже ценой своей жизни, и будем заботиться о ней, пока она не почувствует, что готова уйти.

Даже Александр VI не мог взять штурмом монастырь и выйти сухим из воды.

А люди, задыхаясь от восторга, пересказывали друг другу последние сплетни. Дочь папы стала монахиней! Брак – или то, о чем лучше помалкивать – направил ее к Богу, и папа вне себя, ведь он не может забрать ее из монастыря.

– Грязная клевета! – вспылил Александр, когда вице-канцлер Сфорца высказал озабоченность происходящим. – Я отправил туда дочь сам – пока ваш упрямый племянничек не соизволит объясниться, для нее там самое место. Может, вам следует сказать ему об этом. Или это сделать мне? Не могу поверить, что вы и герцог Милана ставите его мелкие проблемки превыше глубокой и несомненно полезной дружбы наших семей.

В Пезаро Джованни обхватил голову руками и застонал. Августинец, чьи немалые усилия так и не увенчались успехом, отбыл обратно в Рим. Решение проблемы требовало более веских доводов, чем мог предоставить Бог.

* * *

Ваноцца накрыла элегантный стол под длинной перголой[5]. Все тревожные мысли о дочери она на время отбросила. Нечасто ей доводилось наслаждаться компанией обоих старших сыновей, а сегодня они придут к ней вместе с кузеном папы кардиналом Хуаном Борджиа из Монреале и еще несколькими близкими родственниками.

Наступил прекрасный летний вечер. Чезаре и Хуан прибыли в пышных нарядах в сопровождении конюхов и почти незаметного Микелетто – два молодых льва в расцвете сил являли комплимент увядающей красоте своей матери. Если в любое другое время они в ее присутствии обязательно бы поцапались, сегодня все вели себя исключительно мирно. Хуан держался надменно, настроение у него было хорошее, он травил шутки и великодушно раздавал комплименты. Чезаре, напротив, отмалчивался. Ваноцца была привычна к такому настроению старшего сына: внешне он мог выглядеть неестественно спокойным, в то время как мозг его активно работал. Сегодня, впрочем, он казался совершенно расслабленным. Задумчивым. И таким красивым. Менее чем через две недели он облачится в одежды папского наместника и возведет на престол нового короля Неаполя. Какие бы амбиции он ни питал, на данный момент это было для него большим достижением. Ваноцца не могла оторвать от него глаз. «Боже, – думала она, – как же ты благоволишь ко мне! Милостью твоей я еще успею увидеть его на самой вершине. Стать матерью папы, мне, дочери непонятно кого…» И она, обычно такая благоразумная и рассудительная, уткнулась лицом в венецианский шелк, который сын принес ей в подарок.

Когда разговор коснулся Лукреции, Чезаре успокоил ее.

– Расторжение брака – дело сложное. Ей придется присутствовать в суде. Будет лучше, если она приедет туда из монастыря.

– Но это произошло так неожиданно. И она никого к себе не пускает. Я слышала, даже тебя.

– Верно. – Он запнулся. Ведь и правда, Лукреция отказала ему в визите. – Да ты можешь представить меня в монастыре?

Все за столом рассмеялись.

– Я могу, – вклинился в разговор Хуан. – Но им придется сначала запереть всех монашек по кельям.

– Это чтобы он до них не добрался или они до него? – сказал кто-то, и смех зазвучал еще громче.

– Так, значит, ты не общаешься с ней? – не сдавалась Ваноцца.

– Напрямую нет. Но у нас есть гонец: молодой испанец, который работал на папу, а теперь работает на меня. Он ездил к ней, когда она жила в Пезаро. Хороший человек, честный и не болтливый. Ему можно доверить семейные дела.

– Хорошо. Надеюсь, она не слишком сильно печалится.

– Все, что ей нужно, это заботливый муж, – засмеялся Хуан. – Ах, эти женщины! От них больше проблем, чем удовольствия.

– Ты говоришь прямо как твой отец, – мягко ответила Ваноцца.

* * *

Когда застолье закончилось, время подходило к полуночи. Хуан оставался в центре внимания, не в последнюю очередь потому, что в конце трапезы к нему присоединился бородатый человек в маске, который сел с его конца стола, но никак не представился.

– Я рада приветствовать всех друзей моего сына, но не соизволите ли вы назвать свое имя? – Ваноцца, как и многие парвеню[6], не выносила плохих манер.

– Увы, мама, мой друг принял обет молчания.

– И анонимности, – добавил кто-то.

– Всем хочется окутать свою жизнь покровом тайны, – засмеялся Хуан. – Это мой новый чудесный телохранитель, – и он хлопнул его по плечу.

– По мне, так он похож на сутенера, – беззлобно сказал Чезаре. – Кто у тебя сегодня ночью, брат?

Хуан улыбнулся.

– Ах, у меня столько приглашений!

– Довольно об этом, – оборвала их Ваноцца. – Я накрывала стол не для того, чтобы мне рассказывали о неблагоразумном поведении сына. Если вы толкуете о женщине, надеюсь, ты поведешь себя с ней благородно. Ты женатый мужчина.

– Но, увы, жена моя в Испании, – сказал он, и все засмеялись, включая мать, ведь атмосфера за столом царила столь радостная, что она просто не могла долго гневаться.

– Собирайтесь по домам, дети мои. Становится поздно, а город так неспокоен, что лучше вам поехать, пока по улицам еще ходят уважаемые люди.

– Она волнуется, что живет в плохом районе – да, мама? – шутливо спросил Чезаре. – Не переживай. Мы поедем все вместе, напоенные гостеприимством этого дома со вкусом твоих виноградников.

– Ах, ты такой льстец! – Она встала на цыпочки и взъерошила ему волосы, когда он обнял ее в ответ. Ни одна живая душа не рискнула бы повторить этот жест.

Юноши вскочили на коней, а человек в маске сел позади Хуана, ведь своей лошади у него, похоже, не было.

На мосту Святого Ангела Хуан с телохранителем и конюхом отделились от остальной компании.

– Нужно произвести осаду одной хорошо защищенной крепости, – крикнул он, направляясь вдоль реки на север.

– Тебе нужна артиллерия? – крикнул ему вслед Чезаре. – Могу предложить Микелетто. Он один стоит нескольких пушечных ядер. Настоящая бомбарда!

В ответ они услышали лишь растворяющийся в темноте смех.

* * *

Несколько часов спустя город сонно зевнул и вернулся к жизни. Рассветные часы, пока город не накрыла жара, были самыми оживленными. В Ватикане папа и Буркард встали рано и теперь обсуждали приготовления к предстоящей неаполитанской коронации. Вскоре к ним присоединился Чезаре. Предстоит много работы, прежде чем он отправится в путь.

В полдень из дома Хуана прибыл испанец и сообщил, что хозяин еще не появлялся. Папа встревожился. После случая во дворце вице-канцлера его все чаще стало беспокоить местонахождение сына. Но Хуан был из тех, кто привык просыпаться поздно и не в своей кровати, а поскольку Рим жаждал узнать о новом скандале, связанном с именем Борджиа, ему раз за разом твердили, что свои романтические похождения лучше прятать под покровом ночи.

«Ах, Боже, дай мне сил», – подумал Александр и попытался выбросить тревожные мысли из головы.

День стал клониться к вечеру, и обнаружилось, что конь герцога свободно гуляет по улицам, а одно из стремян на нем отрезано. Конюха нашли в бессознательном состоянии недалеко от площади Пьяцца-делла-Джудекка[7], изо рта у него текла кровь: нож глубоко пронзил легкие. Что бы с ним ни случилось, он забрал это знание с собой в могилу – умер задолго до того, как его принесли домой.

Александр, теперь уже совершенно обезумев, отправил на поиски сына патрули испанских гвардейцев. Другие семьи, увидев их мечи на улицах города, забили тревогу, опасаясь новых нападений, и поспешно засобирались за границу. Герцог Гандийский пропал. Пропал. Слово это пугало, какой бы смысл оно ни несло. Торговцы рано свернули свои палатки, а тяжелые деревянные двери всех палаццо заперли на самые надежные засовы. Ночь принесла стычки и потасовки, но никаких новостей. Папа едва смог забыться недолгим сном.

На следующее утро солдаты опросили всех и каждого вокруг Пьяцца-делла-Джудекка и в районе Санта-Мария-дель-Пополо, кто мог хоть что-то видеть. В конце концов на Тибре отыскался лодочник-славянин Джорджо Счивиано. Ему принадлежала поленница у больницы Сан-Джироламо, где собирались выходцы из Далматии. Спал он каждую ночь среди камышей прямо в собственной лодке, чтобы ее не украли. Он рассказал свою историю в таких красках, что слушая ее от начальника стражи, слово за словом, Александр тихо постанывал, настолько живо представлял он все произошедшее.

– Я не спал, лежал у себя в лодке. Миновало несколько часов после полуночи. Двое мужчин вышли из аллеи рядом с больницей на открытый участок возле реки. Луна была во второй четверти, и в ее свете я мог разглядеть их фигуры, но не лица. Они осмотрелись по сторонам, чтобы удостовериться, что никого поблизости нет, а потом исчезли. Затем появились еще двое, и повторилось все то же самое. Один из них подал сигнал кому-то на аллее, и оттуда выехал всадник на белой лошади. Позади него поперек крупа лежало чье-то тело: голова по одну сторону, ноги по другую. Первые двое шли рядом, придерживая тело, чтобы не упало. Они подошли к самому краю реки, откуда сбрасывают мусор, а потом всадник развернул лошадь боком. Тело взяли за руки и за ноги, раскачали и бросили в воду. Всадник спросил: «Потонул?» Они ответили, мол, да, господин. Но плащ мертвеца еще виднелся на поверхности, и он заметил его. «Что это?» – «Его плащ, господин». И они принялись кидать в него камни и какой-то мусор, пока все полностью не исчезло в воде. Они еще постояли, поняли, что он не всплывет снова, а затем развернулись и ушли прочь.

* * *

И тут начались поиски. За несколько часов Тибр вокруг Сан-Джироламо наводнили лодочники со всего Рима. Они тралили грязные воды и истыкали крюками все дно, подгоняемые обещанием награды. Вскоре это стало шуткой дня: папа Борджиа, хоть и пользовался дурной славой, оказался настоящим ловцом человеков[8]. Громче всего смеялись его враги.

Река была только рада изрыгнуть свои нелепые богатства. Очень быстро нашли первое тело: полуголый молодой человек с ножевым ранением в груди, лицо его распухло и было поедено рыбами, но еще вполне узнаваемо. Впрочем, никто его не опознал.

Вскоре после этого раздался крик. В траловой сети запуталась промокшая масса из бархата и человеческой плоти. Теперь сомнений не было. Герцог Гандийский всплыл из сточных вод, украшенный каким-то мусором, полностью одетый, вплоть до обуви и перчаток, а свисающая с пояса сумка все еще была туго набита дукатами. Он выглядел так, будто собирался весело провести ночь в городе, вот только ноги его и грудь пестрели колотыми ранами, а шея ухмылялась широкой улыбкой взрезанной плоти. Руки его были крепко связаны за спиной. Кто бы ни сотворил такое, он явно получил от этого большое удовольствие.

Глава 28

Пусть Александр уже не сомневался, что сына нет в живых, но когда ему сообщили, что тело найдено, он испустил протяжный вопль, как животное, попавшее в челюсть капкана. Изувеченный труп доставили на лодке к замку Святого Ангела, там его обмыли, почистили и одели в лучшие наряды с высоким воротником, чтобы закрыть рану на шее. На рассвете к мосту по направлению к семейной часовне Борджиа в Санта-Мария-дель-Пополо направилась похоронная процессия. Дроги окружали сотни факельщиков и огромное количество дворян, камергеров и церковников. Их молитвы поднимались в воздух облаком печали и перемежались воплями папы, все еще доносившимися из Ватикана, даже когда плакальщики уже достигли моста.

Запершись в своей спальне, Александр отказывался от пищи и отмахивался от слов утешения. Он чувствовал себя, как человек, оказавшийся на полпути в ад. Демоны скорби запустили в него свои когти. Он сидел в кресле, раскачиваясь взад-вперед от сотрясающих его рыданий. Хуан умер. Его гордость, его радость, плоть от плоти его убит. Его прекрасного, любимого сына мучили, а затем сбросили в реку как мешок мусора. Стоны рвались у него изо рта, как рвотные массы, лицо опухло от слез, глаза не видели, а нос едва дышал. Хуан умер. Боже всемогущий, разве кто-то заслуживает подобного горя?

– Пресвятая Дева Мария, помоги мне…. – Он поднялся с кресла и, спотыкаясь, упал на колени: сломленный старик, молящийся о своем ребенке. – Прости мне грехи мои и пошли мне свою благодать. Если я обидел тебя… Я исправлюсь, обещаю. Только верни мне его, верни его обратно, пожалуйста. Пожалуйста, прошу.

Увы, его дорогая Дева Мария, которая была с ним и в горе, и в радости, так или иначе даруя ему свое понимание и прощение, которая познала всю горечь потери собственного ребенка лучше, чем кто-либо другой, теперь покинула его. Он больше не чувствовал ее тепла, ее благодати, ее поддержки. Он остался один. Хуан мертв, а сам он брошен в лапы демонов.

Александр долго плакал в ту ночь, и боль его сочилась из-под двери и из окон, и у всех, кто слышал его, от звуков этих сжималось сердце, будь то слуги, лежащие на своих тюфяках, или кардиналы, на цыпочках крадущиеся по коридорам или стоящие в тревожном молчании возле его дверей. Да, жалость, вот что все ощущали. Разумеется, они жалели его. А еще ощущали страх – такой могущественный человек был буквально раздавлен горем.

Он вновь и вновь мучил себя одними и теми же вопросами. Почему? Как? Всего два дня назад его сын был жив. Два дня. Еще совсем недавно. Если это наказание, то также и жесточайшая шутка судьбы. Его драгоценная Богоматерь покинула его, и теперь его преследовал образ непрерывно катящегося вперед огромного колеса – олицетворение времени. Подобно слепцу, он вытягивал руки перед собой, хватался за спицы, вырывал их, замедлял его ход, останавливал, а затем, всей своей массой и силой, дюйм за дюймом направлял в обратную сторону, возвращая своего сына назад из вод реки, от смерти к жизни, обратно на мост, где Хуан покинул своего брата, назад к шумному веселью летнего вечера, назад к их последней встрече, случившейся в тот самый день, когда он, улыбчивый, пышущий жизнью молодой человек в причудливых шелках, стоял перед ним и уверял, что нет причин для беспокойства, поцеловал его на прощание и ушел навстречу своей судьбе.

– Не ходи сегодня в гости к матери. Останься лучше со мной, – взывает Александр в темноту. – Ты нужен мне. Останься со мной.

Но остановленное колесо скрипело от натуги и наконец вырвалось из рук, и время понеслось вперед, нагоняя события, и каждый поворот его неминуемо приближал сына к смерти. Теперь, в расплату за его самонадеянные попытки играть с судьбой, он, казалось, видел все происшедшее в мельчайших деталях. Конь Хуана с двумя всадниками проскакал от берега реки к узким аллеям. Из темноты торопливо вынырнули незнакомцы, сбросили его с седла на землю, затолкали через темный проход в заранее выбранный дом или подвал. Он видел, как запястья сына опутала веревка, наблюдал за тем, как его толкнули вперед навстречу тому, кто с удовольствием раз за разом всаживал нож ему в грудь. Они насчитали девять ран. По одной за каждое из оскорблений. Александр застонал, будто лезвие вонзалось в его собственную плоть, пока палач наконец не откинул голову Хуана назад и не принялся за его горло. Последний булькающий крик сменился еще одной волной рыданий. Хуан мертв.

Перед запертой на засов дверью посменно дежурил узкий круг приближенных к нему кардиналов. Они выжидали, когда, наконец, наступит перерыв в этой жуткой музыке страданий. К ним присоединился Буркард. Он стоял неподвижно, словно аист, и без того мрачное лицо его стало еще мрачнее. Вдруг наступила тишина, и кто-то нерешительно постучал в дверь, умоляя его святейшество принять немного пищи или хотя бы воды, ведь летний воздух горяч и душен, и папа может заболеть. Но ответом им были лишь горькие стенания:

– Оставьте меня. Оставьте меня в покое.

Голос этот был больше не похож на голос Александра. Даже непроницаемое лицо Буркарда дрогнуло от сострадания.

Ближе к рассвету он вскарабкался по лестнице к комнатам кардинала Валенсии, расположенным над папскими покоями. В приемной было темно и пусто, а дверь в спальню закрыта. Он постучал и услышал чьи-то движения за дверью. Раздался голос Чезаре, требующий представиться.

– Ваше высокопреосвященство? – Буркард обнаружил его сидящим за столом, полностью одетым, перед ним лежала какая-то бумага. – Его святейшество… – Он запнулся. – Ваш отец… в глубокой печали.

– Я слышу его рыдания не хуже вас. – Лицо Чезаре в свете масляной лампы выглядело утомленным. Казалось, он не спал уже много дней.

– Кардиналы опасаются, что он доведет себя до болезни. – Буркард снова запнулся. – Я… я подумал, может… вы бы поговорили с ним.

– Я? Нет, не думаю, что он хочет видеть меня, – бесстрастно произнес Чезаре. – Я не тот сын, который ему нужен сейчас.

Впервые в жизни Буркард почувствовал к этому надменному молодому человеку, которого всегда недолюбливал, что-то похожее на сочувствие.

– Сожалею о смерти вашего брата, ваше высокопреосвященство. Ужасное преступление.

Чезаре кивнул. Лицо его исказила странная ухмылка.

– В таком случае вы находитесь в кругу избранных, сеньор Буркард, ведь оба мы знаем, что половина Рима сейчас втайне празднует. Скажите, когда вы возьметесь писать свой отчет о происшедшем, что вы расскажете?

– Мой… отчет?

– Да. Ведь вы ведете дневник, не так ли? Такие ходят слухи.

– Дневник? Нет. Нет, я… иногда записываю кое-какие вещи, протоколирую жизнь Ватикана, вот и все. – Буркард как воочию увидел тайник в своем кабинете между тяжелыми томами церковного права и мысленно принялся искать ему более безопасное место.

– Протоколируете? И все? И никаких собственных мыслей? Не высказываете своего мнения?

– Я не думаю, что…

– Интересно, кого бы вы указали в качестве виновников смерти моего брата?

– Ах, что вы. – Буркард покачал головой. – Я лишь слуга церкви, ваше высокопреосвященство. Моя работа – не размышлять о подобных вещах, а лишь записывать факты.

– Разумеется. Что ж, тогда, надеюсь, вы напишете о том, что несмотря на свои промахи и недостатки, папа – человек с огромным сердцем, который глубоко переживает утрату и в своей печали увлекает всех нас за собой.

– Никто не сомневается в этом. – Буркард уже развернулся, желая поскорее уйти.

Снизу снова донесся голос Александра – он разразился новым потоком рыданий. Они оба молча прислушались.

– Не волнуйтесь, – мягко сказал Чезаре. – Он не будет плакать вечно. В этом я совершенно уверен.

* * *

Когда церемониймейстер ушел, Чезаре немного посидел, устремив взгляд в пустоту. Из темноты за границей отбрасываемого лампой света раздались два резких стука. Кардинал поднялся и открыл заднюю дверь, почти незаметную на пышно украшенной стене, а затем вновь сел за стол. За ним последовал Микелетто.

Он только вернулся с улиц, его одежда была помята и испачкана, лицо покрыто потом. В руке меч и легкий плащ. И то и другое он бросил на сундук. Ножны тотчас скатились на пол. Металл со звоном лязгнул о каменную плитку.

Чезаре протянул Микелетто бокал вина, и тот залпом его осушил. Тогда он придвинул к нему весь кувшин.

– И что?

– Большое ничего. Город закрыт не хуже сумки еврея. Столько людей наглухо заколотили свои двери, что кажется, будто к нам нагрянула чума.

– Что насчет знатных семей?

– Все взаперти. Сфорца так обделались со страха, что кардинал покинул свой дворец и отсиживается у миланского посла. Если кто-то и празднует, с улицы этого не слышно. Все ждут, когда папа прекратит рыдать.

– А лодочник?

– Снова в своей лодке.

– Его кошель не потяжелел?

– Если и так, он ничего на себя не потратил. Воняет хуже, чем от реки.

– Что с его рассказом?

– В точности то же самое, что он рассказал гвардейцам. Лишь немного заикался, когда ему мерещилось, что мой нож слишком близко подобрался к его шее.

– Ты веришь ему?

– Он слишком туп, чтобы лгать. Он живет лишь за счет своей древесины, поэтому глаз его зорок, и он следит, чтобы никто не ошивался рядом.

– Так почему он сразу не заявил обо всем?

– Сказал, что если бы сообщал о каждом теле, которое на его глазах сбрасывают в реку, то у него не было бы времени поспать, – засмеялся Микелетто. – Наверняка правда. Место это достаточно известное. Я и сам за последние годы несколько раз там бывал.

– Но ты не скакал на белом коне, и с тобой не было четырех сообщников.

– А жаль. – Микелетто почесал ладонями глаза, будто чтобы лучше видеть. Когда он убрал руки от лица, оно стало еще более диким, перекрещивающие друг друга шрамы ярко выделялись на бледной коже. – Лошадь не выведет нас на след. Как вы и сказали, у любой влиятельной семьи есть в конюшне белая чистокровная кобылка. Одна имеется и у ублюдка Вирджинио – Карло Орсини, нам это известно, но все говорят, что его сейчас нет в городе. Смею сказать, вы найдете лошадей и у других Орсини, а также во дворцах Колонна и Сфорца.

– А человек в маске…

– Растворился в воздухе.

Слуга Хуана сказал, что за последний месяц он бывал в доме раз шесть или семь. Он никогда не слышал его голоса и не видел лица, лишь бороду. Может быть кто угодно.

Чезаре махнул рукой.

– А что с женщиной, к которой он поехал?

– Вы про какую из них?

– Это ты мне скажи. Про ту, которой не мог добиться мой брат.

Микелетто фыркнул.

– Тогда вариантов немного. Насколько я слышал, с тех пор, как он вернулся из Испании, в Риме почти не осталось девственниц.

Чезаре не улыбнулся. Микелетто уже привык к тому, что не всегда знает, что именно чувствует его хозяин, и это, в свою очередь, тоже являлось неким знанием. Конечно, он не удивился его столь очевидному безразличию к смерти брата. Едва ли они любили друг друга, а безутешность папы осушила и те слезы, которые Чезаре, может, и выдавил бы из себя. Что его удивило, так это полное отсутствие гнева. Положим, он спрятан слишком глубоко (хотя Микелетто обычно мог легко распознать его там, где другие не могли), или просто его притупила усталость, ведь оба они не спали с тех пор, как исчез Хуан.

– Поговаривают об одной. Филамена делла Мирандола, дочь графа. Уже созрела, цветет и пахнет. Отец нежно любит ее. – Он помолчал. – Их дом находится недалеко от места, где тело скинули в реку.

– И?

– Больше ничего. У него безукоризненная репутация. И у них нет белых лошадей.

– Разумеется. Женщина всегда лишь приманка. Вопрос в том, кто вел охоту.

Воцарилась тишина. Микелетто плеснул себе еще вина. Навалилась усталость, и он принялся ходить по комнате, массируя шею. Взгляд его упал на стол и лежащую там бумагу. Он поднял глаза на Чезаре, испрашивая позволения. Тот кивнул.

Микелетто тихонько присвистнул.

– Похоже, вы собрали хороший урожай. Все здесь?

– Уж будь уверен.

– Орсини, – прочитал он. – Тут не поспоришь. Вопрос только, который из них?

– А ты бы кого предложил?

– Ох, такой широкий выбор. Всем известно, что Вирджинио отравили еще до того, как мы нанесли удар по их замкам. Карло, его сын…. его племянники Паоло и Джулио, все они отлично умеют потрошить тела. Его шурин Барталомео. Даже его любящая сестра, если и не вонзила нож собственноручно, могла науськать других. Если бы я служил ей, то оказал бы даме подобную услугу.

– Я в этом даже не сомневаюсь. Двоих одним ударом. Убить сына и тем самым измучить его отца.

– Номер два: Сфорца. – Микелетто пожал плечами. – Почему бы и нет? Герцог Гандийский обидел кардинала прямо в его доме. Одно это гарантирует нож в живот.

– Можешь смело его исключить. Он уже отдал нам ключи от своего дома, чтобы мы провели обыск. Он трус и никогда бы не пошел на такое преступление.

– А что насчет Джованни? Вы всегда говорили, что у него нет яиц.

– У него их и впрямь нет. Вот только в ближайшее время мы собираемся силой заставить его публично признаться в их отсутствии. Если он что-то пронюхал, это достаточный повод для мести.

– Гонсало де Кордова? У вас тут и испанец?

– Ты не видел его лица во время церемонии, когда папа отдал все его военные трофеи Хуану. Обида была слишком явной.

– Он солдат с репутацией человека чести.

– Как раз о его чести мы сейчас и толкуем.

– А герцог Урбино? Из-за того, что мы не заплатили за него выкуп, да?

– Знаешь, сколько он гнил в тюрьме Орсини? Девять недель.

– По ножевому ранению за каждую? – Микелетто пожал плечами. – Если человек так сильно хочет мести, то осуществляет ее сам, не правда ли? А не платит за это удовольствие другим.

Снизу вновь послышались причитания папы и глухие, прерывистые вопли, как у человека, который пытается пробудиться от вечного кошмара.

Микелетто снова взглянул на список, и на лице его отразилось удивление:

– Вы ведь не думаете показать это ему?

– Рано или поздно он прекратит скорбеть. Когда это случится, ему придется решить, что делать дальше. Все ждут. Ему нужно рассмотреть всех кандидатов, у которых были с ним счеты или кто мог что-то на этом выиграть.

Микелетто внимательно посмотрел на Чезаре, и на лице его медленно расплылась улыбка. Он бросил бумагу на стол и сказал:

– Что ж, если я вам сегодня больше не нужен, то пойду спать.

Чезаре взмахом руки отпустил его. Он откинулся в кресле и уставился в потолок.

Уже в дверях Микелетто обернулся:

– Последнее имя. Это какие-то счеты или какая-то выгода?

Но Чезаре уже закрыл глаза. Микелетто так и не понял, то ли хозяин не услышал его, то ли просто не захотел отвечать.

Глава 29

Если монастырем управляют хорошо, даже самые волнующие новости не сразу просачиваются под двери келий. Сан-Систо находился под руководством аббатисы Мадонны Джиролама Пичи, а значит, управлялся исключительно хорошо. В отличие от большинства монастырей, расположенных в городах, где сплетни легко проникают сквозь стены, этот стоял на Аппиевой дороге недалеко от южных ворот, и в те дни его окружали лишь поля. Он был построен неподалеку от тех мест, где читали проповеди и отдавали в жертву Богу свои измученные тела великие мужи. Их вера просочилась под каждый камень, отчего и молчание выносить было куда легче.

Монастырь находился так далеко от городской черты, что без веской причины ни одна монашка не могла ни о чем узнать. Лишь когда всадники скакали мимо него в Неаполь, самые чуткие уши могли услышать топот копыт и погадать, что за новые вести везут гонцы в своих седельных сумках.

Впрочем, в данном случае им не пришлось долго ждать. Педро Кальдерон, уже и раньше поднимавший столбы пыли, проносясь мимо этих запертых изнутри на засов дверей, выехал из Рима, едва похоронный кортеж Хуана достиг церкви. Папа был не в состоянии принимать какие бы то ни было решения, поэтому письмо написал Чезаре. Лукреция должна была узнать обо всем от него, а не от чужих людей.

Кальдерон вошел в приемную аббатисы. Хотя гонец немного вспотел в дороге, он все равно выглядел невероятно привлекательно. Не то чтобы аббатиса замечала подобные вещи. А если даже и так, держалась она как обычно: недаром она выпроводила прочь целую когорту папских гвардейцев.

– Ты вошел в обитель духовную, где мы почти не принимаем визитеров, и хотя я уверена, что послание, которое ты принес, имеет исключительную важность, я призываю тебя уважать это место.

Он же, напротив, явно нервничал. Монашки часто творят такое с мужчинами, а у него действительно хватало поводов для беспокойства.

– Да, послание очень важное. А кроме того, у меня есть письмо для вас от его высокопреосвященства кардинала Валенсии.

Она взяла письмо, сломала печать и прочла. С ее губ слетел короткий вздох, а ужас на лице быстро сменился сочувствием.

– Ах, как ужасно! Эта новость глубоко потрясет герцогиню. – Она посмотрела на Кальдерона. – Возможно, лучше мне…

– Нет-нет, – быстро сказал он. – Мне приказано лично передать ей письмо из рук в руки.

Он произнес те же самые слова пять лет назад, стоя на пыльном дворе посреди Сиены. С того дня много воды утекло. Тогда слова эти были правдой. Но сейчас Чезаре не давал столь подробных инструкций своему гонцу. В этой ситуации Педро впервые решился на ложь.

– Хорошо, я пошлю за ней. Вам лучше встретиться в саду. Сестры сейчас на вечерней молитве, и там вас никто не потревожит. Я сама отведу тебя туда. Когда будешь готов уходить, позвони в колокольчик у двери, и сестра-караульная проводит тебя. – Аббатиса положила письмо в ящик стола, затем с неожиданной резкостью спросила: – Скажи, как себя чувствует сейчас его святейшество папа римский?

– Он… он в глубокой печали.

– Да, разумеется… – Она быстро кивнула. Похоже, даже аббатисам не чужд соблазн посплетничать. – Пути Господни неисповедимы. Мир порой так жесток. Уверена, тебя выбрали для этого задания за твою доброту.

Он склонил голову.

– Я просто скромный слуга своей герцогини.

На мгновение она задержала на нем взгляд, а потом повела его к саду.

Солнце уже садилось, и сад окрасился в мягкий золотистый цвет. За ним исправно ухаживали: ряды аккуратно подстриженных кустов тянулись вдоль дорожек, разветвлявшихся от небольшого прудика, по которому между листьями лилий лениво скользило солнце. Подрезанные и подвязанные фруктовые деревья и клумбы с травами источали смесь аптечных и летних ароматов, наглядно иллюстрируя Божий труд, в котором полезное сочеталось с приятным. Он неловко стоял посреди этого великолепия и ждал. Ждал. Он, Педро Кальдерон, которого воспитал отец-испанец, а сердечным делам научила мать-итальянка, и который, пусть и потерял девственность в семнадцать лет в борделе, с тех пор ждал встречи с женщиной своей мечты. Своей Лаурой, своей Беатриче, своей Гвиневрой. Своей принцессой. Своей погибелью.

Она пришла, одетая в простую белую повседневную одежду, волосы убраны под свободную золотистую сеточку, лишь несколько локонов выбились и свободно вьются возле лица. Она шла быстро, голова высоко поднята, и он вспомнил, как увидел ее впервые во всем великолепии свадебного убранства, скользящую по коридору, словно она не касалась ногами земли.

– Ах! Это вы! – Лукреция чуть рассмеялась, улыбнулась ему, лицо ее засветилось. Кто бы ни позвал ее сюда, он не удосужился предупредить, что новости будут плохими. – Педро Кальдерон! – Теперь она почти бежала. И вот она уже рядом и порывисто хватает его за руку. – Ах, как я рада. Мне не сказали, что это вы.

Впервые они коснулись друг друга, и оба сразу подумали об этом.

– Госпожа… великая честь снова видеть вас. Вы в порядке?

– О, разумеется, этот валенсийский, – сказала она, легко переключаясь на язык своего детства. – Я в порядке. Учусь умиротворенности. – Она пожала плечами. – Хотя это не так уж легко. А вы? Привезли новости из дома?

– Да…

– Какие? – Лукреция посмотрела на него и сразу все поняла. – Что случилось?

– У меня… письмо.

Он протянул ей бумагу, но она по-прежнему внимательно вглядывалась в его лицо.

– Что случилось? Что-то с моим отцом? Ах, боже, что-то случилось с ним, с моим отцом!

– Госпожа, я… нет, с вашим отцом все в порядке.

– Значит, Чезаре…

– Нет. Письмо от него. Посмотрите на печать. Держите, пожалуйста. Вы должны прочесть его.

Она с облегчением улыбнулась.

– Ну, значит, это по поводу моего замужества. Хорошо.

Лукреция отняла руку и взяла письмо, хоть и твердо знала, что в нем нет ни слова о ее браке. Пальцы ее неуклюже боролись с печатью, и в спешке она чуть не уронила послание. Глаза пробежались по первым строчкам – наполненные любовью нежные приветствия, а затем…

Дочитав, она устремила взгляд на пруд. Она увидела, как плещутся серебристые и красные рыбки, а легкий ветер рябит воду. Ничего не изменилось. Разве это возможно? Хуан умер, а в мире никак не отразилась эта утрата. Или ее боль. От этой мысли у нее закружилась голова.

– Ах, госпожа!

Стоило Лукреции покачнуться, как он тут же оказался рядом, рука обвила ее талию, другой он поддержал ее за локоть и повел на край сада к каменной лавочке под стеной с высокими окнами келий. Она позволила проводить себя туда.

Педро сел рядом, чувствуя себя несколько скованно, однако по-прежнему поддерживал ее рукой. Глаза ее наполнились слезами, и каменные плиты на дорожке теперь виделись как в тумане. Но слезы не помогут побороть этот ужас. Она задушила их в себе и с минуту просто сидела, замерев.

Наконец она подняла глаза на Педро и нахмурилась, будто забыв, что он рядом.

– Ты знаешь, о чем тут написано? Ах да, разумеется, знаешь. Брат сказал, что это убийство. Убийство!

Он кивнул.

– Но как такое могло произойти? Кто сделал это? Что случилось?

«Если она лично примет тебя и попросит рассказать подробности, ничего не говори. Герцогиня глубоко эмоциональна, а таким женщинам, как она, не нужно знать больше, чем необходимо», – ясно звучал в его голове голос Чезаре.

– Я… хочу сказать, что это не мое дело…

Лукреция внимательно посмотрела на него.

– Ох… Он велел ничего не говорить мне, да? – Она тряхнула головой. – Он неправ, он думает, что как женщина я слишком слаба. Он не понимает, что гораздо, гораздо тяжелее не знать. Очень скоро я услышу все подробности от чужих людей, слухи обрастут грязной ложью. Будет лучше, если я узнаю обо всем от тебя, Педро Кальдерон. Пожалуйста.

Так за первой ложью последовало первое неповиновение. Да и мог ли он поступить иначе? Он рассказал все очень быстро, упомянув не только о жестокости убийства, но и о том, что произошло потом, красочно расписав все величие похоронной процессии и упомянув, как хорошо выглядел Хуан на погребальных дрогах – с телом его сотворили настоящее чудо.

– Он казался таким умиротворенным. Лицо выглядело в точности как при жизни. Так сказали все, кто его видел.

– Да. – Она слушала в глубокой задумчивости, не отрывая глаз от его лица, и время от времени кивала. – Теперь я вижу все как воочию. Думаю, я бывала на берегу реки недалеко от того места.

Она вздрогнула, затем снова опустила взгляд на письмо, будто теперь надеялась найти в нем больше слов утешения.

– Ответишь ли ты еще на один мой вопрос, Педро Кальдерон? – спросила она, чуть помедлив.

– Да, госпожа. Если смогу.

– Ты когда-нибудь убивал человека?

– Я?

– Ты телохранитель моего брата, так? Думаю, тебе приходилось участвовать в драках…

Он мысленно вернулся вместе со швейцарской гвардией на Пьяцца-Навона. Гнев, паника, крики боли, кровь на булыжной мостовой. Он хотел бы не говорить о том случае, тут нечем было гордиться, но человек чести не может нарушить обещание, данное женщине, которую любит.

– Да, драки бывали. Люди умирали. В одной драке и я убил человека, а может, и двух.

– А когда он умирал… он знал, что умрет?

– Я не понимаю…

– Было ли у него время помолиться?

– Помолиться? – Педро покачал головой. Молиться? Слышна ли была мольба в его криках о пощаде? Считается это за молитву? – Не знаю. Он говорил на другом языке.

– Ах! Что ж, я молюсь о том, чтобы у Хуана перед смертью была возможность попросить прощения за свои грехи. Надеюсь, он найдет там успокоение, которого не мог найти здесь, на земле. – Ее глаза снова наполнились слезами. – Мой бедный отец… Он слишком опечален, поэтому вместо него письмо писал Чезаре. Ведь так?

– Думаю, так и есть, госпожа.

– Ох, если бы я только могла сейчас быть рядом и поддержать его. – Она покачала головой. – Что ж, я не буду плакать. Хуан нуждается в молитвах, а не в слезах, – твердо сказала она, сделала глубокий вдох и выпрямилась, вздернула подбородок. Щеки ее все еще хранили милые детские ямочки. Несколько секунд они сидели молча. Педро слышал, как в ушах у него, отмеряя время, отдаются удары сердца. «Как хотел бы я остаться здесь навсегда», – думал он.

– Недалеко от этого монастыря погиб мученической смертью святой Сикст, – проговорила Лукреция. – Ты знал об этом? Его обезглавили по приказу римского императора. Даже когда над ним уже занесли меч, лицо его было наполнено радостью. Ведь он знал, что в смерти найдет вечную жизнь. Аббатиса часто рассказывает о нем, и тогда монашки плачут. И все знают, что этот монастырь, построенный в его честь, особенно подходит для молитв за тех, кто нам дорог. – Теперь речь ее лилась быстрее, словно она пыталась убедить в чем-то саму себя. – Так что я в нужном месте для того, чтобы помолиться о Хуане, правда? – спросила она, но не стала ждать ответа. – Я хочу сказать, что он… порой бывал безрассуден, и я знаю, что не все любили его, но жизнь в нем кипела, а на его плечи взвалили непосильный груз. Он был одним из детей Божьих, и все равно у него было чистое сердце. Я знаю это. Если я помолюсь здесь, Бог услышит мои молитвы.

– Уверен, так и будет, госпожа.

– Да. Я тоже так думаю, – со всей серьезностью сказала она.

Пока они сидели, свет постепенно покидал окрашенное в ярко-розовые и абрикосовые оттенки небо. Казалось, начертанные кистью Пинтуриккьо херувимы выглядывают из легких закатных облаков.

– Спасибо, – произнесла она наконец. Оба они понимали, что их руки, хоть и не соприкасались более, лежали слишком близко друг к другу. Смутившись, она подвинула ладонь к себе. – Я… я рада, что именно тебя послали рассказать мне об этом.

Педро кивнул.

– Я… теперь я пойду… если желаете.

– Если ты не против, не посидишь ли ты еще немного со мной? Монашки очень добры, но… после заката в моей келье так уныло, а здесь невероятно красиво. – И она подставила лицо заходящему солнцу, отчего кожа ее засветилась.

– Госпожа, я останусь здесь до самого утра, если это вам поможет.

– Ха! Не уверена, что аббатиса одобрит такое. Вы говорите как рыцарь в романтической сказке, Педро Кальдерон.

– Я не хотел. – Он потупил взор.

– Нет, нет. В этом нет ничего плохого. Думаю, мир был бы куда менее приятным местом без храбрости Бэва[9] и любви, как у Ланселота и Гвиневры. В детстве я любила такие истории. Я…

Она запнулась, вдруг поняв, что именно говорит. Весь ужас произошедшего с Хуаном вылетел у нее из головы.

Как и у него. Теперь он думал о том, как было бы чудесно сидеть рядом с ней в свете уходящего дня и рассказывать друг другу романтические истории. Если бы это случилось, он просто умер бы от счастья.

Увы, проживавшие в Италии испанцы не были настолько очарованы Данте и не читали его, как прилежные римляне. Так что этот молодой мечтатель не попадал в пятый круг ада, где ветер мучений сметает грешников за собой и где обретаются Франческа и ее зять Паоло, чья обоюдная любовь к рыцарской поэзии подтолкнула их к греху и такому жестокому наказанию в загробной жизни, что даже сам Данте не смог сдержать слез.

А что же Лукреция? Лукреция очень хорошо знала эту историю. Но, мечтая о рае после смерти, она также мечтала познать хоть частичку его и на земле. Ей было семнадцать, ее брата жестоко убили, другой брат любил ее слишком сильно, а отправленный в отставку муж не любил вовсе. Она сидела, окунувшись в водоворот грусти, страха и тоски. Но что бы ни бушевало в ее душе, жизнь стоит того, чтобы ее прожить. Впрочем, у нее не было возможности проверить свою решимость. Дверь открылась, и в проеме появился силуэт сестры-караульной. Монастырь готовился ко сну, и время для посещений, даже для самых могущественных гостей, подошло к концу. Оба они сразу вскочили на ноги.

– Я благодарю тебя, Педро Кальдерон, – быстро сказала Лукреция. – Я бы хотела написать ответ, но уже поздно, и я не могу собраться с мыслями…

– Я приду снова, госпожа. Меня назначили гонцом между Ватиканом и монастырем.

– Ах! Что ж… значит, ты вернешься?

– Непременно.

Он опустился на колено и взял ее руку в ладони.

– Скажи брату и отцу, что сердцем я с ними, и что с Божьей помощью я найду слова, чтобы поддержать их.

Из окна второго этажа аббатиса наблюдала за тем, как они прощаются.

Монастырю всегда нелегко открывать двери перед знатной женщиной, оказавшейся в беде: через какое-то время вслед за ней приезжают слуги и горничные, а с ними проникают мирские привычки и законы, внося ненужную суету в устоявшийся тихий быт. В свое время аббатиса Пичи повидала множество драм, разыгранных в этих стенах, и научилась отлично угадывать знамения. Подыскивая новых монашек, она должна была различать в юных девушках духовное с чувственным – не самая простая задача, поскольку их тела пребывали в не меньшем смятении, чем сердца. Когда молодая Лукреция покинула монастырь, чтобы занять свое место в мире, аббатиса молилась, чтобы Господь уберег ее от слишком сильных соблазнов. Но воля его зачастую непонятна даже самым преданным слугам. Той ночью аббатиса вновь вспомнила Лукрецию в своих молитвах. И решила поговорить с сестрой-караульной о внеплановых проверках сада во время вечерней молитвы.

Глава 30

Наконец ближе к вечеру воскресенья восемнадцатого июня, на исходе трех дней и трех ночей скорби, Александр позвал своего слугу, чтобы тот искупал и одел его. После долгих уговоров он согласился съесть немного супа и выпить разбавленного водой вина. Затем позволил прийти Буркарду. Через него он передал сообщение ожидавшим его кардиналам, в котором благодарил их за их любезное бдение и просил теперь покинуть его и отправиться отдохнуть по своим спальням. Он планировал встретиться с ними на следующее утро на закрытом совете священной коллегии.

В назначенный час огромный зал был забит под завязку: отсутствовал только делла Ровере, который по-прежнему находился в добровольном изгнании во Франции, да вице-канцлер Асканио Сфорца, считавший, что ему пока небезопасно покидать дом миланского посла. Папа прибыл, тяжело опираясь на руку слуги. Когда он вошел, все пали пред ним на колени, затем быстро поднялись и посмотрели на человека, внезапно сделавшегося ниже ростом. Александр, всегда такой энергичный и жадный до жизни, теперь предстал перед ними уязвимым, даже старым. Его сын, кардинал Валенсии, самый красивый и изысканно одетый священник в помещении, выглядел мрачным и уставшим. Все ждали.

– Герцог Гандийский мертв. – Голос папы кипел эмоциями. – Ничего худшего не могло случиться с нами, ведь мы любили его больше всего на свете и ценили выше папского престола. Бог сделал это, возможно, в наказание за один из грехов наших, а не потому, что сам герцог заслужил столь ужасную и загадочную смерть. Мы не знаем, кто убил его и скинул в Тибр, словно мусор…

Он запнулся, огляделся вокруг. Кардиналы сидели, поглощенные разыгрывающейся драмой. Судя по лицам, они понятия не имели, что папа собирается сказать им дальше.

– Ходит много слухов, и вот что мы хотим вам сказать. Мы освобождаем нашего вице-канцлера от любых обвинений и просим, чтобы он вернулся домой и к нам на службу, отбросив все страхи. Точно так же мы уверены в невиновности нашего зятя Джованни Сфорцы и нашего недавнего собрата по оружию Гвидобальдо да Монтефельтро, герцога Урбино, чьи имена мусолят грязные сплетники. Поиски исполнителей этого постыдного преступления продолжатся, но мы будем двигаться дальше и вернемся к нашим обязанностям в лоне церкви, честь управлять которой мы получили. В будущем мы уделим особое внимание назначениям на все духовные должности. Бенефиции будут дарованы лишь тем, кто их заслуживает, мы не допустим никакого непотизма, и церковная комиссия проследит за проведением в жизнь новых реформ. Даже если бы у нас было семь папских тиар, мы отдали бы их все, чтобы герцог Гандийский был снова жив, но нам придется просто жить дальше под зорким всевидящим оком Господа нашего.

В этот момент взор Александра наконец упал на кардинала Валенсии, который сидел совершенно безучастно, устремив глаза в пустоту, словно исчезла былая связь между отцом и сыном. Столь неожиданным это показалось, что после собрания кардиналы, которые на протяжении всего действа едва могли поверить своим ушам, посчитали, что наглый молодой Борджиа потерял не только брата, но и одобрение отца, который так много сделал для его продвижения по карьерной лестнице.

Но они не знали, что прежде чем войти в зал, Александр встретился с Чезаре, и они наметили стратегию, чтобы разобраться с тем хаосом, в который была ввергнута семья.

* * *

Ближе к рассвету Александр очнулся от беспокойного сна, стряхнул туман скорби и тайно вызвал к себе кардинала Валенсии. Чезаре ждал этого: он, без страха глядящий в обезумевшие от ярости глаза быка, входя в покои отца, ощутил незнакомую дрожь в груди.

– Сын мой!

Было душно. В сумраке он заметил отца – тот сидел, ссутулившись, на краю кровати в спальной одежде, голова не покрыта, ни одной папской регалии рядом. Он встал, слегка покачиваясь, и открыл ему объятья. Погрузившись в них, Чезаре уловил запах пота и ощутил в его теле дрожь сдерживаемых слез.

– Отец. – Они стояли, обнявшись, будто Александр был не в силах держаться на ногах самостоятельно. – Отец, мы все остро переживаем твои страдания. Весь дворец беспокоится о твоем здоровье.

– Ах, разве может боль моя сравниться с его болью? – Он отстранился и вернулся к кровати, схватившись за толстую искусно отделанную раму. – Хуан мертв, Чезаре. Убит и выброшен в Тибр, как падаль.

– Да, отец, я знаю.

– И я… я будто побывал в аду.

– Но теперь ты вернулся, – твердо отчеканил Чезаре. – И это единственно верное решение, ведь ты наместник Бога на земле и нужен нам. Весь Рим затаил дыханье в ожидании твоей реакции на эти события.

– Да, да, ты прав. Во мне нуждаются. Знаешь, когда в скорби своей я утратил связь с реальностью, даже святая Дева Мария, мать Господа нашего Иисуса, не замечала моих стенаний. Она, которая всегда поддерживала меня и в горе, и в радости! Ха! Но в конце концов она вернулась ко мне. Когда у меня не осталось сил, она сжалилась и протянула мне свою руку. Ах, что за счастье принять в себя ее благодать! А теперь, как ты и сказал, нам надо двигаться дальше. Что-то исправить. Наше поведение обидело Бога, Чезаре.

– Возможно и так, отец, – осторожно произнес Чезаре, подойдя ближе. – Но я думаю, не Бог воткнул кинжал в тело Хуана.

– Нет, нет. Однако нам надо испросить прощение у Бога.

– И он услышит нас и дарует всем нам мир.

– Да, всем нам. Ах, я так эгоистичен в своей утрате. Мое бедное дитя, ведь ты тоже страдаешь! – Он схватил сына за руку и крепко сжал ее. – Джоффре! Как он? А Лукреция? Ах, кто скажет ей? Она так сильно любила брата!

– С Джоффре все в порядке, а Лукреции обо всем сообщил наш гонец, Кальдерон. В такое время в монастыре о ней позаботятся лучше, чем здесь. – Чезаре помолчал, не отводя глаз от лица отца. – Кто бы ни сделал это, он хотел нанести удар и тебе, не только Хуану. Но у них ничего не выйдет. Ты слишком силен для них.

Александр устало кивнул, вперив взгляд в разноцветную плитку пола у себя под ногами. Лицо его потускнело, кожа обвисла, как будто сами кости усохли. Казалось, этот человек проваливается сам в себя.

– Отец?

– Да, да… я здесь, – пробормотал он и медленно выпрямил спину, затем поднял голову. – Скажи мне, Чезаре, кто это? Кого мы обидели больше, чем самого Бога?

– Все указывает на то, что убийство совершено из мести: продуманная западня, жестокость ран, то, как избавились от тела. Я бы подумал на Орсини.

– Смерть Хуана за смерть Вирджинио Орсини? Ах! Этот человек был размазней и предателем. Разве посмели бы они? Ты уверен?

– Пожалуй, Сфорца имели не меньше причин для убийства, но, думаю, у них кишка тонка. – Он помолчал. – Есть и другие.

– Так ты справляешься со своей скорбью, сын мой? Мыслями о мести? Помогли ли они тебе в борьбе с этим кошмаром?

Чезаре слегка пожал плечами.

– Прошло три дня. Ты выплакался за всех нас.

– Надеюсь, ты нашел время для молитвы. Даже самый могущественный человек нуждается в поддержке Божьей, а кардинал не может жить в лоне нашей святой церкви без молитвы. Это само по себе грех.

– Я тот, кто я есть, отец, – тихо сказал Чезаре. – И я никогда не хотел посвятить свою жизнь церкви.

Папа закряхтел, давая понять, что не это хотел сейчас услышать.

– Так что там? Кто эти другие?

– Вероятно, сейчас не время…

– Уф! Для этого никогда не время. Что бы мы ни делали, это не вернет его нам. Я дал клятву Господу, что буду наказывать, а не мстить, – он запнулся, – однако…

Чезаре вынул из рукава бумагу и протянул ее отцу.

– Здесь перечислены люди, которые имеют мотив для убийства, вина их не доказана. Учти это перед тем, как читать.

Он взглянул на бумагу и побледнел.

– Не понимаю. Что это значит? Что за имена в конце?

– Это дело обрастает сплетнями быстрее, чем труп червями. Все во дворце были свидетелями многих событий, о которых теперь судачат. И не на последнем месте ревность Джоффре к своей жене.

– Джоффре? Джоффре! Ни на секунду не поверю.

– Как и я, отец. Но возмужав, он стал вспыльчив. Нам лучше подготовиться к подобным сплетням.

– А ты? Ты, Чезаре. Твое имя в списке. Боже всемогущий, почему ты сам вписал сюда свое имя?

– Потому что, не сделай этого я, сделали бы другие. Мы с Хуаном часто ссорились, отец. Ты сам видел. Всем известно о нашей вражде. В свое время я завидовал тому, какое место он занял в мире, – он помолчал, – и в твоем сердце.

Александр внимательно смотрел на него. Чезаре ждал. Если он и рисковал, то это был необходимый риск.

– Ты так дорог мне! Ты ведь знаешь об этом! – наконец сказал папа.

– Да, знаю. Поэтому нам необходимо поговорить об этом сейчас. Между нами не должно остаться недомолвок, отец. Так что спроси меня. Спроси, и я скажу тебе правду.

– Ах, святой Иисусе, – он покачал головой. – Хорошо. Это ты убил своего брата?

– Нет. Нет, клянусь тебе жизнью матери. Хоть бывало, я почти желал этого.

В дверь тихонько постучали.

– Ваше святейшество. Время пришло, – сказал слуга мягким, неуверенным голосом. – Кардиналы вскоре соберутся на совет. Могу ли я войти и помочь вам одеться?

– Секундочку… подожди секунду.

Александр встал и снова обнял сына.

– Лучше, если тебя здесь не увидят, – сказал он, жестом направляя его к двери в стене. – Я поговорю с Джоффре и отошлю их с женой из Рима. Им проще будет найти взаимопонимание вдали от соблазнов двора. И я напишу Лукреции. Ах, боюсь, я наказан за то, что слишком сильно люблю своих детей.

– А что с разводом?

– С разводом? – Он тихо вздохнул, будто нехотя возвращаясь к семейным делам. – Мы поговорим об этом с вице-канцлером.

– Сначала тебе придется выманить его из укрытия. Он уверен, что мы считаем его виновным, и потому сбежал.

– Все к лучшему. Теперь он станет более отзывчивым к нашим просьбам.

– И Орсини.

– Ха! Орсини. Будь они прокляты! – Голос папы сорвался от переполнявшей его злости. Он потряс головой, чтобы собраться с мыслями. – Если мы сейчас отомстим за себя, это приведет к еще большим беспорядкам на улицах, что им на руку.

– Ты мудр даже в своей печали, отец. – Чезаре, который только и ждал, когда эта несвойственная отцу набожность исчезнет, улыбнулся. – Я отправлюсь в Неаполь и выжму из нового короля все возможные признания… касательно нашей потери.

– Да… нашей потери. – Александр помолчал, снова мыслями улетев куда-то далеко. – Ах, помню, как двухлетним герцог Гандийский прятался в испанских юбках своей матери. Какое будущее ждет теперь нашу семью?

– Не волнуйся, отец. Мы справимся. По одному врагу за раз. Ты сам всегда так говорил. – Чезаре взял его руку и поцеловал кольцо, затем быстро развернулся и исчез в темноте прохода.

– Ах, сын мой, – пробормотал Александр, глядя ему вслед. – Мой дорогой сын.

Сложно было понять, о котором из них он сейчас говорил.

Глава 31

Чезаре было бы проще, если бы он сам убил брата. Тогда у него на руках имелся бы план, как вести себя в том хаосе, который теперь его окружал. А так приходилось выкручиваться на ходу.

Судьба. Он всегда считал ее куда могущественней Бога. Когда же он променял одного на другую? Теперь он, вероятно, и не вспомнил бы. Даже ребенком он считал молитвы – унизительное вопрошание и принятие – бесполезными и неестественными, а когда вырос, то полностью отказался от них, хоть никому и не сказал об этом. Если другие находили утешение и наставления, обращаясь к внешним силам, Чезаре отыскал все, что ему нужно, внутри себя, и мысли его превращались в действия так быстро и естественно, что вскоре он стал тем, кем стал: в споре пользовался своим умом, с женщинами шармом, а на охоте или во время корриды проворством и силой. Что мир назвал бы уверенностью, смелостью, даже высокомерием, для Чезаре было просто самодостаточностью. Бог тут оказался совершенно ни при чем.

Столь бурным был водоворот развернувшихся сплетен, что кто-то рано или поздно задался бы тем же вопросом, который он только что поставил отцу. Не он ли убил своего брата, потому что тот стоял на пути? Впрочем, Чезаре знал, что это неверный вопрос. Правильнее было бы спросить, почему он не предотвратил убийства.

За те одиннадцать месяцев, что Хуан провел в Риме, стало ясно, что дело почти наверняка закончится плохо. Его интрижки, его жестокость, его некомпетентность на военной службе – все это рано или поздно разбудило бы желание мести, а его тщеславие и беззаветная любовь Александра ослепили отца и сына перед лицом надвигающейся опасности. Почему же Хуан позволил человеку в маске увлечь себя по темным, мрачным улицам Рима, имея в охране лишь одного конюха? Той ночью у моста, когда их компания разделилась, Чезаре впервые постарался защитить его всерьез, предложив в телохранители Микелетто. Но Хуан, желая выглядеть более отчаянным и смелым, чем брат, разумеется, отказался.

Как много ему было дано, и как неразумно он распорядился дарами! Неудивительно, что судьба от него отвернулась. Узнав о том, что лошадь брата найдена с подрезанным стременем, Чезаре испытал гнев, а не печаль: он злился, что глупость брата привела его к столь унизительному концу. Пока Александр лежал, погрузившись в пучину скорби, Чезаре наводил порядок в городе, пытался понять, как жить дальше в этой новой реальности, и гнев его все возрастал. Да как посмел Хуан так подкосить волю отца, подвергнуть семью такому унижению!

Когда Чезаре тем утром вошел в спальню папы, у него уже были наметки будущей стратегии. Он намеревался любыми средствами вырвать Александра из зыбучих песков скорби, ведь без его согласия и участия он ничего не мог сделать. В свое время преступление будет отомщено, но перво-наперво необходимо направить усилия на устранение принесенного ущерба. Со смертью Хуана умерли и династические и территориальные притязания семьи в Испании. Если они хотят выжить, им придется найти себе равноценную опору и поддержку на территории Италии. Если бы у Чезаре стояла за спиной армия, папские земли простирались бы везде, где он возжелал бы пройти. Он уже изучил страну вдоль и поперек – большинство мелких государств легко пали бы к его ногам. Городами управляли мелкие бароны, у которых не было никаких союзников, чтобы защитить их интересы.

Если бы Хуан проявил себя лучшим командующим, или если бы был более осторожен в любовных похождениях, если бы… что ж, в этих «если» теперь нет никакого проку. Им нужно работать с тем, что есть. А есть у них – отчасти – Неаполь: государство, не успевшее оправиться от вторжения и снова впавшее в зависимость, на этот раз от папской поддержки в коронации нового короля, Федериго. Брак Джоффре уже принес титулы и земли. Чем быстрее будут порваны узы между Лукрецией и Сфорцей, тем быстрее получится снова вплести ее в династическую паутину. В идеале и он мог бы внести свою лепту. У Федериго есть дочь на выданье: Карлотта. Если бы она стала женой Чезаре, Неаполь было бы проще прибрать к рукам. Но кардиналы, разумеется, не могут вступать в брак.

По одному врагу за раз. Что до остальных – он подождет, когда фортуна, совершившая столь жестокую месть, вновь улыбнется им. И когда это случится, он будет готов.

* * *

Неаполь, расположенный к Риму ближе, чем многие другие крупные города Северной Италии, тем не менее был самым чуждым. Веками море и солнце обжигали смуглую кожу его жителей, делая ее все темнее, так что когда на улицах мелькали искусственно выбеленные лица придворных, они выглядели обескровленными на фоне тех, кем повелевали. Вдали от сверкающих вод залива улицы сужались и сплетались в лабиринт: узкие аллеи, крытые веранды и глубокие карнизы предлагали укрыться от беспощадного солнца. Но и этого было недостаточно. Когда лето полностью вступало в свои права, жара становилась такой влажной, что казалось, будто тело тает. В этом кипящем котле город впадал то в набожность, то в грех. Говорили, что монастырей и борделей в Неаполе поровну. Баланс мог бы склониться в сторону Господа, но, как зловоние из сточных канав, распространялась по городу бедность, и, по воспоминаниям большинства путешествующих, нестройная музыка любовных утех перебивала сладкозвучные песнопения монашек. Неудивительно, что французы не смогли долго сопротивляться.

Первые недели Чезаре разыгрывал из себя настоящего служителя церкви. Самый молодой из когда-либо назначенных папских легатов, он царственно расхаживал в церемониальных одеждах, стараясь и приобрести должный вес, и покорить всех своим обаянием, так что даже те, кто хотел посмеяться над ним, стали принимать его всерьез. Во время проводимых до и после коронации празднеств они с королем Федериго, человеком более принципиальным, чем его предшественник, провели много часов в переговорах, сетуя на ужасное положение Италии и строя планы, как бы покрепче связать Неаполь и папство, чтобы выстоять против аппетитов Милана и Венеции.

А за стенами зала заседаний сеть шпионов помогала ему составить представление о стране в целом: это были проблемные и коррумпированные территории, которые управлялись склочными феодалами и подвергались разбойным нападениям, где ни о какой цивилизации не могло быть и речи. К концу первой недели Чезаре получил предложение о замужестве для своей почти разведенной сестры и подготовил почву для еще более смелого предложения: если некий кардинал решит отказаться от своих церковных обетов (что при поддержке папы вполне вероятно), он, возможно, захочет просить руки любимой дочери короля, которая в то время находилась при французском дворе и готовила себя к любому будущему, которое дипломатические таланты отца смогут ей обеспечить. Король слушал и не возражал. С политической точки зрения поступить иначе было бы просто невежливо.

Когда с дипломатией с успехом покончили, Чезаре сбросил кардинальские одежды и позволил себе немного расслабиться. Его будущий зять, Альфонсо, настоящий дамский угодник, показал себя хорошим гидом. А красоты и неослабевающая жара сделали остальное. Он наслаждался предоставленными ему возможностями и во дворце, и в городе. Он закрутил куртуазную любовь с одной кокетливой молодой герцогиней, щедро осыпая ее подарками и вниманием, так что ее девственность не имела никаких шансов устоять, а затем надолго окунулся в неприкрытое распутство двора.

Единственная неприятность случилась с ним за несколько недель до отъезда. Он проснулся, мучимый такими сильными стреляющими болями в ногах и плечах, что едва мог дышать или ходить, а затем на его безупречной коже появились прыщи. На миг его накрыла паника. Сейчас не время умирать от чумы, даже если заработал ее в минуты наслажденья. К счастью, среди свиты у него имелся свой доктор-испанец. Гаспар Торелла был одновременно лекарем и священником. Кроме того, этот человек всегда находился в курсе всех новых заболеваний, к которым относилась и французская болезнь.

– Не волнуйтесь, ваше высокопреосвященство. Мы вас вылечим. – Он аккуратно записал симптомы (которые теперь включали в себя и маленькую язвочку на пенисе его высокопреосвященства) и рекомендовал особую мазь и курс паровых ванн, чтобы открыть поры и выгнать болезнь из организма.

Через неделю или две язвы пропали, и Чезаре вновь превратился в привлекательного молодого придворного; лишь небольшие шрамы указывали на его недавние приключения. Когда он взбирался на коня, чтобы покинуть Неаполь, ему показалось, что удача вновь повернулась к нему лицом. Доктор ехал позади и о мыслях своих не распространялся.

* * *

А в Риме Александр приложил все силы для того, чтобы официальный прием, который он собирался дать в ознаменование приезда сына, полностью соответствовал протоколу, как и подобает набожному папе по отношению к папскому легату. Он даже заставил его ждать целый час, чтобы подчеркнуть разделяющую их дистанцию.

Впрочем, накануне вечером прагматичный Александр устроил личную встречу с Чезаре, после которой не мог не признать, что дипломатические способности сына принесли куда больше плодов, чем молитва.

Я познал ее множество раз. Но папа забрал ее, чтобы обладать самолично.

Джованни Сфорца Осень 1497 г.

Глава 32

Сложно сказать, может ли добрый христианин позволить себе радоваться, если ненавистному ему человеку приходит жестокий конец. Но когда вести о смерти Хуана достигли Джованни Сфорцы, который в то время находился в своем дворце в Пезаро, он не постеснялся хорошенько отметить это событие. Может, он и предпочел бы, чтобы безжалостно убили и выбросили в сточную канаву другого его зятька, но в последние месяцы Джованни страдал от злого языка Хуана не меньше, чем от Чезаре, и нет никаких сомнений в том, что эта смерть изрядно его обрадовала. Увы, эйфория длилась недолго. Среди ночи он проснулся от сильных болей в животе с осознанием того, что в этот самый момент в Риме вовсю обсуждают, кто же повинен в жутком злодеянии, и что его имя уж точно слетает с губ. Когда он узнал о том, как плачет и стонет ночами папа, то испугался, как бы кто не услышал от него в это время фамилию Сфорца. Ему сообщили, что его дядя-кардинал уже сдал ключи от собственного дома для проведения обыска, а сам уехал, опасаясь за свою жизнь.

Случались моменты, когда Джованни желал, чтобы ответственность за этот поступок и правда лежала на нем, чтобы у него хватило на это смелости. Как бы это тогда произошло? Сколько бы стоило? Кем было бы исполнено? В мире полно способов искромсать тело на кусочки, не приложив к этому собственных рук. Но при этом надо быть уверенным в преданности нанятых людей: они должны бояться тебя больше, чем родню своей жертвы. А у него никогда не было таких связей.

Новости о душевном упадке и публичном раскаянье папы оказались настолько шокирующими, что Джованни почти позавидовал глубокой эмоциональности своего тестя. Он так долго работал над письмом с соболезнованиями, что когда наконец отправил его, до него стали доходить слухи о том, как много подобных писем папа уже получил. Даже самые свирепые противники его святейшества были тронуты и старались утешить его. Сумасшедший монах из Флоренции, Савонарола, который полжизни провел, высмеивая Ватикан, отправил длинное, хоть и не очень искреннее, послание о любви и бесконечной Божьей милости, а вечный враг, кардинал делла Ровере прислал из Франции настолько проникновенное письмо, что папа, прочтя его, вновь залился горькими рыданиями: в этот момент кто угодно поверил бы, что восстановление дружеских отношений между враждующими политиками вполне возможно.

Когда Сфорца были официально прощены и приняты обратно в Ватикан, имена остальных подозреваемых облетели Рим с облаками летней пыли. В Венеции у всех на устах была фамилия Орсини, а во Флоренции шептались о других персонажах: Паоло, племяннике отравленного Вирджинио, и его зяте, воинствующем Бартоломео. Но все сошлись на том, что кто бы ни был ответственен за это злодеяние, Борджиа придется проглотить свою боль и выждать для мести подходящий момент.

В том, с какой наглостью совершили убийство, сквозила угроза, это было не просто наказание, и кое-кто вообще сомневался, что семья сможет оправиться от такого удара. Казалось, что даже папа понимает это: к августу он официально прекратил расследование, заявив, что оставит вершить возмездие Богу.

Слухи дали Джованни надежду, что его собственная судьба также может измениться и что в свете вновь обретенной папой набожности его браку будет дан второй шанс. Временами он уже не знал, что хуже – быть связанным навечно с этой порочной, жестокой семьей или постыдно бежать. Но пока Александр оставался папой римским, ответ был прост: лучше жить в лоне правящей семьи, чем за ее пределами. Чтобы хоть как-то помочь своему положению, он даже стал молиться: за душу Хуана (в любом случае одних его молитв будет недостаточно, чтобы он избежал адовых мук) и за свое будущее.

Очень скоро пришли новые вести. Несмотря на то, что его дядя, Асканио, был принят обратно с распростертыми объятиями и удостоился чести личных бесед с папой и кардиналом Валенсии, теплый прием скоро обернулся холодной реальностью. Браку Сфорцы и Борджиа пришел конец, и теперь папа хотел официального расторжения. И чем дольше Джованни тянет с решением, тем меньше у него шансов сохранить за собой приданое.

Эта новость поразила Джованни до глубины души. Или, скорее, до глубины его пищеварительного тракта. В своем письме дядя точно и обстоятельно описал всю унизительность положения своего племянника, пересказав заявление Лукреции об отсутствии между ними брачных отношений.

Он прочел первые строки и взорвался от гнева и ярости. Как они смогли провернуть это? Они, еще не оправившиеся от последствий собственного морального разложения! Какой позор! Какое хладнокровие! Да как они посмели?! Он в бешенстве метался по дворцу, а слуги следовали за ним по пятам. Они опасались, что теперь, после месяцев мрачного молчания, он может тронуться умом. Джованни ворвался в бывшую комнату Лукреции, ломал стулья и бил вазы, рвал простыни с кровати, вызывая в памяти ее образ, ее целомудренную ночную рубашку, которую она дерзко задирала вверх, раскрывая бедра ему навстречу. Отсутствие брачных отношений? Он спал с ней с дюжину раз в первые несколько недель после приезда в Пезаро. У него был ребенок от первой жены. За кого они его принимают? За глупца, труса, импотента? Что ж, они сильно ошибаются. Он Джованни Сфорца, племянник герцога Милана! Он не даст им того, что они хотят. Хоть они и могут потребовать аннулирования брака, без его согласия заявление Лукреции будет выглядеть лишь тем, чем оно и является – политической ложью – и не сыграет ей на руку, когда придет черед второго брака. Время рождает героев. Может, он и не в состоянии резать глотки своим врагам, но он даст отпор этой лживой, распутной, коварной, самонадеянной семейке!

Ворох писем полетел между ним и кардиналом Асканио. Но каждый следующий ответ удручал сильнее предыдущего. Наконец Джованни собрал вещи и отправился инкогнито в Милан. Если дядя-кардинал не в силах противиться воле папы, то, несомненно, герцог Людовико, снискавший славу своим непослушанием, изъявит желание поддержать его. Когда он прибыл в замок Сфорца, адреналин переполнял его. Он путешествовал инкогнито и прибегал в дороге к разным хитростям, поэтому чувствовал себя героем настоящего приключения, а оказавшись в безопасности под крышей огромного укрепленного дворца, так и вовсе храбрецом.

* * *

Несмотря на всю свою воинственность, Людовико Сфорца испытывал определенные проблемы. После того, как он запустил демонов иностранной интервенции в Италию, этому всемогущему правителю Милана теперь приходилось жить с последствиями своего поступка. Французы, некогда хорошие его друзья, познали вкус легкой наживы и теперь намеревались оттяпать себе Милан. Людовико необходимо было превратить итальянцев в друзей – и быстрее, чем он превратил их во врагов. А папа римский стоял во главе списка желаемых союзников.

Перво-наперво он убедил племянника избавиться от смехотворной маскировки, надеть герцогские одежды и въехать в замок с главного входа как лицо, прибывшее с официальным визитом. Шпионы рыскали повсюду, и он не хотел, чтобы пошел слух, будто он замышляет что-то за спиной у папы. Когда племянник был официально представлен ко двору, он устроил в честь него небольшой прием, выделил покои и, перед тем, как отпустить ко сну, усадил рядом и разъяснил реальное положение дел.

– Они так или иначе расторгнут брак. Чем дольше ты будешь сопротивляться, тем тяжелее придется тебе в конце.

– Но это нечестно! – вскричал Джованни.

– Нечестно, – задумчиво произнес его дядя, вспоминая, как часто слышал эти слова от другого своего племянника, того, чье герцогство узурпировал и кого потом угостил перед сном порцией яда. Как хныкал тогда этот бесхребетный юнец.

– Что же нам делать? – вздохнул Джованни, выглядывая в окно на стоящего в летних сумерках огромного глиняного коня, такого красивого, такого реалистичного, с поднятой передней правой ногой, что казалось, будто в любой момент он сорвется с места и поскачет рысью. – Я смотрю, ты еще не выбросил из головы эту затею с гигантской конной скульптурой?

– Ах, у да Винчи столько идей! Мозг у него работает быстрее, чем руки. – Герцог взмахом ладони обвел стены, лишь наполовину расписанные разноцветными фресками. – Если бы я в каждой комнате ждал его кисти, то большая часть дворца сейчас щеголяла бы голыми стенами. Твой дедушка Франческо перевернулся бы в гробу, узнав, как долго возводят ему памятник. Что ж, придется подождать еще. Если придут французы, бронза понадобится на пушки, а не на скульптуры коней.

– Мы живем в страшные времена, дядя.

– Ха! А какие времена не страшные?

– Как бы то ни было, мужчина должен отстаивать то, во что верит. Это я и намерен сделать. Они покушаются на мою мужскую силу! Это оскорбительно!

Людовико никогда не испытывал проблем с мужской силой, будь то в постели или вне ее, и потому усмехнулся.

– Так ты хочешь сказать, что все это неправда про отсутствие брачных отношений?

– Что? Конечно, неправда! Бог мне свидетель, это гнусная ложь! Я был с женой бессчетное количество раз!

– Бессчетное? Счастливец. В таком случае жаль, что она хочет поклясться в обратном.

– Если она подпишет это заявление по своей воле, она лгунья и шлюха!

– Может, и так. Но факты на их стороне. Три года брака, а детей нет.

– Моя первая жена умерла при родах!

– Да, но ходят слухи, что к ее беременности приложил, так сказать, руку кто-то другой.

– Что? Кто же? Кто распространяет эту грязную ложь?

– Не имею ни малейшего представления.

– Все они, их семейка! Никто не сможет противостоять их растлевающему влиянию. Видел бы ты, как они себя ведут! Целуются, обнимаются. Ни намека на угодную Богу скромность. Их невозможно оторвать друг от друга. Говорю же, дядя, папа просто хочет вернуть ее себе.

– Себе? Бог мой, у тебя, конечно, есть причины сердиться, но стоит быть осторожнее в том, что ты говоришь на людях, Джованни. Или поспеши завести себе дополнительную охрану.

– Я… я не позволю втоптать себя в грязь, – бормотал он. – У меня уже четыре телохранителя. Думаешь, этого недостаточно? – Джованни покачал головой. Как же тяжело быть одновременно отважным и напуганным. – В любом случае, сейчас мы один на один, – сказал он, пытаясь припомнить, кому еще говорил подобные вещи.

– Все мы знаем, как быстро распространяются новости. Хуан умер, но главная гадюка семейства Борджиа жив и здравствует. – Людовико безрадостно засмеялся и налил племяннику еще бокал вина. – Смотри на дело проще. Все знают, что это просто политика и с твоей потенцией все в порядке.

– Не понимаю. Я пришел к тебе за помощью, дядя. Мое имя – это твое имя. О нас будут злословить.

– Что ж. У меня есть предложение. Хоть ты и вряд ли примешь его тепло.

– Говори.

– Асканио попросит, чтобы Лукреция покинула монастырь и под его защитой была доставлена в поместье Сфорца в Непи, где к ней присоединишься ты. Там, под наблюдением обеих сторон, ты сможешь доказать, что их предположение о твоем мужском бессилии ошибочно.

Джованни не верил собственным ушам. Склонность дядюшки к черному юмору определенно не передалась ему по наследству.

– Это нелепо! В любом случае они никогда такого не допустят.

– Тогда обойдемся без них. Я организую все здесь. Несколько профессиональных шлюх…. Для вынесения решения мы можем пригласить папского посла, к примеру, его кузена.

– Ты пытаешься нанести мне оскорбление?

– В этом нет нужды. Джованни, ты сам оскорбляешь себя. Мир полон гораздо более серьезных проблем, чем твоя мужская сила. Прекрати валять дурака и смирись с неизбежным.

– Я… я не валяю дурака!

– Увы, именно этим ты и занимаешься. Всегда занимался и всегда будешь. Проблема в том, что сейчас ты представляешь опасность. Так что позволь мне быть с тобой откровенным. У тебя есть выбор. Ты потеряешь жену и чуть подпортишь свою репутацию, однако оставишь за собой земли и приданое. Или ты сохранишь свое доброе имя, но потеряешь все. Не сомневайся, когда папа решит сокрушить тебя, а он уж точно решит сделать это, я и пальцем не пошевелю. А теперь, племянник, могу ли я быть тебе еще чем-то полезен перед тем, как ты отойдешь ко сну?

Глава 33

В Риме Александр каждый день молился за своего сына и изо всех сил старался вести себя богоугодно, хотя политические интриги манили и искушали его, как змей Адама и Еву в райском саду. Тем временем нечто подобное происходило и в настоящем саду Сан-Систо. Лето превращалось в золотую осень. Солнце целовало монастырские фруктовые деревья, а фиги уже созрели и стали такими сладкими и сочными, что было просто невозможно устоять и не впиться зубами в их мякоть.

Ухаживания были нежными и ненавязчивыми. Чаще всего они сидели на каменной скамье под сенью виноградных лоз, где привыкли обмениваться письмами. Когда жара становилась нестерпимой, сад часто дарил легкую прохладу, бриз покрывал рябью пруд и охлаждал кожу – хотя и не сердца – тех, кто сидел неподалеку. Первые недели они часто засиживались, болтая о том о сем, уверенные, что никто их не видит. Если они и позволяли себе нечто большее: касанье рук, а может, и губ, то быстро и сдержанно, делая вид, будто ничего и не случилось. Даже в мире рыцарей и принцесс все имело свои последствия, и оба они знали, что эта растущая между ними робкая тайная симпатия запретна и опасна. А это означало, что смех вдвоем или легкий поцелуй несли наслаждение ничуть не меньшее, чем гораздо больший грех.

С приходом дождей они переместились под крышу, а когда снова показалось солнце, так и остались там. По сути, в их поведении не было ничего предосудительного. Лукреция, как знатная гостья, получила в свое распоряжение несколько помещений, чтобы расположиться самой и расселить служанок, и аббатиса совершенно не обязана была снабжать ее дополнительными няньками. Тем не менее атмосфера в монастыре мало-помалу становилась напряженной. Трудно сохранить баланс между беседами с Богом и подслушиванием сплетен, когда рядом зализывает любовные раны юная дочь папы римского, одновременно крутя шашни с красивым гонцом. От всего этого самые молодые монашки теряли почву под ногами. Как следствие, аббатиса стала зорче приглядывать за тем, что творилось в монастыре. И когда она увидела молящуюся в часовне Пантисилею, в то время как ее бывшая воспитанница развлекала у себя гостя, то решила, что целесообразно и самой нанести ей визит.

Приди она чуть раньше – и смогла бы подкрепить свои подозрения более серьезными доказательствами. В тот день Лукреция и Педро осмелились на более пылкие поцелуи, и шнуровка ее корсета ослабла, чуть сильнее приоткрыв кремовую кожу округлых грудей. Каждый из них полагал, что другой вот-вот прервет объятья, но этого не происходило. Руки их блуждали, и лишь когда Лукреция тихонько застонала, потому что он принялся задирать ее юбки, Педро попытался остаться настоящим рыцарем и ослабил натиск. Неимоверным усилием воли.

Когда аббатиса постучала в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошла, они сидели рядом с книгой в руках и безуспешно пытались утихомирить бешеный стук сердец. Выглядело все довольно невинно: молодые мужчина и женщина вместе, погруженные в чтение. Вот только, увидев аббатису, Педро вскочил, уронив книгу на пол, они с Лукрецией бросились оба поднимать ее и занервничали. Более явных доказательств их вины и не требовалось.

– Матушка настоятельница. Вы напугали нас.

– Вижу. Я искала твою служанку, – как ни в чем не бывало проговорила та. Аббатиса всегда верила, что Бог простит безобидную ложь, если она нужна для спасения душ.

– Думаю, она ушла в часовню. Педро… сеньор Кальдерон привез мне письмо от отца. Кажется, в Риме все в порядке. Я так рада.

– А еще он прислал тебе книгу?

– Ох, нет, нет. Эту я привезла с собой. Мы беседовали об одном моменте в истории, по которому не сошлись во мнениях.

– Да. Я помню, в детстве ты была без ума от сказок о рыцарях.

Теперь они оба залились краской. Аббатиса перевела глаза с Лукреции на молодого человека. Взгляд, которым она его одарила, мог превратить виноград в вино. Новички хорошо знали его, и теперь он точно так же подействовал на Педро.

– Дорогая герцогиня, матушка настоятельница, мне пора в путь. Ваше письмо будет доставлено отцу через час, можете на меня положиться.

Очевидно, письмо уже лежало у него в сумке, делая бессмысленным его дальнейшее пребывание здесь.

– Спасибо, сеньор Кальдерон, – сказала Лукреция. – Легкой вам дороги.

– Матушка настоятельница, – он низко поклонился. Она в ответ лишь кивнула головой. Молодой человек чуть замешкался и наконец ушел.

Она подождала, пока закроется дверь.

– Моя дорогая герцогиня…

– Как вы уже знаете, сеньор Кальдерон – самый преданный гонец нашей семьи, – беспечно перебила ее Лукреция. – Мы уже были немного знакомы до того, как я приехала сюда. Он благородный и честный молодой человек, посвятивший свою жизнь службе нам.

– Да, я все понимаю.

Как и подобает женщине, ответственной за множество молодых душ, аббатиса была тонким психологом и обладала отличной памятью, хорошо зная всех, кто когда-либо проходил через ее руки, особенно знатных особ. Уже в двенадцать лет Лукреция проявляла неуемную жажду жизни, а еще желание угодить Богу и своей семье. Однако она никогда не умела хорошо врать.

– А вместе с письмами он приносит мне и кое-какие новости. Рассказывает о том, что может пригодиться, когда я вернусь. Да мне и приятно услышать о чем-то, ведь я так скучаю по Риму. Разумеется, здесь мне очень нравится…

Что ж, по крайней мере можно порадоваться тому, что она еще не разучилась говорить правду.

– Моя дорогая герцогиня, – начала аббатиса снова, на этот раз более твердо. Теперь Лукреция больше не перебивала ее. – Это большая честь, что ты вновь пребываешь в стенах нашей скромной обители. Тебя вверил нам не кто иной, как сам папа римский, и наша задача, и вместе с тем наша отрада, защитить твое тело и душу.

Она помолчала, давая возможность обдумать сказанное. Теперь надо быть осторожней: эта молодая женщина влиятельна, хоть сама того и не желает, и разразится настоящая катастрофа, если в монастыре произойдет какой-то скандал. Вместе с тем не стоит и обижать ее.

– Как мы знаем, сейчас ты переживаешь сложный период. Мы каждый день молимся, чтобы Господь нашел способ освободить тебя от твоего неудачного брака и восстановить непорочность твою в глазах всего мира. И посему я считаю, что сеньору Кальдерону лучше проводить с тобой за беседами меньше времени, а посвятить себя всего лишь доставке писем.

– Сколько времени он здесь проводит и о чем мы говорим, не ваше дело, мать настоятельница, – резко сказала Лукреция.

– Со всем уважением, оно все-таки и мое.

– Мы ничего не делаем, просто болтаем.

Аббатиса смотрела, как покраснело ее милое личико. Когда-то давным-давно она и сама была влюблена в жизнь, и лязг засовов монастыря слышался ей не самой сладкозвучной песней. Но сейчас она ни за что не поменялась бы с ней местами.

– Зачастую важно не только то, что человек делает, но и то, что он чувствует.

Лукреция посмотрела на нее.

– Я… Я еженощно молюсь.

– Я знаю. Ты всегда любила общество Бога, Лукреция. Я хорошо помню это. И Он всегда помогал тебе. И всегда будет. Я попрошу кого-нибудь найти твою служанку и прислать к тебе. Верю, что молитвы ее не прошли даром.

– Мать настоятельница…

– Да, дитя мое.

– Вы… вы ведь никому не расскажете? – По интонации было не угадать, приказ ли это или просьба. – Я имею в виду… свою семью.

Поистине, она ни за что не хотела бы сейчас поменяться с ней местами. Что за тяжкую ношу налагают на человека власть и богатство!

– Я говорю лишь с Богом, – сказала аббатиса.

Но, произнося это, она почувствовала смутное волнение, будто даже молитвы ее порой могли просочиться за монастырские стены в суетный мир слухов и сплетен.

Глава 34

Когда же обо всем узнал Чезаре? Разумеется, далеко не сразу. Сначала он, любивший сестру сильнее любой другой женщины на земле, был слишком занят своими мужскими заботами. Он вернулся из Неаполя необычайно энергичным. Его кожа вновь стала гладкой и нежной. Когда он облачился в церковные одежды, то походил скорее на охотника, чем на кардинала, и тяжелые полы его рясы волочились за ним, будто пытаясь не отставать. Что до Лукреции, она была в безопасности, почту между Ватиканом и Сан-Систо доставляли регулярно, но когда это происходило, он часто бывал на заседании или где-то еще. До тех пор пока то, о чем он сообщал Педро, не просачивалось на улицы, у Чезаре не было причин сомневаться в преданности своего гонца.

Другие же были менее осторожны на язык. В ноябре Джованни Сфорца официально сдал позиции: в герцогский замок в Пезаро нагрянули толпы докторов и теологов, чтобы засвидетельствовать публичное признание злополучного герцога в своем мужском бессилии. В менее официальной обстановке он, тем не менее, не прекращал жаловаться на чудовищную несправедливость происходящего, так что теперь добрая половина Италии сплетничала о том, что Лукреция скорее шлюха, чем девственница, и любима прежде всего собственным отцом. Папа, вновь став добродушным, лишь смеялся над подобными оскорблениями. Они победили, и пусть проигравшие болтают что угодно. Чезаре реагировал куда суровей. Никто не смеет обижать его сестру! Кроме того, через несколько недель она сама должна предстать перед церковным судом и заявить на весь мир о своей девственности. Да эти Сфорца не погнушаются пустить слухи и внутри монастырских стен. Он послал за Кальдероном.

– Нынче от него мало проку, – как бы невзначай сказал Микелетто.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Видать, он втюрился, как кобель, в какую-то служанку или еще кого. Даже стихи пишет.

– Кто она?

– Не имею ни малейшего понятия. Мальчишки не смогли вытянуть из него ни слова. Кем бы она ни была, видимо, не подпускает его слишком близко. Ха, а может, это монашка? О монастырях порой ходят такие истории….

– Почему мне не сказали?

– А о чем говорить? – пожал плечами Микелетто. – Он по-прежнему скачет верхом быстрее любого другого. И рот на замке держит. Что еще нужно от гонца?

Когда он видел его в последний раз? Четыре, пять недель назад? Может, дольше. Чезаре напряг память, но вспомнил лишь обычные учтивость и преданность.

– Скажи мне, Педро Кальдерон, как тебе Сан-Систо?

– Монастырь? Довольно тихое место.

– А когда ты приезжаешь, кто отводит тебя к герцогине?

– Я… там есть сестра-караульная.

– Ей разрешено общаться с тобой?

– Да. Хотя я не назвал бы это общением.

Чезаре засмеялся. Педро улыбнулся в ответ. Мужская болтовня. Он вдруг вспотел, будто его тело почуяло страх, который еще предстояло обнаружить рассудку.

– А аббатиса? Настоящая львица?

– Несомненно.

– Хорошо. Нам нужно, чтобы наша дорогая сестра пребывала сейчас в безопасном месте.

– Ах, нет места безопасней, ваше высокопреосвященство.

– А сама герцогиня? С ней все в порядке?

– Я… думаю, да. Да.

– Она оправилась от смерти брата?

– Полагаю… она нашла успокоение. Она человек с большим сердцем и прекрасной душой.

Он запнулся, но Чезаре уже увидел свет в его глазах. Поэзия, да?

– Я всегда хотел, чтобы она могла доверять тебе, ведь ты наш связной. Она хорошо отзывается о тебе в своих письмах.

– Правда? – С тех пор, как аббатиса прервала их встречу, его визиты стали короче, и вести себя приходилось осторожнее, но это ничуть не охладило его порывов. Запретный плод сладок.

– Интересно, не приоткрыла ли она тебе свое сердце?

– Нет, нет, господин. – Теперь Педро почувствовал себя так, будто его подвесили на стену на крюк, а ноги свободно болтаются над землей. – Я ведь простой гонец.

– Что ж, как мой гонец, думаю, ты должен во всем потакать ей.

– Я… я делаю все, что в моих силах. Моя жизнь посвящена службе вам.

– И ей, так?

– Ей… то есть герцогине? Разумеется, – пробормотал молодой человек. С каждым ответом ему казалось, что крюк все крепче впивается в плоть.

Дверь неслышно открылась, в нее проскользнул Микелетто, отвесил быстрый поклон и чуть махнул рукой, будто его тут ждали. Педро поклонился в ответ и натолкнулся взглядом на его широкую улыбку. Страшное зрелище.

– Что ж, должен поблагодарить тебя за преданную работу на протяжении этих месяцев. Могу сказать, что у меня хорошие новости. Нам больше не потребуются твои услуги. Герцогиню вызывают, чтобы представить доказательства церковному суду. Она покинет монастырь, как только все будет готово для отъезда.

– Ах, так развод все-таки состоится? – На секунду Педро не смог совладать с волнением в голосе.

– Да.

– Она… будет рада узнать об этом.

Наступило молчание. Каждый ждал, когда другой заговорит. Чезаре улыбался. Педро ощущал теперь почти физическую боль, и мысль о том, чтобы уйти, он воспринял с облегчением. Вот только…

– Я был бы… хочу сказать, что отвезти ей эту последнюю весть – большая честь для меня. Я знаю, как счастлива она будет об этом услышать.

– Нет необходимости. В письме будет указана лишь дата, когда ее заберут. Так что ответ не потребуется. Микелетто может отдать письмо сестре-караульной. Может, они найдут успокоение, заглянув друг другу в лицо.

Теперь оба они разразились смехом.

Педро Кальдерон поклонился, собираясь уходить. Когда он уже подошел к двери, его окликнул Чезаре:

– Сколько ты у меня на службе, Кальдерон?

– Пять лет и три месяца, ваше высокопреосвященство.

– И все это время ты служил мне верой и правдой.

– Отдал бы жизнь за вас.

– Тогда мы должны как-то наградить тебя.

Когда он ушел, Чезаре сел, положив одну руку на стол, и забарабанил пальцами по его поверхности.

– Мне нужно знать, что происходило за стенами монастыря, – сказал он наконец.

– За стенами монастыря? Но как?

– Есть способы. Он набит девицами из знатных семей, и, могу поклясться, в приемный час они трещат как сороки.

– Почему бы не спросить аббатису?

– Потому что, мой дорогой Микелетто, если она хорошо делает свою работу, то честна лишь с Господом и двулична со всеми остальными.

Микелетто внимательно посмотрел на него.

– Уж не думаете ли вы…

– Пока я ничего не думаю. Но кто знает, о чем я подумаю потом….

* * *

Незадолго до Рождества Лукреция предстала перед церковным судом. Она приехала из Сан-Систо неделей раньше и поселилась в Ватикане, где и проводила время за зубрежкой предстоящей речи, решая, какой наряд выгоднее подчеркнет ее невинность. Волнения о том, что ей придется явиться в суд, теперь сменились страхом, справится ли она со своей задачей. Ее браку пришел конец, ничего не вернуть. Александр сам пришел проверить, готова ли она к предстоящему испытанию, и, обнимая ее, с трудом прятал слезы.

– Ах, ты отрада моих глаз! Ты похожа на святую деву, идущую на муки, чтобы постичь Бога.

С тех пор как Александр ударился в показную набожность, он стал использовать более витиеватые обороты речи.

Она сразу расположила к себе престарелых священников, облаченных в расшитые золотом мантии, эта молодая девушка (ей еще предстояло отпраздновать свой восемнадцатый день рождения), обладающая природным изяществом и отличным знанием латыни. То, что виделось грязной обязанностью, стало для многих удовольствием; были в зале и те, кого просто возмутило, что столь юная и прекрасная душой и телом молодая женщина стала объектом такой чудовищной клеветы. Впрочем, они были также порядком заинтригованы происходящим. После допроса настало время проверки: в маленькой комнате две взволнованные повитухи подняли ее юбки и осторожно ощупали самые интимные места, впрочем, не особо в этом усердствуя.

Когда она вернулась в зал суда, для вынесения решения потребовалось не более нескольких секунд: она девственница, и ее брак с Джованни Сфорцей с этого момента аннулируется.

В тот вечер они ужинали в Зале святых в личных апартаментах папы: она, Чезаре и Александр. Когда она пришла, стол был уже накрыт, а помещение освещено танцующими на сквозняке свечами, которые отбрасывали тени на недавно расписанные люнеты на сводчатом потолке. Каждый святой был изображен на фоне пейзажа, полного жизни и ярких красок. Никогда еще злоключения мучеников не выглядели так правдоподобно, так современно. Александр был пока занят, и ее встретил Чезаре, полностью облаченный в одеяния священнослужителя, подобающие для присутствия на судебных процессах. Чезаре, которого она не видела с глазу на глаз уже семь месяцев. Которого, несомненно, она теперь снова любила.

– Ах, дорогая сестра, что за представление! Судьи сравнивали тебя с Цицероном, причем не в его пользу. Жизнь в монастыре поистине тебе подходит.

– Думаю, мне больше подходит развод, – засмеялась Лукреция. Она еще пребывала в приятном волнении. – Не могу поверить, что все позади! А ты, Чезаре? С момента нашей последней встречи тебе довелось короновать короля. Ты только вообрази!

Он пожал плечами.

– Голова его меня не особо впечатлила.

– Твоя-то впечатляет куда больше. – Она коснулась маленького шрама на его скуле. – Что это? Ты ведь не дрался?

– Ерунда. Последствия лихорадки, которую я подхватил в Неаполе.

– Ох… и как Неаполь?

– Было жарко, – засмеялся он. – А как жилось в монастыре?

– Тихо.

– А гонец, которого мы выбрали для тебя? Он хорошо справлялся со своей задачей?

– О да, замечательно справлялся, – беспечно сказала Лукреция. – Как отец? Должно быть, он ужасно переживал. Я провела много часов в молитвах о Хуане.

– Ты не чувствовала себя покинутой?

– Что?

– В монастыре. Я не хотел бы, чтобы ты страдала от отсутствия любви.

Никто другой не смог бы догадаться. Но никто и не знал ее брата так, как она.

– Отсутствия любви? – повторила она, не переставая широко улыбаться. С люнета над его головой на нее смотрело миловидное лицо святой Варвары в триумфе своей веры, ее золотистые волосы струились по спине. Покуда сердце твое чисто… – Напротив, обо мне очень хорошо заботились. Аббатиса мудрая женщина, кроме того, как ты помнишь, я провела в Сан-Систо все детство.

Разумеется, она сразу забеспокоилась, заметив необъяснимое отсутствие Педро. Однако вскоре пришли новости о предстоящем судебном процессе, и у нее не было времени всерьез задуматься. С их последней встречи с Чезаре много воды утекло. В письмах они никогда ни о чем не упоминали, так что сейчас почти казалось, что ничего и не было. Она едва могла вспомнить прикосновение его языка к ее губам, вытесненные теперь уже другими чувствами. Разве может он что-то подозревать? Нет, исключено! Аббатиса честная женщина, и в любом случае они не совершали ничего предосудительного. Ей-богу, пока она была замужем, случались моменты, за которые ей было гораздо более стыдно. Вспоминая о каменной лавочке в саду монастыря, она ощутила легкий укол грусти.

– Ваше высокопреосвященство? – Раздался стук в дверь, а вслед за тем появилось невозмутимое лицо Буркарда. – О, госпожа Лукреция!

Госпожа Лукреция. Больше она не герцогиня Пезаро. Он первым подтвердил это вслух. Легкая дрожь волнения пробежала по телу.

– Сеньор Буркард, рада снова видеть вас. Надеюсь, у вас все хорошо.

– Да, госпожа, все хорошо. Я… Его святейшество послал меня сказать, что скоро будет, но если вы голодны, ужин можно подать, не дожидаясь его.

– Он с Неаполем или с Испанией? – спросил Чезаре.

– Полагаю, с Неаполем. – Буркард развернулся к выходу, но на полпути замер. – Я рад, что вы в целости и сохранности вернулись домой.

– Боже, твое возвращение обрадовало даже эту ящерицу, – сухо заметил Чезаре. – Может, и мне надо ненадолго съездить в монастырь?

– Ха! Да поможет Бог всем женщинам, когда ты его покинешь!

Они немного поболтали. Слуги носили блюда: зимний бобовый суп, мясо, фаршированные макароны, – любимая простая пища папы. После того как были возданы подобающие молитвы, Лукреция решила поговорить о Хуане и событиях, последовавших за его смертью.

– Расскажи мне все. В монастыре шептались об отцовской скорби и вновь обретенной набожности. Как он? Сильно ли изменилась церковь от его духовного рвения?

– Нескольких продажных людишек посадили в тюрьму. Совет обсуждает новые реформы. Все со всем согласны, пока вопрос на рассмотрении, но потом резко теряют к нему интерес. – Он пожал плечами. Над дверью в зал обнаженный святой Себастьян корчился под градом стрел, но его жертвенность впечатляла куда меньше, чем горделивые позы атлетически сложенных и модно одетых юношей, стрелявших из арбалетов. Похоже, художника они интересовали куда больше. – Чтобы очистить эти авгиевы конюшни, потребуется нечто большее, чем духовное рвение.

– А отец?

– Более-менее пришел в себя. А ты, моя возлюбленная сестра, как ты пережила все это?

– Думаю, ты все знаешь из моих писем, – сказала она, теперь стараясь осторожней подбирать слова. – Поначалу было очень тяжело, но с Божьей помощью я нашла утешение.

– И Бог вернул тебе способность смеяться?

– Что? – Она нахмурилась, делая вид, что не понимает, о чем речь.

– Я слышал, что там звучал смех…

– Ах, у мужчин часто такое предвзятое мнение о монастырях, Чезаре. Знаешь, там не так уж уныло. Разумеется, я могла там смеяться. После выплаканных слез смех дарует душе облегчение.

– И поэзия. Там была поэзия?

– Поэзия? – Нет, это не аббатиса. Она никогда бы их не выдала. Тогда кто? – Почему ты спрашиваешь меня о поэзии?

– Может ведь брат проявить заботу о сестре? Чем ты развлекалась, сидя в келье?

– Развлекалась? Да как я могла развлекаться? Меня посещала лишь аббатиса да твой гонец, – с жаром сказала она, хотя внутри у нее все похолодело. – Кто рассказал тебе всю эту чепуху?

– Ах… просто птички на хвосте принесли…

– Тогда могу заверить тебя, что они грязные сплетники. – Она сама подивилась тому, как уверенно звучал ее голос. – Я, как и прежде, твоя дорогая и любимая сестра. Я выплакала все глаза по брату, молилась за него день и ночь, а потом, с Божьей помощью, научилась вновь улыбаться. Я выступила в суде и избавилась от мужа, заявив о своей девственности перед ликом святой церкви. О чем еще ты просишь меня, брат?

– Браво! – сказал он. Тут дверь распахнулась, и в зал тяжелыми широкими шагами, раскинув руки для объятий, вошел Александр. – Надеюсь, твое красноречие положит конец сплетням.

– Что? Никаких больше сплетен, Чезаре! – Зычный голос папы был полон любви. Лукреция встала из-за стола и бросилась к нему. – Твой брат тратит жизнь на то, чтобы измерять уровень грязи вокруг. Но ты, моя восхитительная дочь, сегодня сама чистота и невинность, вопреки всей мерзкой клевете, которую распространяет твой бывший муж.

– Клевета? Что за клевета?

– Ах, мы не будем даже говорить об этом! Ты девственница, приехавшая из монастыря, эти слова вгонят тебя в краску. Нет, не будем говорить о прошлом. Идемте, идемте за стол. Я умираю от голода. Вы уже помолились? Тогда я добавлю лишь пару слов. Поднимем же очи наши к небу в благодарность Господу нашему за его заботу о нашем добром будущем.

Он сел, хлопнул в ладоши, переплел свои изящные, увешанные перстнями пальцы, водрузил на них голову и зашептал слова молитвы. Когда он вновь поднял глаза, на лице его сияла широкая улыбка.

– Значит, ты ей ни слова не сказал? – спросил он Чезаре.

– Нет, нет. Мы говорили о другом.

– Великолепно. Тогда расскажу обо всем прямо сейчас. Строго между нами, в комнате, полной святых, пусть будут нашими свидетелями. – И он обвел рукой потолок, будто приглашая их присоединиться. – Нам есть что отметить, Лукреция. Твое возвращение домой. Ах, как же мы счастливы снова видеть тебя! Конец твоего брака. И тебя ждет вознаграждение за все твое терпение и страдания.

Он сделал паузу, нагнетая интригу.

– У меня будет новый муж, – сказала она.

– О нет! Тебе уже кто-то сказал! Но кто? Кто? Ведь не тот молодой гонец? Нет – откуда ему знать?

– Твой гонец безупречен, – твердо сказала Лукреция. – Никто не говорил мне, отец. Ночь сменяет день. Так и должно случиться. Могу ли я узнать имя этого мужчины?

– Ох, он настоящий мужчина, клянусь Богом! Красивый, учтивый, образованный, нежный, храбрый, у него отличные ноги и репутация хорошего танцора.

Она поймала себя на том, что думает о Педро, и в груди защемило.

– Отец, я не могу выйти за своего брата, – сказала она вместо этого, удивляясь собственному кокетству.

– Увы, не можешь, – засмеялся Александр. Как же безмерно был он рад видеть свою дочь снова дома. – Но ты можешь выйти за своего зятя.

– Зятя? Ты про брата Санчи? Альфонсо?

– Да. Да, я говорю о нем. Ты рада?

– Я… – Лукреция замешкалась. Она хорошо помнила, как лицо Санчи сияло каждый раз, стоило ей вспомнить о брате. – Все уже решено?

– Да, определенно. Чезаре провел большую работу в Неаполе, а сейчас, вот только что, я как раз встречался с их послом. Теперь ты свободна, и предложение сделано, хоть мы и повременим с официальным заявлением. Кое-кто еще захочет попросить твоей руки, пусть пока думают, что у них есть шанс. Что скажешь?

– Скажу, что если Испания для нас потеряна, мы должны удержать Неаполь.

– Ха! Ты только послушай ее, Чезаре! Где еще отыщешь такой ум в столь прекрасной головке! Она Борджиа до мозга костей.

– Только… Я не понимаю, как это получится. Я хочу сказать, Джоффре женат на Санче, но при этом не может иметь никаких притязаний на трон, как не смогу и я, ведь они оба незаконнорожденные.

– Ого! Да ты, видимо, изучала в монастыре политику! Все говорят, что хорошая аббатиса должна быть хитрой, как лисица. Дело в том, что в новой королевской семье будут и другие возможности для брака. Но это все в будущем. – Александр заговорщически посмотрел на сына. – А сейчас скажи мне, что ты рада. Он определенно тебе понравится, ты согласен, Чезаре? Ты должен знать его лучше, чем я.

– Несомненно, – тихо сказал он. – Он очень красивый мужчина.

– Тогда мне нужно познакомиться с ним. Знаю, Санча будет счастлива. Она нежно любит его.

– Как и полагается хорошей сестре. И мы все тоже полюбим его, – сказал папа и потянулся за еще одной порцией фаршированных макарон.

Глава 35

За семь месяцев, которые Лукреция провела в монастыре, мир сильно изменился. Вернувшись во дворец Санта-Мария-ин-Портико, она обнаружила, что богатство его убранства смущает ее после простоты монастырских покоев. Попугаи, которые украшали расписанные фресками стены приемной, их яркое зеленое оперенье, контрастирующее с розовым и оранжевым узором деревьев, теперь выглядели чересчур яркими. Неужели она и правда предпочла бы серые голые стены? Адриана тоже казалась слишком шумной, но это потому, что теперь ее повсюду сопровождало клацанье трости об пол.

– У меня внутри колена рассыпались косточки. Ах, как они дробятся и стучат! Мне нужно отдохнуть, но когда? У меня столько дел!

Как и всегда, она любила пожаловаться на жизнь.

А Джулия? Что ж, Джулии, кажется, нездоровилось, и она была совершенно не в состоянии принимать гостей.

– Что? У нее что-то заразное? Ты не упоминала об этом в письмах.

– Да. Что-то с легкими и пищеварением. Мы бы сказали тебе, но не ожидали, что ты вернешься так скоро.

– Что ж, я вернулась, тетушка, и, разумеется, хочу повидать ее.

– Э-эх…. – протест Адрианы растворился в ее глубоком вздохе. – Хорошо… в конце концов, мы ведь семья.

Джулия лениво свернулась калачиком на диване под целой горой бархатных накидок, огонь в камине плевался искрами в морозный воздух. Она выглядела румяной, даже чуть прибавившей в весе. Казалось, она абсолютно здорова.

– Увы, я не могу обнять тебя, дорогая Лукреция. Как видишь, у меня постельный режим.

– Что это? Что говорят доктора?

Джулия пожала плечами, заметив быстрый предостерегающий взгляд Адрианы.

– Ах, полно, матушка. Да и кому она может разболтать? – Она вздохнула. – Моей хандре доктора не помогут, Лукреция.

– Ох! – Она внимательно смотрела на нее, лицо посерьезнело. А жизнь-то продолжается! – Так когда ты думаешь пойти на поправку, моя дорогая кузина?

– С Божьей помощью к концу марта.

И комнату, наконец, наполнил звонкий смех. Адриана попыталась утихомирить их, но Джулия только отмахнулась.

– Сколько можно секретничать? Считая мою служанку, всего пятеро знают, что со мной, и трое из них сейчас в этой комнате. Мне кажется, я лежу здесь уже целую вечность. Думаю, я заслужила право посмеяться. Нынче веселее проводить время в монастыре, чем здесь.

– Искренне надеюсь, что это не так! – поспешно воскликнула Адриана, но было видно, что она рада.

– А кто пятый? – хитро спросила Лукреция.

– Ах, что ж, скажем так: это не мой муж.

– Но… – Лукреция покачала головой. – Март? – подсчитать не составило труда. – Я хочу сказать… все говорят, что…

– …что папа был охвачен горем и всего себя посвятил разработке новых реформ. Ты права. Так и было. Он погрузился в столь сильную печаль… И раскаянье его искренне. Нет, боюсь, тут моя вина. Я соблазнила его, – она вздохнула. – Тебя здесь не было, Лукреция. Его скорбь была ужасна. Твое сердце разбилось бы, увидь ты такое.

– Да, все так. Ужасна! – вторила ей Адриана. – Ужасна. Никто не мог ничем ему помочь. Мы опасались за его рассудок.

– Некоторые опасались, да. Но я знала, что болит его сердце, а не разум, – тихо произнесла Джулия. – Сначала он не хотел даже видеть меня. Ты только представь! Я каждый день отправляла гонца: то с небольшим подарком, то с письмецом, то с моими молитвами. И однажды днем он пришел. И хоть поначалу рыдал, я сделала так, чтобы он улыбнулся. Не думаю… Ах! О, ты только потрогай! – Она схватила руку Лукреции, засунула ее под покрывало и положила на свой заметно округлившийся живот. – Вот тут. Тут. Ты чувствуешь?

И она почувствовала. Твердые толчки под пальцами, будто там неспелый персик или яблоко.

– Ох, он всегда так активно шевелится! Он двигается совсем не так, как Лаура. Он просто неутомим и такой сильный. Ха!

– Что? Ты знаешь, что будет мальчик?

– Да, я чувствую. Здорово, правда? Мальчик, чтобы занять в его сердце место любимого Хуана. Это будет такой хороший подарок, что Бог, возможно, простит меня за все мои прегрешения.

– Ах, не думаю, что Бог зол на тебя, Джулия. Ты хорошая женщина.

– Узнай о моем положении сплетники, они бы с тобой не согласились. Тебя здесь долго не было, Лукреция. С тех пор, как убили Хуана, в городе только и делают, что перемывают косточки всем Борджиа. Тебе повезло больше всех: в монастыре тебя никто не беспокоил.

– Что ты хочешь сказать? И обо мне говорят? Но что?

– Не хочу тебя волновать. Сплетни – развлечение для бедняков. А удел богатых – быть темой для сплетен.

– Но не в глазах Бога, – вставила Адриана, подтыкая ей одеяла, а затем позвала слугу бросить дров в огонь, ведь за окнами завывал зимний ветер. – Бог считает, что сплетничают лишь о тех, кто дает повод. А среди нас таких нет.

* * *

Поскольку говорить с ней об этом никто не хотел, приходилось наводить справки самой. Разумеется, она боялась, не случилось ли чего с Педро. Если Чезаре что-то подозревал (что и откуда?), то могли и другие. Она рискнула спасением своей души, заявив о том, что девственница, коей уже давно не являлась. Не заклеймят ли ее шлюхой за то, чего она на самом деле не совершала?

Вскоре до нее дошли новости.

– Нет! Как же это? Почему он говорит такое?

– Не знаю, госпожа. – Пантисилея услышала сплетню, едва выйдя на улицу. – Он повторил это несколько раз, так что теперь все передают его слова друг другу.

«Папа забрал свою дочь обратно, чтобы обладать ею самолично». Как можно быть таким жестоким? Она вспомнила их последнюю встречу, как муж дрожал в ее присутствии, боясь даже собственной тени. «Теперь ты должен уйти, Джованни», – сказала она тогда. Кто знает, что могло бы произойти, если бы он остался. Они не были счастливы вместе, это точно, но она, как могла, заботилась о нем. Видит Бог, без ее вмешательства его уже давно нашли бы мертвым в какой-нибудь канаве, с отпечатками рук Микелетто на шее.

«Отец хочет обладать ею самолично». Так вот что думают теперь о ней люди? Об этом ли будут вспоминать посланцы, целуя ей пальцы или мило беседуя о событиях в мире? В тот же день во время визита доверенного лица герцога Гравина, который разнюхивал, не пора ли попросить ее руки, она несколько раз заливалась краской при мысли о том, что творится сейчас у него в голове. Впрочем, его лицо выражало лишь доброту и неподдельное восхищение ее учтивостью. Тем вечером она долго сидела перед зеркалом: если все правда, это должно отразиться у женщины на лице. Разумеется, все случается. Мир кишмя кишит разными историями. Все знают, что в Римини старый Сиджизмондо Малатеста, которого давно считали олицетворением зла, держал при себе обеих дочерей и сына ради собственных удовольствий. Она вспомнила неуклюжие объятья своего отца, резкий запах его тела под одеждами, его нежные поцелуи. Но так и должно быть: нежные поцелуи от любящего отца. Как посмел кто-то думать иначе? Потом она подумала о жаркой любви Чезаре, о его настойчивом языке. Ну и что? Может, в ее семье любят не так, как в других. Может, это говорит в них испанская кровь.

«Сплетничают лишь о тех, кто дает повод», – звучал у нее в ушах голос Адрианы. Золотые слова. И все же они с Джулией изо всех сил стараются удержать в тайне чей-то потяжелевший живот. Вопрос не в том, делаешь ты что-то или нет, а в том, насколько убедительно тебя в этом обвиняют.

Следующие несколько недель она не покидала дворец. Необходимости в этом почти не было, ведь зима выдалась необычайно суровой. После проливных дождей Тибр как-то ночью вышел из берегов и залил весь город, унося в своих водах содержимое подвалов и конюшен, так что лошадей пришлось искать потом за несколько миль от дома, а фермеры обнаружили, что их полные вином бочки смыло в поля. А ниже по реке у городских ворот выловили тело с двумя головами и пятью ногами. Может, это просто городские слухи, ведь никто из сплетников сам не видел его, хотя все знали кого-то, кто знает того, кто видел. Чудо природы, ужас мироздания. Они с Педро болтали о подобных вещах. Педро. Лукреция ничего не слышала о нем уже два месяца. Но когда она послала Пантисилею разузнать хоть что-нибудь, молодая женщина лишь покачала головой.

– Не думаю, что стоит это делать, госпожа.

– О чем ты?

Она пожала плечами.

– Просто… ну…

– Что? Ты о чем-то недоговариваешь? Потому что…

– Не моя вина, госпожа. Я никому и слова не сказала, клянусь могилой своей матери.

– Можешь клясться чем угодно, но как я узнаю, могу ли доверять тебе, пока ты все мне не расскажешь? – в отчаянье воскликнула Лукреция. – Что ты слышала?

– Что его отправили в тюрьму за то, что он делал с вами.

– Делал? Что он делал?

– Не знаю. – Девушка беспомощно пожала плечами. – Люди говорят, леди Адриана занялась поисками повитухи. Как ни старайся, такой секрет долго в тайне не удержать.

* * *

Когда она потребовала, чтобы Буркард доложил о ее прибытии, Чезаре и отец совещались вдвоем в папском тронном зале. Она заговорила, едва за церемониймейстером закрылась дверь:

– Что бы ты ни слышал обо мне и Педро Кальдероне, это гнусная клевета. Он был мне хорошим другом, когда я больше всего нуждалась в нем, и не сделал ничего, чтобы заслужить тюремное заточение. Посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты освободил его. – Лукреция поняла, что дрожит, и попыталась успокоиться.

– Я же говорил тебе, что она расстроится, – мягко сказал папа.

Чезаре сидел, расслабившись, в мягком кожаном кресле подле отца. Он ничего не ответил.

– Подойди, моя дорогая. Тебя не должны волновать подобные вещи.

– Не должны волновать? Человек из-за меня в тюрьме, отец!

– Дитя, все сложнее, чем ты думаешь. Сейчас очень непростое время для нашей семьи. Если Бог нам поможет, а удача не отвернется, твой брак с Неаполем положит начало великим делам твоего брата. Однако король Федериго – человек глубоко верующий, и ему важна репутация будущей невестки. Уверен, твои отношения с Педро Кальдероном были вполне невинны, однако расползлись сплетни, и чтобы пресечь их, твой брат счел целесообразным убрать его из поля зрения.

– Правда? Если уж речь зашла о сплетнях, то я удивлена, что кто-то вообще толкует о Педро, ведь, похоже, весь Рим считает, что я состою в любовной связи с собственным отцом!

Александр нахмурился и отмахнулся, как от надоедливой мухи:

– Полно, никто не верит этому! В такую грязь поверит только идиот!

– А что насчет беременности Джулии? – тихо спросила она.

– Ах да, беременности. Кажется, события сошлись не самым удачным образом. Надеюсь сохранить все в тайне, по крайней мере до того, как родится ребенок. К сожалению, с тех пор, как ты вернулась в Рим, новости распространяются очень быстро.

– В этом случае арест Педро Кальдерона лишь подтверждает, что слухи правдивы.

– Если бы мы не убрали его с улицы, это сделал бы кто-то другой, – тихо проговорил Чезаре, внимательно наблюдавший за сестрой. – И тогда кто знает, какие истории он мог бы рассказать о том, чем вы двое занимались в монастыре.

Она повернулась и посмотрела на него в упор. Без церковного облачения он выглядел как настоящий городской щеголь: бархатные рукава камзола с прорезями, из которых выбивались маленькие облака белой вуали, бордовые штаны, обтягивающие ноги, словно вторая кожа. Нашить еще немного ювелирных украшений, и он будет выглядеть совсем как Хуан. Она вспомнила об аббатисе в ее простой рясе и сандалиях.

– Я уже сказала тебе, брат, – ответила Лукреция. – Мы не делали ничего предосудительного.

– Ты и судьям сказала, что твой муж никогда не касался тебя.

От такой неожиданной, вопиющей несправедливости она опешила.

– Не слушай его, отец. Я была несчастна и одинока. Я грустила. Педро Кальдерон повел себя со мной благородно. Он был добрее и честнее по отношению ко мне, чем любой из тех, с кем я встречалась при дворе. Да, мне нравилось его общество. Но что в этом плохого?

– Все, – бескомпромиссно сказал Чезаре. – Ты находилась в монастыре, чтобы уберечь свою невинность, пока твой засранец-муж распускал о тебе сплетни всем, кто выражал готовность послушать. Ты могла помочь себе лишь незапятнанной репутацией.

«Незапятнанной! Со сколькими женщинами ты сам разделил постель за последние полгода?!» – подумала она. Хотела было произнести эти слова вслух, но решила, что в этом нет никакого смысла. Любая женщина, повидавшая жизнь, знает, что есть две дороги: широкая, пышно убранная дорога для мужчин и невзрачная маленькая улочка для женщин. Свобода – привилегия мужчин, и любой разговор об этом их раздражает.

– Чезаре, Чезаре… – Голос ее отца был мягок. – Я знаю, как сильно ты заботишься о сестре. Но она через многое прошла, и я…

– Я люблю ее больше всего на свете, отец, и она это отлично знает. – Казалось, теперь Чезаре чувствовал себя вправе перебивать не только отца, но и папу римского. – Это не повод предлагать себя какому-то испанскому конюху.

Теперь все стало понятно по его голосу. «Ах, Пресвятая Богоматерь, он ревнив! – подумала Лукреция. – Мой брат ревнует. Я должна была догадаться раньше!»

Она посмотрела на отца, однако тот, похоже, не заметил признания, которое невольно сделал его старший сын.

– Чезаре, только послушай себя, – сказала она беспечно, хотя пульс уже отдавался у нее в ушах. – Ты говоришь обо мне с той же яростью, какая слышна в речах сплетников! Уж лучше поверь собственной сестре, чем уличной толпе. Зачем ей, которая любит тебя больше всего на свете, врать? Этого, как ты выразился, конюха ты выбрал сам, посчитав его надежным посыльным, и могу сказать, он уважает и любит тебя больше жизни. Он выполняет все, что ты пожелаешь.

Теперь она повернулась к Александру.

– Чтобы опровергнуть все эти чудовищные предположения, мне, несомненно, надо чаще выходить в свет. Может, стоит пообедать с неаполитанским послом? Чтобы он удостоверился, что я не жду ребенка. В ином случае, когда он родится, все решат, что он мой. А то, что Педро Кальдерон в тюрьме, лишь утвердит их в этом мнении.

– Да, да, разумеется. Я уже думал об этом. Не волнуйся. Что до ребенка, пусть судачат сколько влезет, слухи угаснут, когда их нечем будет подкармливать. Едва наступит подходящий момент, я признаю отцовство. Дай только время уладить все с твоим замужеством и с делами твоего брата.

– Что за дела?

Наступила тишина. Мужчины подозрительно переглянулись.

– Если вы считаете меня достаточно близким членом семьи, чтобы я приняла на себя ответственность за чужого ребенка, значит, я имею право знать о планах моего брата.

Папа громко засмеялся. Жизненный путь женщины неказист и узок, и она сильно рискует, высказываясь с такой прямотой, но Александру всегда нравилось, когда его женщины открыто выражали свои мысли. По крайней мере, покуда они любили его.

– Придет время и Чезаре сбросить кардинальские одежды. Он покинет церковь, чтобы жениться.

– Ах! – Лукреция уставилась на брата. Теперь он улыбался, но как-то неуверенно. Такая улыбка не шла ему. – Разве это возможно?

– С Божьей помощью и моим талантом политика – да, – сказал Александр. – И снова ты посвящена в семейную тайну. Об этом не стоит никому говорить.

Она засмеялась.

– И с помощью этого брака вы получите Неаполь?

– Мы на это очень надеемся.

– Что ж, тогда мы породнимся и таким образом. Станем еще ближе. – Лукреция подошла к брату и расцеловала в обе щеки. Сейчас даже ей было трудно понять, рада ли она, или это простое притворство, в таком нервном возбуждении она находилась. – Должна сказать, ты всегда больше походил на жениха, а не на кардинала.

Он встал и привлек ее к себе. Она ощутила, как напряжено его тело за тонкой бархатной тканью камзола. Папа лучезарно улыбался. Кому нужны разногласия, когда можно наслаждаться жизнью!.. Чезаре не размыкал объятий, и, немного обождав, она сама мягко отстранилась.

– С нетерпением жду встречи с моей новой невесткой, – весело сказала Лукреция, как будто они уже помирились, и неважно, что он думает на этот счет. – А раз с этим вопросом мы разобрались, то, может быть, когда все утрясется, ты отпустишь Педро Кальдерона на свободу?

Папа посмотрел на Чезаре.

– Я твоя любящая и преданная дочь, отец, – стояла она на своем. – И я смиренно прошу тебя сделать это для меня.

Чезаре не сводил глаз с пятна на полу рядом с троном отца.

– Обещаю, что так и сделаю, если это еще будет возможно, – очень мягко сказал Александр.

Она была рада услышать его обещание, и лишь потом, значительно позже, ее бросило в дрожь от того, как точно были подобраны слова.

* * *

Ребенок родился в середине марта. Худенький мальчик бешено дрыгал руками и ногами, пока его туго не спеленали, чему он тут же выразил свое недовольство, громко завопив. Адриана суетливо раздавала приказы, а Джулия лежала неподвижно, утирая слезы, вызванные родами. Через несколько дней у младенца обнаружился такой аппетит, с которым не могла справиться даже самая пышногрудая кормилица, а шуму он поднимал столько, что несколько любопытных послов вскоре отправили своим господам письма, уверенно сообщая о рождении ребенка. Новый Борджиа. К тому же мальчик.

Как и предсказывал папа, младенец Рима, как его сразу стали именовать, стал предметом бурной игры в «угадайку». Ребенок был здоровенький, а значит, родился точно в срок. Получается, зачатие произошло в середине июня. Самое позднее, в июле. Меньше всего ставили на папу и Джулию, хотя и допускали, что это могло произойти, когда его рыдания ненадолго утихали. Чезаре за свою жизнь наверняка произвел на свет не меньше дюжины детей – и вряд ли именно этому обеспечили хорошую крышу над головой. Следовательно, оставалась лишь Лукреция. Лукреция, девственная шлюха, которую муж имел бессчетное количество раз, хотя, определенно, не тогда, когда был зачат этот ребенок. Лукреция в то время ходила в платьях с завышенной талией, как требовала мода, поэтому легко могла скрыть свое пикантное положение. Июнь или июль. До или после монастыря? Когда новость дошла до аббатисы, она прочла такую проповедь о том, насколько велика сила молчания и как дьявол использует сплетни в своих грязных целях, какой позавидовал бы любой священник, но, увы, слишком поздно. Имя Педро Кальдерона, верного слуги папы римского и его сына, было уже на слуху. Была ли в том его вина или нет, он ответить уже не мог.

Не в характере папы отказывать своей дочери в просьбах. Да и злопамятным он не был. Однако ее жаркая мольба опоздала. То, что кто-то назвал бы судьбой, другие назовут точным расчетом. На следующий день после ее визита Иоганн Буркард, аккуратный и скрупулезный во всем, что касается папских дел, заносил в свой дневник события четырнадцатого февраля 1498 года.

«Слугу, Педро Кальдерона, который в прошлый вторник упал – не по своей воле – в Тибр, сегодня выловили. В отношении этого происшествия по Риму пошли гулять слухи».

Когда наконец об этом узнала Лукреция, она свернула свою печаль в маленький тугой комочек и проглотила его. Ей восемнадцать, и надо жить дальше, хочет она этого или нет.

Часть пятая

Act est allea – жребий брошен

Надпись на мече, изготовленном для Чезаре Борджиа Лето 1498 г.

Глава 36

В королевской деревушке Амбуаз во Франции стоял погожий весенний день. Король Карл, который, как известно, не отличался высоким ростом, собирался прекрасно провести время, посетив шато, построенное для него неаполитанским архитектором – чьи работы так впечатлили монарха, что тот забрал его с собой в качестве военного трофея. Строительство было грандиозным, и все с нетерпением ждали оценки короля.

Возможно, дело в том, что король был очень нетерпелив. А может, неосторожен. Или (не приведи Господь!) архитектор не годился для этой работы и плохо рассчитал габариты. Что бы ни послужило причиной, но его величество врезался в косяк двери, не приняв во внимание ее высоту, и разбил голову о деревянную балку. Все услышали звук удара, и хотя, издав поначалу стон, король затем рассмеялся, перед глазами у него закружились звезды, и вскоре он слег в постель. Оставалось лишь надеяться, что это добрый знак и, очнувшись, он окажется на небесах.

Какая нелепая судьба постигла завоевателя Италии! Какая неудача! А вот для его кузена – Людовика Орлеанского, который теперь неожиданно стал королем Франции, совсем наоборот. Да и Борджиа это было на руку, ведь Людовику XII кое-что нужно было от папы. Судьба, повернувшись спиной к одному, показывает свое приветливое лицо кому-то другому.

Когда Александр услышал новости, его улыбка расплылась шире устья реки Тибр.

– Найдите кардинала Валенсии и отправьте его ко мне. Сейчас же.

* * *

Чезаре, как обычно, упражнялся в военных играх. Этот хладнокровный, хорошо тренированный молодой человек, беспощадный к собственным слугам, был не менее беспощаден к себе самому. Если уж ему суждено было покинуть церковь (а нынче он появлялся там настолько редко, что Буркард каждое его появление заносил в дневник), то он планировал как следует подготовиться к своей новой профессии: воина.

Верхом он проводил не меньше времени, чем на ногах: состязался в скорости, охотился или совершенствовался в прыжках на ходу с одного коня на другого. В Риме, в садах летнего дворца Ватикана, он практиковался в искусстве владения клинком: как рапирой, так и двуручным боевым мечом, стальным чудовищем, обращение с которым требует невероятно много сил и умения. Молодой бык Борджиа надрывался с раннего утра, как один, так и сражаясь с бойцами, присланными проверить его навыки.

С рапирой он управлялся куда изящней, совсем как профессионал. Сегодня он испытывал кольчугу. Три мастера состязались за право изготовить защиту для его драгоценного тела. Он крутился по двору, и кольчуга сверкала на нем тысячами крошечных стальных петелек, будто гипнотизируя, так что двое из его противников оступились. А может быть, просто поддались, ведь сражаться с любимым сыном папы небезопасно. Несколько недель тренировок – и Чезаре остался без партнеров.

– Вроде ты говорил, что они солдаты, – жаловался он Микелетто, который стоял в тени и делал какие-то заметки. – Никто из них даже особо не старался.

– А чего вы ожидали? Им платят за то, чтобы драться, а не за то, чтобы побеждать.

– Так заплати им больше, и пусть лучше стараются.

– А что случится, если вас поранят? Мы доплатим им сверху или вздернем на виселицу за то, что они проткнули сына папы?

– Тогда ты дерись со мной.

– С удовольствием.

– На двуручных мечах.

– Ох, слишком жарко для дополнительных доспехов.

– Пытаешься оправдать свое поражение?

Они надели нагрудники и шлемы и заскользили по кругу, делая ложные выпады и блокируя их, пока один не бросился на второго всерьез: огромные мечи со стуком перекрестились и сцепились как магниты, а их владельцы покачивались и толкались, пытаясь взять верх, пока наконец не разошлись, чтобы снова пуститься в свой несуразный танец. Звяканье стали, кряхтенье и возгласы еще долго разносились по саду. Но Чезаре и не думал сдаваться.

– Хватит! – закричал наконец Микелетто, отступая назад и бросая меч на землю. Он снял шлем и стряхнул пот с волос, на лице играла ухмылка. – Видит Бог, вам лучше побыстрее оставить церковь. Не знаю, сколько еще смогу вынести этих «ненастоящих» боев.

* * *

Неопределенность надоела не только Микелетто. Уже несколько месяцев ходили слухи, что кардинал Валенсии собирается сбросить алую рясу и посвятить себя военной карьере. Но пока все было по-прежнему.

Их не пугали масштабы задуманного. Папа, способный восстановить девственность своей дочери, определенно найдет, как его сыну вновь отрастить волосы на тонзуре. Нет, проблема была более прозаичной: деньги. Тридцать пять тысяч дукатов в год, если быть точным. Именно столько составлял доход от Валенсии и десяти других церковных приходов, которыми владел Чезаре: с ними кардинал эпохи Возрождения мог жить, ни в чем себе не отказывая, а без них сын папы римского останется всего лишь известной личностью без гроша в кармане. На что он тогда купит самую лучшую кольчугу? Или заплатит шпионам за услуги? Или – что куда важнее – как сможет стать тем человеком, за которого будет счастлива выйти замуж дочь какого-нибудь короля?

Папа делал все, что в его силах. Если бы Чезаре не стал кардиналом, ему, как старшему сыну Борджиа, по праву принадлежали бы титул и испанские земли Гандии. Теперь, однако, все это отошло его трехлетнему племяннику, и при малейшем намеке на возможность переиграть ситуацию испанская корона гневно шипела в дипломатической переписке. Возмущаться поведением папы уже вошло у них в привычку. Услышав, что кардинал Валенсии собирается отречься от священных обетов, к Александру на аудиенцию прибыл посол, посчитавший, что вправе давать советы по делам церкви.

– Да кем он себя возомнил? – зарычал папа, едва за послом закрылась дверь. – Как смеют эти испанцы читать нам нотации?

– Смеют, ведь у них теперь Новый Свет, откуда сыплется серебро и золото, стоит только чуть погрозить мечом, – сказал Чезаре. «И ты отдал им его», – мог добавить он, но подумал, что лучше не стоит.

– Ах, черт их побери! Они не нужны нам!

– Ты хочешь сказать: мы не нужны им?

– Что ж, однажды мы им понадобимся. Рано или поздно все приходят к нам.

* * *

Рано или поздно все приходят. В этом и состоит прелесть такой работы. Если не Испания, то Франция. Александр знал о проблемах нового короля Франции еще до того, как тот сам узнал о них. Ах, что за удовольствие наблюдать за ходом событий! Людовик унаследовал лишь совсем недавно объединенную страну. Бретань, в частности, принадлежала вдове покойного короля – Анне, и без нее она может снова потребовать независимости. Очевидно, ради блага Франции новый король должен на ней жениться. Лучшего не пожелает ни один мужчина: она прелестна, и он легко бы полюбил ее, но вот незадача, Людовик уже женат.

Ходили слухи, что брак этот далеко не счастливый. Людовик никогда не хотел жениться на своей нынешней супруге. Его вынудил отец. Cупруга столь уродлива (вроде обычная простушка, но кто знает, что скрывается под одеждой?), что он никогда не консумировал этот союз. По крайней мере, с его слов. И если бы папа помог ему с этой проблемой, он был бы безмерно благодарен… возможно, предложив земли и титул любимому сыну его святейшества.

Сделка обещала большую выгоду, и Александр сам написал ответ. Дело было столь срочным, что Чезаре пришлось явиться, наполовину облаченным в доспехи.

– Что?

– Он согласен! Необходимо лишь нанести тайный дипломатический визит, чтобы обсудить детали.

– Что он предлагает?

– Герцогства Валанс и Дуа.

– Этого будет достаточно?

– С точки зрения земель и престижа, несомненно. По уровню дохода, может, и нет, но король сам покроет разницу. Дело сделано, Чезаре. У тебя будут титул и деньги.

– А как насчет военной поддержки?

– Мы обсудим это, когда придет время.

– А мое сватовство к принцессе Карлотте? Это не менее важно, чем деньги.

– Людовик отлично знает об этом. Он надавит на нее и ее отца. Не волнуйся. Она будет твоей. Вопрос времени.

– Что ж, будем надеяться.

Впрочем, запланированный брачный союз Чезаре с Неаполем тоже не складывался: Карлотта, находясь при французском дворе под покровительством Людовика, проявила неожиданное упорство. По-хорошему, отец должен был приструнить ее, но король Федериго, пусть он широко улыбался Чезаре и дал ему свое молчаливое согласие во время коронации, теперь оказался не в восторге от этой идеи. Одно дело отдать Лукреции своего незаконнорожденного племянника, и совсем другое – позволить Чезаре заполучить его законную дочь, открыв этому скорпиону дверь в королевское гнездышко. Пока сын папы носил кардинальскую шапку, он мог и дальше избегать открытой конфронтации.

– Людовик пригрозит ему интервенцией. – Чезаре, как и подобало нынче его статусу, был не очень-то рад такому повороту дел. – Это заставит его задуматься над нашим предложением.

– Смотри не накаркай! Если французы снова придут на наши земли, нельзя пускать их ближе северных Апеннин.

Если французы придут… Александр тщательно подбирал слова. Что за странная вещь – право наследования! При коронации Людовика в списке его титулов значился не только Неаполь – что никого не удивило, – но и Милан, на который его орлеанская родня заявляла особые права. Стоит лишь копнуть поглубже в запутанные сети супружеских союзов, и окажется, что любые земли наполовину принадлежат кому-то еще.

Милан не только богаче Неаполя, но и гораздо ближе: небольшой переход через Альпы, и вот вы уже там.

– Нет, кто бы мог подумать, а? – Александр сел, на лице расплылась широкая улыбка. – Что небольшая трещина в черепе короля вызовет такую головную боль у Людовико Сфорцы. Сначала он предлагает французам Неаполь на блюдечке с голубой каемочкой, а вслед за этим они забирают Милан. Едва ли кто-то в Италии будет лить по этому человеку слезы. Учись на его примере, Чезаре. Заводи врагов, если уж приходится – а тебе придется. Но всегда следи за тем, чтобы самые сильные мира сего остались тебе друзьями.

– Я уже знаю все это, отец, – пробурчал он нетерпеливо.

– Тогда тебе не составит труда услышать все это еще раз, – добродушно сказал Александр. – Подойди, дай обнять тебя. Нас ждут великие свершения, и мне полезно вдохнуть запах пота от тренировок на теле солдата.

Чезаре выполнил его просьбу и открыл отцу свои объятия. Теперь ему приходилось все шире раскидывать руки. За последний год, с тех пор как умер Хуан, Александр потолстел, но при этом стал ниже ростом. В шестьдесят восемь он весил как двое мужчин и взял привычку сутулиться, чтобы казаться хоть немного меньше. Порой можно было услышать, как при ходьбе он пыхтит и отдувается. Поскольку собственное будущее Чезаре все еще казалось ему весьма неопределенным, он наблюдал за отцом, раздумывал, сколько времени у них остается, чтобы изменить мир вокруг, и с дрожью понимал, что не так уж и много. Однако Александр никогда ничего не боялся. Скорбь его поутихла, и теперь казалось, что смерть Хуана подталкивает его к новым свершениям. Глубокая набожность, такая же искренняя, как и печаль, сама собой прошла, стоило ему осознать масштабность задач. Раскаявшийся папа вызывал удивление, но кто и когда слышал о смиренных кардиналах? Многих реформы пугали куда больше, чем коррупция, и пока все приходили в себя, Александр вернулся к семейным делам.

Теперь Чезаре стал его Хуаном, и новости из Франции порядком воодушевили его. Что до возраста, отныне он больше не праздновал свои дни рождения. Шестьдесят восемь – это много, только если ты собираешься вскоре умереть. А смерь не входила в планы Александра. Чтобы отомстить тем, кто пытался его уничтожить, ему требовалось оставаться живым.

* * *

В годовщину смерти Хуана папа отслужил особую мессу за упокой его души и посетил могилу сына в семейной часовне Борджиа Санта-Мария-дель-Пополо, где беззастенчиво рыдал – впрочем, недолго, ведь его ждало столько дел! Папские послы как раз ехали во Францию, герцог и герцогиня Сквиллаче вернулись в Рим, а Ватикан уже окунулся в приготовления ко второму замужеству Лукреции.

Санча с нетерпением ждала приезда брата. Она проводила с Лукрецией многие часы, красочно расписывая достоинства Альфонсо и рассуждая, какая совместная жизнь ждет их при дворе.

Она вернулась в гораздо более радужном расположении духа, чем уехала, ссылка помогла ей залечить уязвленную гордость. Во время первой официальной встречи с Чезаре она изо всех сил старалась продемонстрировать, что он ей безразличен, и пришла в некое замешательство, когда он вновь и вновь оказывал ей внимание. Но бродячая кошка в ее душе почуяла обман, и в его присутствии она проявляла сдержанность. Разумеется, она поступила правильно. Чезаре ничего не чувствовал к ней (не то чтобы она не нравилась ему, хотя и могла так подумать), но поскольку взгляд его был устремлен на Неаполь, он должен был отпускать знаки внимания всей семье.

Он постарался очаровать Альфонсо еще тогда, после коронации Федериго, и теперь был полон решимости оказать ему богатый прием в Риме. Им двигал не просто сухой расчет – Чезаре пребывал в отличном настроении. Как только дипломаты уладят все детали, будет назначена дата тайного совета кардиналов, на котором он планирует оставить церковь. Наконец-то он станет сам распоряжаться своей судьбой.

А вот помириться с Лукрецией оказалось куда сложнее. Их первая встреча прошла болезненно. Он принес ей подарки: дорогие ткани, богато иллюстрированные молитвенники и книги со стихами (он очень тщательно выбирал их для нее), но разговор лился сдержанно-вежливо, часто прерываясь неловким молчаньем. Не то чтобы она не желала идти на контакт, скорее, у нее это просто не получалось. Рядом с братом мысли ее крутились вокруг Педро, отчего ей хотелось то ли кричать от ярости, то ли плакать. Но когда он ушел, она не могла не признаться себе, что по-прежнему любит Чезаре. Разумеется, любит.

– Лукреция, мы должны помириться, – заявил он ей без обиняков во время их третьей встречи. – Теперь ты знаешь: в тот день, когда ты просила за Кальдерона, распоряжаться его судьбой я уже не мог. Ты думаешь, что я поступил несправедливо, но я лишь хотел защитить твою честь.

Лукреция сидела на своем стуле абсолютно прямо и внимательно смотрела на него. Она изо всех сил старалась сдержаться, но слезы полились на новый отрез алого бархата, который лежал у нее на коленях. Позже, когда ткань стала накидкой, каждый раз, надевая ее, она вспоминала этот момент. Она крепко зажмурилась. «Глупые слезы, – резко сказала она себе. – Они все равно ничего не изменят».

– Я знаю. Просто это было… так жестоко. Он не совершил ничего плохого.

– Неправда. Он предал меня. И кроме того, разве с его стороны не было жестоко подвергать опасности репутацию женщины? И не только ее, но и всей ее семьи.

– В таком случае тут больше моей вины, чем его.

– Нет. Педро Кальдерон был у меня в услужении. Он отлично знал правила, а также последствия их нарушения. Тем не менее, все прошло. Мы пережили бурю. Герцог Бишелье, твой новый муж, настоящий мужчина, каким никогда не был Сфорца, и его приезд, а также мой будущий брак обеспечат нашей семье безопасность. Если я ранил тебя, пусть эта рана затянется. Ты моя возлюбленная сестра. Ни одну женщину я не люблю сильнее.

Лукреция расправила пальцами ворс залитого слезами бархата. Она могла бы многое сказать ему, но никакие слова не вернут человека к жизни. Когда она подняла глаза, то увидела в его лице сходство с Хуаном. Воспротивиться ему означало потерять еще одного брата. Кто же тогда у нее останется?

Его глаза смотрели твердо и открыто. Если он и лгал о прошлом, то уж точно не о настоящем: никто не любил ее так, как он.

– Ах, Чезаре! – сказала она.

Противиться ему – все равно что противиться самой себе. Это просто невозможно.

Глава 37

Альфонсо Арагонский, в целях брачного союза ставший теперь еще и герцогом Бишелье, прибыл в Рим в середине июля. Он приехал инкогнито, чтобы иметь возможность спокойно провести время со своей будущей женой и узнать ее получше, а это означало, что все знали, где он, но должны были притворяться, что не имеют об этом ни малейшего представления.

В день его приезда Санча сгорала от нетерпения. Когда его свита въехала во двор, обе женщины, а также Джоффре и Чезаре, собрались на балконе верхнего этажа дворца. Он едва успел слезть с коня, как Санча уже спустилась вниз, выбежала навстречу и бросилась в его объятия. Он подхватил ее и закружил так сильно, что наблюдавшая за всем сверху Лукреция видела лишь развевающиеся шелка и слышала заразительный смех. Она вспомнила, с какой помпезностью прибыл ее первый муж, и неформальность этой встречи порадовала ее. Альфонсо поставил Санчу на землю и поднял руку в знак приветствия, низко поклонился всем стоявшим на балконе, а затем взбежал по ступеням, перепрыгивая через две.

– Госпожа Лукреция. – Он пал на колено и взял ее руку для поцелуя. Затем поднял голову, и на лице его сияла столь лучезарная улыбка, что она не могла не ответить тем же. Его сходство с сестрой поражало: та же копна черных волос, те же внимательные голубые глаза, яркие, как платье Мадонны, они словно заглядывали в самую душу.

«Ох, слава небесам, он и правда так красив, как о нем говорят», – подумала она, одновременно ругая себя за такую мелочность.

Следом подошла Санча, и Альфонсо галантно поприветствовал ее, а затем бросился обнимать Джоффре, своего приятеля по детским играм, который просто завизжал от удовольствия. А после настал черед Чезаре.

– Брат! – Они тепло обнялись, плечо к плечу, грудь к груди, так живо, будто это была шуточная борьба, а не приветствие; оба невероятно красивы. По воспоминаниям Лукреции, последний раз Чезаре так крепко обнимался с Хуаном, и теперь при виде этой сцены сердце ее затрепетало. Как было бы чудесно, если бы Альфонсо смог заменить потерянное звено их семьи!

В отличие от пышного празднования ее первой свадьбы, эта церемония прошла тихо, среди гостей не было ни одного посла или дипломата. За пределами Ватикана они скрипели зубами и развязывали кошельки перед каждым, кто был готов рассказывать истории, способные осчастливить их королей, герцогов и герцогинь. И Борджиа никого не разочаровали. Церемонию провели в частных апартаментах, и когда гости двинулись в Зал Таинств, между слугами Санчи и Чезаре разразился спор за право первыми туда войти. Скрытая вражда уже давно ждала своего часа. Оскорбления быстро переросли в побои, и неожиданно в передней образовалась такая давка, что двое священников под градом ударов упали на пол, а папа собственноручно пытался разнять дерущихся, но в конце концов пришлось позвать охрану! Такого мир еще не видел, и об инциденте сложили славную историю, далеко не первую за время этого папства.

И далеко не последнюю.

* * *

В августе, через пять лет после того, как Александр бессовестно принудил коллегию кардиналов даровать своему сыну сан кардинала, он принудил их отпустить его из лона церкви. Перво-наперво нужно было собрать достаточно членов коллегии в зале и заставить их проголосовать нужным образом. Летом в Риме вовсю гуляла лихорадка, и у них был идеальный повод не прийти, но Александр никогда не принимал подобных отказов.

– Это касается благополучия церкви и всего христианского мира, – так охарактеризовал он предстоящее собрание.

Один из них предпочел умереть, лишь бы не являться, но в конце концов в консистории собралось необходимое количество кардиналов, оставивших свою совесть дома.

Когда кардинал Валенсии встал перед ними в последний раз, он неожиданно понял, что волнуется. Руки, в которых Чезаре держал документы, слегка дрожали. По странной иронии часть подготовленной им речи и правда лилась из самого сердца:

– Сегодня я пришел к вам с непростой просьбой, но хочу, чтобы вы помнили, что речь идет не только о чести нашей святой церкви, но и о моей душе. Меня отдали в священники в глубокой юности. Это был не мой выбор. Клятвы, которые я произносил в то время, лились из моего рта, но не из сердца. Хоть я и пытался изо всех сил подстроиться под требования церкви, я никогда не имел склонности к религиозной жизни и потому сейчас прошу вашего разрешения отречься от моих клятв и, ради спасения моей души, вернуться к мирянам. Если моя просьба будет исполнена, я посвящу жизнь служению церкви иным образом. Первое, что я сделаю, – поеду к королю Франции, чтобы предотвратить отправку его армии в Италию. В будущем я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить интересы папства.

Наступила недолгая тишина, но не загремел над головой гром, не сверкнула молния, а из-под земли не поднялись демоны, чтобы вонзить вилы в его рясу. Кардиналы проголосовали (никогда еще они не мямлили свое «да» так поспешно) и передали дело на рассмотрение папе. Час спустя Чезаре покинул консисторию мирянином. Он отправился прямиком на встречу с французским дипломатом, который прибыл тем же утром с грамотой о пожаловании теперь уже бывшему кардиналу Валенсии титула герцога Валанса, а также сорока тысяч франков золотом в год, и тайно посулил войска – копьеносцев и кавалерию – в любой момент, когда бы и где бы они ни понадобились.

Итак, Валенсия превратилась в Валентинуа, оба слова звучали на итальянском так похоже! И явился на свет герцог Валентино.

* * *

Для празднеств времени не было. Им обоим, и королю Людовику, и Чезаре, не терпелось жениться. Карлотта, находившаяся при французском дворе, по-прежнему не давала согласия на предстоящий брак, но ведь она еще не познакомилась с герцогом Валентино лично. На случай если его природного обаяния в этот раз будет недостаточно, он подготовил дорогие подарки. Таких крупных покупок Рим не видел с тех пор, как его брат Хуан уезжал в Испанию. Но сам он больше всего радовался новому, изготовленному на заказ парадному мечу. На нем красовались тщательно выгравированный герб Борджиа и сцены из истории Рима, и он был просто создан для великих дел. А римская история – это история Юлия Цезаря. Чезаре и Цезарь. Как похожи их имена! Река Рубикон, которую Цезарь пересек по дороге в Галлию против воли римского сената, но во имя собственной славы, все так же течет в восточной части Италии – но теперь это папская территория, где умный воин может основать новую империю, естественно, при поддержке папы и армии.

«Жребий брошен»: девиз, достойный их обоих.

Чезаре с нетерпением смотрел в будущее. Тем обиднее ему было за неделю до предполагаемого отъезда снова проснуться со спазмами в ногах и язвами на коже. На этот раз прыщиков не было, только пятна, как россыпь малиновых родинок по всему лицу.

– Приведите ко мне Тореллу!

Доктора подняли из постели, и через несколько минут он был уже в спальне Чезаре.

– Ты, кажется, сказал, что все прошло. Что я исцелен.

Гаспар Торелла, который на протяжении всего последнего года вплотную занимался этой болезнью, ведя активную переписку и исчеркав не одну тетрадь, лишь покачал головой.

– Я надеялся, что так и есть, сеньор, но это новая болезнь, и мы еще не понимаем, как она движется по телу человека. Поначалу она появилась в городах, где побывала французская армия, хотя другие говорят, что первыми принесли ее те, кто был на службе у Христофора Колумба в Новой Испании. Я серьезно изучаю ее и…

– Не надо подробностей, – перебил Чезаре. – Как мне избавиться от нее?

– Она приходит в несколько этапов. Первый – открытые язвы, второй – эти яркие пятна. Паровые ванны и ртуть показали себя эффективными средствами. Я изготовил новые травяные настойки разной концентрации.

– А что потом?

– Этого мы точно не знаем. У некоторых все совсем проходит.

– Тогда мне надо оказаться одним из них. А ты принеси мазь.

– Все не так плохо, господин, – ободряюще сказал доктор, – По крайней мере, на вашей коже не остается следов.

– Не так плохо! Ноги ломит, будто я в аду, а мне скоро предстоит ублажать жену. Ты бы лег в постель с женщиной с таким лицом?

– Могу ли я поинтересоваться, есть ли пятна на других участках тела?

– Боже всемогущий, Торелла, просто вылечи меня!

– Сделаю все, что в моих силах.

– Сколько это продлится?

Доктор замялся. Всегда тяжело найти золотую середину между сроком болезни, который жаждет услышать больной, и ее реальным протяжением.

– Когда вы собираетесь отбыть во Францию, ваша светлость?

– Через неделю.

– Это нельзя отложить?

– Ха! Уж лучше я явлюсь туда в маске!

* * *

Он прислонил к откосу окна зеркало с ручкой из слоновой кости. Черный бархат покрывал лицо нежно, словно вторая кожа. Глаза ярко блестели на этом фоне: глаза молодого человека, жаждущего жить. Маска смотрелась на нем неплохо, придавая ему не только загадочный, но и высокомерный вид. Во время карнавала он мог бы заполучить любую. Но сейчас не время для карнавала.

Он снял маску и снова посмотрел в зеркало. Как же живется уродам? Вспомнился Микелетто. Когда тот идет по улице, люди расступаются перед ним. Но он, Чезаре, обладает иной властью. И лицо всегда было его главным оружием. «Только посмотрите на меня, – было написано на нем. – Я именно такой, каким вы видите меня: красивый, изящный, богатый – ведь красота не врет». А теперь? Что они теперь о нем скажут? Даже если это не Божья кара, все знают, откуда происходит эта болезнь. Человек с таким лицом не вызывает доверия. Человек с таким лицом – не самый желанный муж на свете, за которого добрый король захочет отдать свое дитя. Человек с таким лицом не нравится даже самому себе.

Что ж, все это однажды пройдет. Морское путешествие займет почти две недели, потом ему предстоит поездка из Марселя на встречу с королем. Если этого времени для выздоровления не хватит, то можно нацепить на себя побольше драгоценностей, чтобы отвлечь внимание. Он решил не думать о Хуане и не вспоминать, что подобное поведение всегда ассоциируется с высокомерием.

А Гаспар Торелла в своей комнате быстро царапал пером по бумаге.

«Вторая стадия. Боли вернулись. Появилась россыпь багровых пятен».

Ведение записей необходимо для изучения болезни: что, когда, как долго и насколько эффективно лечение. Он писал трактат об этой новой эпидемии и переписывался с докторами и учеными из Феррары и Болоньи, в университетах которых трудились лучшие умы Европы. Инфекция распространялась все дальше и быстрее, чем когда-либо, почти как «черный мор». Оказалось, что она передается половым путем и поражает чаще мужчин, чем женщин. Поговаривали, что в Неаполь ее принесли евреи, кое-кто считал, что она занесена из Новой Испании, а были и такие, кто думал, что это Божья кара за долгие годы прелюбодеяния. Впрочем, один ученый отыскал схожие симптомы в работах Гиппократа, а другой зафиксировал, что ею страдают также девственницы и престарелые мужчины, не ведущие половой жизни. Многие рекомендовали кровопускание или прикладывание горячего чугуна к задней части головы. Сам Торелла полагал, что от кровопускания прока нет, и советовал ртуть, но в малых количествах. Переборщишь, и лечение навредит хуже болезни. Действенных средств не знал никто. Некоторые больные умирали быстро, после нескольких месяцев мучительных болей и высыпаний, пока мозг не вскипал и они не теряли рассудок. Другие держались долго, по меньшей мере пока велись о них записи.

Прошел год с тех пор, как Чезаре Борджиа впервые заболел. До этого первого приступа болезни Торелла не встречал более здорового и сильного человека. Его словно сторонились любые хвори. С такой конституцией и при должном уходе он мог бы умереть в своей кровати в окружении внуков. Теперь же… что ж, не ему об этом судить. Торелла был ученым, но одновременно и священнослужителем. В аду Данте были доктора, которые паслись вместе с богомолами, их головы развернуты таким образом, что они идут в вечность задом наперед, и горькие слезы падают в щель их задниц. Пути Господни неисповедимы.

Он отложил свои книги, чтобы подготовить еще мазей для путешествия.

Глава 38

Переезд вельможи со всем хозяйством – как поход армии, только без оружия. Ватикан открыл ворота, когда на дворе еще стояла ночь. Вначале появились телохранители, затем сам герцог в окружении испанских и римских дворян, его доктор, секретари и все остальные необходимые в хозяйстве люди. Затем, как когорта пехотинцев, пошли конюхи и слуги, следом мулы, низко опустив головы, в покорном унынии от предстоящих тягот пути тянули бесчисленные, нагруженные под завязку повозки, грохотавшие подобно грому по неровной кладке булыжной мостовой. Те редкие горожане, кто не спал или проснулся от шума, вышли из своих домов и с удивлением взирали на происходящее: казалось, что половина Ватикана отправляется во Францию. Столь необычное время отъезда было выбрано умышленно: отречение от церковных клятв и договоренности с королем Франции не всем пришлись по душе, так что не стоило привлекать слишком много внимания. Эта уловка сыграла на руку Чезаре, ведь лицо его по-прежнему покрывала сыпь. Жаль, ведь ему отлично шли красный и золотой цвета французского королевского дома, к которому принадлежало графство Валанс. А как смотрелась бы вся процессия при свете солнца! – наряды дворян и ливреи слуг пылали бы как огонь на грязных, серых улицах Рима.

* * *

Стоило Чезаре уехать, как атмосфера в Ватикане немедленно изменилась. Без его энергичного присутствия покои Борджиа погрузились в дремоту, будто даже воздух стал другим. Папа с трудом заставлял себя заниматься делами и порой, читая донесения или готовясь принять послов, он скучал по остроумию своего сына, который, словно живущий инстинктами кот, всегда был готов броситься на беззащитную жертву.

Но чувство это прошло, и по мере того, как он входил в привычный ритм жизни, это делали и все в его окружении: священники, дворцовые чиновники, слуги, даже неутомимый Буркард, – все немного расслабились, отбросили ненужную спешку, стали более чуткими друг к другу.

Сильнее всего перемены ощущались внутри семьи. Меньше стало типично мужских препирательств и шуточек, личные покои папы заполнил шелест шелковых юбок и звонкий женский смех. Обе его дорогие дочери (после своего возвращения Санча стала ему как дочь) вздохнули свободнее и начали вовсю пользоваться своим положением при дворе. Вместе они организовывали званые обеды, выступления музыкантов и артистов, танцы и вертелись вокруг отца, словно желающие угодить служанки, радуясь тому, что могут доставить ему удовольствие. Джулия, никогда особо не ладившая со старшим сыном папы, порой присоединялась к ним вместе с малышкой Лаурой и младенцем, ведь она тоже, разумеется, была частью семьи. Джоффре, который всегда побаивался Чезаре, снова обрел уверенность в себе, а Альфонсо, привыкший действовать с оглядкой на шурина и его настроение, теперь получил больше свободы. Несмотря на приближение зимы, Ватикан казался более теплым местом, чем когда-либо за последние несколько лет. Никто не произносил этого вслух, а многие и не осознавали, но все чувствовали, каким напряжением для всех оборачивалась энергичность Чезаре и насколько спокойней и добрее становился мир в его отсутствие.

* * *

Лукреция, в частности, хоть и провожала брата со слезами на глазах, вскоре уже беззаботно радовалась жизни. Лукреция была счастливой женщиной. А еще удачливой, ведь с ней случилось то, что в те времена считалось большой редкостью: она полюбила мужчину, за которого ее выдали замуж.

Все оказалось так просто: молодая женщина, жаждущая любви, – и красивый, обаятельный молодой человек, жадный до удовольствий и питающий слабость к женщинам с бледной кожей и светлыми волосами. Страхи, которые этот красавец юноша мог испытывать по поводу будущего союза с дочерью папы, испарились, стоило ему лишь взглянуть на нее. В ее голубых глазах светился острый ум, и, казалось, она не проявляла интереса ни к политике, ни к грязным сплетням. Она сразу пришлась ему по душе. Между ними быстро возникла взаимная симпатия, и хотя Альфонсо изо всех сил старался держаться приличий, в те несколько недель, что оставались до свадьбы, он не мог не дать ей этого понять.

Лукреция, все еще считая себя повинной в смерти Педро Кальдерона, постоянно волновалась и нервничала. Ей непривычно было видеть мужчину, не являющегося членом семьи, столь раскованным и непринужденным в ее обществе. Первые несколько дней она наблюдала за ним не менее пристально, чем он за ней, зачастую они перехватывали взгляды друг друга и тут же разражались смехом, чтобы скрыть смущение.

Альфонсо вообще много смеялся. Ей нравилось это, как нравилось и то, как запросто он веселится и как им с Санчей легко и радостно вместе. Рядом с ними она вспоминала, как когда-то была так же счастлива с Чезаре. Чезаре… с ним у нее были связаны другие страхи, но, разумеется, она отказывалась признаться в них даже самой себе. Его дружелюбное отношение к Альфонсо казалось искренним. И все же… она опасалась дать волю чувствам на случай, если брат переменит свое мнение.

Однако во Франции у Чезаре были собственные дела и заботы, и даже он не мог находиться в двух местах одновременно. Лишь Санча и Джоффре стали неофициальными свидетелями развития чувств этой влюбленной пары.

В первую ночь на брачном ложе он так пылал желанием, что спросил, можно ли оставить гореть лампу, а затем снял с жены украшенную вышивкой ночную рубашку, чтобы увидеть все ее прелести. Она густо покраснела, неловко развязывая шнуровку, пока он не отвел мягко ее руки и не сделал это сам. Она нервничала, но обоих это даже возбуждало.

– Ты очень красивая, – нежно сказал он, кладя руки на выпуклость ее живота.

Она засмеялась.

– Правда?

– О да… да, правда.

– Ты тоже, – ответила она.

Так и было. Ее сразу поразила безупречная форма его ног, сочетание в них силы и изящества. Теперь, без одежды, он казался еще прекрасней: мускулистые икры, мощные бедра, а над ними пылающая страстью плоть. На груди жесткие черные кудри. Волнуясь, она скользнула пальцами сквозь густые темные волосы, столь же темные, сколь белы ее собственные, коснулась тела – столь же твердого, сколь мягким было ее. Он улыбнулся, и в свете ламп его ресницы казались густыми, как у девушки.

– Не волнуйся, – прошептал Альфонсо, умело опуская руку ниже. – Это куда забавней, чем танцы.

Девятнадцатилетний молодой красавец из хорошей семьи, он был полон оптимизма и уверенности в себе. Быть любимой им после Джованни Сфорцы – все равно что быть любимой самим Богом.

* * *

Позже той ночью охранник, которому было поручено следить за лестницей и подвалом, услышал странный шум из кухни (вредители в больших домах часто достигают поистине человеческих размеров). Он взял палку, достаточно толстую, чтобы противостоять кухонным ножам, осторожно поднял железный засов и толкнул тяжелую дверь.

Тени от развешанных повсюду кастрюль и сковородок кружились по помещению, как огромные летучие мыши, ритм их танца задавали мерцающие на сквозняке свечи. А на огромном столе в центре комнаты герцог и герцогиня Бишелье устроили импровизированный ужин – в одних ночных рубашках они сидели бок о бок и уплетали хлеб и сыр, а рядом стояла бутылка вина и металлические чашки.

Сложно сказать, кто удивился сильнее.

– Ой. Мы разбудили тебя? – Герцог поднял свои босые ноги на перекладины грубого табурета. – Мы старались не шуметь, но я уронил разделочный нож.

Он помахал им в воздухе, а сидящая чуть позади Лукреция озорно улыбнулась. Лицо ее обрамляло облако светлых взъерошенных волос.

– От всех этих брачных дел так разыгрывается аппетит, – засмеялся Альфонсо, поднимая бокал и будто чокаясь с ошарашенным мужчиной в дверях. Она тоже засмеялась. Теперь и охраннику пришлось к ним присоединиться, только он слегка нервничал, ведь пропажу сыра и вина быстро заметят.

– Не волнуйся. Мы уберем все улики. И оставим записку, что это мы все съели, так что тебя никто не обвинит.

Мужчина кивнул, что-то невнятно пробормотал и попятился из комнаты, закрыв за собой дверь. Ну и дела! Да кто ему поверит?

– Хотел бы я увидеть его лицо, когда он завтра обо всем расскажет повару, – хохотнул Альфонсо. – В детстве мы с Санчей часто затевали подобное во дворце.

– Вам разрешали?

– Нам не нужно было спрашивать разрешения. Мы делали все, что пожелаем. Повара так привыкли к нам, что оставляли объедки для «королевских мышей»… Ах, в какие только игры мы не играли!

Лукреция улыбалась ему в тусклом свете свечей.

– Ты можешь с любым поладить, правда?

Он пожал плечами.

– Зачем заводить врагов? Жизнь слишком коротка. Ах, жена моя, из-за тебя у меня разыгрался аппетит. – Он отрезал еще кусочек сыра и положил сверху фруктов.

– Хотела бы я, чтобы Чезаре так же относился к людям, – сказала она.

– Ах, твой брат прекрасный человек.

– Вы нашли общий язык.

– Почему бы и нет? Мы оба заботимся о тебе и хотим видеть тебя счастливой.

Она кивнула и почувствовала, что сердце ее готово лопнуть от счастья.

Они сидели и смотрели на танец теней, наслаждаясь своим маленьким преступлением. Он съел сыр и облизал пальцы, а затем обмакнул их в джем и предложил ей. Она взяла их в рот и игриво облизала, неотрывно наблюдая, как он, в свою очередь, наблюдает за ней. Ах, как она жаждет научиться искусству любви, его милая молодая жена.

– Мы будем счастливы вместе, правда, Альфонсо? – спросила Лукреция, нежно посмотрев на него.

Он зевнул и потянулся, раскинув в стороны свои красивые руки.

– Не вижу для этого никаких препятствий.

К концу года ее начало подташнивать, и радости не было предела. Летом она подарит своему отцу внука. Альфонсо Арагонский и Лукреция Борджиа. Мужчина и женщина. Муж и жена. Семья и династия. Просто, как дважды два! По крайней мере, в Риме.

Глава 39

А во Франции Чезаре только начал свои попытки по обольщению Неаполя.

Принцесса Карлотта Арагонская была очень молода. Она родилась в законном браке и потому не позволяла себе дерзких вылазок на кухню по ночам. Смеялась она реже, чем ее сорванцы-кузены, а когда делала это, то прикрывала рот рукой – для кого-то кокетливый жест, а в ее случае скорее желание спрятать зубы: два ряда кривых надгробий, ведущих друг с другом битву за место у нее во рту. Разумеется, Чезаре делал ставки на ее голубую кровь, а не красоту, однако не заметить это безобразие было невозможно. Она была высокой, на голову выше любой из фрейлин королевы, а лицо имела вытянутой формы и достаточно плоское. Но еще площе была ее грудь. Все это он подметил, заметив ее в толпе придворных. Теперь же, когда они впервые оказались лицом к лицу, она произвела на него впечатление куска теста, которое раскатали слишком тонко. На ум ему сразу пришло французское слово crepe[10]. Герцог Валентино и его блинная принцесса. Он мысленно улыбнулся. Ах, на что только не готов пойти мужчина ради своей семьи!

– Принцесса. Я день и ночь не слезал с коня, пересек бурное море и каменистые земли в ожидании нашей встречи. Но видя вас сейчас рядом, я понимаю, что проделал бы все это еще раз ради того, чтобы вновь ощутить сладость момента.

В этой высокопарной речи имелась доля правды. Путешествие выдалось не из легких. Море по пути из Остии бушевало, а ранняя зима сначала полила, а потом заморозила французские дороги. После высадки в Марселе их тепло поприветствовал посланник короля, а затем потребовал отдать ему письмо об аннулировании брака, чтобы как можно скорее доставить его в Париж, где король с нетерпением ждал развода со своей женой. Вот только у Чезаре его не было. Александр, который относился к церковному праву куда строже, когда это играло ему на руку, посчитал, что если придержать козырную карту, то король лучше сосредоточится на своей части сделки и заставит принцессу обратить благосклонный взор на его сына. Редко папа так сильно просчитывался. К тому времени, как они обменялись следующими письмами, документ был уже на полпути через Альпы.

В папской области Авиньон весь город вышел на празднования, ничуть не уступавшие по размаху тем, что когда-то устраивали сами Борджиа. На ступенях старого папского дворца стоял в ожидании Чезаре их старейший и злейший враг – кардинал, а теперь и папский легат во Франции, Джулиано делла Ровере.

– Валенсия и священная коллегия потеряли хорошего кардинала, зато приобрели отличного воина! – воскликнул он, сложив на лице некое подобие улыбки.

Последний раз Чезаре видел делла Ровере на банкете в Велтре в ту ночь, когда сбежал из заложников. Тогда они ненавидели друг друга, и прошедшие годы ничего не изменили. Но оба знали, что если делла Ровере надеется участвовать в следующем папском конклаве, он больше не может позволить себе все так же копить обиды в своем добровольном изгнании. Первым шагом к примирению стало письмо с соболезнованиями после смерти Хуана, и оно было принято благосклонно. Теперь он предлагал нечто более ценное: как друг французской короны, он воспользуется своим влиянием на благо сына папы римского. Совместная операция может дать результат. Чезаре улыбнулся в ответ.

– Вы гордость нашей святой церкви, кардинал. Под вашим чутким руководством Авиньон преобразился.

– Когда-то это была резиденция папы. – Оба не могли не подметить иронии в этих словах. – Есть люди, которые чувствуют себя в долгу перед прошлым.

– И перед будущим.

Хотя за время ссылки кардинал постарел, выглядел он по-прежнему великолепно. Невнимательному наблюдателю могло показаться, что перед ним отец и сын. Определенно, в обоих кипела жажда жизни, и оба желали испить ее чашу до дна, чего бы им это ни стоило. Сближало их и еще кое-что. Гаспар Торелла сразу заметил красноречивые багровые пятна на лице и руках, исчезающие в складках одежды. Доктор в нем уже прикидывал дозировку ртути, а священник лишь смиренно вопрошал: Боже, почему римские кардиналы так любят женское общество?

По пути к королю их осаждали толпы народа, люди стекались с полей и из деревень поглазеть на герцога и его свиту. Вельможи были увешаны ювелирными украшениями, как короли: пажи одеты, как вельможи; кони украшены драгоценными металлами так обильно, что удивительно, как золото не падало у них из-под хвостов. Франция никогда не видывала ничего подобного, и люди не знали, заслуживает ли все это восхищения или насмешек. Что в Риме считается утонченностью, за его пределами может расцениваться совсем иначе. В городах более образованные люди едва могли удержаться от смеха. Боже мой! Как мужчина, наделенный французским титулом, может выглядеть так пошло и вульгарно? Если Италия плодит таких парвеню, неудивительно, что она столь лакомый кусочек для иностранных завоевателей.

Чезаре быстро понял, как сильно просчитался. Но что было делать? Едва ли он мог оторвать с седла своего коня золотые листья или отослать назад все наряды и драгоценности. Насмешки станут лишь громче. В такой атмосфере его шарм казался чересчур приторным и не играл ему на руку. К середине декабря, когда он прибыл ко двору французского короля, Чезаре стал угрюмым и раздражительным.

Въезжая в город Шинон, куда король привез временный двор, он решил держаться вызывающе и показать себя во всем великолепии. Людовик смотрел представление с высокой башни внутри городских стен.

– О боже, – сказал он, когда городские ворота наконец закрылись. – Уж слишком пышно для скромного герцога Валентинуа.

Когда слухи достигли Рима и ушей папы, хваленое терпение Александра растворилось под напором гнева.

– Чем так кичатся эти французишки, если все знают, что их солдаты пачкали римские простыни, потому что не умели как следует вытирать свои задницы? – орал он. – Да как посмели эти бестолочи смеяться над моим сыном?

Задета была не только семейная, но и национальная гордость. Испанцы и французы давно вели войну хороших манер, по очереди обвиняя друг друга в грубости или жеманности. Все это затрагивало Александра серьезнее, чем он был готов признать, ведь даже будучи прагматиком, он по-прежнему оставался испанцем, а новый союз с Францией вызывал у него необъяснимое беспокойство.

Теперь, получив подтверждение об аннулировании брака, король Людовик сразу стал гораздо более гостеприимным хозяином. «Скромный герцог» превратился в любимого сына папы римского и его дорогого кузена, человека, которому необходимо оказать поистине царский прием и развлекать день и ночь. Что до ухаживаний Чезаре за Карлоттой, что ж, сейчас на это нет времени. Как фрейлина королевы – будущей жены Людовика – Карлотта очень занята подготовкой своей госпожи к свадьбе.

– Не волнуйся, дорогой кузен. Дай ей немного полюбоваться тобой. Это разожжет в ней немного огня. – И король добродушно пихнул Чезаре локтем под ребра. Настроение у него было отличное, и на это имелись все причины. Не надо было хорошо разбираться в политике, чтобы понять: на этот раз он одержал двойную победу. Сын папы надолго задержится у него в гостях, а сам он заполучит жену, которая принесет ему часть королевства.

Чезаре, который тоже отлично разобрался в происходящем, выплескивал свое нетерпение на охоте. Королевские леса были полны дичи, и никто не мог превзойти его в верховой езде и метании копья. Кожа его вновь стала гладкой, сокол на плече был готов подняться в небо по малейшей команде, а сам он знал, что опять вызывает восхищение и уважение. Пресытившись верховой ездой и охотой, он затевал при дворе игры с юными красавицами, жаждущими найти нового партнера по танцам. К тому времени, когда принцесса, наконец, выразила готовность встретиться с ним, о нем судачил уже весь двор. Как неслыханно повезло этой молодой женщине!

– …я проделал бы все это еще раз ради того, чтобы вновь ощутить сладость момента. Надеюсь, знакомство наше будет длительным, а отношения искренними, – сказал он, переходя на испанский, который звучал куда более жарко, и губы его расплылись в широкой улыбке.

– Как мило с вашей стороны, герцог Валентинуа, – чопорно ответила она на французском. – Однако я не просила вас отправляться в эту поездку. – Ее длинное лицо с тонкими чертами сияло, как убывающая луна в свете свечей. – Я знаю, вы очень занятой человек, и не хочу посягать на ваше время.

– Надеюсь, вы позволите мне самому распоряжаться им.

За ее плечом он видел широкое, умное лицо Анны, королевы Бретани, а теперь опять королевы Франции. Она внимательно следила за ним. «И за кем же я тут ухаживаю?» – подумал он.

* * *

– Кажется, она влюблена в другого.

– В кого?

– Полагаю, в какого-то бретонского дворянина, родственника королевы, – тихо сказал папа, поднимая глаза к потолку.

– Ох, папа! Никто не сравнится с Чезаре.

– Не сомневаюсь. Но она неколебима.

– Должно быть, ее поддерживает королева Анна. Принцесса на ее попечении, а тот мужчина приходится родственником.

– Ха! Твой брат думает точно так же. В таком случае король должен сказать своей жене, чтобы она не совала нос куда не следует. Государственные альянсы – не женское дело.

– Тем не менее, папа, женщины, будь они дурнушки или красавицы, тоже не лишены чувств, – заметила Лукреция.

– Разумеется. Но я пришел не для того, чтобы забивать тебе голову подобными вопросами. Как твои дела?

Она лежала на диване в приемной своего дворца и выглядела прелестно, хоть и немного бледнее, чем обычно.

– Ах, мне это вовсе не в тягость. Хорошо, когда есть на что отвлечься. В любом случае мне лучше. Только порой бывает немного грустно.

– Ты уже уволила служанку?

– Она ни в чем не виновата, папа. Я сама упала. Мне было… так радостно!

Счастье длилось недолго. Стоял один из тех приятных дней, когда уже чувствовалось приближение весны, небо походило на отрез голубого шелка, и никому не сиделось дома. Она спонтанно решила организовать для себя и своих придворных дам поездку за город к реке. Поев, они стали играть, и она принялась бегать, ведь к ней вернулась прежняя энергия, ее больше не тошнило, и день был прелестным, а ей всего восемнадцать, она влюблена и ждет ребенка и так хочет отпраздновать это! Длинные юбки, грязь, корни деревьев. В любое другое время ничего особенного бы и не произошло, она бы просто споткнулась, а девушка, бегущая позади, упала бы сверху, и они обе залились бы смехом. Они и правда засмеялись, но вскоре Лукреция заметила беспокойство в глазах девушки, а когда приехали домой, почувствовала тянущую боль в животе. И все поняли, что что-то не так.

Срок был еще слишком мал, чтобы определить, какого пола ребенок. Ничего не удалось разобрать в сгустке черной крови, который вышел из нее позже той ночью. Такое постоянно случается, заверили ее и доктора и придворные дамы. Простой выкидыш. Она легко забеременеет снова. Но Лукреция ощутила такое опустошение, что даже оптимист Альфонсо не мог заставить ее улыбаться. Медвежьи объятья отца и его любимый запах успокаивали ее, так что в последние недели, когда с самыми тягостными делами было покончено, он стал часто навещать ее и делиться с ней политическими слухами.

– А что насчет короля Федериго? Что он говорит об этом другом мужчине?

– Ничего, – нахмурился папа. В те дни его настроение сильно зависело от новостей из Франции. – Засовывает голову в песок и ничего не говорит. Фактически, ему этот брак нужен не больше, чем ей, но он не хочет произносить этого вслух. И поэтому он дважды дурак.

– Жаль это слышать. Знаешь, Альфонсо много раз писал ему о том, какой прекрасный человек Чезаре и какая он отличная партия для Карлотты.

– Хм, – рассеянно кивнул Александр. Хоть новый зять и нравился ему куда больше, чем этот идиот Сфорца – по крайней мере, его дочь с ним счастлива, – знания о политике герцог Бишелье имел, к сожалению, весьма поверхностные.

– Может, тебе лучше вернуть Чезаре домой и найти ему другую жену, – предложила Лукреция. – У кардинала Сфорцы есть на примете несколько отличных кандидатур в невесты.

– Могу себе представить! Нынче ты видишься с моим вице-канцлером чаще, чем я.

И правда, с тех пор как Чезаре уехал, миланская власть стала действовать через Лукрецию, чтобы достучаться до папы. В своих письмах брату Асканио отмечал, что за ее добротой и обходительностью скрывается острый ум.

– Он не говорит ничего плохого, отец. Он просто волнуется за будущее Милана.

– В таком случае ему стоило подумать об этом пять лет назад, когда его брат позвал к себе французов.

Жаловались не только Сфорца. Стоило Чезаре уехать, и приемный кабинет Александра стал походить на рыбный рынок, так часто в нем говорили на повышенных тонах. Посол Испании зашел совсем далеко, обвинив папу в том, что этим безрассудным союзом он ставит под сомнение независимость церкви. Когда в ответ папа взревел, посол так быстро удалился, что чуть не сбил с ног Буркарда. На следующий день об этом судачила уже добрая половина Рима.

– Папа?

– Что?

– С тобой все в порядке? Ты выглядишь сердитым.

Он улыбнулся.

– Да, да. Просто задумался о делах.

– Я могу помочь?

– Ты уже помогаешь лишь тем, что ты здесь. Я должен идти, а ты отдыхай.

Когда он был уже в дверях, она окликнула его.

– Если с этой невестой ничего не выйдет, ты ведь найдешь ему другую подходящую жену, так? Я хочу сказать… что бы ни произошло, Альфонсо и Санча всегда будут частью нашей семьи, правда, отец?

– Не волнуйся, Лукреция, – сказал он, потому что не хотел сейчас даже думать об этом. – Главное, поправляйся и подари мне внука.

Глава 40

Александр и сам больше всего хотел вернуть сына домой и найти ему другую жену. Но Людовик не собирался его отпускать. Он отдал добрый кусок французских земель, чтобы объединить Орлеанский дом и дом Борджиа, и вовсе не желал, чтобы его дорогой кузен вернулся в Рим, где наверняка станет давить на папу римского, в результате чего понтифик откажется поддержать его захватнические планы.

Сватовство шло чем дальше, тем хуже, и Чезаре, пойманный, как муха в варенье, проклинал себя за то, что не разглядел западню раньше. Ему нужны были не только деньги Людовика (которых он пока не получал), но и обещанные войска – они понадобятся, когда он вернется в Италию. Он не мог отмахнуться от гостеприимства короля и вывезти все свое добро и двор из Франции. Как не мог и уехать без них. Выскользнуть из палатки, оставив после себя лишь пустые сундуки, теперь не получится. Из гостя Чезаре превратился в настоящего заложника. Он поклялся себе, что никогда больше не повторит этой ошибки.

В начале марта король предпринял еще одну попытку: организовал для упрямой парочки ужин, на котором кроме них самих, присутствовали лишь их величества. Карлотта не говорили ни слова, пока к ней не обращались, а Чезаре смотрел через стол на ее непривлекательное лицо и воображал, что это стена крепостного города, которая заслуживает скорее пушечных ядер, чем комплиментов. Делу не помогало и то, что унижение его стало публичным. Парижские студенты-юристы, как обычно, дерзкие грубияны, разыграли представление о том, как сын Божий, вот бедняжка, не может найти себе жену.

– Юристы! В любой стране мира от них воняет дерьмом других людей. – Микелетто, который при дворе всегда держался в тени, не терпелось отыграться. – Только позвольте мне подкараулить нескольких из них на улицах Парижа, и защищать дела в суде они станут куда более высокими голосами.

«Если б только мы могли так поступить, – сокрушался Чезаре. – Если б только…»

* * *

На следующее утро король срочно вызвал посла Неаполя на встречу. Беседа велась на повышенных тонах, но длилась недолго. В тот день Чезаре решил излить свой гнев на охоте. Верхом и со сворой собственных гончих он отделился от остальных и направился в лес.

Собаки с трудом продирались сквозь зимний подлесок, держа хвост по ветру, а нос у земли в попытке унюхать дичь. Они проделали с ним весь путь из Италии, и каждую из них он знал по имени. Некоторых бульмастифов и боксеров он видел еще слепыми щенками – ими ощенились те суки, которые загрызали кабанов, когда он сам, Чезаре, еще с трудом держался в седле. Человек, обучавший его охоте, по его словам, никогда не видел, чтобы кто-то так ладил с собаками. Некоторые приобретают это умение, у него же оно было почти инстинктивным. Чезаре, который всегда за милю чуял лесть, не слишком ему доверял. Но знал наверняка, что когда голова его готова взорваться от упрямства и тупости людей, всегда есть место, где ему дышится свободно, где его конь и его псы, как лучшие воины, понимают, что от них требуется, еще до того, как он отдаст приказ.

Вдали от других охотников он слышал лишь хруст веток под копытами коня. Позднее зимнее солнце пробивалось сквозь заросли, и порой казалось, что он скачет по нефу какого-то французского собора, освещенного арочными окнами высотой в полнеба. Говорят, в таких церквях люди охотнее впускают Бога в свои сердца, ведь свет льется так волшебно, что головы сами поднимаются вверх, к Господу. Чезаре всю зиму мерз в этих соборах и истосковался по комфорту Рима. Ватиканская капелла может быть сколь угодно огромной, но стены ее оживлены военными сценками и историями, большая часть которых написана невероятно реалистично: один шаг, и вы тоже окажетесь их участником. Разглядывая фрески, он разработал свои самые удачные планы.

«Ах, боже мой, – думал он. – Я устал от этой страны. Я хочу домой».

Собаки завыли. Свора вышла на след. Если след свежий, они могут загнать самого быстрого оленя. Кабан передвигается медленнее, но тараноподобное тело позволяет ему с разбегу пробраться в самые узкие проходы в самых густых зарослях. Погоня шла на протяжении трех, а может, и четырех километров. Он услышал, как где-то вдалеке затрубил охотничий рог короля. Они ближе, чем ему казалось, а может, взяли тот же след, что и его собаки. Но это его добыча. Он пришпорил коня, плотно прижался к седлу, перепрыгнул вслед за собаками через поваленные деревья и помчался, пригибая голову под низкими ветвями.

Теперь свора неслась впереди, увлекая его глубже в чащу леса, и вот наконец появился и он собственной персоной: взрослый кабан с огромной головой, короткими ногами и покрытым щетиной телом. Он был велик: не меньше ста пятидесяти фунтов, а из нижней челюсти торчали большие, загнутые как сабли клыки.

Запаниковав, он с шумом бросился в лес, но недостаточно быстро для псов Чезаре. Спустя несколько минут они окружили его и погнали на открытый участок, а затем встали наготове, вытянувшись по струнке и подвывая в ожидании команды.

Он отдал приказ, и они кучей налетели на кабана, рыча и кусаясь, напрыгивая, чтобы вцепиться зубами в хвост или в ухо, и не забывая при этом уворачиваться от клыков. Они лаяли и визжали, шум стоял страшный. Кабан кидался из стороны в сторону в попытках сбросить с себя собак. На мгновенье ему удалось вырваться, он опустил голову вниз и пошел в атаку. Клык вонзился в живот одного из мастифов, кабан поднял его в воздух и отбросил в сторону. Собаки пронзительно завизжали. Чезаре, не спешиваясь, бросил первое копье. Оно вонзилось глубоко в бок животному и, должно быть, задело жизненно важные органы, однако от боли кабан совсем обезумел.

Чезаре спрыгнул с коня. Выхватил второе копье, с поперечной перекладиной. Кабан крутился и ревел. Чезаре сгруппировался. Собственный пульс звенел в ушах. Шея – лучшее место для удара, но куда бы он ни попал, второго шанса не будет.

Теперь кабан с бешеной скоростью двигался прямо на него. Голова низко опущена, клыки готовы вонзиться в плоть. Чезаре доводилось видеть наполовину выпотрошенных охотников – такое бывало с теми, кто не смог удержать копье.

– Давай! – взревел он громовым голосом. Даже собравшись в ожидании толчка, он чуть не потерял равновесие, когда животное всей тушей налетело на копье. На миг оба замерли, пошатываясь. Чезаре пришел в себя первым; долгие часы упражнений с мечом превратили его кости в металл. Копье вошло в кабана до самой перекладины, и сколько зверь ни старался, он никак не мог подобраться к охотнику ближе. Оно вонзилось глубоко в тело сразу за черепом. Чезаре крепко держал копье, и кабану оставалось только пронзительно визжать и корчиться в жестокой агонии. Он снова позвал собак, те бросились на раненого зверя и заставили его припасть к земле. Только теперь Чезаре выпустил из рук копье и схватил кинжал. Кабан попытался подняться, но уже сильно ослаб от ран. Теперь он завалился на бок, тело его подрагивало. На этот раз Чезаре оказался достаточно близко и видел каждую щетинку на шкуре. Он выбрал место удара и вонзил длинное лезвие. Кровь фонтаном полилась из артерии, пропитывая его одежду, заливая лицо и волосы: струя, гасившая огонь жизни.

Теперь кабан лежал, резко подергиваясь, кровь струилась на землю. Чезаре вскрыл ему живот. Собаки держались на расстоянии, тихонько рыча в ожидании своей доли добычи. Он отрезал немного потрохов, кинул им, и они обезумели от радости.

Погоня и убийство. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Уже много месяцев он не чувствовал себя таким настоящим, таким полным жизни. Как и любой мужчина, он жаждал погрузиться в темное теплое женское лоно, но если ему суждено попасть в рай, он хотел бы провести вечность, охотясь, а не совокупляясь.

На поляне появились первые охотники. Разумеется, впереди галопом скакал сам король. Он остановил лошадь и с удивлением воззрился на красивого молодого мужчину, перепачканного в крови. Прибежали королевские гончие, огрызаясь в споре за добычу. Больше никто не двигался.

Наконец король спешился, жестом приказав остальным не приближаться.

– Валентуа, – крикнул он и подошел к Чезаре. Кабан еще подергивался у их ног. Король сжал руками лицо молодого человека и притянул к себе, будто собираясь поцеловать, но в последнюю секунду обнял его, да так крепко, что сам пропитался кровью. Чезаре еще был охвачен азартом схватки, и смех его прозвучал дико, нечеловечески. – Валентуа, – повторил король, словно желая напомнить ему, кто он и где находится.

– Валентуа, Валентуа! – подхватила охота позади них.

– Святой Иисусе, вы похожи на язычника. Да поможет Бог вашей жене в первую брачную ночь! – засмеялся Людовик, обнял его за плечи и развернул лицом к другим участникам охоты, словно приглашая их полюбоваться на них обоих. – Идемте, пусть свежеванием займутся другие. Они отдадут собакам то, что им причитается, и привезут клыки и копыта. А нам предстоит заняться делами.

* * *

Во дворце Чезаре принял ванну и оделся, а затем отправился на неофициальный ужин с королем в его личные покои. Плотные парчовые портьеры защищали от сквозняков, а в большом очаге горел огонь, выплевывая в комнату искры от яблоневых поленьев. Пока слуги наливали вино, в свете свечей темное, как кровь кабана, король не мог отвести глаз от своего гостя.

– Как и вы, мой дорогой герцог, я не из тех, кто любит признавать поражение, – сразу приступил к делу Людовик. Жажда крови, все еще бурлившая в Чезаре, действовала и на короля. Такому жизнелюбию не место среди дворцовых интриг, но стоит поставить герцога во главе отряда кавалерии, и он засверкает ярче любого оружия. – Я сделал все, что в моих силах, но, похоже, Неаполь не хочет видеть вас у себя в зятьях. Что я могу сказать? Поверьте, они теряют больше, чем вы. Однако вы наш дорогой союзник и кузен, и я не хочу вас расстраивать. Я обещал вам жену королевских кровей по имени Карлотта. И вы ее получите. Предлагаю тост: за свадьбу и войну! – Он поднял свой бокал кроваво-красного вина, и их кубки звякнули. – А теперь хочу вам кое-кого представить.

* * *

В Шарлотте д’Альбре, молодой и прелестной девушке, текла кровь не менее голубая, чем в ее уродливой тезке. Она приходилось сестрой королю Наварры, который и сам претендовал на французский трон. Она была пышногрудой, улыбкой могла растопить лед и отличалась разумной религиозностью, а ее отца заботило лишь, как получить побольше деньжат. Может, король уже давно приберегал ее для этого случая? Кто знает?

– Скажите на милость, зачем вам Неаполь? Оплот мошенников и рассадник болезней. А так вы получите не только французские земли, но и жену из французского королевского дома. – Чезаре с Людовиком прогуливались по королевским садам. Погода налаживалась, с каждым днем воздух прогревался все больше. – После вашей свадьбы ничто не помешает нам вместе покорить этот предательский Милан. Когда город будет взят, я предоставляю свою армию в ваше распоряжение, делайте с ней, что пожелаете. И да поможет тогда Бог той крепости, на которую вы нацелитесь, Чезаре. – Перед его мысленным взором предстал распотрошенный, истекающий кровью кабан. – А что до Неаполя, Франция всегда может заявить на него права. Месть, мой дорогой кузен, принимает самые разные формы.

Чезаре, привыкший всегда заглядывать в рот дареным коням, сразу смекнул, что к чему. А в Риме Александр, который все это время так остро переживал унижение сына, будто сам находился на его месте, ликовал. Двенадцатого мая, менее чем через шесть недель после первой встречи жениха и невесты, они уже обговорили все детали брака, подписали необходимые бумаги и провели церемонию в собственной капелле королевы в Блуа.

Отца и сына разделяли семьсот миль и горная гряда. Посланник Чезаре выехал затемно и достиг Ватикана четыре дня спустя. Не успел он и рта раскрыть, как колени его подкосились, и Александр разрешил ему сидеть в своем присутствии. Когда гонец заговорил, его горло оказалось так забито пылью, что голос срывался. Чтобы он пришел в себя, ему принесли еды и вина.

Через четыре часа он все еще отвечал на вопросы, и папа присоединился к нему за столом. Ему хотелось знать все мельчайшие подробности, пережить каждый триумф. Его новая невестка – красавица, а ее гардероб теперь изобилует платьями и драгоценностями от Борджиа. Чезаре – самый красивый жених из всех, кого доводилось видеть при французском дворе, завтрак в день свадьбы поражал роскошью, а король Франции в таком восторге от своего кузена, что наделил его дополнительными титулами и подарками. Что же до брачной ночи… Ох, брачная ночь… Не успел еще гонец, шатаясь, отправиться домой спать, а Александр уже созывал всех послушать последние новости: мужская сила Чезаре войдет в историю – дважды до ужина и шесть раз после!

– Мой сын. Воистину мой сын! Восемь раз за одну только ночь, – радостно повторял он вновь и вновь. – Да он переплюнул собственного отца!

Это был триумф семьи, и всем надлежало разделить с ним эту радость.

Чтобы отпраздновать это событие, герцогиня Бишелье приказала развести костер во дворе Санта-Мария-ин-Портико. Хотя в глубине души ей было не до празднеств.

Когда к ней с визитом пришел папа, молодожены приняли его в спальне Лукреции. У кровати стояла большая чаша на случай, если ее начнет тошнить. Как и для брата, семейные обязанности для Лукреции были в те дни в радость, и ближе к зиме она ожидала рождения ребенка. На середине рассказа о триумфе Чезаре ее губы задрожали, а из глаз хлынули слезы. Она попыталась засмеяться, чтобы скрыть неловкость, но ей это не удалось.

– Это все беременность, – сказал Альфонсо, сжав ее руку и взволнованно кивая папе. – В последнее время она слишком эмоционально на все реагирует.

Александр понимающе кивнул.

Однако ребенок тут был ни при чем. Союз Чезаре с Францией означал, что Неаполь им больше не союзник.

«Что бы ни случилось, Альфонсо и Санча всегда будут частью нашей семьи, правда, отец?» – «Не волнуйся, Лукреция».

С тех пор, как были сказаны эти слова, прошло всего несколько месяцев, и теперь они нависли над ними, как обвинительный приговор. Папа, который не выносил, если его радость омрачали какие-то проблемы, поцеловал дочь в лоб и, пробормотав извинения, удалился по делам.

Едва дверь закрылась, Альфонсо обнял ее.

– Все в порядке. Ты дочь папы римского, и все будет хорошо.

– Нет. Неужели ты не понимаешь? Этот брак превратил твою семью в наших врагов. Вас с Санчей тоже это затронет.

– Что? Полагаешь, он захочет, чтобы мы развелись? И она, и я? Не думаю. Я, конечно, не действую так напоказ, как Чезаре, но никто не усомнится в том, что мы с тобой исполняем супружеский долг. Через несколько месяцев я стану отцом внука папы римского. Неважно, как он зол на моего дядю, на мне это не отразится. Он слишком тебя любит.

Лукреция внимательно смотрела на него глазами, похожими на сапфиры. Казалось, они все видят насквозь.

– Уверена, ты прав, – пробормотала она. – А я просто дурочка.

Лукреция крепче обняла его.

«Бессмысленно говорить, что опасаюсь я вовсе не отца», – подумала она.

Глава 41

Наступил июль, и французская армия отправилась в путь. Чезаре, принявший командование кавалерийским эскадроном, оставил свою молодую жену в слезах. Король публично поддержал это решение, обнял его, назвал своим братом и настоящим солдатом и добавил к списку титулов еще один.

Когда новости достигли Рима, вице-канцлер Асканио Сфорца тотчас же отправился на охоту, взяв с собой гораздо больше вещей, чем необходимо для столь короткого путешествия. Милан был обречен, и не было никакой надежды, что церковь ему поможет.

Даже если папа и пожелал бы вмешаться, то мало что смог бы сделать. В любом случае половина Италии уже в кармане у Франции. Венеция подписала с ней свой собственный договор, а мелкие государства Феррара, Мантуя и Савой уже рассчитывали на благосклонность короля в ответ на обещание его поддержать. Какие бы патриотичные мечты ни питал Александр по поводу своей второй родины, горькой правды не избежать: страна была словно мешок драных кошек, не способных учиться на прошлых ошибках. Справедливости в этой истории нет, зато есть свой поэтизм: человек, пять лет назад запустивший маховик перемен, самым первым попал под колеса. Как и предсказывал Александр, никто не плакал по Сфорце.

Перед тем как покинуть город, вице-канцлер в последний раз заехал во дворец Санта-Мария-ин-Портико, чтобы попрощаться с молодой парой. Растущее напряжение последних месяцев порядком сблизило их. Он нервничал, будто ожидая, что в любой момент дверь распахнется и в дом ворвутся солдаты.

– Вам обязательно уезжать? – с тревогой спросила Лукреция.

– У меня нет выбора. Мне здесь больше не место. – Он помолчал. – И если уж хотите знать мое мнение, этот город больше не безопасен и для вашего мужа.

– Но я зять папы римского, – по привычке произнес Альфонсо, хоть в последнее время эта фраза уже не вселяла в него былого спокойствия.

– К тому же вы племянник короля Неаполя. Могу я говорить откровенно, госпожа?

Лукреция кивнула. В минувшие месяцы она многому выучилась и теперь знала, что союзники остаются друзьями лишь до тех пор, пока им это политически выгодно. Как бы то ни было, она тепло относилась к кардиналу Сфорце, который, родись он братом другого человека, мог бы сделать себе в Ватикане великолепную карьеру.

– Когда французы возьмут Милан, они снова заявят о своих правах на Неаполь. Отказав Чезаре в браке, король Федериго собственными руками кинул дом Арагонов в пасть волкам. Твой брат получит французские войска, чтобы основать свое государство на территории Италии, и Неаполь – цена, которую папство за это заплатит. Быть членом вашей семьи больше не привилегия, теперь это сулит неприятности. Я говорю это со всей ответственностью.

«Нет, нет, – хотела возразить Лукреция. – Нет. Неужели все повторится? Как такое возможно?»

Она сложила руки на животе, бессознательно пытаясь защитить своего ребенка.

– Прошу простить меня, госпожа. Но таково мое мнение.

Лукреция посмотрела на мужа. Воцарилась тишина. Оба они думали об одном и том же: ничего уже не изменишь.

* * *

Отчасти виноват был сам Джоффре. В попытках завладеть вниманием отца он стал подражать Хуану: нацепив на себя драгоценности, разъезжал ночами по Риму в компании банды испанских головорезов. Несколько дней назад, пересекая мост Святого Ангела, он столкнулся с начальником полиции Рима и в последовавшей за этим стычке получил стрелу в ногу. Когда его принесли во дворец, он вопил во все горло, кровь хлестала из раны, и напуганная Санча подняла тревогу, добравшись до самого Ватикана. Она вытащила папу из кровати, требуя мести.

Но боль Джоффре никогда не тронула бы сердце папы, как трогала боль Хуана. Выслушав обе стороны, он простил начальника полиции и отправил сына в темницу замка Святого Ангела немного охладить свой пыл. Когда об этом узнала Санча, то страшно разозлилась.

– Это возмутительно! Джоффре едва не умер от потери крови!

– Доктора говорят другое. Стрела не задела важных сосудов.

– Неправда! От боли он был вне себя.

Александр вздохнул. Он по уши погряз в политике, и ему было не до сына, однако Санча так и не научилась сдерживать свой кипучий темперамент.

– Как вы можете простить обидчика и наказать Джоффре? Это несправедливо.

– Если Джоффре обнажил меч и атаковал людей начальника полиции, он заслужил наказание.

– Но он ваш сын!

– Значит, должен и вести себя подобающе.

– Вы бы не сказали этого, если б на его месте был Чезаре. Или Хуан.

Хуан. Имя повисло в воздухе. Никто не упоминал о мертвом сыне Александра в его присутствии. Он уже давно дал понять, что не хочет к этому возвращаться.

Александр посмотрел на нее: смуглая красавица с пронзительным взглядом и непокорным характером. Четыре года брака и ни намека на беременность. Он подумал бы, что виноват Джоффре, но она спала со всеми его сыновьями, а в результате не было даже выкидыша. Может, проблема и в ней. Если ему придется найти Джоффре другую жену… ах, сейчас уже не стоит и думать об этом.

– Аудиенция окончена, молодая леди. Отправляйтесь домой и позаботьтесь о своем муже.

– Вы придете повидать его?

– Я очень занят.

– Он ваш сын!

– Если он и правда мой сын, тогда… – Александр в ярости махнул рукой. Ах, как же он устал от нотаций этих взбалмошных испанцев.

Она посмотрела на него, и оба сразу поняли, что именно он имел в виду.

– Да что же ты за женщина такая, – покачал он головой, взяв себя в руки. – Тебе надо научиться держать язык за зубами.

Но она всегда отличалась пылким нравом, а когда пугалась, то со всей энергией бросалась в бой со своими страхами.

– Прошу прощения, ваше святейшество. Там, где я выросла, нам позволялось говорить откровенно.

– Тогда, возможно, тебе лучше вернуться в родной дом.

– О чем вы? Хотите выслать меня из Рима? А Джоффре?

– Ах, какая трагедия!.. Иди к своему мужу, женщина! Я сыт тобой по горло!

Когда она ушла, Александр долго сидел, кипя от злости. Он папа римский, глава святой церкви, как посмела она кричать на него! Пресвятая Дева Мария, неужели он не заслужил большего уважения!.. Он ожидал посла Феррары в любой момент. Тот постоянно пыхтел и требовал заверений, что, куда бы ни повел Чезаре свою армию после Милана, дому д’Эсте, Ферраре, Мантуе и Болонье ничего угрожать не будет. Между отцом и сыном через Альпы полетели письма: самая надежная почтовая система в Европе, слава тебе Господи. Будущее их семьи под угрозой. Столь многое нужно сделать, а он тратит время на людей, которые жалуются без остановки и смеют повышать на него голос.

Где-то в глубине души Александр понимал, что реагирует на подобные вещи слишком остро. Ему не пристало быть таким раздражительным, но резкая смена союзников с Неаполя и Испании на Францию добавила сложностей в его жизни. Он бы поговорил с Лукрецией, она всегда была хорошим слушателем. Только не сейчас. Сейчас она смотрит на него большими печальными глазами. И почему? Разве это его вина, что король Неаполя сам подписал себе смертный приговор? Будь они все прокляты!

Когда Санча вернулась во дворец и бросилась в объятья Альфонсо, она была уже в предобморочном состоянии и кричала, что их выгоняют, если не хуже того.

– Тебе не стоило злить его. На него столько всего навалилось.

– А на нас разве нет? Говорю же, Альфонсо, мы больше не в милости. Слышал бы ты его слова! Ему плевать даже на Джоффре. Послушать его, так кажется, что у него теперь только один сын, это чудовище Чезаре.

– Не называй его так, – тихо сказал Альфонсо.

– Ах, как ты наивен, брат! Ты никогда не нравился Чезаре. Все это притворство. Люди заботят его, только если полезны ему. Он прихлопнет тебя как муху, если «семье» будет от этого польза. Поговори с Лукрецией, она расскажет тебе.

Но когда он пересказывал Лукреции слова Санчи, то не стал слишком уж вдаваться в подробности. Она была почти на пятом месяце беременности, и он не хотел ее тревожить. Вместо этого он взял перо и написал своему дяде. Даже когда муж любит свою жену так сильно, как он, предан он в первую очередь той семье, в которой родился. Такова природа вещей.

* * *

Август. Слишком жарко, чтобы шевелиться, думать, даже молиться. Французские войска заливали потом свой путь через холмы к летним альпийским перевалам. Никто не мог с уверенностью сказать, где они окажутся зимой. Ощущение нависшей опасности становилось все сильнее из-за того, что зима ожидалась не такой, как обычно. Тысяча четыреста девяносто девятый год подходил к концу и знаменовал собой не только конец столетия, но и завершение полутора тысячелетий. Тысяча пятисотый год. У многих при мысли о значимости даты голова шла кругом. Вторжение, война и эта эпидемия новой болезни, столь явный знак Божьего гнева, плодили слухи о Страшном суде, которые распространялись по всему христианскому миру подобно пламени по сухому папоротнику. Чтобы подготовиться к неизбежному, грешники (а кто не без греха?) собирались в паломничество. Целью их пути был Рим.

Что одних ввергало в панику, для других становилось источником дохода. Повезло тому наместнику Бога на земле, кто управляет такими притоками прибыли. Александр уже вовсю занимался ремонтом. В самый разгар лета кипела работа: мужчины счищали с домов наросшие на них ракушки, а на протяжении всего долгого пути пилигримов между главными церквями Рима росли торговые лавки. От замка Святого Ангела до ступенек старой базилики Святого Петра теперь тянулась новая оживленная улица, названная в честь папы: Виа-Алессандрина. Он уже представлял, как она наводнится верующими, исполненными любовью к Богу и осененными величием церкви его на земле. Папская казна будет забита под завязку, Рим снова вернет себе статус великого города и паломники вернутся в свои города и деревни, разбросанные по всему христианскому миру, с именем его святейшества на устах: Родриго Борджиа, Александр VI, испанец по рождению, но папа римский, который вершит историю. В этом он теперь не сомневался.

Во дворце рядом с Ватиканом Лукреция чувствовала, как внутри нее шевелится ребенок. Теперь порой она спала после обеда, забываясь тяжелым крепким сном, будто какое-то снотворное снадобье затягивало ее под воду, а ребенок, подобно жирной рыбе, плавал внутри ее. Когда она просыпалась, мозг ее был так затуманен, что требовалось время, чтобы вспомнить, что вообще происходит. Ребенок снова шевелился, и она обхватывала руками живот.

– Тише, тише, все будет в порядке. Ты в безопасности.

Вначале она беспрерывно молилась:

– Господи, пусть это будет мальчик. Если удостоишь меня милости своей, сделай так, чтобы это был мальчик.

Она произносила эти слова так часто, что сама уже почти в них поверила. Затем, испугавшись, что ее уверенность уж слишком отдает самонадеянностью, за что можно поплатиться, просила Бога простить ее за это. В последние недели она приказала развесить повсюду в спальне религиозные картины, чтобы, куда ни глянь, взгляд упирался в них. Рим наводнили знаменитые художники, воспевающие мужскую красоту, но кисть их хорошо выводила плоть, а не душу. Она искала изображения распятого Христа, на которых его страдания вызывали у смотрящего наибольшее сочувствие. Перебрав с полдюжины мадонн с младенцем, Лукреция выбрала ту, на которой безмятежность отражена была ничуть не в меньшей степени, чем радость. Теперь, просыпаясь, она могла переводить взгляд с одной картины на другую. В окружающем ее хаосе они помогали ей не сойти с ума.

* * *

Когда авангард войска наводнил горные перевалы, из Милана пришли новости. Людовико Сфорца, человек, привыкший высмеивать тех, кто строит свою жизнь по гороскопам, заглянул в собственное будущее и наспех паковал вещи перед побегом. Страх – штука заразительная. Всего два дня спустя Лукреция проснулась и обнаружила, что ее муж принял то же самое решение. В оставленном ей письме он сообщал, что любит ее и что напишет ей из Неаполя. Она не знала, смеяться ей или плакать.

– Это все работа Неаполя! – кричал Александр. – Если король Федериго так жаждет воссоединения семьи, мы ему поможем. Велите моей невестке паковать вещи. Ее он тоже получит обратно.

Когда Санча отказалась ехать, папа пригрозил выслать ее силой. Видя его в таком гневе, весь двор пришел в замешательство. Слезы и мольбы Джоффре и Лукреции тоже не принесли результатов, и Санче пришлось собираться в свое невеселое путешествие.

Несколько дней спустя шпионы папы перехватили письмо от Альфонсо к Лукреции, в котором он просил ее покинуть Рим и присоединиться к нему.

Александр неожиданно пришел навестить дочь, когда та как раз читала письмо – печать на нем кое-как восстановили.

– Решил проведать, как ты, – шумно приветствовал он ее.

– Я на шестом месяце, и мой муж оставил меня. – Лукреция много молилась и плакала, а затем молилась вновь и вновь, но сейчас, к собственному изумлению, была совершенно спокойна. Она сложила письмо и накрыла его руками. – Говорю на случай, если ты сам еще не читал письма.

Александр опешил от ее хладнокровия.

– Ему не следовало бежать подобным образом, – пробурчал он. – Без позволения.

– Альфонсо опасался за свою безопасность.

– И зря! Он твой муж и находится под моей защитой.

– Да? Как и Джованни Сфорца?

– Там другое дело. – Александр вздохнул, будто сам был обиженной стороной и весь мир сговорился против него. – Я пришел не для того, чтобы ссориться, Лукреция. Напротив, я пришел, потому что нуждаюсь в твоей помощи.

– Моей помощи? В чем?

– Мне нужно, чтобы кто-то управлял городами Сполето и Фолиньо, человек преданный и с сильным характером.

Она удивленно уставилась на него.

– Я? Эта должность больше подходит кардиналу.

– Раньше, может, так и было. Но в ближайшее время ситуация сильно изменится не в лучшую сторону, поэтому мне нужно окружить себя людьми, которым я могу доверять. На многих папских территориях в преддверии возможных событий уже начались беспорядки. Сполето остается нам верен, и его преданность должна быть вознаграждена хорошим правителем. Ты умеешь ладить с людьми и все лучше и лучше разбираешься в политике, Лукреция, я уже давно это заметил.

– Но… Как насчет Джоффре?

– Джоффре! Мы оба знаем, что Джоффре не способен даже кожуру с яблока снять. Но я пошлю его вместе с тобой за компанию.

– А мой муж? Ты вернешь его мне?

– Это решение короля, а не мое.

Она ждала.

Вот оно, искусство торговли! Чем бы ни руководствовался Александр, делая ей такое предложение, он действительно восхищался ее острым умом.

Он вздохнул.

– Хорошо. Я попытаюсь.

* * *

Она отказалась от обшитого шелком паланкина, который предложил ей для поездки папа, и большую часть путешествия проделала верхом. Она хорошо знала дорогу, по которой однажды ехала в Пезаро, и любила раскинувшиеся перед ней пейзажи, сначала дремучий лес, а затем широкие плодородные равнины, живописные маленькие города на холмах, словно каменные головы, глядящие далеко-далеко во все стороны света. Где бы она ни останавливалась, люди толпами приходили поприветствовать ее. О грехах дочери папы римского чего только не болтали, и все удивлялись, увидев изящную, скромную молодую девушку. Ее живот уже порядком округлился, шелка одежд на нем отражали лучи солнца, и женщины часто пытались протиснуться к ней поближе, надеясь, что ее плодовитость снизойдет и на них. Другие приносили цветы и амулеты на благословение. По дороге в Нарни, где под украшенным скульптурами римским мостом журчали воды реки, из толпы выступила сгорбленная старуха и закричала:

– Мальчик! Герцогиня носит мальчика! Я вижу его, госпожа, он плавает в ваших водах.

– Верьте ей, – крикнул кто-то еще. – Она приняла сотни младенцев и никогда не ошибалась.

Люди одобрительно загудели, и ребенок внутри нее зашевелился, будто в ответ на слова старухи.

Замок Сполето нависал над городом, как орел в своем гнезде, а чуть ниже огромный виадук напоминал о великом прошлом этих мест. Едва они очутились внутри крепости, ворота за ними закрылись на тяжелый засов. Лукреции помогли слезть с лошади, и она почувствовала, как бешено стучит сердце у нее в груди. Она не питала никаких иллюзий по поводу той золотой клетки, в которую заключил ее отец. Дочь папы, призванная управлять городом, не может стать женой-беглянкой и воссоединиться со своим мужем в изгнании. Но Альфонсо был в безопасности, а сама она как раз находилась на той стадии беременности, когда многие здоровые молодые женщины обнаруживают, что полны энергии и чувствуют себя отлично. Пусть Сполето станет ей и тюрьмой, и наградой, настроение у нее было приподнятое, и ей не терпелось взяться за дело.

Еще не успели распаковать все вещи и открыть окна и двери, чтобы проветрить душные помещения, а Лукреция уже поприветствовала городских сановников и приступила к разбору прошений и жалоб. Она отлично справится. Она ведь Борджиа.

Часть шестая

Папа планировал, ни много ни мало, сделать его королем Италии.

Жан Луцио Каттанео, посол Мантуи. 1499 г.

Глава 42

Рука лучника дрожала, натягивая тетиву. Стрела с громким свистом вылетела, ударилась в левое ухо статуи коня, и оно разлетелось вдребезги. Этот выстрел приветствовали одобрительными криками, а вот следующий сопровождали лишь насмешки – по другому уху стрелок промахнулся. Полетела еще дюжина стрел, врезаясь в шею и бок животного, во все стороны посыпались осколки глины.

– Сфорца! Сфорца! – нараспев скандировали лучники, вновь и вновь прикладывая к лукам стрелы, пока воздух не потемнел от глиняной пыли.

– Бедный старина да Винчи. Людовико следовало поручить ему разработку нового оружия, а не лепку статуй. – Чезаре стоял у окна во дворце Сфорца и наблюдал за расправой. Вскоре у коня оторвался хвост. – Посмотри на них. Даже пьяные они стреляют лучше большинства итальянцев. Что ж, надо было отдать им что-то на растерзание.

Внизу под постаментом бегали, пригнув головы и уклоняясь от падающих обломков, слуги и собирали стрелы, чтобы вернуть их лучникам. Чезаре высунулся из окна и крикнул что-то по-французски. Капитан крикнул что-то в ответ. Три месяца в дороге, и когда армия, наконец, достигла Милана, страстно желая начать сражение, оказалось, что ворота открыты и войска могут беспрепятственно войти в город, а Людовико Сфорца сбежал, поджав хвост и прихватив с собой все ценное.

В голову статуи вонзилась серия точно пущенных стрел, и под одобрительные возгласы ноздри животного раскололись и осыпались. Несколько лучников подняли руки, отсалютовав в сторону окна: Чезаре теперь тоже стал любимцем солдат, не меньше, чем король.

Он отвернулся от окна. Его темный силуэт зловеще выделялся на фоне серого миланского неба. Виной тому была не только игра света. Чезаре Борджиа, герцог Валентино, теперь одевался целиком в черное: черная шляпа украшена черными перьями, черный плащ, черные штаны и черный камзол с рукавами, лишь слегка расшитыми серебряной шелковой нитью. Покинув Италию в ярких одеждах, он вернулся темным, как дьявол. И ему шел этот цвет.

– Что ж, господа, – сказал он, поворачиваясь к присутствующим в комнате. – Мы договорились?

Над столом раздалось одобрительное перешептывание. В комнате сидело четверо, их сильно обветренные лица странно смотрелись над мягким бархатом придворных одежд. Все они были военными, кондотьеры с армией наемников в своем распоряжении. В мирное время он не сел бы играть с ними в карты, не имея в рукаве запасного туза, но когда дело касалось войны, они верно служили тому, кто больше платит. А сейчас никто не мог предложить им больше, чем Чезаре Борджиа. Он тщательно выбирал их. Вителоццо Вителли был в какой-то степени экспертом в артиллерии. Рядом с ним сидел Оливеретти да Фермо, жадный до денег головорез, который, впрочем, с работой справлялся отлично, а по другую сторону стола расположились двое братьев Орсини, Паоло и Франческо. Он с радостью вздернул бы их на виселице вместо того, чтобы нанимать, но у них имелась небольшая армия, и пока он не созреет для мести, не лишним будет воспользоваться их услугами. А пока его отец восседает на папском троне, они счастливы лизать ему руки и слушаться его команд.

– У тебя есть вопрос, Вителли?

– Сколько людей ты пошлешь вслед за нами на поле боя?

– Сколько людей? – улыбаясь, переспросил Чезаре. Он знал, что их интересует именно это. Король триумфально въехал в Милан бок о бок с герцогом Валентино, и с тех пор они постоянно появлялись на людях вместе, просто не разлей вода: на охоте, пирах и приемах. Ни у кого не возникало сомнений в том, что сейчас именно они, и никто другой, вершат историю Италии. Чего стоит хотя бы их манера общаться: головы низко склонены друг к другу, перешептываются, посмеиваются, ведут себя скорее как братья, чем как «дорогие кузены».

– Будет две тысячи французских кавалеристов, триста человек французских копьеносцев, двадцать семь пушек и четыре тысячи швейцарских и гасконских пехотинцев. – Он замолчал, давая им возможность прикинуть цифры в уме. – А вместе с войсками, которые пришлет папа римский из рядов своей папской гвардии, и вашими людьми наши силы будут насчитывать не меньше десяти тысяч человек.

Кто-то тихонько присвистнул. Повисла тишина. Сын папы только что стал предводителем самой большой армии, какая только ступала на итальянские земли. Чезаре взглянул на Микелетто – тот стоял у стола подобно огромному уродливому бульдогу. Затем вытащил из камзола какую-то бумагу и развернул ее перед ними на столе.

– А это, господа, маршрут нашей кампании.

* * *

Эмилиева дорога. Она выделялась даже на карте, эта дорога, построенная еще древними римлянами. Начиналась она на севере в Пьяченце и тянулась прямо, как стрела, на юго-восток через Парму и Болонью, вдоль восточного склона Апеннин, а затем до самого побережья Адриатического моря в Римини. Никто не знал, когда именно ее построили, но уж точно еще до рождения Христа. Зато было доподлинно известно, что реконструировали ее при Августе и Тиберии, так как на всем ее протяжении встречались датированные мильные камни и стоял ряд прекрасных мостов: широкие аркообразные сооружения, истертые и покрытые выбоинами от прошедших по ним за минувшие века людей, коней и повозок. Большую часть тех, кто шагал по ним сейчас, нисколько не заботила история древних (как там звали генерала, который прежде уже пересекал Рубикон?). Нет, они были слишком заняты тем, чтобы выживать.

Поэты, трудившиеся без устали над своими творениями, сравнивали эту изящную артерию на теле Италии с ниткой жемчуга, лежащей на столе зеленого бархата. Уместное сравнение: тянувшиеся вдоль дороги бесчисленные города-государства были нанизаны на нее, словно жемчужины, – и каждый достаточно богат, чтобы иметь свою собственную правящую семью, жадную, вздорную и желающую лишь набить карманы за счет тех, кем они управляют. Зеленый бархат тоже выбран неспроста: дорога уверенно идет к морю через одну из самых плодородных равнин страны. Говорят, стоит кинуть на землю Романьи горсть семян, и в течение года у вас будет в достатке хлеба, фруктов, овощей и масла, чтобы накормить целую армию.

Неудивительно, что завоеванием этих земель Чезаре-Цезарь захотел обеспечить себе место в истории. Тем более что были у него и другие причины – недаром на эти города-государства он положил глаз, едва научившись разбираться в картах. По закону они не принадлежали семьям, которые там правили: те лишь арендовали эти земли, но не владели ими. Владелец же сидел в Риме в качестве главы католической церкви. И Александр VI уже дал понять, что намерен выгнать арендаторов и передать их территории своему сыну.

Первая атака носила религиозный характер: была издана булла об отлучении от церкви пяти правителей папских государств в Романье на основании того, что они не выплачивают Риму положенную дань. Лишенные Божьей защиты и поддержки крупных союзников (никто не хотел воевать с папой, пока он пользовался поддержкой французского короля), поименованные в булле города – Имола, Форли, Римини, Фаэнца и Пезаро – располагались достаточно близко друг к другу, чтобы впоследствии стать основой единого государства. Выбор городов был стратегически обоснован, к тому же все присутствующие отлично понимали: победа над бывшим зятем, герцогом Пезаро, доставит их командующему особое удовольствие.

– Начнем отсюда. – Чезаре ткнул пальцем в точку на карте. Камни на его кольцах даже в сумерках ярко сверкали – в денежном выражении по небольшому поместью на каждой руке. – Города Имола, а затем Форли. Вителли! – Он обернулся к носатому командиру. – Ты отлично разбираешься в пушках. Как думаешь, сколько ядер понадобится, чтобы проделать дыры в крепости Катерины Сфорцы?

Вителли ухмыльнулся.

– Зависит от того, что на леди в это время будет надето.

Глава 43

Когда Лукреция вновь приветствовала своего мужа, ребенок у нее в животе стал уже таким большим, что мешал им обняться.

– Ты только посмотри на себя! Стала еще прекрасней, чем прежде. В Неаполе полно женщин, темных, как жареные каштаны, а ты похожа на лилии и нежные сливки.

– Ха! Ты набрался льстивых придворных манер?

– Неправда. Не было и секунды, чтобы я не думал о тебе. Боже, я так скучал по тебе, жена!

И Лукреция знала, что он не врет, ведь она чувствовала то же самое. Она взяла в ладони его лицо и надавила на щеки так, что его рот, полный, чувственный рот сжался и приоткрылся. Лукреция встала на цыпочки и поцеловала его.

– Все получилось, – сказала она смеясь. – Ты вернулся домой.

Это заняло почти два месяца и стоило послам и дипломатам многочасовых переговоров: никто не хотел уступать. Рим, потому что ему было чем торговаться, а Неаполь, потому что ему было нечем.

Король Федериго всегда знал, что если отношения с семьей Борджиа испортятся, то это положит конец его альянсу с Ватиканом и откроет Неаполь для французов, но он делал ставку на то, что разгневанная Испания обеспечит ему защиту. Увы, он выставил себя идеалистом в век прагматизма. Их высочества Фердинанд и Изабелла, наблюдая, как французы входят в Милан, поняли, что Неаполь уже потерян, и заключили с королем Людовиком тайное соглашение.

Федериго оказался в такой изоляции, что чувствовал озноб даже в жару. Чтобы выжить, требовалось воззвать к испанской крови папы и дать ему то, чего более всего желала его дочь – ее муж должен вернуться к ней до рождения их ребенка. А там они, возможно, захотят обратно и Санчу.

Приняв решение, он, по крайней мере, был честен:

– Мне все это не нравится, племянник, но у меня нет выбора. – Федериго так привык хмурить брови, что казалось, будто они срослись вместе, а он смотрит на мир из-под пучка густых волос. Некоторые придворные даже задумались, не заслоняют ли они ему обзор.

– Я знаю.

– Сделки с папой всегда одинаковы: он предлагает тебе теплые одежды, но стоит тебе их накинуть, как оказывается, что в подкладку вшиты острые лезвия. Я не в силах противостоять ему. Если ты уедешь, я не смогу гарантировать твою безопасность.

– И это я знаю.

Король вздохнул. В прошлом он никогда не тратил столько времени на своих незаконнорожденных племянников. Ему казалось, будто они испорчены дурным влиянием своего отца. Вполне естественно, что в итоге они нашли себе место в еще более коррумпированной семье. Однако брак с девицей Борджиа неожиданно превратил Альфонсо в достойного человека. Его собственная, не отличавшаяся красотой, дочь Джейн недавно вышла за бретонского дворянина, человека без харизмы и амбиций. Теперь она уже не вернется в Неаполь. Что ж, дай Бог ей долгой и счастливой жизни. Сам он едва ли может рассчитывать на такое.

* * *

Как только решение было принято, Альфонсо поскакал в сопровождении вооруженной охраны на север, миновал Рим и направился прямиком в Сполето, ставший теперь для Лукреции и Джоффре домом. Город, и без того благодарный папе за защиту (особенно учитывая, как жестоко лишили этой защиты другие поселения), хорошо принял и новую правительницу, воплощение изящества и трудолюбия. Теперь, когда к ней присоединился муж, они могли вместе выезжать на осмотр более отдаленных земель подвластной им территории.

Изнуряющая жара сменилась чудесной мягкой осенью, леса окрасились золотом. Впервые за время их брака Лукреция и Альфонсо стали хозяевами собственной жизни. Оба знали, что эта свобода не может длиться вечно, но тем слаще она была. Их тепло приветствовали везде, где бы они ни появлялись: герцогиня Бишелье, может, и принадлежала роду Борджиа, но правила куда мягче и решения принимала исключительно справедливые. Кроме того, кто устоит перед женщиной, которая вот-вот родит и при этом так явно наслаждается жизнью?

К тому времени, как их вызвали обратно в Рим, до родов оставались считанные недели.

Александр, отсылая своих детей, всегда чувствовал себя без них одиноко. Теперь он тоже был сражен красотой дочери. В последние недели беременности она стала сильно походить на свою мать. Где бы она ни появлялась, комнату озарял свет. Ребенок был таким крупным, что при ходьбе ей для равновесия приходилось чуть откидываться назад и придерживать спину, а когда она садилась, то всегда издавала короткий смешок, будто сама едва могла поверить, что оказалась в таком положении. Все это вызывало в памяти папы бурю воспоминаний: набухшие груди Ваноццы, блеск ее кожи, ее томная усталость. Пережив все это с ней впервые, он так воодушевился, что едва мог дождаться, когда она родит, чтобы они могли заняться следующим ребенком. Даже Джулия с ее исключительной красотой никогда не разжигала в нем подобного пламени. Ваноцца будто была создана для того, чтобы рожать детей, во время беременности красота ее расцветала, и до сих пор воспоминания об этом затрагивали самые тонкие струнки его души. Что ж, а почему бы и нет? Что плохого в том, что стареющий мужчина вспоминает о победах своей молодости? Видит Бог, он любит дочь всем сердцем, и совершенно естественно, что ее счастье так сильно его трогает.

А как он гордится ею! Представители папы в Сполето в письмах отзывались о ней как о женщине с пытливым и острым умом, которая всегда внимательно слушает, но в своих решениях полагается лишь на себя, отметая любые сомнительные аргументы. Разумеется, такие наблюдения отдавали лестью, и все же…

Джоффре, напротив, совсем его не радовал. После краткого заключения в замке Святого Ангела он стал мрачным и агрессивным, как обиженный домашний питомец, выпущенный на волю. Он вел себя сносно лишь в присутствии жены, отчасти заменившей ему мать, которой он никогда не знал, то наказывая его, то умасливая. Сама же Санча, несмотря на все превратности судьбы, не утратила аппетита к жизни и по-прежнему не умела держать язык за зубами. В мире, где никто не говорил ни слова правды, ее искренность казалась весьма освежающей.

А во дворце Санта-Мария-ин-Портико только и говорили что о родах да детях. Для кухни закупили голубей и молодых ягнят. В комнату под изображение святой Девы Марии поставили позолоченную колыбельку, подготовили свежее вышитое белье, оставив на нем место под инициалы. Утром тридцать первого октября Лукреция вышла с Альфонсо на прогулку в сад. По возвращении она почувствовала острую боль, а затем у нее отошли воды, да так много, что юбка промокла насквозь. Альфонсо в панике побежал за помощью. Повитухи и еще кое-кто из женщин слетелись, словно стая птиц, выгнали его, взяв на себя все заботы о Лукреции, и помогли ей дойти до комнаты. На протяжении следующих нескольких часов ничего не происходило, и тогда главная повитуха принялась массировать ей живот с ароматическими маслами, пытаясь опытными пальцами вызвать роды. Когда солнце склонилось к закату, начались схватки. Дворец наполнился криками Лукреции, и папа, которому сообщили, что дело пошло, едва он вышел из комнаты заседаний с новым – гораздо более покладистым – испанским послом, готов был поклясться, что сам чувствует ее боль. Он отказался от еды и питья и приказал всем в Ватикане молиться за то, чтобы роды прошли успешно.

Рано утром первого ноября, после особенно тяжелых схваток, которые порядком утомили всех присутствующих, герцогиня Бишелье родила здорового голосистого мальчика. Он надолго припал к груди кормилицы, а потом вновь оказался на руках довольной матери.

Ребенка назвали Родриго в честь его уважаемого деда, и когда на город опустились ранние зимние сумерки, Лукреция уже спокойно спала с осознанием того, что брак ее теперь спасен, ведь она родила наследника династии Борджиа в Италии.

Папа римский, со своей стороны, пребывал в таком восторге, будто это он стал отцом. Он провел праздничную мессу в благодарение Господу, а затем позвал Буркарда. Он уже устроил членам семьи две свадьбы, три помолвки и развод – теперь настало время и для крещения. К счастью, в Ватикане как раз имелась капелла, отлично подходящая для этого события.

Глава 44

Поговаривали, будто кузнец, который изготавливал для Катерины доспехи, был приглашен к ней в спальню с тем, чтобы, не дай Бог, не ошибиться с мерками. Все, кто видел ее при оружии, хором утверждали, что покрытый гравировкой нагрудник точно повторял контуры ее женственного тела. Еще говорили, что порой под нагрудник она надевает лишь шелковую сорочку, которая развевается на ветру, когда она шагает по полю битвы, позволяя союзникам и врагам взирать на ее симпатичные бедра.

Вполне возможно, все это было правдой, ведь, как известно, десять лет назад, когда город Форли восстал против ее правления, мужа ее убили, а детей взяли в плен, ей удалось бежать и пробраться в крепость, где она гордо прошествовала на зубчатые стены, задрала свои юбки и прокричала стоявшим внизу заговорщикам:

– Думаете, меня волнует, что вы с ними сделаете? Смотрите, у меня есть все, чтобы наплодить еще!

Ей было двадцать шесть, и к тому времени она уже прославилась. Как незаконнорожденная внучка великого воина Франческо Сфорцы, она виделась отличной невестой для отпрысков лучших семей Рима. Ей едва исполнилось девятнадцать, когда смерь папы Сикста IV вызвала волну кровавой резни по всему городу, направленную по большей части против ее собственного мужа, племянника и любимчика папы. Когда толпа атаковала дворец, Катерина, будучи на седьмом месяце беременности, вскочила на коня и поскакала по охваченным смутой улицам через мост к замку Святого Ангела, захватила его и удерживала, пока мужа не вернули в город. Этим и многими другими яркими деяниями она заработала себе прозвище Воительница. Многие женщины нашли бы его оскорбительным намеком на мужеподобность тела, не только темперамента, но Катерина Сфорца гордилась собой. Ей было чуждо жеманство или кокетство. Очень быстро она обнаружила, что управлять мужчинами лучше с помощью страха, не лести.

В тридцать шесть она пережила уже трех мужей и родила девять детей, первому из которых было около двадцати, а последний был еще младенцем. Она подавила несколько мятежей, а о ее мстительности слагали легенды. Когда убийцы ее первого мужа бежали из города, она вместо них наказала их восьмидесятилетнего отца. Желая продемонстрировать свою жестокость, Катерина велела привязать больного старика к доске головой вниз, прицепить ее к лошади и пустить галопом по выложенной брусчаткой мостовой. Но если к врагам она была беспощадна, то когда мужчина ей нравился, она превращалась в настоящую соблазнительницу, ни дать ни взять сирена с мягким голосом и кожей нежной, как соболиная шкурка. Поговаривали, что красотой своей она обязана темным дарам природы: собственноручно приготовленным мазям, маслам и пилюлям, рецепты которых хранились в книге, по ночам убираемой под подушку. Она могла сделать темную кожу бледной, черные волосы светлыми и выбелить самые желтые зубы с помощью пасты из мраморной крошки и древесного угля. Она знала, как помочь забеременеть и как избавиться от нежеланного плода. Ходили слухи, что на полках у нее стоят афродизиаки, яды и духи, но только она знает, в какой бутылочке что налито, что безопасно, а что несет смерть, ведь они не подписаны. Люди утверждали, что когда она только задумывала кого-то убить, этот человек ощущал ужасную дрожь во всем теле, как будто предчувствуя липкий холод могильного камня.

По крайней мере, так говорили.

Много разговоров ходило о Катерине Сфорце. И хоть люди любят раздувать слухи о скверных женщинах, о ней, как ни странно, рассказывали преимущественно правду.

* * *

Во вторую неделю ноября, когда Сикстинская капелла открыла двери для кардиналов, дипломатов и представителей знатных римских семей, пришедших поприсутствовать при крещении любимого внука папы, Воительница из Имолы и Форли (которой, разумеется, не было в списке гостей) диктовала письмо, которое должны были подписать самые видные из ее горожан.

– Госпожа, в этой петиции предлагается сдать оба города его святейшеству папе римскому!

– Отлично, сеньор Налди, я всегда знала, что вы умеете читать, но я жду вашей подписи, – сказала она, сладко улыбаясь.

Получив все необходимые подписи, она забрала письмо к себе в кабинет и с помощью тонкой иглы проколола в нем с дюжину дырок, так что сквозь них не проходил даже свет. Затем, надев перчатки, извлекла из кожаной сумки большой кусок воздушного муслина, весь покрытый мелкими пятнами и разводами. Она побрызгала в воздух лавандовыми духами, чтобы перебить резкую вонь, а потом, прижав письмо к ткани, свернула их вместе, поместила все это в тубу и вернулась в комнату совещаний.

Может, на крестины подарок Катерины Сфорцы и не поспеет, но ведь и предназначен он вовсе не для ребенка.

* * *

– Клянусь, в тот вечер, когда проходили крестины, я что-то почувствовал. Все мое тело охватила сильнейшая дрожь. Буркард стоял рядом со мной. Он сказал, что кожа моя стала бела как мел, а глаза уставились в одну точку. Он оттеснил людей, чтобы я мог глотнуть свежего воздуха. Мне кажется, я даже на миг потерял сознание. Должно быть, как раз в этот момент она его и готовила.

– А может, у тебя от празднества просто кругом пошла голова.

Чезаре, у которого не было времени ни на черную, ни на белую магию, сам едва держался на ногах. Когда ему сообщили о покушении на жизнь отца, он как раз разбил лагерь под Болоньей в нескольких днях пути от Имолы. Они с Микелетто скакали два дня и две ночи и прибыли в Рим инкогнито. Их тайно провели в личные апартаменты папы. Это было совсем не похоже на то триумфальное возращение домой, каким он рисовал его в своем воображении.

– Что бы там ни было, Воительница хотела, чтобы я умер. Бесстыдница! Пытаться отравить папу римского! – Теперь, когда опасность ему больше не угрожала, Александр наслаждался разыгранной драмой.

– Отчаянье, отец, не бесстыдство. Даже если так называемый убийца доставил бы письмо, ты сам никогда не открыл бы его. Это сделал бы Буркард или один из твоих секретарей.

– Но они передали бы его мне. План все равно бы сработал. Может, она и в отчаянье, но дурой эта женщина никогда не была.

Определенно, идея была хороша: отправить в Ватикан петицию горожан, завернув ее в ткань, срезанную с савана человека, только что умершего от чумы – материю, пропитанную его потом и гноем. Попади она в руки папы, и замысел Катерины обернулся бы удачей, причем поначалу все бы прошло незаметно: никакой пены изо рта, жжения в горле или жутких болей в животе. Лишь через несколько дней у его святейшества началась бы лихорадка, а на коже появились бы красноречивые язвы. Это выглядело бы как перст Божий – ведь пути Господни неисповедимы, как неведомы и пути распространения чумы. Зато все знают наверняка, что со смертью Александра амбиции его сына рассыплются в пыль.

– А этот горе-убийца, где он сейчас?

– Поселился в подвалах Святого Ангела.

Им повезло. Выбранный Катериной гонец был не так силен духом, как его хозяйка. Да и профессиональным убийцей его назвать было нельзя. Томмасо да Форли оказался не слишком ревностным патриотом и зарабатывал себе на жизнь пением и музицированием в небольшом придворном оркестре Джоффре. Это поручение так сильно давило на него, что за день до того, как доставить петицию, он разболтал кое-что своему земляку-виолончелисту. Чуть больше суток спустя вечерний концерт во дворце Джоффре и Санчи был прерван папскими гвардейцами, и очень скоро Томмасо запел уже совсем другую песню.

– Когда твои люди закончат с ним? Я хочу заняться им сам.

– Тебе не будет от него проку. Он больше ничего не скажет. Он лишился языка. – В голосе Александра сквозило нечто вроде сострадания. – Плохой конец для человека, который зарабатывал на жизнь своим голосом.

– А Катерина Сфорца, она уже знает, что ее затея не удалась?

– Еще нет. Но завтра я принимаю венецианцев и флорентийцев. К тому времени, как ты придешь к ней под стены, вся Италия узнает о ее вероломстве. – Он ухмыльнулся. – А может, мы «разоблачим» еще несколько покушений на убийство из Римини, Фаенцы или Пезаро? Ведь когда она станет все отрицать, уверен, нас в любом случае обвинят во лжи.

Александр откинулся на спинку своего огромного кресла. Пока они беседовали, ночь приблизилась к рассвету. Он закрыл глаза, но на сон времени почти не осталось: вскоре на прием придут первые послы.

Чезаре внимательно разглядывал отца. На его лице оставили след все события того года, что они провели врозь: морщины стали глубже, щеки ввалились, кожа приобрела желтоватый оттенок. Он слышал, что Джулия теперь много времени проводит вне Рима со своим мужем и что папа уже не так настойчиво требует ее возвращения.

– Как твое здоровье, отец?

– Хм?.. – Он открыл глаза.

– Эта… дурнота, которую ты почувствовал во время крещения, – с тобой случалось такое раньше?

– Что? Намекаешь на то, что мои силы угасают? Я никогда не чувствовал себя лучше. Я мог бы выступить с тобой в поход прямо завтра, если бы Рим так отчаянно не нуждался во мне. – Ничто не бодрило его больше, чем намеки на его слабость. – Ха! Эта… эта Воительница думает, что может завернуть меня в погребальный саван! Она забыла, как строила мне глазки, когда была фавориткой папы Риарио. Передай ей мои соболезнования, когда сровняешь ее крепость с землей. Скажи, что я готов предоставить ей место в своих темницах. – Александр рассмеялся, а потом потер руками глаза, чтобы не заснуть. – Что ж, довольно разговоров о болезнях и смертях. Раз ты здесь, давай отпразднуем рождение! Скажи, когда ожидается появление на свет твоего сына?

– Точно не знаю. В январе или феврале.

– Ха! Я так и думал. Первые же выстрелы принесли победу! Как ты назовешь его?

Чезаре пожал плечами. Он прекрасно провел время с женой, пока была возможность, но сейчас теплая французская постель была слишком далеко.

– Я могу взять для тебя города, отец. А что касается пола моих детей, об этом говори с Богом.

– Разумеется, родится мальчик! Иначе и быть не может! Мы привезем их с матерью в Рим и будем растить его вместе с Родриго. Ах, сын мой, видел бы ты его во время крещения: присутствовала половина Рима, а он не издал и всхлипа, не роптал даже когда старик Кафара едва не утопил его в купели своими дрожащими руками. Но стоило ему попасть на руки к Паоло Орсини – мы заранее договорились об этом, чтобы все убедились в восстановлении дружеских отношений между нашими семьями, – он со всей мочи завопил. И не переставал, пока его не забрали обратно. Боже, моему внуку всего десять дней, а он уже знает, кому не стоит доверять. Настоящий Борджиа!

Чезаре ничего не сказал. Хоть он и не питал никаких иллюзий насчет Орсини, ему нужны их люди и оружие, пока он не обзаведется своими, и он скакал день и ночь не для того, чтобы поговорить о младенцах, особенно рожденных от этого неаполитанца.

– А Лукреция? Как она?

– Как сама Богоматерь: светится от счастья и безмятежна. Хоть еще и не полностью оправилась от родов.

– А как она восприняла заговор против тебя?

– Она не знает. Не хочу ее тревожить. Ты повидаешься с ней и ребенком перед тем, как уехать?

– Нет времени. Я должен вернуться к войскам. Раз ты в безопасности, сегодня я посплю и завтра утром выдвинусь в путь.

– Она твоя сестра, Чезаре. А ребенок – твой племянник и мой внук.

– А еще он неаполитанец! – Слова слетели с его губ почти против воли. Уж лучше было не касаться этого вопроса, ведь он вызывал такой сильный гнев, что Чезаре не в силах был его контролировать.

– Если тебе это так невыносимо, не встречайся с Альфонсо. Я могу позвать его сегодня вечером к себе, а вы сможете увидеться наедине, – настаивал папа.

– Не в этом дело.

– Ах, Чезаре, будь реалистом. Все не так просто.

– Напротив, отец, нет ничего проще. Неаполь отверг нас. Он наш враг. Он не выдержит поражения. И когда мы возьмем все города вдоль Эмилиевой дороги, нам придется закрепить успех свадьбой.

Папа нетерпеливо отмахнулся.

– Твоя сестра стала матерью, она счастлива в браке. Полагаю, пока нам надо сосредоточиться на военной кампании. Когда она закончится, мы вернемся к этому разговору.

– Как скажешь, отец. – Чезаре резко встал, неожиданно почувствовав сильную злость. – С твоего позволения, я пойду. Мне нужно поспать.

– Хорошо. Сын…

Он был уже в дверях, но обернулся.

– Ты ведь знаешь, что сестра никогда не простит тебя.

– За что?

– Если… если узнает, что ты был здесь и уехал, не повидавшись с ней, – мягко сказал Александр.

* * *

И все-таки он не мог не заглянуть к ней. Когда Чезаре проснулся, на улицах снова стемнело. Он послал записку во дворец, чтобы убедиться, что зятя там нет, но папа оказался верен своему слову и вызвал Альфонсо к себе.

Лукреция спала. После родов у нее начался небольшой жар и кровотечения. Она предпочитала уединение, и за ней ухаживали лишь ее горничные и две повитухи. Нынешняя сиделка оказалась римлянкой средних лет с крепкими руками и умением до последнего отстаивать интересы молодой мамочки.

– Госпожа еще слаба, – поприветствовала она Чезаре у дверей спальни, преградив ему путь. – Сон – лучшее лекарство. Возможно, завтра…

– Завтра я уже пересеку половину Италии. Не имею ни малейшего понятия, кто ты такая, но если ты сама не уберешься с моего пути, то тебя уберу я.

Позже, когда он приобрел репутацию человека, которого скорее боятся, чем ненавидят, она рассказывала, что хотела воспротивиться приказу, однако ноги ее будто против ее воли сделали шаг назад под его повелевающим взглядом.

Спальня была расписана фресками, похожими на яркие цветастые занавески. Освещала ее ночная масляная лампа, отчего в помещении казалось теплее, чем было на самом деле. Он взошел на возвышение, на котором стояла покрытая балдахином кровать. Лукреция полулежала на подушках, губы чуть приоткрыты, волнистые волосы рассыпаны вокруг. От кровотечений она стала очень бледной, и на первый взгляд казалось, будто она высечена из мрамора. Ее лицо осунулось, а еще живая в его воспоминаниях детская припухлость сменилась более острыми контурами щек и подбородка. Он протянул руку и коснулся ее, чтобы убедиться, что она спит, а не умерла.

Лукреция тут же открыла глаза.

– Ах… Чезаре? – Она почти не удивилась, а лицо озарила детская улыбка, будто никаких сложностей не может встретиться ей на пути. – Я… я видела тебя во сне. Но… Это правда ты?

– Да, дорогая сестра. Это я.

Она нахмурилась, закрыла глаза и на секунду показалось, что она снова заснула.

– Лукреция?

Она встрепенулась, и он помог ей устроиться на подушках. Ее тело было влажным от пота. Чтобы молоко перегорело, грудь ей туго перевязали, и она время от времени вздрагивала, будто что-то еще болело у нее внутри. Женщина после родов: с такими он еще не встречался, да и думать о них не хотел. Он представил на своем месте Альфонсо, как тот протягивает руки к этому созревшему женскому телу, зная, что теперь оно принадлежит ему больше, чем когда-либо прежде. Чезаре обуяла такая ярость, что он заставил себя засмеяться, чтобы сестра ничего не заметила.

– С тех пор как я уехал, ты была порядком занята.

– Не сильно. Но… что ты здесь делаешь? Я думала, ты со своей армией. Что-то случилось?

– Нет, нет. Просто надо было уладить кое-какие дела с папой. – Он помолчал. – Вот и все. Как бы то ни было, я не мог не зайти к тебе.

– Ребенок! – вдруг встрепенулась она. – Родриго… он…

– …с твоими служанками. Уверен, с ним все в порядке.

– Я попрошу их его принести.

– Нет, не сейчас. Я пришел повидать тебя. – Чезаре наклонился и убрал прядь влажных волос с ее лба. Ему показалось, что она чуть вздрогнула от его прикосновения. – А теперь расскажи, что же тебе снилось?

– Я… ах, сон был ужасный. Ты был с папой в Зале таинств, и вы оба смеялись, смеялись громко, а я пришла с Родриго на руках, и папа сказал, что я должна говорить с тобой только по-французски, ведь иных языков ты больше не знаешь. Так я и сделала, но ты будто не узнавал меня. А когда я показала тебе ребенка… Ты сказал, что не можешь коснуться его, потому что он… тут ты произнес какие-то слова, которых я не знаю, – она виновато улыбнулась. – Когда появилось молоко, я не могла спать от боли, и мне дали сироп, от которого снятся странные сны… Два дня назад приснилось, что этот безумный турецкий принц, Джем, вернулся с того света и отрубил отцу голову своим кривым мечом. – Лукреция вздрогнула. – Говорят, после рождения ребенка женщины подвержены таким вещам…

– Или кто-то просто переборщил с микстурой, – сказал Чезаре, обрадовавшись, что подобное происходит не только с ним. – Если бы я пил все, что мне прописывают, то страдал бы от лечения больше, чем от самой болезни.

– Что? Твоя болезнь вернулась?

– Нет, мне гораздо лучше.

– И все же будь осторожен, Чезаре. Говорят, один из кардиналов папы умер от того, что его залечили.

– Да, я слышал. Но у нас с ним разные врачи.

Эта история дошла до Гаспара Тореллы в Милане: оказалось, что тот кардинал испытывал такую боль, что рискнул попробовать новое лекарство, привезенное каким-то португальским доктором. Но за каждую минуту дарованного облегчения пришлось расплатиться куда большими страданиями, и он умер в невероятных муках. Торелла с тех пор оказался вовлечен в бесконечную словесную перепалку. Чезаре, которого болезнь не беспокоила так давно, что он считал себя полностью вылеченным, больше интересовало освободившееся место в коллегии кардиналов. Война стоит дорого, а кардинальские шапки – отличный источник дохода.

– Давай лучше поговорим о тебе. Ты исхудала. Тебя совсем не кормят?

– Ах! Еще как кормят! Я похожа на фаршированную гусыню на праздничном столе!

– Ты выглядишь усталой.

– Неудивительно, – сказала она смеясь. – Я ведь рожала ребенка! Должна сказать, Чезаре, грех Евы – тяжелая ноша. Немногие мужчины смогли бы вынести эту боль.

В его воображении всплыл образ Катерины Сфорцы с поднятыми к сверкающему нагруднику юбками.

– Да, но ты ведь Борджиа. Мы все можем вынести. Я так скучал по тебе, сестра.

– А я по тебе, брат. Так ты посмотришь на него? На ребенка, – добавила она на случай, если он не понял. – Папа говорит, что он просто твоя копия. Я велю им тотчас же принести его.

Лицо ее пылало от нетерпения, так что он не мог отказать.

– Только быстро. На рассвете мне в путь, а еще много дел.

Теперь, когда пришло время ему уходить, она вдруг отчаянно захотела, чтобы он остался, захотела вернуть былую теплоту их отношений, которые, как она знала, в последнее время порядком охладели.

– Папа показал мне портрет твоей жены. Она очень красива, не правда ли? Она любит тебя?

– Думаю, она осталась мной довольна.

– Вскоре и у тебя появится ребенок. Ты должен привезти ее в Рим. Тогда мы все будем вместе. А дети…

Дверь открылась, и вошла нянька. Она поднялась к кровати и встала спиной к Чезаре, отгородив его от Лукреции, а затем вложила ей в руки сверток.

Родриго Борджиа крепко спал. Ему было всего восемнадцать дней от роду, и он еще скучал по уютной теплой утробе.

– Ну разве он не прекрасен? – прошептала Лукреция.

Чезаре никогда еще не видел новорожденных и пришел в замешательство: это была очень хрупкая плоть. Пеленки туго обвивали младенца, обрамляя личико. Его сомкнутые веки походили на начерченные на коже темные линии. Вокруг чуть приплюснутого носа были разбрызганы маленькие белые пятнышки, а губы сложились так, будто он был чем-то недоволен. «Уродлив, как поросенок», – подумал Чезаре, протягивая руку, чтобы коснуться его.

– Ты видишь сходство? – шутливо спросила Лукреция. – Знаешь, во время крещения он был спокоен, будто ангел, пока его не дали на руки Паоло Орсини, и тогда он завопил во всю мочь. Папа сказал…

– Я знаю, что сказал папа.

– Если хочешь, можешь подержать его. Он не проснется, – сказала она, протягивая ребенка брату, но Чезаре уже убрал от него руку.

– Не сейчас. Меня ждет война, пора идти. – Он наклонился над кроватью, избегая коснуться ребенка, и поцеловал ее в лоб.

Она закрыла глаза, чтобы не выдать своего разочарования.

Глава 45

Задолго до того, как что-то появилось в поле зрения, в отдалении слышались раскаты грома. Мужчины в полях притормозили быков, покидали вилы и лопаты и побежали напрямик к мощеной дороге, не подходя, впрочем, слишком близко, чтобы не попадаться на глаза. Женщины оставались на месте, прятали детишек за широкие юбки, а потом поднимали головы и вглядывались в даль.

Кто обладал острым зрением, мог теперь заметить над горизонтом с востока какие-то неясные очертания. Все терпеливо ждали, пока они не обрели форму и четкость. Вначале появились закованные в сталь кони. Они сверкали в лучах утреннего солнца, поднимая вокруг себя пыль. То, что казалось раскатами грома, теперь рассыпалось на множество отдельных звуков: стук подков о камень, лошадиный храп, лязганье стальных пластин. Все это были звуки войны. Железные гиганты, всадник и конь, словно сплавленные вместе тяжелой броней, бесконечным потоком проходили рядами по шесть друг за другом. Несколько ребятишек, широко раскрыв глаза в изумлении, закричали, но родители тут же призвали их к порядку.

Следом пошли пиконосцы. Первым из них пришлось шагать по только что наваленному навозу. Они держали тот же шаг, что и кавалерия, хотя несли тяжелые деревянные орудия: непомерно высокие мужчины со спутанными волосами до плеч, в шерстяных куртках, с кожаными сумками и бутылями с водой. Затем шагала пехота. Каждый солдат нес тот же паек, что несли римские легионеры, когда проходили по этой дороге пятнадцать столетий назад – полгаллона вина с водой и четверть буханки хлеба, все куплено без обмана по рыночной цене: достаточно щедро, чтобы породить сплетни, достаточно щедро, чтобы подбить молодежь в полях бросить свои лопаты и присоединиться к ним. Когда они проходили мимо, отцы на всякий случай покрепче вцеплялись в своих сыновей.

Они шли и шли, и огромная Эмилиева дорога теперь была заполнена марширующими, насколько хватал глаз. Когда следом за пехотой двинулась полевая кухня и мулы с поклажей, атмосфера изменилась: погонщики смеялись, улюлюкали и ухмылялись во весь рот, будто приложились к собственным запасам вина. По большей части они несли сущую бессмыслицу: французские, итальянские, испанские, немецкие слова сплелись воедино, и из них появился новый, урезанный и смешанный язык, которого было достаточно для военных нужд: драка, еда, испражнения, сон, грабеж.

Вскоре женщины вернулись к своим делам. Это армия. Они видели ее прежде и увидят еще не раз. Мужчины ждали артиллерию.

Пушки везли среди пехоты на телегах, каждую из которых тянули несколько лошадей, сильных, как быки и способных двигаться вдвое быстрее, чтобы не отставать от колонны на марше.

– Бум-бом-барда.

Эти слова, как удары барабана, скандировали артиллеристы, марширующие следом за телегами. Форма их была черной, под цвет пушек.

– Бум-бом-барда.

Первая пушка самая большая: «Ла Тиберина», названная в честь великой римской реки, девяти футов в длину и с дулом таким широким, что из него могли вылетать ядра размером с голову. Поговаривали, что когда все ядра выпущены и город взят, командующие отправляют солдат на поиски пушечных ядер; те очищают их от крови и мозгов и складывают на телеги, чтобы использовать еще раз. Бережливость и смерть: люди, возделывающие землю, понимали это лучше кого бы то ни было.

– Бум-бом-барда, – раздавалось под колесами телег. Несколько молодых парней по обочине дороги подхватили слова, будто заклинание могло защитить от ужасов войны. Они все еще выкрикивали эти незамысловатые слова, когда артиллеристы исчезли вдалеке и последние телеги с грохотом проехали мимо в сопровождении толпы прихлебателей: стариков, мальчишек, которые еще слишком молоды, чтобы воевать, и стаи худосочных женщин, криками зазывающих рабочих, их язык и жесты куда грубее, чем у шагавших впереди солдат.

Армия Борджиа отправлялась на войну.

* * *

К тому времени, как кавалерия достигла Имолы, разведка уже сообщила об их приближении городским стражам и выбрала место для лагеря там, где башни крепости прижимались к городским стенам. Когда прибыла небольшая делегация, повсюду уже копали отхожие места, из котелков доносился запах бараньего рагу, а в лагере командующих разливали вино.

Они сразу направились к палатке Чезаре. Из мебели в ней имелся лишь простой деревянный стол, стулья и табуреты. Он был один, если не считать Микелетто, который, как обычно, держался в тени, и бывалого вояки – командира французской армии Ива д’Алегре.

Мужчина, выступивший предводителем горстки горожан, был чисто выбрит и модно одет: шелковый пояс вокруг бархатного камзола, шляпа с плюмажем. Однако ботинки его были грязными.

– Я Джованни Сассателли, – сказал он. – Я…

– Я знаю, кто вы, Сассателли, – перебил его Чезаре. – В Имоле нет семьи старше и благороднее вашей. Если нам придется брать город с боем для того, чтобы присоединить его к папским землям, я почту за честь биться с вами.

Сассателли кивнул, благодаря за комплимент. Когда нужно проглотить свою гордость, лучше делать это с честью, так она быстрее проделает путь к желудку.

– Нет нужды воевать, герцог Валентино. Мы здесь, чтобы сдать вам город.

Чезаре постарался не выдать своего удивления.

– И что же сподвигло славных жителей Имолы принять столь мудрое решение?

– Мы слышали о великодушии, благоразумии и честности герцога. И хотим вверить себя в ваши руки.

– А ваша правительница? Что она думает о столь щедром подарке, который вы преподносите от ее имени?

– Катерина Сфорца уехала в Форли десять дней назад, оставив город на меня и губернатора Диониджи да Налдо.

– Что ж, еще один славный воин. – Чезаре помолчал. – Он не пришел с вами?

Сассателли покачал головой:

– Нет. Как губернатор он выполняет также обязанности смотрителя замка. – Он чуть помедлил, а затем продолжил: – Его дети в заложниках у герцогини.

– Ясно. – Чезаре посмотрел на своего французского союзника. – Тогда мы должны позаботиться, чтобы сдача города не навредила им. Наши пушки будут на позиции послезавтра. Нам нужно знать, какие из стен самые слабые.

– Несколько лет назад их восстанавливал отличный плотник… я уже поговорил с ним.

– Замечательно.

– Мой господин, Имола сильно сожалеет о том, что подняла мятеж против его святейшества. Это случилось не по нашей воле. Мы действовали с подачи Сфорца.

– Я знаю, Сассателли. – Он встал, подошел к посланцу и положил руки ему на плечи. – Будьте покойны, я пришел не для того, чтобы сменить одного тирана на другого. Вы отдаетесь в руки церкви, и отныне правление станет честным, а вы, как отличный воин, получите возможность снискать себе славу. – И он одарил его своей самой очаровательной улыбкой.

Возвращаясь к столу, Чезаре заметил на лице француза кривую усмешку.

– Что? Ты предпочел бы бойню?

– Разумеется, нет, – отмахнулся он. – Я слишком ценю свое бренное тело. Честно говоря, мой дорогой герцог, нет страны более подходящей для ведения войн, чем Италия. Все тут такие… разумные, когда требуется избежать кровопролития.

– Полагаешь, мы трусы?

В ответ д’Алегре закусил губу, будто не желая вступать в спор.

– Думаю, они просто трезво смотрят на жизнь и знают, когда правитель не стоит того, чтобы за него воевать.

– Или считают, что другой будет лучше, – сказал француз, зная, в каком восторге его король от этого самоуверенного молодого солдата. – Как бы то ни было, что хорошо для народа, не всегда хорошо для армии.

* * *

Только сильное желание Чезаре сделать военную карьеру не позволило ему обидеться на покровительственный тон д’Алегре. Он знал, что этот ветеран французской интервенции в Италию порядком оскорблен тем, что ему приходится воевать бок о бок с неопытным двадцатичетырехлетним юнцом. Он изо всех сил старался выказать ему свое уважение, ведя бесконечные разговоры о войне и упиваясь историями о сражениях, которые потом, когда все уже спали, он раз за разом прокручивал в голове. Он многому научился. Но не все можно познать из чужого опыта. Настроения в армии ему вполне понятны. Чезаре, как и каждому солдату, хотелось вступить в бой. Пожалуй, ему этого хотелось даже больше, ведь он надеялся проявить себя, но он доверял политическому чутью отца: так много городов нужно взять за столь короткое время, что сейчас следует обуздать свои амбиции и проявить терпение. В последние дни ходили слухи, что Людовико Сфорца собирается вернуться в Италию. Если король поймет, что его есть кому поддержать, он отзовет свою армию, и великому плану Борджиа придется обождать.

Взять Имолу удалось быстро. Руководствуясь информацией, полученной от плотника, войска пробили северную стену крепости всего за день, и да Налдо, не получив запрашиваемых подкреплений, сдался и принял предложение поступить на службу Борджиа. Если выяснится, что его детей зарезали, у него, по крайней мере, будет возможность отомстить: семья – единственное, ради чего стоит пойти на убийство.

После того как город и его самые влиятельные семьи поклялись в преданности папе и согласились передать правление Борджиа, армия двинулась к Форли. Приближалось Рождество, и Воительница уже подготовилась к их приходу, забаррикадировавшись в огромной крепости Равалдино, расположенной внутри городских стен. Уверенные в том, что никогда уже не увидят ее в гневе, городские сановники выехали им навстречу, чтобы предложить капитуляцию. Солдаты, радуясь возможности поспать в теплых постелях, ускорили шаг и прибыли раньше артиллерии.

Триумф победы омрачила отвратительная погода: проливной дождь хлестал по улицам. С башен крепости по марширующей армии изредка палили пушки. Дисциплину удалось поддерживать лишь до тех пор, пока солдаты не расквартировались, но к тому времени, как подоспела артиллерия, ситуация стала плачевной. Как обычно, тон задавали швейцарцы и гасконцы, отказываясь платить за то, что могут получить даром. Шесть месяцев в дороге, да и Рождество на носу. За первыми криками ограбленных жителей последовала волна насилия, которую д’Алегре не особо пытался остановить.

– Кем они себя возомнили, черт бы их побрал! – направил Чезаре свой гнев на Микелетто. – Я обещал правителям этих городов, что подобного не случится.

– А что сказал д’Алегре?

– А что, ты думаешь, он сказал? «Какая непррыятность!» – Чезаре скривил губы, передразнивая его. – «Солдуаты всегда ведут себя таким образом во время войны». Поверь, если бы мы не нуждались в них так сильно, я и сам бы их ограбил. Только представь, как она радуется, пока ее горожан убивают за то, что они ее предали.

– Да ладно, если она действительно так умна, как о ней говорят, то ее сейчас должен больше волновать размер пушек, атакующих ее стены. – Микелетто одарил господина своей неповторимой уродливой ухмылкой. – Вы ведь знаете, что говорят о ней солдаты? Что у нее между ног острые зубки, и насладиться ее телом можно, только имея железный член и стальные яйца.

Это была лишь одна из многих ходящих по лагерю непристойностей; кое-какие писали на бумаге, заворачивали в нее камень и кидали из пращи через стену. Неизвестно, читала ли эти послания Катерина. Ей никто не указ. Бывшие горожане рассказывали, что вокруг главной башни крепости у нее построен дворец с расписными потолками и плиткой на полу и летней верандой, украшенной фресками с изображением виноградных лоз. Он окружен фруктовыми деревьями и огородами с травами для ее драгоценных косметических средств и мазей. Каждый раз в сумерках она являла себя миру, прохаживаясь по крепостной стене между башен, и заходящее солнце создавало ореол света вокруг ее непослушных распущенных волос, сверкало на ее броне и обнаженном мече. Возящиеся с пушками артиллеристы наблюдали за этим зрелищем с нескрываемым восхищением, да и французские офицеры не отставали. Те, кто надеялся заглянуть ей под юбки, были разочарованы. Она отправила своих детей, даже младшего, едва ли год от роду, в безопасное место и, похоже, не планировала заводить новых.

Перед тем как приступить к решающей бомбардировке, Чезаре сделал попытку вступить в переговоры.

– Пустая трата времени. Она никогда не сдастся, – сказал Микелетто.

– Я знаю. Но я делаю это не ради нее.

* * *

В назначенное время он, одетый поверх кольчуги в бордовые цвета герцогства Валентинуа, подъехал к краю рва напротив крепостного вала. Позади него стояли войска, с нетерпением ожидая, когда начнется представление.

– Скромная крепость Форли удостоилась чести стать целью ваших устремлений, блистательный герцог, – донесся до Чезаре и его армии мелодичный голос, отдающий звоном через громкоговоритель с орудийной башни над разводным мостом. – Чего вы от нас хотите?

– Хочу, чтобы вы и ваши люди сдались его святейшеству папе римскому и церкви! – прокричал Чезаре так громко, что его услышали все вокруг.

– А что взамен?

– Взамен я гарантирую вам безопасность на пути к вашим детям и приглашу ваших смелых солдат присоединиться к моей армии.

– Благородное предложение. – Последовала эффектная пауза. – Может быть, обсудим его один на один?

Подвесной мост со стоном отделился от стены и, вибрируя, начал движение вниз. Увидев над собой мост, лошади негромко заржали, но Чезаре точно рассчитал расстояние, и оба – всадник и конь – не двинулись с места, пока деревянные доски со стуком не коснулись земли всего на расстоянии вытянутой руки от копыт.

За воротами была видна крепость и пустой двор. Ни одного солдата в поле зрения. И тут появилась сама Катерина. Она прошествовала на мост: развевающиеся под нагрудником юбки того же бордового цвета, что и кушак Чезаре, голые руки, несмотря на зимний мороз, и волны каштановых волос на заключенных в металл плечах. Она остановилась почти на полпути, широко расставила ноги и подняла руки в знак приветствия его и его армии.

– Вот и я, герцог. Готова к переговорам, – закричала она, и ветер подхватил ее слова. – Не хотите ли присоединиться ко мне? Я провела многие часы в приятном общении с мужчинами много моложе вас.

Солдаты позади Чезаре одобрительно загоготали. Итальянцы, испанцы, французы, гасконцы – вне зависимости от национальности у них сейчас был лишь один командир, и все хотели посмотреть, что же он будет делать.

Чезаре выдержал паузу, затем медленно, чтобы в каждом движении сквозило подчеркнутое изящество, спрыгнул с коня, похлопал его по шее, словно передавая какую-то мысль, и наконец ступил на разводной мост. Какое расстояние их разделяло? Двадцать, тридцать шагов? Он вновь оказался в лесу, все его внимание сосредоточено на танце охотника и добычи.

– Герцог Валентино, вижу, ноги ваши еще красивее, чем о них говорят.

Она, широко улыбаясь, шагнула по направлению к нему. Он сделал то же самое. Повисла тишина. Что дальше? Она сделала еще шаг, четыре, пять.

Теперь двинулся он. Два, три….

Внезапно Катерина издала истошный крик. Мост дернулся вверх, но Чезаре не удивился, он уже ожидал этого. Она двинулась назад секундой раньше и легко преодолела расстояние по наклоненному мосту до входа в крепость. Возвышающиеся над Катериной зубчатые стены неожиданно заполнились солдатами, они что-то громко кричали. Чезаре не слушал их. В ушах стоял знакомый звон: у него было шесть, в лучшем случае семь шагов, чтобы оценить угол и дальность прыжка.

Его конь послушно повернулся спиной ко рву, готовый принять его, когда он прыгнет прямиком в седло. Он двинулся вперед. У него не было права на ошибку: падение в воду стало бы равносильно плену. Сколько раз он упражнялся в подобных прыжках из окна во двор, с одного коня на другого? Но такого он никогда прежде не делал, а риск, вне зависимости от умения, есть всегда.

Прыгать оказалось ближе, чем он думал. Чезаре неуклюже приземлился в седло, схватился за гриву коня, чувствуя в паху тупую боль от удара. Конь протестующе встал на дыбы, однако теперь Чезаре был в безопасности и мог покрасоваться перед другими. Что ему виделось несовершенным, наблюдателям представлялось невероятным талантом. С берега рва раздались оглушительные крики и одобрительные возгласы, с другой стороны ответили солдаты противника. Над водой понесся вой, похожий на тот, что издают стаи бешеных собак.

Проезжая мимо д’Алегре и его заместителя де Джиона, Чезаре небрежно помахал им рукой. Жители Форли сегодня смогут спать спокойно. Грабеж – дело привлекательное, но для солдат, жаждущих схватки, это ничто по сравнению с тем возбуждением, которое охватывает при виде подстрекающего их врага.

Глава 46

Тысяча пятисотый год. В Риме он начался мирно, легким морозцем под ясными небесами. Дороги и пустыри вокруг собора Святого Иоанна Латеранского наводнили паломники, желающие поприветствовать папу и его любимую дочь Лукрецию, герцогиню Бишелье, в сопровождении церковников и знати. Служба, которую они посетили в просторной старой церкви Константина недалеко от южных ворот, ознаменовала официальное начало великого юбилейного года. Когда город накрыла ночь, зубчатые стены замка Святого Ангела осветили огромные колеса фейерверков. Они извергали в ночное небо искры и осыпали город градом комет.

Не прошло и недели, как в двухстах пятидесяти милях к северо-востоку, рядом с крепостью Форли начался фейерверк другого рода. Еще не рассвело, а мальчишки с телег уже выдавали артиллеристам восковые шарики. Помощники, отвечающие за подачу ядер, быстро засовывали воск в уши и перевязывали головы косынками, хорошо впитывающими пот. Канониры были более осторожными – играли с ними, как с четками, разминали шарики подушечками пальцев, чтобы те стали мягче и лучше принимали форму слухового прохода. Некоторые воздавали недолгую молитву святой Луции, девственной мученице и покровительнице слепых, которая несла свои глаза на подносе как напоминание о тех страданиях, которые ей довелось испытать перед казнью. Так сильна была ненависть к этой новой мобильной артиллерии, насылающей смерть с небес безо всякого уважения к военному мастерству и смелости противника, что когда канониры попадали в плен, им в качестве наказания выкалывали глаза. Поскольку слух у них уже был поврежден грохотом выстрелов, они становились ходячими мертвецами.

Однако сейчас их глаза смотрели в одном направлении с дулами пушек и зрение было достаточно зорким, чтобы превратить любую крепость в груду камней. Орудия выкатили на позиции, порох засыпали, ядра подкатили к затвору – чем более округлую форму они имеют, тем лучше летят. Когда ядро вбивали в ствол, прямо к пыжу, закрывающему заряд, артиллеристы сыпали побольше пороха на запал. Несколько мальчишек стояли наготове с горящими факелами: это был единственный источник тепла в холодном воздухе занимающегося рассвета. Небо на востоке окрасила заря, и первый мальчик передал фитиль первому канониру. Тот поджег запал, удостоверился, что все горит, и быстро отошел от орудия во избежание увечий от отдачи.

Утреннюю тишину прорезал грохот. Еще, потом еще раз. К тому времени, как прозвучал выстрел десятой пушки, первую уже заканчивали перезаряжать. Глубоко в ствол заталкивали банник, обмотанный мокрой тряпкой, чтобы прочистить его и потушить остаточные искры перед тем, как снова засыпать туда порох.

Вскоре уже все железные драконы изрыгали пламя, и воздух наполнился громом и грохотом камней. Откуда-то сверху с башен в ответ раздавались выстрелы из меньших орудий, но они не могли точно бить на большие расстояния и, лишенные пространства для маневра, легко становились жертвами тяжелой артиллерии врага. Дым из пушек сливался с облаками пыли. В этих неестественных сумерках даже самый зоркий канонир был не в состоянии оценить нанесенный ущерб.

Артиллерийский обстрел не затихал до самого полудня, когда объявили небольшой перерыв, чтобы подвезти боеприпасы и дать людям, теперь таким же черным, как их орудия, немного передохнуть. С пункта наблюдения на высокой башне рядом с батареей Чезаре и другие командующие ждали, когда уляжется пыль. Взору их предстали очертания раскуроченных зубчатых стен слева от подвесного моста. Людей в поле зрения не было, но когда уши их привыкли к тишине, они расслышали крики и плач. Верхушка одной из башен была полностью разрушена, орудия сломаны, то там, то тут прорывались языки огня. Все стены были в дырах и отметинах, но сквозных пробоин нападавшие не увидели. Чезаре повернулся к д’Алегре и Вителли. Они кивнули. Когда на башне показались люди с ведрами воды в руках, он отдал приказ вновь начать обстрел. На этот раз их остановит лишь ночь.

Крепость, столько лет простоявшая несокрушимой, подвергалась обстрелу целый день. Наутро в воскресенье пошел снег. Под градом ударов огромная часть внешней стены с юга обрушилась в ров, и обломки каменной кладки образовали импровизированный мост почти до его середины. Войска Чезаре уже подготовили плоты. Люди – швейцарцы и гасконцы в первых рядах – заполняли их, плыли, а затем карабкались по камням, так что не успели еще оставшиеся в крепости пушки нацелиться на переправу, как пробоина была взята.

Волна за волной солдаты наводняли крепость, и жажду победы разжигало долгое ожидание схватки. Трупы падали к их ногам. Из укрепленной цитадели, где нашли себе убежище Катерина и ее офицеры, отдали приказ поджечь склады и боеприпасы. Но в последовавшем хаосе дым и огонь ослепляли защитников сильнее, чем нападающих, а гасконцы и мечники вскоре прорубили себе дорогу, пробив тараном дверь, ведущую к винтовой лестнице. Наверху забаррикадировались и ждали Катерина Сфорца и ее свита.

Другие осаждавшие двинулись по опущенному мосту. Первой шла кавалерия с Чезаре и д’Алегре во главе. Пока лошади прокладывали себе путь по снегу и слякоти, переступая через тела и обломки, становилось все холоднее. Однако, оказавшись в цитадели, Чезаре почувствовал раздражение: дверь в комнаты узников, пусть и открытую, перегородила дюжина истекающих кровью гасконских солдат.

Герцог Байи в смущении поспешил поприветствовать его, ожидая гневной тирады.

– Я… Это правила ведения войны, герцог Валентино. Цитадель взяли мои войска, и герцогиня Форли сдалась моему коннетаблю[11], понимая, что будет узницей Фра…

– Ах, вы не посмеете, – злобно засмеялся Чезаре. – Я веду эту армию, а вы и ваши люди воюете на моей стороне.

– Сир, в первую очередь мы французы, и наша преданность….

– Герцог Валентино, – мягко перебил его, появившись из-за спины Чезаре, д’Алегре, – как французский дворянин вы знаете, что по военным законам женщину нельзя брать в плен. Герцог Байи лишь удерживает даму от имени короля Людовика. Теперь она находится под его защитой.

– Защитой! Боже всемогущий. Скорее уж она стала его трофеем. – Чезаре горько засмеялся. – Вы хотите денег. Выкуп. Вот в чем дело. – Даже д’Алегре стушевался. Планировали ли они это с самого начала? Неудивительно, что они сражались как черти, если хотели добраться до нее первыми. – Я и забыл, что вы специалист по этой части. Ведь это вы «позаботились» о Джулии Фарнезе и моей тетушке, когда она везла ее обратно в Рим незадолго до вторжения, так?

Д’Алегре пожал плечами. Он не желал этого стыдиться.

– Я с удовольствием выполнил свой долг, принял их капитуляцию и обеспечивал их безопасность под юрисдикцией короля до тех пор, пока они не были доставлены обратно его святейшеству. В безопасности и добром здравии.

– Ах да. Тогда скажите, эта «дама» наверху ценится выше или ниже, чем они?

Три тысячи дукатов. Именно столько заплатил отец. Он помнит это, потому что по улицам сразу поползли шутки о том, как дешево стоит куртизанка папы римского. В своем рыцарском порыве д’Алегре порядком прогадал в деньгах. Несомненно, теперь он хочет наверстать упущенное. «Вы смеетесь над нами у нас за спиной, – думал Чезаре. – Но хорошо смеется тот, кто смеется последним». Он повернулся к герцогу Байи:

– Шесть тысяч.

– Что?

– Я дам вам за нее шесть тысяч дукатов.

Кто-то у него за спиной, видимо, тот самый коннетабль возбужденно забурчал, глаза его широко раскрылись и стали похожи на два чайных блюдца.

– Я… я не знаю…

– Очень хорошо. Пять тысяч.

– Но….

– С каждым отказом сумма будет понижаться. Осторожней, Байи. Когда эта история достигнет ушей короля, он ведь может принять мою сторону, а не вашу. Пять. Или вы предпочтете сумму ниже?

Байи с тревогой посмотрел на д’Алегре, но переговоры, очевидно, были окончены. Герцог отступил в сторону, и люди Чезаре ворвались на лестницу. Послышались крики, зазвучал топот ног. Женщины пронзительно заголосили и зарыдали навзрыд, будто у них на глазах произошло убийство, раздались нарастающие звуки борьбы, и наконец вниз стащили вопящую и брыкающуюся Катерину Сфорцу.

– Грязные ублюдки! – ругалась она, когда ее волокли по комнате. – Я сдалась королю Франции и более никому! Гнить вам всем в аду за такой бесчестный поступок!

Дворяне потупили глаза. Хоть возможность получить за кого-то выкуп является ценным дополнением к войне, в шатрах французских командующих обсуждали и шансы склонить Катерину к плотским утехам. Как будто эта женщина по своей воле отдала бы им то, что другие смогли бы взять только силой.

Когда ее выталкивали в дверь, она все еще кричала.

* * *

Празднования продолжались до поздней ночи. Все прониклись духом победы. Участники взятия крепости ликовали. У каждого уже была наготове история о том, как он едва избежал смерти, кое-кто хвастался открытыми ранами – дурман битвы еще притуплял боль, и они не задумывались о том, сколько мучений принесет утро. Чезаре шел по лагерю, болтал и смеялся вместе с солдатами, обнимал покрытых копотью канониров и их помощников, а те вновь и вновь жаждали пережить все великолепие обстрела, и с каждым пересказом события дня превращались в легенду.

К тому времени, как он со своей охраной вернулся обратно в город, уже стояла глубокая ночь, и на пустых улицах им встретились только несколько пьяных бродяг. Снег на дорогах превратился в лед. Наступившая после многих дней оглушительной пушечной пальбы тишина почти пугала.

Женщина, которая когда-то правила двумя городами, теперь сидела в заколоченной досками комнате на самом верхнем этаже занятого им дворца. Чезаре не собирался мыться и менять одежду. Он не мог вспомнить, когда в последний раз спал. Но битва еще не окончена.

* * *

На следующее утро его приемная кишела доброжелателями, городскими вельможами, французскими дворянами, было даже несколько его собственных кондотьеров. Их влекло сюда любопытство, превосходящее по силе любое похмелье. Отосланный на рассвете гонец был уже на полпути к Апеннинам с новостями о блистательной победе, а другой ожидал, не раскроются ли новые подробности, ради которых тоже стоит отправиться в путь. Жажда папы знать о каждом движении своего сына была хорошо известна, но когда речь идет о славных подвигах, рассказ становится тем лучше, чем дольше его ждут.

Дверь в комнату Чезаре наконец открылась, но из нее вышел не герцог, а его самый верный слуга-испанец. Вышел, а затем плотно закрыл дверь за собой.

– Господа! Господа! Мне велено передать вам добро пожаловать и доброго утра от его превосходительства герцога Валентино, правителя Имолы и Форли. Он благодарен вам за добрые пожелания и желает вам того же и в разы более. Но в настоящий момент он пишет письма отцу. После чего хотел бы немного отдохнуть. Ночь была… насыщенной событиями, – осторожно сказал он, на что собравшиеся одобрительно заулюлюкали. – Уверен, вы и сами можете представить.

– А насколько насыщенной событиями была эта ночь для Воительницы? – перекрыл других громкий голос Вителоццо Вителли. Если мужскую доблесть оценивать лишь в цифрах, Вителли восхваляли бы куда больше, однако в те дни он страдал от сыпи на лице и острых болей по всему телу. Трофеи войны. Чего только в качестве них не получишь. – Ну же, Микелетто! Ты не можешь выпроводить нас ни с чем. Снаружи десять тысяч человек, рисковавших жизнью, чтобы сделать эту ночь незабываемой. Нам надо им что-нибудь сказать.

Микелетто пожал плечами.

– Не хотелось бы бросать тень ни на чью репутацию, – произнес он, более чем обычно наслаждаясь отведенной ему ролью. – Но сегодня утром при встрече герцог поделился со мной одним наблюдением… – И он повторил им слова Чезаре.

Зал взорвался от смеха. Да, это именно то, что они хотели услышать. Микелетто наблюдал за всеобщим ликованием. Пожалуй, гонца можно не посылать. К концу недели новость эта распространится по всей Италии.

* * *

– Мне, конечно, наплевать, но думаю, вы должны бросить им хоть какую-то кость, – сказал он Чезаре тем утром, когда тот распластался на кровати, готовый отдаться во власть сна.

– Что? Сделать заявление? Этого они хотят? Так скажи им, что крепость свою герцогиня защищала куда лучше, чем честь.

Он закрыл глаза и секунду спустя уже спал. «Да, – подумал Микелетто. – Крепость свою лучше, чем честь». То, что надо. И все же, хорошо зная своего хозяина, он задумался, насколько на самом деле его слова далеки от правды.

Глава 47

Разве мог он не пытаться ее завоевать? Ведь иначе оба они почувствовали бы себя оскорбленными.

Со слов охраны, первые часы она выкрикивала ругательства, колотила в дверь, требуя, чтобы ей принесли свечи, еду и чистое белье и разожгли камин, потому что в комнате холодно. Если бы они не так сильно боялись своего командира, то могли бы выполнить ее требования – несомненно, эта женщина привыкла, чтобы ей подчинялись. В итоге, не получив ничего, она угомонилась.

Однако спать не легла.

Когда он закрыл за собой дверь и поднял лампу повыше, чтобы рассеять тьму, Катерина сидела лицом к нему у пустого камина, плечи обернуты, словно теплой накидкой, покрывалом с кровати. Казалось, она предполагала, что ее будут рассматривать. Пышная копна волос была скручена в тугой узел на затылке, лишь несколько вьющихся локонов свободно обрамляли лицо. Волосы были выщипаны по последней моде, открывая высокий лоб, а сеть морщин на лице выдавала ее возраст. Идеальной формы брови изгибались над глубоко посажеными глазами, губы выглядели полными и чувственными. Кожа ее была покрыта грязью, но на щеках играл румянец, будто она ущипнула их, чтобы придать им цвет. Неужели она старалась для него?

Ее нагрудник был небрежно брошен на пол в дальнем углу комнаты. Он представил ее грудь без него: белоснежную и пышную, как мягкий спелый фрукт. Несмотря на усталость, Чезаре почувствовал возбуждение. Чему суждено случиться здесь, между ними, того было не миновать. Она проиграла, и он начертит свою победу на ее теле. Он подумал о пергаменте, завернутом в саван чумного, который она послала его отцу, о поднимающемся под ее громкий смех подвесном мосту, о жадных лицах французов, когда они за нее торговались. Пять тысяч дукатов. Святые угодники, у него никогда в жизни не будет шлюхи дороже. Гнев подстегнул его похоть, он сбросил плащ и шагнул к ней.

Но она давно разгадала его мысли.

– Ни шага больше! – прорычала Катерина. – Какими бы правами, по вашему мнению, вы ни обладали, они не распространяются на мое тело.

Лишь она сказала это, как покрывало соскользнуло, обнажив плечо, бледное и крепкое.

Страх никому не приносит радости. А если приносит, значит, это уже не страх. Катерина Сфорца испытывала страх слишком часто, чтобы понять: важно лишь то, как его используют. Она видела, что он делал с другими, видела, как взрослые мужчины падали ей в ноги и плакали как дети, взывая к милосердию. Когда это случилось впервые, она пришла в такое смятение, что даровала тому человеку жизнь. Спустя полтора года, когда он стал участником уже другого заговора, она поблагодарила его за то, что он излечил ее от женских слабостей. Если ради выживания она должна стать жестокой, так тому и быть. После публичной казни несчастного вынули из петли и, пока в нем еще теплилась жизнь, расчленили, доставив еще больше страданий, а она спокойно ушла обратно во дворец играть со своими детьми. Страданья испытывал он, а не она. Катерина ничего не чувствовала. Она просто сделала то, что должна была сделать.

А теперь она сидела здесь, в этой комнате, и знала, что последует далее: слишком часто приходилось ей играть в шлюху, и роль эта была ей знакома. Первый муж внушал ей столь великое отвращение, что даже когда он просто проходил поблизости, она закрывала глаза. Он напивался для храбрости и бил ее, лишь бы привлечь ее внимание. Унижая ее, он получал удовольствие. Когда враги искромсали его на кусочки и выбросили тело на площадь, где-то в глубине души она ликовала. Но при этом разыгрывала роль убитой горем жены, плакала и убивалась и тем самым выкроила время, чтобы обдумать план спасения. Она просто делала то, что считала необходимым.

Искусство выживания. В нем она поднаторела.

Катерина знала об этом привлекательном молодом человеке все. Она слышала истории о его стальном сердце и таком же стальном теле: человеку с такими амбициями любой триумф покажется недостаточным. Она знала, зачем он пришел: чтобы взять этот город еще раз, теперь уже единолично. И хотя он, несомненно, получит свое, она должна обеспечить ему не слишком легкую победу. Иначе чем он сможет похвастаться? Ее задача проста: точно оценить грань между сопротивлением и капитуляцией и дать ему то, чего он жаждет, но так, чтобы он и не догадался, что им играют. Тайная победа под маской поражения.

Чезаре уже подошел так близко, что мог почувствовать запах ее пота. Помимо этого, пахло еще чем-то, затхлым, почти протухшим. Герцогиня без своих бутылочек с духами не слаще обычной шлюхи. При этой мысли он возбудился еще сильнее. Да и как иначе? Он сорвал с нее остатки покрывала, а вместе с ним корсет и сорочку, обнажив груди, которые, как он и предполагал, были пышными и отвислыми.

Катерина издала вопль и прикрылась руками. Она, с легкостью обнажавшая себя перед толпой народу, когда это играло ей на руку. Да что она о себе возомнила? Он ударил ее; усыпанная перстнями рука прошлась по лицу. Она чуть не слетела со стула и резко уронила голову, так что он не увидел огонька у нее в глазах, когда, придя в себя, она прикусила губу, чтобы усугубить нанесенные увечья. Затем она подняла голову. По подбородку стекала кровь.

– Я герцогиня рода Сфорца, – сказала она низким, дрожащим голосом. – Если посмеете тронуть меня еще хоть раз, я закричу так, что проснется весь город, и ваши новоявленные горожане узнают о вашей трусости и позоре.

– Кричите, милочка. Когда они поймут, что это вы, то лишь пожелают мне удачи.

Он схватил ее за руки и дернул вверх, вышиб стул и с размаху кинул ее спиной об стену. Даже если бы она боролась из всех своих сил, все равно не смогла бы вырваться. Он держал обе ее руки своей одной.

– Нет! – взвыла она.

Свободной рукой Чезаре вновь ударил ее.

– Что? Воительница из Форли потеряла аппетит к битвам? – сказал он и задрал ей юбки, засунул подол за ремень, обнажая ноги и живот. – Кишка тонка?

Но едва он решил, что взял над ней верх, как она уже опередила его. «О да, – думала она. – Теперь я тебя поимею, теперь поимею!»

Она свела ноги вместе, да так крепко, что ему пришлось попотеть. Наконец он разжал ее бедра, засунул в нее свои пальцы, и она услышала, как он самодовольно урчит. Вот они, звуки страсти, жаркой и бездумной, сталь плавится, превращаясь в обычную мужскую похоть.

– Почему бы тебе сразу не засунуть в меня свою штуку? – яростно произнесла она, пристально глядя ему в глаза. Момент был так хорош, что на мгновенье она позволила ему уловить выражение триумфа у себя на лице.

Она бы с радостью взяла свои слова назад, потому что сразу почувствовала, какое действие они на него оказали: он замер, его затуманенный взор сосредоточился на чем-то другом. Чезаре вынул из нее пальцы. Она вскрикнула, закрыла глаза и попробовала вырваться. Но на этот раз он ее не ударил.

Вместо этого он взглянул на нее с отвращением и поднес пальцы к лицу. Они были черными и мокрыми, копоть пушек смешалась с ее менструальной кровью. Вот откуда тот запах: у амазонки в ходе битвы не было времени поменять белье. Он резко отпустил ее, будто чумную.

Она стояла, тяжело дыша, отчаянно пытаясь придумать, как вернуть его на нужный лад. Однако у столь идеально подходящих друг другу противников не бывает второго шанса. Страсть его угасла. Теперь он смотрел на нее так, будто впервые увидел. Рот ее казался ему открытой кровоточащей раной, груди обвисшими, живот и бедра обрюзгшими, кожа растянута в результате череды беременностей. Полоска засохшей крови на внутренней стороне ее бедер проходила по узелку уродливых, выпуклых вен, которые шли вниз к колену и дальше к лодыжке. Она могла покрыть себя тоннами белил и помады, но ничто не в состоянии стереть с тела женщины разрушительные последствия многократных беременностей и родов.

– Святой Иисусе, – сказал Чезаре. – Вы только взгляните на себя. Тело как у свиноматки. Неудивительно, что вы больше не задираете юбки прилюдно.

Она засмеялась, чтобы показать, что слова эти нисколько не ранят ее, однако смех был скорее похож на плач. Боль, которую она почувствовала, была куда сильнее той физической боли, которую он мог причинить ей еще минуту назад. Катерина взвыла от ярости и бросилась на него, но он был к этому готов и увернулся, перехватил ее на полпути и швырнул назад через всю комнату. Она потеряла равновесие и тяжело упала.

– Что за зелье ты давала своим мужьям, что они на тебя возбуждались? – И он плюнул на пол рядом с ней, будто желая избавиться от любого намека на ее вкус и запах.

Ей не повезло, что в этот момент в памяти его проснулись самые неприятные воспоминания. Дело было в Неаполе, в одну из ночей, когда Альфонсо и другие дворяне вовсю развлекали папского посла, предаваясь пьянству и разврату, и устроили соревнование на выносливость. Борджиа любят секс. Так о них говорили. А еще любят побеждать. Возможно, об этом им тоже сообщили. Последняя шлюха должна была достаться ему. Последняя и самая лучшая, посулили они. В городе о ней слагали легенды. Самая сладкая козочка, вот только нельзя смотреть ей в глаза. В глазах у нее черти. Она возлежала в темноте на подушках, обращаясь к нему на испанском языке сладким, соблазнительным голосом. Чезаре был так пьян, что с трудом разобрался, что куда совать. Когда ему это наконец удалось, он обнаружил, что попал в какое-то болото, глубокое, как затопленная могила. Он в отвращении отпрянул от нее и потянулся к лампе. Она оказалась настоящей каргой, древней старухой с кожей, похожей на шкуру коровы, и улыбалась беззубой улыбкой. Все это порядком напугало его. Его, который никогда ничего не боялся!.. Когда он вышел на улицу, его товарищи пополам сгибались от хохота.

– Она улыбнулась вам? Она не просто шлюха, а еще и пророчица. Если улыбнулась, теперь вы баловень судьбы. Мужчина, которому все само течет прямо в руки. Не так уж часто она улыбается, господин посол.

Он отшутился. Бог свидетель, со своими друзьями он поступал и похуже. На следующее утро они проснулись с тяжелой головой и мало что помнили. Но Альфонсо всячески старался загладить вину. Через несколько недель, когда начались боли и появилась сыпь, он подумал на нее, хотя поимел тогда с дюжину разных женщин. Будь проклят этот Арагонский! Как же много у него причин ненавидеть своего зятька!

– Пять тысяч дукатов за увядшую кожу и изношенную дырку, – произнес Чезаре ничего не выражающим голосом.

Он думал о выпотрошенных телах, о голове восьмидесятилетнего старика, которая, катясь по булыжной мостовой, раскололась как орех, о двух мужьях, искромсанных в клочья и выброшенных, как мусор. Ради чего? Ради этой перезревшей плоти?

– Если ты все еще пылаешь желанием, то, возможно, тюремщики замка Святого Ангела помогут тебе с этим. – Чезаре повернулся к двери и накинул свой плащ. Он получил то, за чем пришел. – Если затушат свечи.

– Думаешь, ты преуспеешь больше меня? – крикнула она ему вслед. – Ты не продержишься здесь и трех месяцев! Все они предатели до мозга костей и возненавидят тебя быстрее, чем меня.

Он не ответил. Спускаясь по лестнице, он все еще слышал ее крики.

Однако два дня спустя, едва проснувшись, он призвал к себе самые знатные семьи города и объявил им об освобождении всех политических заключенных, снижении налогов и назначении субсидий из папской казны на ремонт крепости и других построек, пострадавших во время военных действий. Есть множество способов победить врага, и не всегда для этого требуется сила.

Глава 48

В последнюю неделю февраля в Риме прошел парад в честь победы герцога Валентино и его армии. Время было тщательно выбрано папой, причем на удивление удачно: ажиотаж по поводу празднования юбилейного года еще не прошел, и на улицах толкались тысячи паломников и гуляк, а также сельские жители, которые вливались в ряды армии по мере того, как она подходила к северным воротам города. Все жаждали разделить с победителями их успех. В последний раз, когда сын Борджиа возвращался с войны, зевакам бесплатно раздавали вино и еду. А он, герцог Гандийский, ведь так его звали? – люди уже едва помнили его имя – в общем-то тогда ничего и не завоевал.

Но Чезаре Борджиа – другое дело. Ах, Чезаре Борджиа показал себя великим воином. Город дрожал в предвкушении. Армия за воротами протянулась на добрые полмили, все в новых одеждах, оружие натерто до блеска. Наряду с эмблемой папства и цветами Валентинуа, солдаты несли флаги Имолы и Форли. Те же самые флаги, только большего размера, висели на недавно возведенных башнях напротив замка Святого Ангела: два великих города Эмилии-Романьи вновь стали папскими. Все знали, тут должен реять и еще один флаг – государства Пезаро, но ему еще предстояло пасть под напором герцога. Впрочем, не всегда все складывается так, как запланировано.

* * *

И в планы Чезаре вмешались самым неожиданным образом.

– Господин, проснитесь. Вы нужны.

Было раннее утро, прошла всего неделя со взятия Форли, и он спал сном человека, который только что лег в кровать.

– Святые угодники, Микелетто! – взревел он, поворачиваясь на другой бок. – Нет ничего ужасней, чем увидеть твое лицо при пробуждении. Надеюсь, ты принес что-то действительно важное.

– Так и есть. Вы вот-вот потеряете половину своей армии. Людовико Сфорца идет в поход на Милан. Он хочет отвоевать город.

Кто бы мог подумать, что старый тиран решится на такое! После того унизительного бегства, казалось, его пора списать со счетов истории. Но яд, который он влил в уши короля Германии Максимилиана, по-видимому, принес результаты. Франция вторгается в Италию при поддержке папства и с сыном папы римского во главе армии: подобный расклад нарушит всю расстановку сил в Европе. Если Испания боится воспротивиться такому развитию событий, то Германия просто обязана это сделать.

– Где они? – Чезаре встал и оделся.

– Направляются к озеру Комо.

– Тогда у нас еще есть время. Если мы сейчас же свернем лагерь, то будем в Пезаро через десять дней.

* * *

Французы, однако, придерживались другого мнения.

– Слишком сложно, – сказал Ив д’Алегре и поднял руки вверх, будто сдаваясь. – Переместить всю армию так быстро и в такую… хм… суровую погоду.

– И все же это возможно. – Чезаре привел с собой своего специалиста по артиллерии. – Вителли?

– Я бы дал три, может, четыре дня, чтобы переместить пушки. Меньше, если взяться со всей энергичностью.

Позади д’Алегре стоял герцог Байи и красноречиво жестикулировал и гримасничал. «Деньги, – подумал Чезаре. – Только ими можно взбодрить этих лентяев».

– Видите ли, тут у нас имеется небольшая проблема. Швейцарская и гасконская пехота очень устали после той великолепной работы по взятию крепости.

– Устали?

Д’Алегре пожал плечами: «А что я могу поделать?» Как такой талантливый воин может обладать столь капризным характером?

– А когда мы объявим им, что идем в поход на Милан, они будут…

– …еще более уставшими, – с показным безразличием закончил за него Чезаре. Хорошая возможность закрепить один из самых тяжелых уроков, которые преподнесла ему война: держать в узде свой гнев. – Чего они хотят?

Француз опустил глаза и принялся внимательно изучать манжеты камзола. В долгом путешествии они порядком износились. Не мешало бы вернуться ко двору, чтобы позвать портного.

– Когда дела идут хорошо, элитные войска, как правило, получают вознаграждение в виде… как это говорится… повышения оплаты. – Он театрально вздохнул. – Ах, что и говорить, войны обходятся недешево! И порой победителю дороже, чем проигравшему.

Чезаре хмыкнул.

– Так почему бы вам с Байи не поделить выкуп, полученный за находящуюся под вашей «защитой» узницу? Или мне сдать ее кому-нибудь на пару ночей за несколько сотен дукатов? Уверен, желающие найдутся.

Д’Алегре засмеялся.

– Ах, герцог, вы человек редкого ума. Неудивительно, что наш король так благоволит вам. Но, разумеется, вы не забыли, что все еще не выплатили нам причитающуюся за эту даму сумму.

* * *

– …манеры как у свиней, а мораль на уровне ростовщиков. Французские ублюдки! – Тарелки и бокалы на обеденном столе дрожали под ударами кулака Александра. – Твой брат рискует жизнью во славу святой церкви, а что они делают? Сидят в палатках и чешут яйца, требуя больше денег! Если бы они были порасторопней, то уже сейчас Пезаро был бы наш.

Роспись на стенах кисти Пинтуриккьо в Зале святых сияла тем же великолепием, что и четыре года назад. Стол папы, напротив, выглядел как стол бедняка. Взятие городов Романьи стоило церкви целого состояния, но папа, как всегда, отличался бережливостью. Кувшин скромного корсиканского вина и пара блюд – паста и жареные сардины, – чтобы соблюсти пятничный пост. Нехватку специй он компенсировал своим настроением, добавляя горечи или подслащивая трапезу в зависимости от новостей с поля битвы.

– Дорогой отец, не такая уж это трагедия. Кампания уже принесла победы. Повсюду в Риме люди говорят только об успехах Чезаре. – Лицо Лукреции хоть и потеряло свою детскую привлекательность, теперь тоже светилось, но как-то иначе. Возможно, оно светилось от счастья, да так заразительно! С тех пор как родился Родриго, папа постоянно нуждался в ее обществе. Его старший сын воевал, и ему необходимо было видеть рядом кого-то из семьи.

– Нет, нет, папа прав, они мерзавцы! – Джоффре, по обыкновению льстивый, вскочил со стула. И двух недель не прошло, как за этим столом славили французскую армию, – непростое испытание для семьи, в которую входило столько представителей Арагонского рода. – Пусть Чезаре засунет эти деньги им в задницу! Я бы так и сделал!

– В таком случае мы должны возблагодарить Бога за то, что ты держишься подальше от армии, воюющей под нашими знаменами! – взревел Александр. Недолгое пребывание Джоффре в замке Святого Ангела ничуть не улучшило отношений между ним и отцом.

– Ах, он вовсе не это имел в виду, отец, – беспечно вмешалась Санча, убирая кувшин вина из зоны досягаемости мужа. – Он просто пошутил.

Под столом Лукреция крепко сжала руку своего мужа.

– Винить надо не французов, а Сфорца. Из-за них Чезаре потерял половину армии, – тихо сказал Альфонсо.

Она знала, что где-то в глубине души он радовался решению Людовико: армия, призванная в поход на Милан, не может в то же время вторгнуться в Неаполь. Нынче ее муж-весельчак тоже ударился в политику.

– Уф! Я все это прекрасно знаю. – Джоффре уже принялся искать кувшин с вином. – Эти Сфорца! Они хуже любых мерзавцев. Сфорца… они просто гниды! – Его резкое высказывание прозвучало одновременно смешно и глупо, отчего все, даже отец, засмеялись над ним.

– Гниды! Да. Славно сказано. Сфорца – вшивая семейка. – Александр снова ударил по столу, на этот раз не из ярости, а просто ради эффекта. – Каждый раз, когда кажется, что они у тебя в руках, они удирают прежде, чем ты успеешь их прихлопнуть. Но не сейчас. Теперь у нас в темнице сидит Воительница, и очень скоро французы сотрут Людовико в порошок. Останется добить самую мелкую вошь – Джованни.

На секунду улыбка на губах Лукреции чуть дрогнула. Она мысленно увидела зал герцогского дворца, его окна с видом на море, а внизу людей, снующих по очаровательной провинциальной площади. Бедный вошка Джованни. Он всегда был скорее надоедливым, чем злонамеренным: его единственный подлинный грех заключался в том, что у него не хватало духу самому выбирать себе жен. Ну кто в здравом уме женится на дочери Борджиа?.. Она крепче сжала под столом руку Альфонсо.

– Ах, вы только посмотрите на это личико! Мое славное дитя! – восхищенно засмеялся Александр. – Моя дочь сочувствует даже вшам. Выброси его из головы, дорогая, теперь рядом с тобой куда лучший муж.

– Да, я знаю. И благодарю за это Бога и тебя в своих каждодневных молитвах.

– Хм… да. Так как поживает мой любимый внук? Уже готов взять в руки меч?

– Ты не представляешь, как быстро он растет. Каждый день прибавляет в весе, правда, Альфонсо? Его кормят две кормилицы, одной не справиться!

– Видишь! Я же говорил, он прирожденный воин. Очень скоро он впишет свое имя в историю. Второй Родриго Борджиа, ни много ни мало. И не останавливайся на достигнутом! А ну-ка, поцелуй свою дорогую жену, Альфонсо. Мужчина, чье правое плечо опущено так низко, определенно держит кого-то за руку под столом. Думаешь, я слишком стар, чтобы помнить эти игры? Что ж, ты ошибаешься! – Он широко улыбнулся.

Лукреция опустила глаза, ее муж наклонился и целомудренно поцеловал ее в щеку.

Папа удовлетворенно хмыкнул, и свечи задрожали от его дыханья. После разгрома Людовико Чезаре получит армию обратно, и тогда падут Пезаро, Римини и Фаэнца. Прошло всего два месяца тысяча пятисотого года с рождения Господа нашего Иисуса, а Борджиа уже поднялись выше, чем когда бы то ни было. Его невестка, красавица Шарлотта Наваррская, в ближайшие недели родит ему еще одного внука, папские юристы работают над созданием буллы, в соответствии с которой сын Джулии Фарнезе будет признан его ребенком, а эти влюбленные голубки за столом наверняка скоро сделают еще одного, пусть даже политические связи между их семьями в данный момент довольно натянутые. Новое поколение Борджиа. Все они получат титулы. Он уже отобрал у семьи Гаэтини их замки к югу от Рима, сославшись на то, что они поддерживают Неаполь, и продал их Лукреции за бесценок, чтобы она могла передать их сыну. Семья Колонна, славящаяся своим политическим непостоянством, будет следующей, а когда отпадет надобность в их войсках, дойдет очередь и до Орсини. Теперь за спиной у Чезаре Франция, и подобная судьба ждет всех, кто посмеет им перечить. Именно ради этого момента он работал всю свою жизнь.

Ах, теперь он новоявленный дедушка, а сын его – герой войны! Он самый счастливый человек на свете!

Лукреция улыбнулась ему через стол. «Боже, пусть все будет и дальше так же хорошо», – подумала она.

Глава 49

– Имола! Форли! Имола! Форли!

По мере того как процессия двигалась к реке, толпа увеличивалась. Люди кричали и таранили временные заграждения, завидев первую фалангу коней, которые храпели и выпускали из ноздрей струи пара в морозный зимний воздух.

Устроенное Борджиа представление, как всегда, обернулось для Иоганна Буркарда настоящим кошмаром, и в предшествующие дни он, получив очередное возмутительное распоряжение свыше, каждый раз с несвойственной ему ностальгией вспоминал свою бытность молодым священником в Эльзасе. Как Бог заботился о нем тогда, одарив удивительной памятью и дав место в школе при соборе в Нидералслаке! Никто в его семье не ожидал такого. Оказавшись в Риме, он уже через год нашел себе работу по душе. Если он и не знал чего-то о проведении религиозных церемоний, то обучался этому быстрее прочих. Он обладал не только в хорошей памятью и педантичностью, но и талантом организатора. Он очутился в нужное время в нужном месте. Ватикан богател, становясь покровителем искусств. Границы между личным и общественным становились все расплывчатей, и то, что раньше прятали, теперь все чаще выставлялось на всеобщее обозрение. Как совмещать то и другое? Как праздновать свадьбы, крестины и похороны членов папской семьи, которой, по церковным законам, вообще не должно существовать? Предоставьте это Буркарду! Как улаживать дрязги между тщеславными священниками, кардиналами, папскими легатами, дипломатами и зарубежными послами? Церемониймейстер знает как. Ни один папа без него не обойдется. И плевать, что люди смеются за его спиной.

Чего он не мог терпеть, так это небрежности, беспорядка и вносимых на ходу корректив. А поскольку папа решил приурочить чествование Чезаре к карнавалу, действо, которое требовало нескольких недель на подготовку, пришлось спешно планировать за несколько дней. В атмосфере растущего хаоса все ругались по пустякам. Чезаре и кондотьеры относились к нему, как к мальчику на побегушках, требуя, чтобы портные со всего города пошили им горы новой формы и флаги да поспели к началу парада. Затем небольшая группа гасконских наемников подняла невообразимый шум по поводу порядка выхода на парад. По протоколу иностранцы в рядах папских войск должны выходить последними, однако они категорически отказались это делать, настаивая на том, что должны шагать рядом с герцогом. Такого издевательства от людей, не имевших ни чина, ни звания, с нечесаными волосами и грязными ногтями, Буркард снести не мог. В конце концов, он сам пришел к Чезаре.

– Я бы хотел, чтобы вы сообщили им, герцог Валентинуа (данное герцогу прозвище Валентино никогда не слетело бы с его уст), что я церемониймейстер папы римского.

– А я завоевал половину Романьи, – улыбнулся Чезаре, пребывавший в тот день в несвойственном ему хорошем настроении, – и тоже не могу с ними ничего поделать. Расслабьтесь, Буркард. Оно того не стоит. Наслаждайтесь мыслью, что все мы здесь сейчас вершим историю!

Но именно это его больше всего и тревожило. И в первую очередь – сам Чезаре, который изменил свое имя, чтобы оно точно повторяло имя первого завоевателя Романьи. Слово ЦЕЗАРЬ было вышито серебряной нитью на черном бархате камзолов сотен молодых конюхов и жезлоносцев. А на случай если кто-то не поймет аллюзии, на второй день празднования были намечены представления со сценой из жизни Юлия Цезаря: переход через Рубикон. Римские легионеры, одетые в военную форму и увенчанные лавровыми венками, проскачут в колесницах за своим военачальником. В последнюю минуту герцог Валентино поскромничал и решил отдать роль Цезаря кому-то другому.

Что он, Буркард, мог сделать со столь вопиющим тщеславием? Только садиться за свой рабочий стол и каждый вечер заносить в дневник все подробности происходящего, чтобы потомки поняли, что сам он не имел к сумасбродствам этой семьи ни малейшего отношения.

* * *

– Имола! Форли! Имола! Форли!

Из окон верхнего этажа своего белого дома недалеко от берега Тибра куртизанка Фьяметта де Мичелис наблюдала за тем, как первые повозки и вымпелы двинулись от площади Пьяцца-дель-Пополо вниз, через мост Святого Ангела и далее к Ватикану. С ее балкона открывался отличный вид, и она могла бы позволить другим составить ей компанию – предложений поступило достаточно, – но сидела сейчас одна, если не считать симпатичной серой птицы, примостившейся у нее на плече – голова склонена прямо к уху, а длинный вишневый хвост идеально оттенял золотой и черный цвета ее наряда.

– Фьяметта, Фьяметта! – кричала птица ей на ухо, раскачиваясь взад-вперед и крепче цепляясь лапками за мягкие подплечники платья. Женщина рассмеялась и зажала губами орешек, предлагая птице угоститься. Та аккуратно схватила его клювом и проглотила, затем вновь склонила голову и нежно, как молодой любовник, коснулась ее уха.

– Это птица с берегов Африки, – сказал Чезаре, когда привез ей птичку за несколько дней до своей поездки во Францию. – Когда подрастет, глаза ее пожелтеют, но хвост останется таким же: африканский попугай со спинкой в цветах Валентинуа. На случай если ты вдруг станешь забывать меня.

– Но ты вернешься женатым мужчиной, – поддразнила она его.

– И что это меняет? Только не держи его в спальне. Если он несколько раз услышит чье-то имя, то может повторить его, когда к тебе придет другой.

– Фро Валтинво, Валтинво… – пронзительно закричал попугай, стоило Чезаре снять колпачок с его головы. Фьяметта радостно захлопала в ладоши. Она давно привыкла не ждать от него никаких подарков и теперь была приятно удивлена.

Прошло пятнадцать месяцев, и серый цвет перьев стал более насыщенным, глаза сверкали, будто пшеничное поле на солнце, но, как и сказал Чезаре, красный хвост совсем не изменился. Словарный запас попугая стал таким же роскошным, как и его оперенье: теперь он мог назвать по имени папу римского и короля Франции, а также пробормотать несколько слов приветствия на латыни, когда, наслышавшись историй о ее профессионализме, к ней захаживал кардинал.

Последние несколько недель Фьяметта была занята тем, что учила его двум новым важным словам.

– Имола-а! Форли-и! Имола-а! Форли-и! – скандировал теперь попугай, растягивая последнюю гласную в пронзительном вопле в унисон с ревущей на улице толпой.

* * *

На южном конце моста Святого Ангела – менее чем на расстоянии брошенного камня от белого дома – располагалась таверна, с которой открывался еще более впечатляющий вид: через мост на замок Святого Ангела. За вымпелами на верхушках башен охрана ждала возле пушек команды выпустить в небо залпы, когда процессия появится на недавно отстроенной Виа Алессандрина – подарок папы римского самому себе к новому тысяча пятисотому году. Эта улица соединяла замок с собором Святого Петра.

Владелица таверны стояла и смотрела на мост, впервые за многие месяцы пустой, готовый принять парадный марш войск. Позади нее сновали слуги, поднося еду и вино толпе гостей. Ваноцца Каттанеи, может, и мать героя-завоевателя, но также и успешная деловая женщина, а сегодня выдалась отличная возможность подзаработать, ведь каждый дюйм смотровой площадки уже сдан в аренду тем, кто в состоянии за него заплатить.

Как бы ни сильна была боль Ваноццы после гибели сына, ее заслонили показные страдания его отца и последовавший за этим политический кризис. Лишенная возможности выплескивать горе публично, Ваноцца переживала его в себе; в те темные дни она обратилась к Богу и находила утешение в работе. Ведение дел на ферме и в таверне всегда приносило ей удовольствие, а теперь и наполняло жизнь смыслом. Год спустя, поцеловав на прощание Чезаре, она вложила деньги в два новых здания в восстанавливаемом к празднику районе города, обеспечив займы своей собственностью. Это рисковое предприятие хорошо встряхнуло ее. Собственные земли снабжали таверну едой и вином, а прошлое хозяйки не представляло секрета для останавливающихся у нее богатых паломников, так что новые отели были полностью заселены задолго до начала года, и она уже отдала половину займа. Может, это и не слишком большое достижение по сравнению с подвигами ее старшего сына, но оно принесло ей колоссальное удовлетворение.

Она могла бы наблюдать за сегодняшними торжествами из комнаты в замке: папа, обычно не баловавший ее вниманием, особенно когда он был поглощен своими делами, любезно прислал ей приглашение. Но она чувствовала себя куда счастливей в мире, который создала для себя сама. Она всегда была самодостаточной женщиной, и пусть Александр видел в своих детях черты Борджиа, он не мог бы не признать, если спросить его напрямик, что они унаследовали и ее целеустремленность и самоуверенность.

Дороги к мосту были полны людей. Толпу оттесняли войска, древки флагов сплетены вместе, образуя барьер. Здесь была представлена добрая половина религиозных движений Европы: черные францисканцы, белые цистерцианцы, серые доминиканцы, старые и молодые, многие накинули капюшоны, спасаясь от зимнего ветра. Она наблюдала за тем, как молодой человек – возможно, не старше Джоффре – с простоватым лицом и непокрытой остриженной головой по-немецки выговаривал солдатам за грубость, когда они толкнули какую-то женщину и она упала на землю. Он помог ей подняться, а затем исчез в толпе, что-то ожесточенно бубня себе под нос. «Так много людей, – думала она, – и каждый со своей историей, каждый следует собственной судьбе». Вдали послышались трубы. Пора открывать лучшее вино, которое она принесла из своих личных погребов. Более подходящего момента поднять бокал не представится. Ее сын возвращался домой.

Часть седьмая

Во дворце так много дрязг, старых и новых, так много зависти, что этот скандал просто не мог не произойти.

Франческо Капелло, посол Флоренции в Риме Август 1500 г.

Глава 50

Чезаре, прирожденный солдат, скучал по походной жизни, сидя в своих комнатах на верхнем этаже апартаментов Борджиа. Он легко раздражался, а настроение у него менялось чаще, чем погода. Сон не шел: то ли в спальне слишком жарко, то ли кровать чересчур мягка. Он затушил огонь, закутался в походный плащ и бросил матрац на пол. Теперь вся его жизнь заключалась в отправлении и получении писем: детальных ежедневных отчетов из Имолы и Форли, оставленных на попечение Рамиро де Ларка – нового губернатора, или посланий от французской армии, которая сейчас производила неистовый марш-бросок по землям Ломбардии и к Милану. Людовико Сфорца готов был вернуть себе свой город. Чезаре с Микелетто до поздней ночи обсуждали планы, пытаясь предугадать ход будущих сражений.

Тем временем слуги без конца приносили ему приглашения, и игнорировать их становилось все затруднительней. Но свободного времени у герцога было так мало…

– Я готов встретиться с Венецией и Феррарой. Остальные могут подождать.

– Еще одно приглашение от вашей сестры, герцогини Бишелье.

– Только от Лукреции или еще и от ее мужа?

Микелетто пожал плечами.

– Не думаю, что вы сможете избегать его вечно.

– Почему бы и нет? – буркнул Чезаре. – Я уже жал ему руку. Чего еще он от меня хочет?

* * *

Утром в день парада Альфонсо покинул дворец Санта-Мария-ин-Портико до рассвета.

– Ах, герцог Бишелье, полагаю, вы самый привлекательный мужчина во всем Риме! – сказала Лукреция, поеживаясь от холода в своей ночной сорочке. Она настояла на том, чтобы подняться вместе с ним.

– Надеюсь, не привлекательней твоего брата? Никто не должен затмить его сегодня. Может, измазать сажей одежду и сломать пару перьев на шляпе?

– Не поможет. Тебя выдаст лицо.

– Тогда я надену маску. – Они рассмеялись, и он обнял ее. – Мне пора идти. Лучше не опаздывать.

Она не отпускала его.

– Это просто парад, Лукреция. Я вернусь.

– Знаю, знаю. – Лукреция старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно. – Что ты ему скажешь?

– Поздравлю его с блестящим талантом воина и командира. Он поблагодарит меня. Ведь он поймет, что я говорю искренне.

Так все и произошло. Двое мужчин встретились, когда только занимался туманный рассвет. Лошади выдыхали в морозный зимний воздух клубы пара, конюхи и жезлоносцы поправляли камзолы и выпячивали вперед грудь, чтобы всем лучше было видно вышитое слово ЦЕЗАРЬ. Они обменялись твердым рукопожатием, перебросились несколькими словами и быстро обнялись, словно оба боялись чем-то заразиться друг от друга. От более близкого общения их спас приход Джоффре. Тот был возбужден и радовался, как щенок, хозяин которого только что вернулся домой.

– То, как ты взял крепость Имолы… и бомбардировка Форли, такой умный ход, а как верно выбрано количество пушек! Стратегия безупречна… – трещал он без умолку. – Что за паршивые гасконцы! Ничего, очень скоро ты возьмешь и Пезаро. И Римини. На этот раз я помогу тебе. Главное, убедить отца. Я буду твоим главным помощником. Я решил драться с тобой бок о бок. Санча подтвердит. Как она тебе? Расскажи!

– Кто? – От неожиданности Чезаре позволил себе улыбнуться.

– Воительница Сфорца, разумеется. Ты спал с ней? Да, да, конечно спал! Сколько раз? Она сильно сопротивлялась?

Чтобы заставить его замолчать, Чезаре сделал выпад рукой и притянул брата за шею в захват, совсем как раньше, когда они вместе упражнялись в рукопашном бое.

– Вот что я с ней сделал, – сказал он, и Джоффре возмущенно заорал. – А потом я сделал вот так. – Он свободной рукой схватил Джоффре за гульфик. – И угадай, что я обнаружил, брат? Яйца у нее покрупнее твоих. Мой брат, воитель! – воскликнул он через секунду, отпуская его и задрав его руку вверх, чтобы все видели. – А теперь запрыгивай на коня. Да не свались с него! Если будешь хорошо себя вести, я организую тебе встречу с ней.

* * *

Но в итоге последнее слово осталось за Катериной Сфорцей.

После нескольких недель в плену этой восхитительной наезднице, отправившей своих лучших коней в Мантую, лишь бы они не достались врагу, пришлось унизительно тащиться через Апеннины в телеге с продовольствием. Тем не менее, когда они с Чезаре, ее тюремщиком, вошли в украшенный фресками зал делла Паппагани, где на троне восседал папа римский, она изо всех сил старалась выглядеть хорошо.

Перед ними предстал святой отец всего христианского мира, он же невероятно гордый отец собственного сына. Чезаре едва успел коснуться губами ног папы, как он уже вскочил с трона, обнял его и рассмеялся, без умолку тараторя что-то на каталонском. В этот один из самых триумфальных дней его жизни как мог он отказать в милости красивой женщине, поражение которой принесло им славу?

– Я вверяю себя в ваши руки, ваше святейшество, – сказала Катерина. Ее голос был тих и дрожал от волнения. – Герцог Валентино достоин встать в один ряд с величайшими воинами прошлого. Никогда не встречала мужчину, подобного ему.

В этот момент мертвые солдаты, невыполненные обещания, угрозы и отравленные послания были забыты. Ах, что за удовольствие наблюдать, как красивая женщина с пышными, белоснежными грудями, рвущимися наружу из стягивающего их корсета, опускается в глубоком реверансе к твоим ногам!

– Вы правы. И только такой мужчина, как он, мог победить такую воительницу, как вы. Добро пожаловать в Рим, Катерина Сфорца.

Стоящий позади него Чезаре тихо буркнул что-то себе под нос.

– Вы не только наша пленница, но и гостья, и должны остановиться во дворце Бельведер, расположенном в моих садах. Для вас подготовят комнаты.

Когда под присмотром охраны она прошествовала мимо Чезаре, на губах ее играла легкая, но многозначительная улыбка.

* * *

– Не все одобряют ведение войны против женщины. Мы получим сейчас больше поддержки, проявив великодушие, а не упиваясь местью.

– Но дело еще не окончено. Она должна от имени своих детей отказаться от всех претензий, а жизнь в роскоши вовсе не способствует принятию такого решения.

В суматохе приготовления к празднествам прошло несколько дней, прежде чем отец с сыном нашли время поговорить наедине.

– Значит, пригрозим ей тюрьмой, это ее убедит. Да и в любом случае к тому времени о ней все забудут. Давай не будем спорить по пустякам. Ты сделал меня самым счастливым человеком во всем христианском мире. Скажи, что любящий отец может дать тебе взамен, тебе, герцогу половины Романьи?

– Возможность завоевать другую ее половину.

– Ах, ты жаждешь большего! – Александр расплылся в довольной улыбке. – И ты получишь это. Не пройдет и месяца, как ты станешь гонфалоньером и генерал-капитаном папской армии. Буркард уже готовит документы.

– И где я наберу армию? Нам нужно больше солдат и артиллерии.

– Знаю. Понадобится время. – Его воинствующий сын так нетерпелив! – Сперва надо разобраться с Миланом.

– Да, и в этом наша проблема, отец. Пока мы зависим от французов, мы не хозяева своей судьбы. Теперь я это понял. Говорю тебе, чтобы все сработало, как надо, нам нужна наша собственная армия, состоящая из наших собственных наемников. Можно позвать испанцев, их преданность гарантирована, остальных наберем в Романье.

– А как насчет Вителли, Орсини и остальных? Они хорошо сражались за тебя.

– Да, неплохо. Но по сути они ничем не лучше остальных. В первую очередь думают о себе. А если мы с успехом берем города и продолжим дальше в том же духе, то в конце концов позаримся и на их земли.

– Ах, что за амбиции! – Александр ждал этого момента многие месяцы, ждал возможности ощутить вкус победы и превратить ее в свой собственный триумф. – Я вижу, война изменила тебя. Даже лицо твое теперь походит на лицо солдата, а не придворного. Знаешь, когда я был молод, то выглядел в точности, как ты сейчас. Грудь и плечи гладиатора. Ах, женщины просто без ума от воинов. Пресвятая Дева Мария, теперь мы семья, которой можно гордиться. И нам есть что отпраздновать.

– Так когда мы приступим?

– К чему?

– К вербовке. Сейчас самое подходящее время. – Чезаре махнул рукой в сторону окна. – Половина Европы платит дань церкви.

– Правда? Да ты теперь папа римский и генерал-капитан в одном лице! – засмеялся Александр. – Но вынужден напомнить, что у Ватикана есть и другие… более скромные задачи. Венеция требует крестовых походов: пираты-язычники ограбили их корабли на полпути в Индию.

– В таком случае мы можем помочь им в обмен на то, что нужно нам.

– Ты думаешь, я над этим не работаю? К тому времени, как ты снова пустишься в дорогу, Венеция откажется поддержать города Романьи. Ах! Вы, молодежь, думаете, что всего можно добиться лишь с помощью меча и пушечных ядер. Битвы, которые веду здесь я, требуют куда более продуманной стратегии. Так что сделай одолжение, перестань бродить тут, как волк по лесу. Сядь. Ну же!

Чезаре сделал, как было велено. Он отыскал свое старое кресло, с размаху упал в него и вольготно развалился.

– Я слышал, что у самой красивой куртизанки Рима есть попугай, который умеет сквернословить на латыни. И что эта птица выкрикивает твое имя, пока ее хозяйка ублажает других мужчин. Интересно, кто подарил ей его?

– Папа, сейчас речь об армии, а не о женщинах.

– Мы говорим о жизни, – безнадежно вздохнул Александр. – Или, кроме войны, тебе уже ничего не интересно? Может, эта Воительница что-то в тебе изменила? Совсем тебя измучила? Боже мой, ты и не представляешь, какие сплетни до нас тут дошли.

– Сплетни не имеют отношения к истине, – сказал Чезаре без обиняков. Какое-то время он молча смотрел на свои ботинки. Его до сих пор мутило при воспоминании об их встрече, и виной тому была не только Катерина. Да, он поймал взгляд Фьяметты, когда проезжал парадным маршем мимо ее дома, но едва он пересек мост, как тут же забыл о ней. Если бы он как следует задумался, то был бы наверняка удивлен, что на пике триумфа не чувствует потребности в плотских утехах. – Как моя сестра? По-прежнему без ума от своего неаполитанца?

– Да, она счастлива. И очень рада твоему возвращению. – Папа, как обычно, лгал со вкусом.

– А этот наш зятек, предатель Арагонский?

– Ах, сын, не будь так жесток. Их имя для них ноша не легче, чем для нас наше. И прежде чем ты скажешь что-то еще, – теперь голос его стал властным, – знай, что пока Милан не взят и армия идет на Неаполь, я не хочу ни о чем слышать. Нам нужно наслаждаться гармонией в семье, а не только плодами нашей победы. Понимаешь? – Чезаре склонил голову в знак согласия. – Хорошо. Поскольку ты больше заинтересован в работе, а не в развлечениях, поговорим с кардиналами. Четверо умерли, и это означает, что в коллегии появились вакантные места, но поскольку на них претендуют по меньшей мере две дюжины кандидатов, готовых как следует раскошелиться, возможно, мы расширим ее состав. Ты сможешь начать выплаты своим солдатам. Я пришлю тебе список. А пока давай выпьем вина и поиграем в войну, только ты и я. Расскажи мне, как взял Форли. Я поставил на стол несколько дополнительных баночек со специями и набор новых французских серебряных вилок, чтобы обозначить все рода войск. Видишь, мы, отец и сын, играем совсем как много лет назад во дворце Борджиа. Ах, сколько же всего произошло за это время!

С этими словами по его круглым щекам скатились скупые слезы радости. Как же сильна отцовская любовь! Она способна растопить любое сердце. Когда мужчины склонились над горшочками с горчицей, вилками, соусными ложками и накинутой на бокал толстой салфеткой, обозначающей южную стену крепости Форли, ногу Чезаре до самого паха пронзила острая боль. Уже второй раз за неделю. «Святые угодники, – подумал он. – Только не снова! Не сейчас!»

Глава 51

– Как получается, что столь адскую боль причиняет то, что не может убить, Торелла? Даже раны, полученные во время корриды, доставляли мне куда меньше страданий.

– Еще одна из загадок этой болезни, господин. Непонятно, как она проникает в кости.

– Да еще так неожиданно! Сегодня я полностью здоров, а завтра едва могу подняться с постели! И не смей говорить мне про загадки. Ты доктор. Если бы я хотел поиграть в загадки, то нанял бы фокусника.

– Могу ли я объясниться с вами откровенно, мой господин?

– Ха! – Чезаре лежал в кровати; его ноги были согнуты под странным углом, как будто сквозь них пропустили железные пруты. Он страдал уже на протяжении двух дней, лицо посерело от боли.

– Я бы сказал, что нынешнее явление болезни не стало для меня полной неожиданностью. С тех пор, как мы вернулись в Рим, вы испытывали… – Доктор помолчал, подбирая нужные слова: – Определенные смены настроения. – Он посмотрел на Микелетто. Тот внимательно изучал напольную плитку. Когда неделю назад пришли вести о том, что Людовико вернулся в Милан, Чезаре в гневе сломал два стула, и одним из них едва не проломил голову гонца. Тогда-то Микелетто и заметил на лице хозяина первые признаки сыпи и позвал врача.

– Что, теперь мое настроение тоже признак болезни?

– Мне кажется, что между ним и болезнью есть какая-то связь, да.

На столе у Тореллы лежали письма из города Феррара, где заразилась уже, похоже, половина двора: описания пораженных недугом мужчин, впавших в глубокую депрессию либо такую ярость, что порой их приходилось связывать. Подобно сыпи и болям, эти дьявольские приступы то начинались, то проходили бесследно.

– Так сделай же что-нибудь. Что там насчет той мази, которую доктор дал старому кардиналу?

– Господин, кардинал умер от мази португальского шарлатана! И за каждую минуту облегчения он расплачивался болями в десятки раз хуже. Ручаюсь своей репутацией, тем средством лечить вас не стоит.

– Тогда чем?

Торелла вздохнул.

– Я полагаю…

– Хорошо, хорошо, попробую твою проклятую паровую бочку. Но молись, чтобы она помогла, Торелла. Мне нужно сражаться, и я не могу… А-а! – прервал он свою речь, когда его тело пронзила острая, словно меч, волна боли.

* * *

Это был очередной эксперимент Тореллы, и он намеревался хорошо на нем заработать. Во время пребывания во Франции врач усовершенствовал конструкцию и заказал ее изготовление, затем разобрал и привез домой на повозках с багажом. Это была старая винная бочка с дверью, чтобы впускать и выпускать пациента, а внутри лавка и небольшой очаг, где на раскаленных углях кипела изготовленная им особая смесь: ртуть, мирра и различные травы, перемешанные в особой пропорции, которую он держал в тайне. Пациент садился голым в бочку на два-три часа и обильно потел, отчего болезнь покидала его, а одновременно с этим в поры и через дыхательные пути проникал целебный пар. Через три или четыре сеанса, по мере того, как пациент привыкал к духоте, боль в костях утихала, и постепенно исчезала сыпь.

Чезаре, считавший, что должен быть во всем лучшим, даже в том, что касается страданий, после второго исключительно долгого сеанса в бочке вышел чуть ли не запеченным заживо, тяжело дыша и угрюмо кивая, и с помощью Тореллы опустился на стул.

– Боль стала меньше. Определенно меньше. Лечение хорошее, Торелла.

За дверью раздались громкие голоса: сначала мужской, затем голос повыше, а потом кто-то завизжал.

– Ну? – спросил Чезаре, когда Микелетто просунул голову в дверь. – Что? На что ты тут уставился?

– Ни на что. Просто радуюсь, что вам уже лучше.

На самом деле Микелетто думал совсем о другом. Он думал о свекле. Доктор сварил герцога так, что тот стал красным, будто свекла.

– Кто там? Я же сказал, что не хочу никого видеть.

– Я так и передал. Но это герцогиня Бишелье. Она уже давно здесь.

Чезаре посмотрел на Тореллу. Доктор пожал плечами.

– Если вы в состоянии…

– Как я выгляжу?

– Как человек, которого больше не мучают боли, – осторожно сказал доктор, расценивая это беспокойство о внешнем виде как признак выздоровления.

Чезаре выпрямился на стуле.

– Дайте мне полотенце.

В приемной Лукреция старалась держаться подальше от Микелетто. Сейчас, по прошествии многих лет, он по-прежнему казался ей таким же уродливым, но теперь у нее не оставалось сомнений, что он, как и она, преданно заботится о брате.

– Герцог будет рад видеть вас.

Проходя мимо, она удостоила его надменным кивком.

– Герцогиня Бишелье, если позволите?..

Она остановилась, но так и не посмотрела ему в лицо.

– Если он спросит вас, как выглядит… не говорите ему.

По крайней мере, для нее это не будет полной неожиданностью.

– Ах, мой дорогой брат! – Трудно сказать, что удивило ее больше: вид его почти освежеванного тела или деревянное устройство, стоящее посредине комнаты и испускающее клубы пара.

– Это оздоровительная машина Тореллы. Люди заходят туда больными, а выходят здоровыми. Но по пути немного поджариваются.

Она пошла прямо к нему, села рядом и положила руку ему на лоб.

– Похоже, у тебя жар…

– Это от огня, а не от лихорадки.

Она взглянула на Тореллу. Тот улыбался, наблюдая, как эта хорошенькая молодая женщина вдруг превратилась в сиделку. Она смочила губку в тазу с водой и осторожно промокнула лицо пациента.

– Вы можете идти, Торелла.

– Уверен, он остается в надежных руках, госпожа. Еще ему следует много пить.

– Да, да. – Лукреция взяла кружку с водой и поднесла к губам брата. – Давай же, – сказала она с напускной строгостью, когда дверь за доктором закрылась. – И не делай такое лицо. Сейчас же выполняй то, что тебе говорят.

Чезаре, которому странно было чувствовать себя слабым в руках женщины, сидел, откинувшись на спинку стула. Выглядел он на удивление спокойно.

– Как ты узнала, что я болен?

– Ах, в этом дворце нет секретов. Уж тебе ли не знать. Слава Богу, теперь ты в безопасности.

По мере того как кожа его приобретала более привычный цвет, на полуобнаженном теле появлялись иные следы. Стал виден шрам от дуэли – белый рубец, тянущийся через всю грудь. Заметнее выделялись мускулистые бицепсы.

– Я никогда и не был в опасности, – угрюмо сказал он. – Что? К чему слезы? Не плачь из-за меня. Я силен как бык.

– Но… но если бы что-то случилось? Так много битв, Чезаре. Что, если бы тебя ранили? Или убили?

– Ты бы сильно расстроилась?

– Как ты можешь такое спрашивать? – сердито воскликнула она. – Ты мой брат!

– Как я могу спрашивать? Да ведь ты целую вечность не выказывала ко мне никакой любви.

– И чья в этом вина? – парировала Лукреция, возможно, слишком поспешно. Она хоть и плакала о нем, но плакала также и многом другом. – Я отчаянно скучала по тебе и с тех пор, как ты вернулся, посылала кучу приглашений. Но ты игнорировал их.

– Мы, – поправил он. – Мы посылали.

– Да, мы. Ведь помимо того, что я твоя сестра, я еще и замужняя женщина, хоть в последнее время это вызывает у тебя лишь гнев.

Когда несколько часов назад она покидала свой дворец, то чувствовала себя куда менее смелой. Зачем она пришла? Беспокоилась о его здоровье? Или хотела смягчить отношение брата к семье герцогов Арагонских? С севера пришли известия, что оба войска готовы к битве. В каждой армии полно швейцарских наемников, которые, казалось, не прочь убивать собственных родных, если кто-то за это достойно заплатит. Что за глупость эта война! Кто бы ни победил, есть те, кто многое потеряет. И в этой битве она, Лукреция, которая никогда ни с кем не воевала, похоже, потеряет больше, чем кто-либо другой.

– Чезаре, я твоя любящая сестра и прошу меня выслушать. – Она взяла губку и снова промокнула ему лицо, так что он не мог не поднять на нее глаз. – Оба мы знаем, что брак с Неаполем выбрала не я, решение приняли вы с папой. Я сделала так, как вы велели. В точности как и с Джованни Сфорцей. Затем, по желанию папы и ради блага нашей семьи, я позволила… нет, я помогла сделать так, чтобы он исчез из моей жизни. Но Джованни Сфорца – предатель. Ты сам сказал это. Он предал нас. Альфонсо совсем не такой. Он человек чести и отец ребенка Борджиа.

– Он из дома Арагона, а они наши враги, – отрубил Чезаре.

– Только потому, что вы сами сделали их таковыми. Если бы Фердинанд отдал за тебя свою дочь, которую ты так хотел…

– При чем тут его паршивая дочь! – закричал Чезаре. Он не меньше, чем отец, ненавидел, когда ему напоминали о его неудачах.

– Согласна. – Лукреция быстро поняла свою ошибку. – Да, согласна. Теперь у тебя жена куда лучше, и этот брак для семьи гораздо выгоднее. Ты теперь герцог половины Романьи, и я не сомневаюсь, что вскоре ты захватишь и другую половину. Неаполь неважен.

– Для этого ты пришла? – спросил он, кисло отмахиваясь от ее заботливых рук. – Просить за мужа?

– Нет. – Она и сама удивилась, как твердо звучал ее голос. – Нет, я пришла не для того, чтобы просить.

И правда, с чего ей унижаться? Всю свою жизнь она любила свою семью и повиновалась ей. Ослушалась лишь однажды… но ей не нравилось вспоминать о Педро Кальдероне, ведь в страдания ее плотно вплеталось чувство вины. Не за тот ли грех расплачивается она сейчас? Если так, то лишь Бог вправе наказать ее.

– Я пришла навестить брата. Пришла как его сестра, а не как проситель. Я тоже Борджиа, и я замужем перед лицом Бога за человеком, не сделавшим нам ничего плохого. И я прошу тебя уважать это.

Гнев и восхищение боролись в нем недолго, и это легко читалось на его лице.

– Браво. Тебе идет такой настрой. – Чезаре подался вперед, взял в руки ее лицо и внимательно и одобрительно посмотрел в глаза. Ах, как же она все-таки красива! – Я тоже скучал по тебе. Хотя до этого момента не понимал, как сильно.

На секунду она подумала, что он попробует поцеловать ее, и невольно замерла. Но он ее отпустил, широко улыбаясь. За дверью раздался громкий шум, крики и брань.

– Боже всемогущий, Микелетто! Что происходит?

Дверь открылась.

– Господин, позвать Тореллу?

– Нет! Обо мне заботится сестра. Но я не хочу, чтобы у моих дверей произошло кровавое убийство.

Микелетто вскинул руки в бессильном жесте:

– Если колпачок снят, ее уже не удержать.

– Кого?

– Чертову птицу! В присланной с ней записке говорится, что это гонец с красным хвостом.

– Ах да! И что же он говорит?

– Валентвааа, – донеслось до них через открытую дверь. – Форли. Форли. Валентвааа.

Чезаре засмеялся.

– Я дам ответ позже.

Когда он повернулся обратно к Лукреции, она по-прежнему в ожидании смотрела на него.

Он взял ее руку и поцеловал.

– Моя прекрасная сестра Борджиа. Ранить тебя – все равно что ранить самого себя. Что еще я могу тебе сказать?

Глава 52

Две могущественные династии правили на землях Италии: Сфорца в Милане, Арагоны в Неаполе. Почти полвека их обоюдные амбиции удерживали баланс между севером и югом, а семьи породнились через сложную паутину браков и потомков. Может, поэтому совсем неудивительно, что когда одна из династий пала, другая последовала за ней.

На поле боя недалеко от Милана французские войска нанесли сокрушительное поражение армии Сфорцы. Днем позже победа стала еще слаще: в плен попал темнолицый швейцарский солдат, так отвратительно говоривший по-немецки и с такими ухоженными руками, что его идентификация не заняла много времени. Людовико Сфорцу, некогда бич всей Италии, заковали в цепи и отправили на телеге во Францию, где сам король Людовик намеревался поместить его в замок, чтобы тот спокойно царствовал в сырой темнице с полчищем крыс в качестве придворных.

После пленения одного брата быстро расправились и со вторым. Вице-канцлер Асканио Сфорца, отлученный от церкви за предательство, также был помещен в темницу. Его дворец и все кардинальское имущество отошли церкви. Сфорца. Кто еще носит теперь это имя? В Пезаро Джованни отсиживался в уборной, живот ему сводило от страха. А в Риме Катерину в сопровождении охраны перевели из дворца Бельведер в менее приятные комнаты замка Святого Ангела, где ничто не отвлекало ее от подписания отказа от собственных владений.

Чезаре, пребывавший в приподнятом настроении от этих новостей, решил продемонстрировать свою силу на корриде. В серии боев он разделался с семью быками, убив одного из них единственным резким ударом в шею. Рим снова влюбился в него.

Очень скоро прибыли французские послы. На лицах улыбки, с губ постоянно слетает слово «Неаполь». Через несколько дней к ним присоединились их коллеги из Испании. В приемной папы римского старые враги жали друг другу руки и обменивались любезностями. Завоевание юга Италии – серьезный процесс, и определенно, вся Европа только выиграет, если страны согласятся мирно поучаствовать в нем, а не протестовать.

Разумеется, без благословения папы ничего произойти не могло. Он держал в руках корону Неаполя, а в военной операции планировал участвовать его собственный сын. Впрочем, не сразу. Вначале Чезаре нужно закончить свою собственную войну, для которой король Франции милостиво предоставит ему войска, способные разрушить любые стены.

Никогда еще политические соглашения не заключались так гладко и с таким цинизмом.

В разгар всех этих событий никого особо не впечатлили новости из Франции о том, что прекрасная Шарлотта д’Альбре Борджиа благополучно родила. В первых же строчках послания было сказано главное: родилась девочка. Александр высказал родственнице наилучшие пожелания и отправил подарки, и хотя Чезаре на удивление взволновало это событие, ни он, ни его отец не могли изменить тот факт, что Шарлотта прочно осела во Франции и король Людовик твердо намерен ее оттуда не отпускать.

Увы, даже такой изобретательный папа, как Александр, не мог найти способа разорвать этот брак. А жаль, ведь Чезаре был бы сейчас в Италии завидным женихом для любой незамужней девицы. Он не уставал повторять отцу, что новое государство, которое они строят, нуждается в защите, для чего необходимо заключить еще один крепкий брак.

– Неаполь продержится по крайней мере год. Чем скорее Лукреция станет свободной, тем лучше, отец. Ты всегда говорил, что судьба благоволит к тем, кто не откладывает дел на завтра. Тебе почти семьдесят и….

– Матерь Божья! Не начинай! Посмотри на меня! Ты видишь человека на смертном одре? Я никогда не чувствовал себя лучше. Все говорят мне об этом, кроме тебя.

И правда, в последнее время в Александре кипела энергия. За несколько месяцев до этого, когда он был слишком занят делами и политическими перепалками, он дал Джулии позволение навестить мужа, однако теперь успех разбудил в нем прежние аппетиты, и с некоторых пор он стал заглядываться на миловидных фрейлин Лукреции.

– Мы вернемся к этому, когда придет время, Чезаре. Давай насладимся безоблачными деньками, пока не грянул следующий, нами же вызванный шторм.

Чезаре, чья вера в судьбу с каждым годом росла, в точности запомнил эти слова и стал ждать подходящего времени.

* * *

Жаркий день 29 июня клонился к вечеру. Рим наполнили паломники. Папа сидел на троне в папском зале в присутствии камерария и совещался с испанским кардиналом. В открытое окно задувал свежий ветер с реки.

Для Рима такая смена погоды – обычное дело: будто из ниоткуда нагоняет ветер стаи тяжелых туч, которые проливаются таким сильным ливнем, что уже через полчаса улицы заливает, словно в паводок, и потоки воды хлещут в дымовые трубы.

Сегодня стихия разбушевалась не на шутку, стало так холодно, что пошел град, крупный и косой, словно кто-то вбивал в землю гвозди. Кардинал и камерарий бросились к окнам, чтобы спешно закрыть их ставнями. Толстые стекла в рамах дребезжали. Небо изрезала молния, и в тот же миг прямо над дворцом прогремел раскат грома, да так громко, что кардинал, услышав его, закричал. На крыше молния ударила в кладку дымохода, на верхнем этаже рухнул огромный камин, и камни, пробив половицы, посыпались прямо в зал Борджиа.

Когда двое мужчин обернулись от окна, комната была полна пыли. Большая часть потолка исчезла. Исчез и папа: и он сам, и его трон были засыпаны обломками дерева и штукатуркой.

– Ваше святейшество! – хриплым голосом вскричал камерарий. – Ваше святейшество!

Тишина. Ни звука. Никто не смог бы выжить под весом каменной кладки.

– Папа римский! – закричали оба мужчины, когда дверь в зал распахнулась. – Помогите! Помогите! Папа умер!

Страшные слова разлетелись по коридорам Ватикана. В зал вбежали папские гвардейцы, бросились к завалу и стали разгребать его голыми руками, отчего сверху посыпалось еще больше мусора. Вовремя подоспевший капитан закричал, чтобы они остановились.

– Медленней! Берите по одному обломку за раз. Нам нужно больше людей. Приведите больше людей!

В дверном проеме стоял Буркард. Его тонкое, будто высеченное из мрамора лицо ничего не выражало. Он повернулся к стоящему позади слуге, кивнул ему, и тот мигом исчез, будто нырнувший в свою норку кролик.

* * *

– Папа умер!

В расположенном поблизости дворце Санта-Мария-ин-Портико Лукрецию навещала Санча: ливень выгнал их из сада и теперь они с горничными и малышом Родриго сидели в большой гостиной. Женщины слышали крики, но не могли разобрать слов, и все же, подобрав юбки, бросились по тайному коридору в папский дворец.

– Папа умер!

Когда примчался гонец, кардинал делла Ровере писал письмо во Францию. Он уронил перо и выскочил за дверь.

К тому времени, когда в папский зал прибыл Чезаре (этот молодой человек – несомненно любимчик судьбы: он покинул одну из своих комнат за час до происшествия, а ведь именно на них пришелся основной удар), там уже было полно солдат, кардиналов и докторов. В самом центре теперь можно было увидеть края трона. Солдаты работали слаженно, поднимая обломки дерева и каменной кладки – некоторые были украшены гербом Борджиа. Неужели Бог так жесток? Убить папу его же собственным именем! Каждые пару минут капитан гвардейцев криком призывал к тишине и громким голосом выкликал:

– Ваше святейшество! Ваше святейшество, вы слышите нас?

И в один из этих моментов, исполненных такого высокого пафоса, что его не смог бы срежиссировать даже Буркард, в ответ им раздался дрожащий голос.

Все в комнате возликовали, а гвардейцы принялись спешно разгребать обломки, пока наконец из-под них не извлекли папу римского. Он сидел на троне прямо, будто проглотил кол, правая рука зажата куском древесины, голова присыпана штукатуркой, на щеке кровь – живой и почти невредимый. По счастливой случайности две балки скрестились прямо над его головой и приняли на себя весь вес завала, который в противном случае стал бы ему могилой.

– Ваше святейшество! Вы спасены!

– Да, – сказал он, когда его осторожно вывели к ошарашенной толпе. – Да, спасен. – И лицо его расплылось в широкой, от уха до уха, улыбке.

Чезаре выглянул в коридор, где стоял Буркард, и увидел, что к ним стремительно приближается высокая, нескладная фигура Джулиано делла Ровере. Кардинальские одежды развевались вокруг, будто волны. «Стервятники, – подумал Чезаре. – В Риме они слетаются не на запах, а на шум».

Он перекрыл кардиналу дорогу. За время вынужденного совместного пребывания при французском дворе эти двое в совершенстве научились быть искренне-лицемерными, но, вернувшись в Рим, старательно избегали друг друга.

– Господин герцог, – выдохнул делла Ровере. – Я пришел сразу, как только услышал. Я…

– Да, да, – громко перебил его Чезаре. – Ужасное происшествие. Потолок комнаты упал прямо на трон, где он в тот момент сидел.

– Ах, да поможет нам Господь наш Иисус Христос! Как наш дорогой святой отец? Он сильно пострадал?

Чезаре сделал неопределенный жест рукой, будто не мог говорить.

– Нет! Ах, нет! Он ведь не умер?

Чезаре с наслаждением выдержал паузу.

– Нет, не умер. Это чудо. Он очень даже жив!

Делла Ровере, на секунду задумавшись, как стоит на это отреагировать, осенил себя крестом и сложил ладони в молитве.

– Да вознесем хвалу всем святым.

– Как мило с вашей стороны так быстро поспешить ему на помощь, кардинал. Должно быть, рядом с вами есть люди, умеющие предсказывать будущее.

Улыбка делла Ровере чуть дрогнула. Позади него Буркард уже пятился к кабинету папы. Его догнал голос Чезаре:

– Может, нам нужно дезинформировать кого-то еще?

* * *

Александра бережно отнесли в спальню. Правую руку его покрывали синяки и порезы, а на голове и лице красовались ссадины. Когда Чезаре вышел в примыкавший к апартаментам Борджиа сад, по всему Ватикану уже шептались о произошедшем, как о чуде. Проливной дождь перестал так же быстро, как начался, и небо уже очистилось от туч. Дорожки и клумбы раскисли, солнце отражалось в каплях воды на листьях померанца, любимого дерева папы – оно напоминало ему о доме в Испании, который он не видел с самого детства. Град сбил несколько зрелых апельсинов на землю: ранний урожай для кухни Ватикана. Мякоть померанца упругая, слегка горьковатая на вкус. Подходящий фрукт для Борджиа. Делла Ровере, несомненно, приказал бы выкопать их и посадить что-то другое. «Как быстро все развалилось бы на части, – думал Чезаре. – Гербы попрятали бы или раскололи, для нового папы по-другому украсили бы комнаты». В своих страшных мыслях он пошел дальше: что за будущее ждало бы сына Борджиа, лишенного армии, владельца нескольких городов – и то наполовину принадлежащих Ватикану? Нет, если Борджиа хотят выжить, необходимо захватить оставшуюся часть Романьи и заручиться поддержкой других городов-государств, чтобы иметь возможность противостоять военной агрессии любого нового папы. И сделать это надо как можно скорее. Во время следующей кампании нужные ему города будут взяты, падение Неаполя под напором французов откроет путь на юг. А на севере ему нужен лишь один город: Феррара. Но для того, чтобы убедить гордую семью д’Эсте в том, что им выгоден союз с новым герцогом Романьи, придется призвать на помощью короля Франции, папу Борджиа, а также, в знак добрых намерений, организовать выгодный брак.

И вновь судьба преподнесла ему урок, на этот раз воспользовавшись летней грозой и обвалившейся кладкой дымохода.

Глава 53

Александр тем временем вовсю наслаждался новым положением человека, который обласкан Богом. Он принимал посетителей, лежа в постели, на каждую из его ран приходилось по доктору. Они наперебой давали ему мази и настойки, пока он не выгнал их, сделав выбор в пользу другого лечения. Дверь открылась, и в комнату влетела стая ярких птиц: Лукреция и Санча со своими фрейлинами, разодетыми в надушенные шелка, в руках фрукты и цветы, а с уст слетают приветствия. Александр откинулся на подушки – его огромная, с выбритой тонзурой, голова забинтована, красное лицо расплылось в улыбке, – а они устроились вокруг его кровати. Они оставались с ним до самой ночи, кормили, развлекали беседой и игрой в слова и рассказали среди прочего, что турецкий властитель-язычник держит полный дом женщин только для себя. Впрочем, едва ли эти невольницы сравнятся в красоте и заботливости с его гостьями. Как все-таки приятно осознавать, что тебя любят. Надо, чтобы кто-то сообщил обо всем Ваноцце и Джулии, которая опять проводила время в провинции со своим ничтожным муженьком. Наверняка они будут вне себя от беспокойства и тоже захотят повидать его. Что ж, ради такой любви и внимания стоит немного покалечиться.

* * *

Прошло две недели. Стояли летние сумерки. Небо выглядело так, что Пинтуриккьо зарыдал бы от зависти: солнце опускалось за облака, покрывая их такими фантастическими, восхитительными оттенками абрикосового и розового, будто с них вот-вот снизойдут сама Богоматерь и все ангелы.

Собор Святого Петра, величественное сооружение, медленно разрушавшееся под гнетом истории, на протяжении многих веков даровал поддержку и защиту всем гонимым христианам. Теперь его каменные ступени служили постелью тем паломникам, которые не могли позволить себе заплатить за ночлег.

Они лежали, съежившись, рядом с одной из колонн недалеко от ворот Ватикана. В такую хорошую погоду паломников обычно бывало больше. Ночной сторож, проходивший этой дорогой чуть ранее, был удивлен, увидев ступени почти пустыми. Если бы он присмотрелся внимательней, то заметил бы, что расположившиеся там люди выглядели далеко не бедно: обувь сделана из хорошей кожи, а плащи пошиты из дорогой ткани. Впрочем, само по себе это не так уж странно. На десять паломников, спящих на камнях от нищеты, всегда приходилось несколько, для кого это был сознательный выбор: нарочитый аскетизм в попытке приблизиться к Господу. А может, это просто группа торговцев тканями или кожей, которые путешествуют вместе, дав обет бедности? Должно быть, они очень устали, иначе зачем завернулись в плащи с головой, укрывшись от ярких лучей закатного солнца? Что ж, проснуться на заре на ступенях собора Святого Петра по-своему тоже неплохо.

* * *

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, ворота Ватикана справа от галереи отворились, и из них вышли три человека. В плащах и шляпах, надвинутых глубоко на глаза, одеты хорошо, хотя один определенно лучше прочих, бархатный камзол его по краю отделан золотой каймой. У всех с пояса свисают мечи.

Они оглянулись, увидели спящих паломников и пустую площадь, затем быстро спустились по ступеням и подошли к спрятанному глубоко в тени боковому входу в стоявшее рядом здание. Разумеется, они могли бы воспользоваться тайным коридором, соединяющим два дворца, но тогда им предстояло бы проделать длинный путь в темноте, миновать кучу дверей, пересечь капеллу Сикста IV, а затем, спустившись по ступеням, и капеллу Санта-Мария-ин-Портико. Эта дорога прекрасно подходит, если на дворе дождь или холодно, но летом воздух там спертый, а когда над городом такой красивый закат, любой захочет выйти наружу и взглянуть на небо, пусть даже всего на пару минут.

Они были уже на полпути к дому, когда позади на ступенях собора, как призрак, поднялась темная тень и распалась на шесть, нет, семь фигур, каждая из которых сбросила с себя плащ и обнажила меч. Через несколько секунд они окружили троих мужчин, отрезали их от входа во дворец и кинулись в атаку.

Альфонсо Арагонский мгновенно выхватил меч из ножен и повернулся к нападавшим. Сколько же он ждал этого момента? После рождения Родриго он, бывало, надеялся, что доброе расположение папы ко всей их семье спасет его. Но с тех пор как вернулся Чезаре, он точно знал, что даже та великая любовь, которой окружила семью Лукреция, не сможет защитить их от убийственной ярости ее брата.

Этот добродушный молодой человек, не испорченный амбициями или излишним умом, был далеко не героем, но все же с открытыми глазами шел навстречу судьбе. Разумеется, он делал все, что от него зависело: бросил охоту, потому что в мире полно историй о том, как охотник принимает плащ товарища за шкуру зверя и стреляет в него, а дворец покидал только в сопровождении телохранителей. Однако этим вечером ничто не предвещало беды. Он присоединился к жене во второй половине дня, когда они с папой, Санчей и Джоффре играли в шашки за столом в спальне Александра (ах, этот старик отменно играл!), а затем остался на ранний ужин. Лукреция могла бы пойти домой с ним – она иногда так и делала; знать, что ее с ним не будет, мог лишь кто-то из близких.

Что ж, чему быть, того не миновать. От стен храма эхом отразился звон стали. Альфонсо быстро справился со своим первым противником: парировал удар, направив лезвие нападавшего высоко вверх, а затем с такой яростью налетел на врага, что того отбросило назад и он потерял равновесие. Альфонсо и его слуга, Альбанезе, недавно вновь стали практиковаться в фехтовании не только ради спортивного интереса. Если ему и суждено умереть, он надеялся прихватить нескольких противников с собой. Он поймал взгляд Альбанезе, и оба одновременно издали боевой клич: близость смерти опьяняла. Когда новости достигнут короля Федериго, Неаполь сможет гордиться ими.

– Убивают! Убивают! – со всей мочи заорал стоявший позади конюх, тыкая своим мечом во все стороны без разбора. – На герцога Бишелье напали! Откройте двери! Впустите нас!

Скоро Альфонсо получил первую рану в руку. К счастью, в левую. Прекрасно, она ему не очень-то нужна. Он ощутил укол боли, только и всего. Повернулся лицом к нападавшему и в этот момент заметил несколько лошадей в тени у подножия лестницы. «Клянусь Богом, – подумал он, – если им не удастся прикончить нас здесь, нас куда-то отвезут». Ему представились воды Тибра, вонючие водоросли в волосах. Понимая, что искать спасения во дворце бесполезно, все трое начали отступать к воротам Ватикана. В ночи громко раздавались крики и звон стали. Боже милосердный, неужели охрана оглохла?

Следующий удар пришелся ему в голову и оглушил. На секунду Альфонсо остался совсем без защиты и был бы убит, если бы Альбанезе не прикрыл его собой. Они не могли долго держать оборону, нападавших было слишком много. Затем сталь вонзилась ему в бедро, высоко, там, где кровь течет по толстым венам, и стоит проколоть одну из них, как человек за считанные минуты лишится жизни. Он поднял меч, чтобы дать отпор обидчику, но тут же упал. С земли доносились стоны – может, его собственные? – а затем чья-то рука схватила его за плащ и воротник.

– Господин! Господин! – услышал он взволнованный голос конюха и почувствовал, как тот тащит его к воротам Ватикана.

Вскоре над ним сомкнулась тьма. «Я люблю свою жену, – думал он. – Свою жену, сестру и сына. Я бы умер за них, если бы смог. А может, как раз это я сейчас делаю?»

Больше он ничего не помнил.

Наконец огромные ворота с лязгом отворились. Альбанезе все еще отбивался, как обезумевший, но они уже были спасены. Завидев помощь, нападавшие сразу же бросились бежать, пересекли площадь и вскочили на поджидавших их лошадей. К тому времени, как за ними кинулась охрана, загадочные противники, подняв в темноте клубы пыли, скрылись из вида.

Шум и суматоха достигли спальни папы, как раз когда Санча громко восхищалась очередным удачным ходом своего зятя.

Капитан гвардейцев бесцеремонно распахнул дверь, и четверо мужчин внесли тело Альфонсо: на голове повязка, правая нога залита алой кровью.

Санча завопила, что-то кричал Александр, а Лукреция, тут же вскочив на ноги, взглянула на тело мужа и без чувств рухнула на пол. Только чуть позже, уже придя в себя, она услышала:

– Он еще дышит!

* * *

– Святые угодники, как такое возможно? Шестеро против двоих и пажа в придачу? Им ведь заплатили по-королевски!

– Убийцы обычно стараются выжить, чтобы насладиться деньгами. Я же говорил, лучше поручить это мне.

– Только слепые калеки могли проиграть этот бой. – Чезаре, которому Микелетто доставил новости прямо в дом Фьяметты, походил сейчас на капризного ребенка. – Если бы это сделал ты, кто-то обязательно пронюхал бы, и поползли бы слухи.

– Думаете, будет иначе? Кто еще стал бы платить банде парней Орсини, чтобы те напали на зятя папы?

– Не я один хочу его смерти, – прорычал Чезаре. – Папа отдал ему земли лучших семей Рима, к тому же все, кто поддерживает Францию, ненавидят Неаполь.

– Не так сильно, как вы ненавидите Альфонсо. Что ж, может, нам улыбнется удача, господин. Он еще может умереть от ран.

* * *

Удача, обычно благосклонная к Чезаре, на этот раз от него отвернулась. Дерзость, с которой было совершено нападение, потрясла Александра. Он приказал положить Альфонсо в постель в одной из комнат башни Борджиа. Башня превратилась то ли в лазарет, то ли в крепость: шестнадцать человек из охраны Ватикана дежурили возле дверей, собственные доктора папы римского лечили раненого, а за каждым их движением внимательно наблюдали сидящие возле его кровати жена и сестра. Ночь Альфонсо пережил. Через сутки на смену врачам прибыл личный врач короля Неаполя. Оказалось, что раны герцога все-таки не смертельны.

«Если только, – написал один из папских секретарей своей прежней хозяйке, герцогине Урбино, – не произойдет какой-нибудь еще инцидент».

Он, как любой другой свидетель городских событий, знал, кто стоит за нападением, хотя по большей части люди боялись предавать это имя бумаге из страха наказания. Такова была власть сына папы. Чезаре, в свою очередь, вышел сухим из воды и навестил герцога, когда тот еще пребывал в полубессознательном состоянии. Сидящие у постели женщины не удостоили его даже взглядом.

– Тебе чертовски повезло, – сказал он, глядя на опухшее лицо.

Веки герцога дрогнули и приоткрылись.

– Я жив только благодаря им, – прошептал он.

– Моя дорогая сестра, – обратился Чезаре к Лукреции. Она подняла на него глаза – но пустые, холодные. Санча рядом с ней шипела, как загнанная в угол кошка. – Мы найдем того, кто это сделал. У герцога было немало врагов.

С папой он был более прямолинеен.

– Ни я, ни один из моих людей и пальцем не дотронулся до герцога Бишелье. Но не буду скрывать, мне совсем не жаль его. Этот человек – наше слабое место, и пока он здесь, во дворце, пока он жив, это может спровоцировать новые заговоры и раздоры.

Александр, которого осаждали со всех сторон, не знал, впадать ли ему в ярость или следовать выбранной стратегии.

– Король Неаполя требует, чтобы мы отправили его домой, как только он встанет на ноги. Возможно, это и к лучшему.

– Только если он не возьмет с собой жену.

Лукреция и Санча практически поселились в покоях пациента. Они спали на тюфяках в изножье кровати, одетые в простую одежду, волосы подвязаны белыми тряпицами, совсем как у служанок. Без устали заботились они об Альфонсо, купали его, кормили и меняли повязки на ранах, наблюдали за приготовлением пищи, опасаясь попытки отравления. Они играли свои роли с трогательной самоотдачей: привыкшим к роскоши дамам подобная целеустремленность, как правило, не близка.

Когда он окреп настолько, что смог говорить, поначалу они с Лукрецией обсуждали лишь повседневные темы: о том, как тепло за окном, о блюдах, которые он хотел бы отведать, и как должна лежать подушка, чтобы не тревожить рану у него на голове. Распорядок дня в этой комнате подчинялся движению солнца, жизнь состояла из приятных домашних мелочей, и казалось, здесь не может быть места злому умыслу.

Только неделю спустя, когда Санча ушла повидаться с Джоффре, им удалось остаться наедине.

– Она заботится о тебе, как тигрица о своем детеныше, – пошутила Лукреция. – Даже королевский врач из Неаполя испугался ее. Он говорит, это чудо, что ты пошел на поправку. Он никогда не видел подобного… Скоро ты снова сможешь танцевать.

– Не в этом дворце. Нет, Лукреция, – твердо сказал Альфонсо, когда она попробовала ему возразить. – Нам нужно поговорить. Мы не можем жить в этой комнате вечно. Рано или поздно твой брат убьет меня либо прикажет сделать это кому-то другому. Если только я не убью его первым…

– Нет, нет! Мы защитим тебя.

– О чем ты? Хочешь, чтобы я прятался за юбки жены и сестры? Что подумает о своем отце наш сын, когда вырастет?

– Тогда езжай в Неаполь. Только подожди, когда немного поправишься. Папа обещал твоему дяде…

– Без тебя я не поеду.

– Я приеду, как только смогу.

Воцарилось молчание. Слова были не нужны.

– Они не остановят меня, – пылко сказала Лукреция. – Я больше не ребенок.

– А что будет, когда в Неаполе на нас нападут французы?

– Тогда отправимся в Бишелье. Или в другое место. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! – На этот раз она расплакалась от ярости.

– Не плачь. Ты права. Мы что-нибудь придумаем, – и он положил ее голову себе на грудь.

– Вы только посмотрите, ну прямо два любящих голубка. – В комнату вошла Санча, неся поднос с только что приготовленным печеньем. – Видишь, какую отличную работу мы проделали. Да мы настоящие милосердные ангелы, вот мы кто!

– Да, так и есть, – сказал Альфонсо.

Но во сне он видел лишь костлявую фигуру в темном плаще.

* * *

Через две недели рана на ноге настолько зажила, что он мог вставать с постели. Однажды после обеда, когда женщины спали, ему удалось подойти к окну, из которого открывался вид на раскинувшиеся внизу сады Борджиа.

В этот час Чезаре только начинал свой день и прогуливался меж апельсиновых деревьев, чтобы немного развеяться. Двое мужчин заметили друг друга одновременно. Альфонсо почувствовал, как в нем нарастает страх, но заставил себя выпрямиться на здоровой ноге, нагнулся и открыл окно.

Внизу Чезаре, безоружный, неподвижно стоял и смотрел на него.

«Какая замечательная цель, если смотреть отсюда, – подумал Альфонсо. – Если бы у меня было оружие, я бы выстрелил. Клянусь, я бы выстрелил».

Затем, будто они умели обмениваться мыслями, Чезаре широко раскинул руки, словно открывая объятия всему миру, и улыбнулся. Вены на висках Альфонсо начали пульсировать, голову пронзила боль. Когда он неуклюже отвернулся от окна, то увидел, что Санча проснулась.

– Что ты делаешь? Ложись в постель.

Он позволил ей помочь ему, но когда она накрывала его одеялом, взял ее ладонь в свои.

– Сделай для меня кое-что.

– Что? Я сделаю что угодно.

– Принеси из дворца мой арбалет.

– Твой арбалет? Но у тебя нет…

– Принеси, Санча. Пожалуйста.

* * *

Когда она вернулась, Чезаре уже ушел из сада.

Арбалет стоял у окна.

– С ним я чувствую себя увереннее, – объяснил Альфонсо удивленной Лукреции.

Всю следующую неделю он ждал, когда снова представится подходящий случай, но то он был не один и не мог себя выдать, то сад пустовал. Может, у него все равно не хватило бы духу. Через несколько дней к нему на пару часов зашел Джоффре. Он уселся возле кровати, чувствуя себя неловко и не представляя, о чем говорить. Семейный раскол сильно испортил ему жизнь. Он всегда был предан брату, которого обожал, но и по жене скучал отчаянно и обижался, что вниманием она сейчас окружила другого.

Когда Чезаре услышал о том, что брат навещал Альфонсо, то отвел его в сторонку.

– Я пошел лишь из-за Санчи, – бормотал Джоффре, опасаясь, что его обвинят в предательстве. – Я и так ее практически не вижу.

– Понимаю. Она совсем о тебе забыла. Я бы чувствовал себя точно так же, будь она моей женой. Как там?

– Фр-р, пахнет смертью.

– Что он делает день напролет? Просто сидит, задыхаясь от женской болтовни?

– Да, похоже. Но у него есть оружие.

– Правда? – заинтересовался Чезаре.

– Да. Арбалет. Стоит у окна.

– Отличное оружие. Вот только хватит ли у него сил пустить его в ход? – беспечно заметил он. – Почему бы нам не пойти прогуляться? В доме слишком жарко, братишка. Отправимся в город. Фьяметта может позвать кого-нибудь из подруг. Как ты на это смотришь?

Глава 54

Если бы Альфонсо убили той ночью на ступенях собора, все было бы куда проще: меньше скандала, меньше страданий. Для всех. Точно продуманный удар мечом под ребра в самое сердце сделал бы свое дело за считанные минуты. Он мог умереть на руках у своего неаполитанского товарища, ведь приказано было убить лишь Альфонсо, а не всех троих. Только Альфонсо Арагонского: молодого, смелого и честного. Смерть, достойная настоящего мужчины, за которой последовала бы традиционная женская скорбь: глубокая, разумеется, с примесью праведного гнева, но чистая, она рано или поздно исчерпала бы себя.

Однако за несколько недель переживаний, обмороков, эмоционального напряжения, заботы и внимания, смены повязок на ранах и сердечных волнений соткалась из любви и слез спасительная веревка, которая буквально вытянула его с того света… потому вторая смерть – а ее было не избежать – стала куда менее гуманной, и скорбь, которую она повлекла за собой, куда более глубокой.

* * *

Днем восемнадцатого августа тысяча пятьсот первого года дверь в комнату, где лежал Альфонсо, с грохотом отворилась, и в нее ворвался отряд личной охраны Чезаре под предводительством Микелетто, громко возвещая о том, что против Борджиа плетется кровавый заговор. Они схватили всех: охрану, слуг, неаполитанских докторов, пришедших на очередной осмотр своего раненого пациента.

Лукреция и Санча боролись, как настоящие гарпии, кричали и набрасывались с кулаками на Микелетто. Тот отступил назад, защищаясь, с выражением муки на уродливом лице.

– Я получил приказ, герцогиня. Я получил приказ. – В голосе его было столько искреннего чувства, что на секунду они опешили. – Раскрыт заговор с целью убить моего господина, герцога, и я получил приказ…

– От кого? Кто приказал тебе? – вскричали женщины. – Ведь не папа римский!

– Я… Я не знаю. Я думал… но если это не так, тогда… Его святейшество ведь тут в одной из соседних комнат… – И он с тревогой посмотрел на солдат, которые держали арестованных, будто желая предостеречь их от следующего шага. – У меня приказ, – печально повторил он.

– Нет! – Лукреция уже выскочила из комнаты в длинный коридор, громко зовя отца. Вслед за ней, не отставая, последовала Санча.

Миновав три двери, женщины ворвались в недавно отремонтированную папскую приемную. Буркард попятился, давая им пройти, папа уже вскочил с кресла.

– Что? Что случилось? – спросил он, заражаясь их волнением.

– Это вы приказали арестовать докторов и охрану Альфонсо? – Санча находилась на грани истерики.

Но Лукреция не стала дожидаться ответа. Его можно было легко прочесть по лицу отца. Она издала тихий стон, развернулась на каблуках и со всех ног понеслась обратно по коридору.

Сколько она отсутствовала? Три, возможно, четыре минуты? Время можно было измерить ударами ее сердца.

Дверь в комнату оказалась закрыта, рядом стояли два охранника Чезаре. Разумеется, им тоже был отдан приказ. Но даже они не решились физически препятствовать дочери папы римского. Они стояли, стыдливо потупив взгляд, пока она кричала, а затем отступили, когда она решительно двинулась вперед. Один из них придерживал ручку сломанного засова, так что теперь дверь легко распахнулась.

В комнате не было ни охраны, ни арестованных. Микелетто стоял у резного изголовья кровати, а в ногах его неуклюже лежало тело Альфонсо. Голова была вывернута под неестественным углом, а лицо с широко открытым ртом застыло в гримасе ужаса.

– Сожалею, герцогиня Бишелье. – Голос его теперь стал неожиданно спокойным. – Он пытался встать с кровати. Думаю, его взволновало наше вторжение, и вскрылись какие-то раны внутри, а он был так слаб, что просто истек кровью.

Сказав это, Микелетто поднял обе руки вверх, будто показывая, что за последние пять минут он даже не притронулся к шее Альфонсо.

* * *

Повсюду раздавались стоны и причитания. В коридоре, из окон, в саду. Последний раз спокойствие Ватикана так же сильно было нарушено в ту ужасную ночь, когда папа римский потерял своего сына. Рыдали не только в Ватикане, но и в Санта-Мария-ин-Портико: женщины выли в голос, будто раненые звери. Ничто в этом мире не сравнится со стонами женщин, убитых горем.

Им пришлось попотеть, чтобы забрать тело. Микелетто, даже не пытавшийся защищаться, вышел из комнаты со следами ногтей Санчи на и без того изувеченном лице. Когда появились папа и его гвардейцы, в комнате уже царил полный хаос. Гнев Санчи невозможно было унять: стулья перевернуты, с кровати сброшены покрывала, подушки вспороты, пух и перья повсюду, будто в жаркий августовский день на сад неожиданно налетела снежная буря и обрушилась на апельсиновые деревья. Лукреция тем временем сидела на полу у кровати, на коленях у нее лежало тело мужа, и она бережно укачивала его, словно Богоматерь Иисуса Христа, и плакала, плакала, плакала… Когда они попытались их разлучить, она бросилась на него сверху, и никто, даже папа римский, не знал, что делать. Спасли положение фрейлины: они окружили ее и стали на все лады утешать, обнимать, увещевать и нежно гладить по голове, пока она понемногу не ослабила хватку, и тогда тело Альфонсо подняли и унесли, чтобы подготовить к похоронам.

Труп Альфонсо не украшали, гроб не сопровождали ни придворные с цветами, ни непременные плакальщики. Похороны провели быстро и без лишнего шума. Даже жене и сестре не позволили присутствовать. К ночи все было окончено: небольшая группа монахов похоронила Альфонсо в крошечной церквушке, вплотную прижавшейся к собору Святого Петра.

Но для женщин это был далеко не конец. Напротив, скорбь их была так велика, что дворец не спал всю ночь. Наутро у ворот Ватикана на шум собралась толпа любопытных, а приемная папы римского была полна сановников и послов, отчаянно желающих посетить его и разузнать последние новости. По общему согласию, это была самая возмутительная история из всех, что произошли за время скандального правления Александра. Как восхитительно.

Чезаре встретился с папой под звуки плача, когда тело готовили к погребению, а Буркард ожидал подробных инструкций.

– Это абсолютно неприемлемо! – Ярость папы ничуть не уступала ярости его дочери. – Убить человека во дворце Ватикана, когда он находится под моей защитой. О чем ты думал? Ты сошел с ума? Ты выставил меня на посмешище!

– Нет, я не сошел с ума, все гораздо хуже. Я в здравом уме. Скажи, отец, что мне оставалось делать? Если бы я пришел к тебе и сказал, что он пытался убить меня, позволил бы ты мне сделать это? Нет, ты не смог бы! У меня не было выбора, мне пришлось решать самому.

– Что значит он пытался тебя убить? Он и сам был едва жив!

События последних недель, казалось, испытывали терпение Александра на прочность: он знал, что для воплощения своих амбиций должен пожертвовать Неаполем, но такая неприкрытая жестокость полностью ломала его обычный политический стиль.

– Знаешь, он был не так уж слаб и вполне мог поднять арбалет и выстрелить из окна. На это ему бы хватило сил.

– Когда? Как? Что произошло? – заволновался Александр, поскольку Чезаре угрюмо молчал, будто не желая больше ничего говорить. – Расскажи мне!

– Пять или шесть дней назад я был в саду, – ты знаешь, я люблю иногда прогуляться, когда проснусь. Без оружия, без кольчуги, просто рубаха и камзол нараспашку. Стояла жара. Я взглянул вверх на башню и увидел его в окне с оружием наготове. Должно быть, он велел кому-то принести его. Наверняка арбалет еще там, где-то в комнате, да и другие должны были его видеть. Он выстрелил в меня. Если бы я в ту же секунду не отпрянул, то получил бы стрелу прямо в шею. А так она лишь задела мне щеку.

И он повернул лицо так, чтобы отец увидел свежую царапину на его скуле возле виска.

– Если моих слов тебе недостаточно, вот доказательство. – Чезаре снял с пояса стрелу и отдал папе. – На наконечнике герцогское клеймо. Уверен, если твои люди проверят комнату, то найдут там колчан, а в нем недосчитаются этой стрелы.

Александр пришел в ужас. Пусть история казалась невероятной, но Чезаре рассказывал ее с таким чувством, да к тому же привел доказательства. Чуть позже он позвал охрану, и они нашли прислоненный к стене у окна арбалет. Докторов и слуг опросили, как долго он там стоял, а когда заглянули в колчан, то и впрямь недосчитались одной стрелы. Вот только никто не знал, когда она пропала.

– Не отрицаю, у него были причины ненавидеть меня, отец. Я тоже не питал к нему симпатии. Это был вопрос выживания: либо он, либо я. Дом Арагонов был бы счастлив, умри я. Но я солдат и имею право защищаться, когда мне угрожают. – Чезаре пал перед папой на колени. – Если бы ты знал, если бы участвовал в этом, то на тебя тоже легла бы часть вины. А так его смерть лишь на моей совести. Если своим поступком я запятнал тебя, то прошу меня простить.

Александр положил руку на голову сыну. Что он сейчас чувствовал? Сомневался ли в словах сына? Разумеется. Но если и так, это были мимолетные мысли. Горячая кровь, жажда мести, невероятная сила, вдруг обнаружившаяся у раненого, но молодого и атлетически сложенного человека, которого обуяли страх и желание отомстить. Если кто-то захочет поверить, для него это прозвучит достаточно правдоподобно. А если в самом деле смерть подобралась так близко к его любимому сыну, этому чудесному юноше, который уже прославил свою семью и, несомненно, еще больше возвеличит ее в будущем? Он мог потерять его! Пресвятая Дева Мария, чего стоит смерть Альфонсо, этого, можно сказать, изменника, ведь всем известна его преданность Неаполю, по сравнению с потерей собственного сына!

За дверью, где-то в недрах дворца, раздались приглушенные рыдания. Папа поднял Чезаре с колен.

– Давай же, обними меня. Это был жестокий поступок, но ты честно признался в нем. Осталось лишь покаяться перед Богом. Я дарую тебе свое прощение. Однако ты должен успокоить сестру. Ведь ее утрата – самая тяжелая.

* * *

Возможно, если бы Чезаре повторил свою версию событий другим с тем же огнем в глазах, он нашел бы больше желающих проглотить ложь. Но, убедив отца, он решил, что еще слишком многое нужно сделать для будущего, чтобы тратить время на копания в прошлом. Пока он собирал новую армию, подробности этой истории – арбалет у окна, сад, попытка убийства – понемногу просочились наружу, как и следовало ожидать. Вместо того чтобы сыграть ему на руку, произошедшее лишь утвердило людей в том, что ради достижения цели герцог Валентино готов на все. Они припомнили другой случай преждевременной смерти: еще один молодой человек был жестоко убит в расцвете сил, что тоже оказалось выгодно Чезаре Борджиа. То, что когда-то было пустыми слухами, теперь выглядело весомым фактом. Его репутация из сомнительной превратилась в отвратительную, а осуждение окружающих сменилось страхом. Впрочем, спать хуже он от этого не стал.

Но Лукреция… Лукреция – другое дело.

Он пришел к ней на следующий день после убийства. В Ватикане и Санта-Мария-ин-Портико по-прежнему царил хаос, и когда он появился (как и повсюду на протяжении многих последующих дней), его сопровождала сотня вооруженных солдат – актеров, разыгрывающих сфабрикованный им сценарий заговора против самого себя.

Их проводили в приемную, где они неловко застыли, взрослые мужчины, вынужденные слушать женские стенания, не смолкавшие ни на минуту с тех пор, как сутки назад умер герцог. Можно было различить даже сердитый плач малыша Родриго, в чью спокойную, упорядоченную жизнь ворвался кошмар.

Плач – и ребенка, и женщин – становился громче, наконец дверь открылась, и вошла Лукреция. С ней рядом шагали женщины, семь, может, восемь, растрепанные и зареванные. На руках у нее извивался орущий младенец. Шум стал невыносимым – солдаты, не боявшиеся грохота канонады, явно занервничали.

– Тихо, тихо, милый. – Лукреция была так занята ребенком, что едва взглянула на брата. – Тихо, не плачь.

Однако Родриго и не собирался успокаиваться, поэтому она передала его няне, а та крепко спеленала и унесла из комнаты. Наконец Лукреция повернулась к Чезаре. На ней все еще была вчерашняя, запятнанная кровью одежда, лицо горело, припухшие глаза блестели от слез.

– Дорогая сестра. Я пришел… я пришел… – Он повысил голос, чтобы перекричать голосивших заупокойные молитвы женщин. Определенно, великий герцог Валентино не привык к такому проявлению эмоций. – Я хотел выразить свои соболезнования по поводу кончины твоего мужа.

– Думаешь, у тебя достаточно солдат для защиты?

– Против дома Борджиа готовился ужасный заговор. Слава Богу, опасность миновала, но надо быть начеку до тех пор, пока мы не отыщем зачинщика.

– Ах вот оно что! – В ее словах сквозил ледяной сарказм. Казалось, она может перестать плакать в любой момент, стоит лишь захотеть, но когда она заговорила вновь, голос ее дрожал. – И что же вы обнаружили?

Брат и сестра стояли друг против друга, у каждого армия за спиной, а между ними кровавая смерть. Эту до боли абсурдную сцену надо было доиграть до конца.

– Сейчас не время копаться в мелочах, сестра. Угроза еще не миновала. Но если хочешь…

– У тебя все? – перебила она его.

– Я лишь хотел убедиться, что ты здесь в безопасности.

– В безопасности?! Здесь?! – Лукреция так хорошо держалась все это время, что теперь собрала все силы, чтобы не сломаться. – После того, что произошло, я уже никогда не буду в Риме в безопасности.

Позади одна из женщин сдавленно всхлипнула, и другие присоединились к ней, будто хор, исполняющий отрепетированный номер.

– Прошу простить, брат. Наш дом погружен в скорбь.

И они удалились, плач и стенания затихли, а Чезаре и его вооруженные до зубов люди почувствовали себя до странности уязвимыми.

Глава 55

Когда ее печаль превратилась в продуманную стратегию? Далеко не сразу, нет. В первые, казавшиеся бесконечными дни и ночи она погрузилась в свое горе, ища в нем спасения. Пока она плакала, все еще было не кончено. Весь мир мог делать вид, будто смерть Альфонсо ничего не изменила, но она никогда не допустит такого: пока она скорбит, пока тело ее сотрясают рыдания, а глаза распухли от слез, он все еще жив в ее сердце.

В первые дни она вернулась в ту комнату и села там, где сидела с его телом на руках; Санча и ее фрейлины последовали за ней. Папа, который никогда не знал, как вести себя с плачущими женщинами, поначалу не вмешивался, надеясь, что Лукреции станет легче, но вскоре стало ясно, что все наоборот: буря, бушевавшая в ее душе, лишь набирала обороты.

– Она по-прежнему плачет? – спросил он однажды утром, хоть вопрос и был риторическим.

– Либо герцогиня, либо кто-то из ее фрейлин, – взволнованно ответил его камерарий. Он видел папу похороненным под грудой развалин, но никогда еще не видел, чтобы тот пребывал в таком волнении. Дом, в котором прежде правили мужчины, теперь был отдан на милость женщин. Нечасто они пускали в ход это оружие – слезы.

– Они что же, и не спят?

– Думаю, они спят по очереди, ваше святейшество.

Что тут сделаешь? Никто не в состоянии заткнуть рот сразу двум герцогиням. Александр попробовал по-хорошему. Когда он пришел к дочери, она бросилась, всхлипывая, в его объятья. Он отослал ее фрейлин и сел с ней на кровать, гладил по голове, бормоча:

– Да, да, ужасно. Я постоянно прошу Деву Марию ниспослать тебе утешение, ведь она лучше всех нас понимает, каково потерять любимого человека. Как и она, ты должна отдаться на волю Бога. Ты молода, у тебя вся жизнь впереди. Это не последняя твоя любовь.

Но она не хотела Божьей воли, а еще больше не хотела другой любви.

– Что? Ты хочешь снова выдать меня замуж, чтобы я послужила причиной еще одной смерти? Нет, больше этому не бывать! Я будто… паук, как черная вдова, пожирающая своего супруга после спаривания.

Папу поразило такое сравнение. Сам он редко находил время на поэзию, но знал, что Лукреция любит собирать у себя людей искусства. Не они ли способствуют пагубным мыслям? Избыток романтики не на пользу впечатлительной молодой особе.

Видя, что сочувствие не помогает, он сменил тактику:

– Конечно, это ужасно, да, но нас окружают враги. Заговор, который раскрыл твой брат… ты только представь, если бы убили его!

– Ах! Неужели ты веришь в эту чепуху? Альфонсо был слаб, как младенец. Он едва мог держать в руке ложку!

– Ты не представляешь, на что способны люди в отчаянье.

Однако он и сам не представлял, что увидит неприкрытое презрение в ее глазах.

Нет. Теперь ему совершенно ясно, что дочь не ищет утешения.

Александр велел охране опечатать комнату.

– Пусть ничто не напоминает тебе о произошедшем, – сказал он.

Тогда женщины переместились в соседнюю комнату и снова предались скорби. Если бы все двери и окна Ватикана были закрыты, возможно, от нее получилось бы отгородиться, но стояло лето, и без проветривания во дворце нечем было дышать. Плач и завывания продолжались, отравляя, казалось, сам воздух, и все, кто слышал их, впадали в уныние.

Папа чувствовал нарастающее раздражение. Мало того, что все это расстраивало его самого, так еще и слухи ползли по городу, подогреваемые столь активным выражением скорби. Пока он вел переговоры и подписывал договоры, дипломаты слышали доносившиеся из соседней комнаты рыдания.

– Какое невероятное горе, ваше святейшество. Должно быть, это просто невыносимо. Ужасная трагедия, – говорили они, тем самым привлекая еще больше внимания к скандалу, о котором всем следовало бы поскорее забыть.

– Как я могу управлять христианским миром, когда в этом бедламе не слышу собственных мыслей?! – возмутился некоторое время спустя Александр, обращаясь к себе самому. – Одно дело печаль, и совсем другое – безумие.

Никто не осмелился напомнить ему о тех днях, когда и его мертвой хваткой сжимала глубокая скорбь.

– Ну же, хватит, дочка.

Прошло двенадцать дней. Он явился повидать ее, приказав фрейлинам удалиться в комнату этажом выше и плотно закрыть за собой двери.

– Я хочу, чтобы все это прекратилось. Подумай о сыне.

– Мой сын остался без отца, – произнесла Лукреция безжизненным голосом.

Он вздохнул. Общение с этой убитой горем молодой женщиной с холодными, полными слез глазами доставляло ему все меньше удовольствия. Должно быть, она совсем не ела, потому что ее лицо осунулось, кожа покрылась прыщами и утратила обычное сияние. Его красивая, очаровательная дочь прямо на глазах превращалась в измученную страданиями вдову. Смерть Альфонсо расколола его семью. Дальше это продолжаться не могло. Не теперь, когда они так близки к достижению главной цели.

– Я приказываю тебе прекратить это безумное уныние, Лукреция. А если нет… если ты будешь упорствовать, то я отошлю тебя! Всем нам только вредит такое состояние духа!

– Как я могу прекратить это? Ведь долг жены оплакивать своего мужа.

– А долг дочери – слушаться отца, – сказал он, повышая голос. – Я не допущу такого поведения. Ты меня слышишь?

Лукреция внимательно посмотрела на него. Затем, после невыносимо долгого молчания, глаза ее вновь наполнились слезами, и она зарыдала.

– А-а, – махнул рукой Александр и, расстроенный, вышел из комнаты.

* * *

Лукреция, хоть и стала бы отрицать это, выскажи кто-то такое предположение, училась ослушничеству. Она, взращенная для того, чтобы прославлять свою семью и делать все, что ей говорят. Она, посмевшая лишь дважды напрямую обратиться с просьбой пощадить тех мужчин, к которым питала теплые чувства, – и оба раза ставшая свидетельницей их жестокой смерти. Она, так долго старавшаяся быть хорошей, перестала ею быть. Непослушание не могло вернуть ей мужа, но позволяло поддерживать жизнь.

Через несколько дней после встречи с отцом она попросила аудиенции.

– Позволь мне покинуть Рим, отец, – сказала Лукреция, высоко подняв голову. Глаза ее пока были сухи.

– Покинуть? И куда ты направишься?

– В свою крепость в Непи.

– Я бы хотел, чтобы ты осталась здесь. Люди подумают, что…

– Очень хорошо. – Она принялась плакать.

– Ах, постой!.. Почему Непи?

– Это не слишком далеко, но по крайней мере не здесь, – сказала она дрожащим, но вместе с тем твердым голосом. – Уверена, в Непи я перестану плакать.

– Что ж, возблагодарим за это Господа. – Александр повертел на пальце кольцо рыбака. Последние месяцы оно начало впиваться ему в кожу. – Лето выдалось трудным. Я даю тебе разрешение. Когда ты отправляешься?

– Завтра. И, если позволишь, Санча поедет со мной.

Когда просочились новости о ее отъезде, пошли слухи.

– Донна Лукреция всегда была любимицей папы, – сказал посол Венеции, закоренелый сплетник, но теперь на хорошем счету у понтифика, ведь Ватикану нужна была поддержка Венеции в ходе военной кампании Чезаре. – А нынче кажется, что он уже не так сильно любит ее.

Глава 56

Маленький крепостной город Непи был старше самого Рима и имел все причины собой гордиться. Он принадлежал семье Борджиа с десяток лет, а потом папа передал его Асканио Сфорце в качестве благодарности за поддержку на конклаве в тысяча четыреста девяносто втором году. Когда французская армия подошла к Милану и кардинал Сфорца покинул Рим, Александр забрал город обратно и подарил своей любимой дочери.

Она уже однажды приезжала туда, примерно год назад, когда получала ключи от города. Тогда она была на последних месяцах беременности, и ее сопровождал Альфонсо. Супруги пробыли в Непи всего несколько дней – счастливых дней. Она хорошо помнила озеро и водопад, сбегавший с холма, одновременно умиротворяющий и игривый, и уютный дворец внутри старой крепости – в его комнатах царил опьяняющий аромат саше: розмарин, лаванду и гвоздику зашивали в гобелены, чтобы избавиться от моли, которой за последние годы развелось слишком много.

Они прибыли в последний день августа, когда закончилась самая сильная летняя жара. Лукреция выбрала для себя спальню, которую когда-то делила с мужем, но открыла и другие комнаты. После двух дней в седле она слишком устала, чтобы плакать. В первую ночь она заснула так крепко, что, проснувшись наутро от света, сочащегося через непривычно закрытое ставнями окно, поначалу не могла сообразить, где находится. Затем печаль вновь накрыла ее, отравила воздух и грузом сдавила грудь, будто на ней сидел злой дух-инкуб.

«Как мне жить без тебя? – думала она. – Это так мучительно».

Когда на Альфонсо напали там, на ступенях, она неделями жила словно в горячке, однако теперь у нее не осталось причин бороться. Альфонсо был убит, руки брата запятнаны кровью, а отца все это совершенно не заботило. Даже если она перестанет плакать, какое будущее ждет женщину, с которой обошлись так жестоко? «Нет, это невыносимо. Лучше умереть».

Она смотрела на сияющий прямоугольник света вокруг ставен. Каково это – покинуть тьму и уйти на свет в другой, лучший мир? «Я останусь здесь и умру. В этой крепости, в этой комнате, в этой кровати». Ее сердце забилось чаще. «Бог определенно поймет меня. Он возьмет меня к себе, и я снова буду с Альфонсо».

Она тихо лежала, закрыв глаза, и ждала.

Нельзя сказать, что у нее совсем отсутствовала сила воли, многие женщины на ее месте уже умерли бы от горя. Нет, просто сначала нужно было покончить с делами. Даже пока она лежала там, подбирая верные слова для молитвы, ей мешали топот ног и приглушенные голоса за дверью.

– Просим прощения, герцогиня, – защебетали взволнованные служанки, когда она позволила им войти. – Но сундук с вашими траурными платьями… кажется, мы оставили его в Риме. Мы можем послать за ним, однако уйдет четыре дня, а до тех пор мы не знаем…

И это было далеко не все. Переезд двух герцогинь и десятимесячного младенца – непростое предприятие, к тому же они покинули Рим в спешке – было упаковано и погружено на повозки более ста сундуков, где уж тут проверять содержимое; разумеется, многое оказалось забыто. Лекарства, одежда, продукты… Лукреция может сколько угодно предаваться скорби, но она по-прежнему глава огромного дома и не вправе пренебрегать своими обязанностями.

«Тогда завтра, – решила она. – Сегодня я буду делать то, что от меня требуется, а о смерти подумаю завтра. Или послезавтра».

Санче было отнюдь не легче. Она так яростно защищала брата, так сильно переживала его смерть, что шок сказался на ней куда сильнее, и она слегла с лихорадкой. Когда Лукреция навещала ее, она садилась, опершись на подушки, в кровати, черные волосы были мокрыми от пота, а яркие зелено-голубые глаза сверкали как мокрые драгоценные камни на бледном лице. Санча, всегда готовая броситься в бой, теперь нуждалась в том, чтобы кто-то поборолся за нее.

– Если я умру, пусть меня похоронят рядом с ним. Ты ведь сделаешь это для меня? Они тебя послушают! – Санча схватила свою невестку за руку и сильно сжала. Даже во время болезни она оставалась все такой же порывистой.

– Ты не умрешь.

– Почему же? Обо мне теперь в целом свете некому позаботиться.

– Неправда. У тебя есть Джоффре, – не уступала Лукреция. Возможно, ей придется отложить собственную смерть еще ненадолго. – И у тебя есть я.

– Джоффре! – Санча пожала плечами. – Клянусь, Бог не дарует мне детей, потому что знает, что за одного я уже вышла замуж. А ты… ах, ты здесь долго не пробудешь.

– О чем ты? – Заметила ли она тоску в ее глазах?

– Ты слишком большая ценность. Скоро ты вернешься в Рим, и тебя выдадут замуж за кого-то еще.

– Нет, я не позволю, – сказала она, в точности повторяя слова, произнесенные ею прошлой ночью, когда она лежала в кровати и обнимала подушку, представляя, что это Альфонсо. – У меня никогда не будет другого мужа.

Ведь у нее есть Родриго. Она не сможет сделать его круглым сиротой. Теперь он нуждается в ней еще больше, бедный, несчастный ребенок. Пусть он громко плакал, как любой малыш, все равно нрав у него был веселый, характером он пошел в отца и чаще смеялся, чем сердился или печалился. Он был еще так мал, что каждый день приносил ему что-то новое. Изо рта его лились всевозможные звуки, он агукал, улюлюкал и бормотал, словно в любой момент мог заговорить на совершенно новом языке. Одна из нянечек-испанок пыталась научить его выговаривать собственную фамилию, только на испанский манер: Борха, но ему больше нравилось исследовать, а не учиться.

Так или иначе, звуки мало-помалу складывались в слова. «Мамамама» говорил он теперь, стоило ей подойти, и протягивал вверх свои ручки. В Риме, до того как умер Альфонсо, она всегда была так занята, что сын куда охотней тянулся к няне, чем к ней. Здесь у нее появилось время для игр. Ближе к вечеру она выходила в сад и садилась вместе с ним на покрывало в тени лаврового дерева.

Он был крупным мальчиком со спокойным характером и не утруждал себя лишними движениями, а может, его просто избаловали, ведь с тех пор, как умер отец, он получал все, что пожелает, по малейшему писку. Но теперь, устроившись на покрывале в окружении насекомых и птиц, беспрестанно привлекавших его внимание, он вдруг стал на удивление активным, и Лукреция неожиданно поймала себя на том, что радостно смеется, глядя, как он встает на свои пухленькие коленки и с трудом ползет по траве.

– Смотрите! Смотрите! Он ползает! – смеялись все девушки, хлопая в ладоши, пока малыш наконец не шлепался с широкой улыбкой прямо на попку, показывая им все четыре свои зуба, сверкавших во рту, как маленькие жемчужинки. Разве есть на свете ребенок умнее и любимее? Даже выспавшаяся и окруженная заботой Санча, которая оправилась настолько, что теперь порой присоединялась к ним, просто таяла при виде малыша. Золотистый свет солнца подчеркивал ее смуглую красоту, а грусть будто озаряла каким-то внутренним светом. Лукреция, готовясь к смерти, уже развернула свое зеркало к стене, но теперь задумалась, не произошло ли чего-то подобного с ее собственным лицом. У нее появилось время думать и об этом. Дни в конце лета длинные, и когда первая суматоха, вызванная переездом, прошла, жизнь приобрела спокойный, ровный ритм. Все они спали после обеда и затем, когда день уже клонился к вечеру, сидели в саду или выезжали на озеро полюбоваться закатом. Порой они брали с собой еду и ужинали на свежем воздухе. К ним не приходили гости, не нужно было никого развлекать и наряжаться. Они с Санчей сами были себе хозяйками и, как бы ни противились этому, потихоньку начали получать от этого удовольствие.

За спинами у них фрейлины поначалу говорили:

– Слава Богу, у нее есть ребенок. Он спасет герцогине жизнь.

Через некоторое время то одна, то другая стали задаваться вопросом, который остальные поднять не осмеливались:

– А как же следующий муж? Кем бы он ни бы, он не захочет заботиться о чужом ребенке.

Когда мысли о смерти начали отступать, Лукреции тоже пришлось задуматься о будущем. А вместе с тем и вспомнить прошлое. Она всегда находилась в самом сердце семьи и не имела возможности – а может, и храбрости – посмотреть на происходящее со стороны. Но если она хочет выжить, то должна сделать это сейчас. Даже в умиротворяющей атмосфере Непи ощущалось влияние династии Борджиа. Эта крепость и все другие земли и города, все, чем она владела, было отобрано у кого-то другого, а всевозможные слухи по-прежнему достигали ее ушей, хотя она изо всех сил себя от них ограждала. Например, история с Джиакомо Джаэтини, который неожиданно умер в мучениях в темнице замка Святого Ангела всего через несколько месяцев после того, как якобы лишился прав на свои земли по причине неожиданно обнаруженной путаницы с преемственностью. Сколько же тел за все эти годы выловили из Тибра с водорослями в волосах и связанными за спиной руками? Когда она была моложе или слишком занята сердечными делами, куда проще казалось не обращать на такие вещи внимания, но надо быть глухой, немой и слепой, чтобы не замечать, как часто умирали их враги.

Умирали не только враги, но и друзья, перестававшие быть таковыми. Хуан Сервильон, неаполитанский солдат, который договаривался о возвращении Альфонсо в Рим и держал малыша Родриго над купелью во время крещения, был убит в подворотне, как только покинул Ватикан, чтобы вернуться к семье в Неаполь. Лукреция тогда была сама не своя после родов и, узнав о случившемся, долго плакала.

– Ах, Рим! Улицы его полны людей, которые охотнее пускают в ход меч, а не язык, – поэтично изрек отец в ответ на ее вопросы.

Увы, язык в Риме жалил пострашнее меча. Она вспомнила, как невинная шутка в адрес Хуана стоила одному из гостей во дворце Сфорца жизни. Опасность представляли не только мимолетные обиды, но и дела сердечные. Что плохого сделал Педро Кальдерон? Лишь любил ее. Альфонсо даже в доме ее отца не мог чувствовать себя в безопасности. Рим. Вспоминая его теперь, Лукреция вздрагивала: паутина интриг в коридорах между Санта-Мария-ин-Портико и Ватиканом, лживое дружелюбие гонцов и дипломатов, презрительные насмешки, спрятанные за широкими улыбками. Все было ненавистно, все внушало страх. Как они набросятся на нее, когда она вернется! Она уже сейчас чувствовала сладкий запах пота вперемешку с духами в одеждах отца, слышала лицемерный смех сквозь закрытые двери.

«Я не вернусь. Я останусь жить здесь вдовой и буду заботиться о сыне».

Разумеется, ей не позволят так поступить. Если не смерть и не замужество, остается только монастырь.

«Самая несчастная из всех герцогинь» – так подписывала Лукреция свои письма отцу. Чезаре она и вовсе не писала. Впервые в жизни она потеряла с ним всякую связь.

* * *

В конце октября герцог Валентино отправился на войну и планировал пройти чуть северней Непи с армией за спиной, однако на этот раз из осторожности приказал разбить лагерь за пределами города.

Если Чезаре и мучила совесть, у него не было времени к ней прислушиваться. Альфонсо еще лечил свои раны, когда он выбрался инкогнито из Рима, чтобы встретиться с послом Франции и надавать ему множество туманных обещаний. В ответ король Людовик предоставит для его новой военной кампании триста человек пехоты и двести кавалеристов. Чезаре продлил контракты с кондотьерами, и на улицах Рима неожиданно появилось множество испанцев: грубых, сильных мужчин, которые прослышали, что можно заработать денег – достаточно лишь оставить отпечаток своего пальца на контракте.

Их преданность и борцовские качества не вызывали сомнений. Чезаре нужны были только деньги, чтобы им заплатить. В сентябре в коллегии кардиналов прибавилось двенадцать человек. Двенадцать! Все они были достойными кандидатами – Чезаре хорошо знал церковь и не стал бы совершать глупостей, – но они с восторгом заплатили за то, чтобы стать членами эксклюзивного клуба под названием Ватикан. Вечером после избрания все собрались на роскошный ужин в его апартаментах (у папы в тот день были другие дела). В казне Борджиа прибавилось сто двадцать тысяч дукатов, что, по мнению советников – в том числе и бывшего учителя Чезаре, а ныне нового кардинала, достаточно для финансирования военного похода на протяжении четырех-пяти месяцев. Как кратко и точно подметил д’Алегре: война – дело дорогое.

Не успела армия выйти из Рима, а Чезаре уже одержал одну победу. Маленький, но процветающий город Чезена, располагавшийся по соседству от Фаенцы и Форли, захотел сдаться сыну папы. Это была мудрость прагматиков: Венеция, получившая обещание помощи в войне с турками, отказалась поддерживать крупные города Романьи, и папа отлучил от церкви их правителей. Граждане Чезены знали, что лучше сдаться сейчас и с миром, чем позже и после жестокой битвы.

* * *

Лукреция получила письмо о приезде брата лишь за несколько дней до его появления, так что не было уже никакой возможности отказать ему. Фрейлины, хоть и старались не подать виду, впали в ужасное волнение. Восемь недель в провинции прошли приятно, и они рады были видеть, что их хозяйка вновь повеселела, однако все они привыкли жить при дворе, созданные для мира нарядов и флирта, и уже давно были лишены и того, и другого.

Чезаре привез с собой несколько своих самых очаровательных полководцев (Микелетто среди них не было). Молодые мужчины в шляпах с перьями, в бархатных камзолах, со сверкающими сталью мечами наперевес сразу заставили женские сердца биться чаще. Они отправлялись на войну и больше всего сейчас хотели насладиться восхищенными взглядами красивых женщин.

Даже Санча, клявшаяся, что никогда не войдет в одну комнату с убийцей, сменила гнев на милость. За обедом она сидела между двух испанских капитанов, которые без устали сражались за ее внимание. Ее скандальная известность, ее красота и новый внутренний свет не оставили никого равнодушными, и, поворачиваясь то к одному, то к другому, она начала вспоминать, каково это – жить без слез. Разве можно было ее в этом винить?

Чезаре и Лукреция, напротив, вели себя как незнакомцы. Они поприветствовали друг друга вежливыми объятиями, но он почувствовал, как она напряжена, как неподатливо ее тело. Она сделала так, чтобы они сидели по разные стороны стола, и пусть он часто смотрел на нее, она не отвечала на его взгляды, хотя, разумеется, не могла не замечать их. Как и все остальные. Трудно было не заметить Чезаре Борджиа. Весь в черном (не в знак траура, а как дань моде), он и распространял вокруг себя энергию, и притягивал всеобщее внимание. Он выглядел исключительно хорошо: на лице ни следа от алых пятен, боли больше не мучили его. Он привык ощущать себя неуязвимым, и когда болезнь отступала, ему – да и никому другому – и в голову не приходило вспоминать о ней. Как бы то ни было, стоило всем разойтись по своим комнатам и оставить их с Лукрецией наедине, неловко почувствовал себя как раз он.

– Ты хорошо выглядишь, дорогая сестра, – сказал Чезаре. Не то чтобы он хотел начать со лжи, но ее хладнокровие обескураживало: любимая сестренка, которая сама бежала к нему в объятья с обожанием в глазах, теперь исчезла, а место ее заняла спокойная, почти чужая женщина, которая, казалось, сама стояла у себя за спиной и следила за своим поведением.

– Спасибо, – сказала она. – Я… понемногу успокаиваюсь.

– Да. Здесь очень умиротворяющая атмосфера. – Он посмотрел в окно. – Мне привычней находиться за стенами крепости и слышать выстрелы пушек.

– А если бы ты сейчас находился за стенами, – сказала она просто потому, что нужно было что-то сказать, – сколько времени потребовалось бы, чтобы разрушить эти стены?

– Четыре-пять дней. Может, дольше. – Разумеется, он уже думал об этом. – Сангалло отлично укрепил их, но это было двадцать лет назад. Наши новые пушки бьют дальше, а крепость уязвима с севера.

– А люди внутри? Каково это: находиться в осаде?

– Говорят, это все равно как попасть в страшную грозу, когда с неба падает сама смерть. За грохотом не слышно даже самого себя. Даже своих мыслей. Люди сходят с ума. – Чезаре пожал плечами. – Словом, почти так же плохо, как твои слезы, – попытался пошутить он.

Она не улыбнулась.

– Что ж, – он снова пожал плечами. – Может, обстрел все-таки немного хуже.

Откуда-то из сада раздался тихий смех. Похоже, одна из фрейлин показывала капитану, какая красивая в этих местах луна. Ах, эта беспечная музыка придворных ухаживаний! «Мне никогда больше не испытать ничего подобного», – подумала Лукреция. Затем одернула себя. На жалости к себе далеко не уедешь. Снова воцарилось молчанье. По негласным правилам теперь ей следовало спросить об отце: его здоровье, настроении. Ходили слухи, что Джулия Фарнезе вернулась в Рим. Она сама стала вдовой после того, как на ее мужа обрушилась крыша загородного дома. Лукреция задумалась, много ли слез пролила по нему Джулия.

– Я вижу, ты еще не простила меня.

Она нахмурилась, будто вопрос был неуместен.

– Прощенье дарует Бог.

– Нет мне дела до Бога, – тут же отозвался Чезаре. – Меня волнуешь лишь ты.

– Нельзя такое говорить. Это неправильно.

– Ничего не могу с собой поделать. Ничего. Я так чувствую. Может, я и хотел бы, чтобы было по-другому, но просить об этом все равно, что просить, чтобы солнце перестало вставать по утрам. – Он, всю жизнь привыкший скрывать свои истинные чувства, вдруг откровенно разозлился. – Думаешь, я не понимаю, что сделал с тобой? Думаешь, не знаю? Ха! Я видел вас вместе, видел, как ты счастлива с ним. Однако выбора не было. Слышишь меня? Выбора не было, – повторил он с нажимом, делая паузы между словами. – Мы слишком далеко зашли, чтобы поворачивать назад. Наше будущее лежит на севере. Судьба Неаполя предрешена. Мы должны найти союзников во всех уголках страны, или нас разгромят. Твой брак не мог длиться вечно. Развод был невозможен. Мы не могли поступить иначе. – Чезаре замолчал, будто вдруг понял, что еще чуть-чуть, и он совсем перестанет себя контролировать.

– Я не верю тебе, – сказала Лукреция тихо, ведь, заглянув в прошлое, она увидела много того, на что была бы рада закрыть глаза. – А как насчет Джоффре? Он ведь Борджиа. Его брак с Санчей нельзя назвать счастливым, много лет они не могут зачать ребенка. Почему отец не расторг их брак и не использовал в своих целях Джоффре?

– Потому что это заняло бы слишком много времени, и потому что Джоффре никчемный дурак, и ни одна мало-мальски достойная особа им не прельстится.

«Он говорит прямо как отец», – подумала Лукреция.

– И что? Теперь мне за всех расплачиваться? Мне, незаконнорожденной дочери папы римского, уже известной на весь свет как шлюха, а теперь и вдова мужчины, с которым расправился мой собственный брат?

«Осторожно, Лукреция, – думала она. – Не плачь. Если заплачешь, все будет зря».

– Тебе не стоит волноваться об этом. Поверь, сестра, ни один мужчина во всей Италии не откажется взять тебя в жены.

– А если я не хочу становиться ничьей женой? – холодно спросила она. – Если я предпочла бы стать невестой Господа?

Чезаре улыбнулся.

– Мы оба понимаем, что тебе не место в монастыре.

– Откуда ты знаешь? – Она с ужасом почувствовала, что голос ее дрожит. – Что ты вообще обо мне знаешь? Ты говоришь, что любишь меня, но ничего не знаешь обо мне и моих желаниях. Для тебя я просто фигура на шахматной доске, которую можно перемещать в угоду своим амбициям.

– Неправда. Ты моя сестра, и это не игра. Это наше будущее.

Она грустно покачала головой.

– Если бы отец умер, – продолжал Чезаре, – сколько бы ты еще прожила с Альфонсо? Французы бы сжевали и выплюнули Неаполь. И вас двоих вместе с ним. И когда ты говоришь, что я совсем не знаю тебя, ты ошибаешься. Я очень хорошо тебя знаю. Может быть, даже лучше, чем ты сама. Я знаю, что у тебя доброе сердце и ты находишь утешение в Господе, но также я знаю, что в тебе кипит жажда жизни и ты не станешь довольствоваться малым. Ты слишком умна, чтобы… растрачивать себя по пустякам. Я знаю, как сильно стремилась ты создать вокруг себя свой двор, созвать поэтов и музыкантов. Но могу тебе точно сказать, что пока папа держит тебя при себе в Риме, у тебя ничего не получится. Потому что в Риме ты навсегда останешься фигурой на шахматной доске. Независимо от того, кто станет твоим мужем, ты всегда будешь в первую очередь Борджиа, а уж потом чьей-то женой, если только этот мужчина не окажется настолько могущественным, что сможет увезти тебя с собой.

Она сидела неподвижно, уставившись на сложенные на коленях руки. Чезаре говорил правду, но ей не хватало духу признаться в этом даже себе.

– Для того чтобы получить то, что ты хочешь – чего ты заслуживаешь, – тебе нужен еще один брак, и брак совсем другого уровня. Это должен быть законный правитель, обладающий реальной властью, из семьи с глубокими корнями, способный выстоять против любых превратностей судьбы. Только так ты сможешь двигаться дальше. Так ты сможешь жить, вместо того, чтобы хоронить себя в келье монастыря. И скажи мне теперь, что я совсем не знаю свою любимую сестру и не стараюсь блюсти ее интересы.

Она прикрыла глаза. Всего-то полтора месяца, как Альфонсо упокоился в земле, но она, если ее еще заботит собственное будущее, должна отпустить его и двигаться дальше.

– Ты приехал, чтобы что-то мне предложить, – тихо сказала Лукреция. – Что ж, хорошо, брат. Я слушаю.

Какое-то время он внимательно смотрел на нее. Будто надеялся увидеть шанс на примирение, знак того, что она простила его. Но ничего не увидел. Сколько бы ни было в ней доброты, теперь она, казалось, стала куда более истинной Борджиа, чем хотелось бы ей самой.

– К концу зимы я подчиню себе все крупные города Романьи. А после помогу Франции взять Неаполь, так что король Людовик не будет возражать, если мы затем пойдем дальше. Перуджа, Болонья, может, даже Флоренция. Все они ослаблены и уязвимы. Через два года, если судьба будет благоволить нам, в руках Борджиа окажется вся центральная Италия, а вокруг лишь наши союзники.

– Что насчет Венеции? – спросила Лукреция, ведь даже в скорби своей она порой вспоминала, как ее первый муж с опаской смотрел на север. – Венеция наверняка попытается тебе помешать.

– Разумеется, попытается. Поэтому нам и нужен союзник, способный разделить их и наши земли. Сильное государство, которое не побоится встать между нами. Нам нужна Феррара.

– Феррара? – В ее голосе сквозило удивление. – Ты хочешь, чтобы я вышла за кого-то из Феррары?!

– А почему нет? Герцог Эрколе совсем стар, а его наследник, Альфонсо, вдовец и не имеет законнорожденных детей. Ему нужна жена, способная родить семье д’Эсте сыновей. Жена, которая станет герцогиней его государства, сможет управлять большим двором и куда большим городом.

– Феррара… – повторила Лукреция и засмеялась, впрочем, неясно, от радости или выражая недоверие. – У тебя ничего не получится. Д’Эсте – одна из самых старых семей Италии. Они могут заполучить любую невесту, какую пожелают. Они никогда не возьмут меня.

– Нет, сестра, возьмут. Это я тебе обещаю.

Часть восьмая

Так и скажи его величеству: мы никогда не согласимся взять в жены Дону Альфонсо Донну Лукрецию, и никогда Дон Альфонсо не будет принужден к этому.

Герцог Эрколе д’Эсте. Письмо послу Феррары при дворе Людовика XII. Февраль 1501 г.

Глава 57

Когда зима подошла к концу, в Непи вновь упаковали сто сундуков, и все хозяйство отправилось обратно в Рим. Александр простил дочь и теперь снова нежно любил ее. А еще вовсю вел переговоры по поводу ее следующего брака. Он уже выказал свое расположение кузену короля Франции, а также герцогу Орсини и испанскому графу. Чезаре был прав: может, она и пользовалась дурной славой, но, имея за спиной Ватикан и брата с целой армией, Лукреция Борджиа все еще оставалась отличным товаром на рынке невест.

На самом деле Александра не интересовал ни один из имеющихся кандидатов, однако чем больше их будет, тем более вероятно, что герцог Эрколе д’Эсте наконец осознает, что Лукреция – отличная партия для его сына. В таких делах Александр действовал как опытный политик: очаровывал тех, кто им выгоден, и был суров с теми, в ком больше не нуждался. В ноябре, когда Испания и Франция подписали будто бы секретный договор, в соответствии с которым загодя поделили военные трофеи после падения Неаполя, он поставил в известность о своих пожеланиях посла Франции.

Ответ его более чем удовлетворил: король Франции будет только рад предоставить любую посильную помощь.

Возможно, договор все же оказался более секретным, чем обычно. Вне всякого сомнения, Феррара ничего о нем не знала. Поначалу герцог Эрколе встретил идею брака с полным пренебрежением. Город Феррара, может, и был предан папству, но семья д’Эсте вела свою славную историю с тех времен, когда Борджиа еще пахали землю Валенсии, и чего бы они с тех пор ни добились, заслуживали только презрения. Именно дипломаты Эрколе разнесли слухи о ребенке, рожденном якобы Лукрецией через девять месяцев после ее пребывания в монастыре. Хуже могли быть лишь россказни о том, что отец ребенка не кто иной, как ее брат, а может, даже отец. С тех пор как несчастный Джованни Сфорца брякнул об этом своему дяде Людовико, женатом на дочери Эрколе – Беатриче, в Ферраре обсосали эту новость со всех сторон.

Нет, предложить им такую невесту было сущим оскорблением: подержанный товар из семьи бывших простолюдинов. Разумеется, если бы все это происходило добрую сотню лет назад, когда бравые парни из семьи д’Эсте лишь пытались перейти в политике от грубой силы к дипломатии, герцог важничал бы куда меньше. А теперь они настолько привыкли посмеиваться над Борджиа у них за спиной, что были просто не в состоянии остановиться.

Эрколе отнекивался и придумывал отговорки, а в частной переписке с королем Франции умолял найти другую, более подходящую невесту своему сыну, чтобы спасти семью от конфуза, который неминуемо последует за прямым отказом. Король Людовик, в те дни привыкший вести двойную игру, с одними соглашался, а другим нагло лгал, говоря всем то, что они желали от него услышать.

Тем временем Лукреция ждала. Возвращение домой далось ей нелегко. После визита Чезаре спокойная атмосфера Непи более не оказывала на ее душу прежнего умиротворяющего действия, и поскольку погода становилась все более и более неприветливой, пришлось возвращаться в Рим. Во дворце все напоминало о ее потере, а список не самых блестящих женихов вызывал тошноту. Пока Александр принимал ее резкие отказы вполне охотно (ведь сам он был по поводу женихов того же мнения). Становилось, впрочем, очевидно, что даже если она и могла представить себя в монастыре – а в келье Сан-Систо было прохладно даже в самый жаркий день, – он никогда не одобрит такого решения. И снова Чезаре оказался прав. Брак для нее – единственный выход.

– Тебе не идет черный, – сказал папа, когда в городе началась пора карнавалов. – Почему бы не добавить в свой гардероб немного золотого или зеленого?

– Я все еще в трауре, отец.

Вернувшись ко двору, Лукреция заметила, что появилось много новых тканей и мода изменилась. Санча носила серебряную вуаль, отчего выглядела куда жизнерадостней.

– Не думаю, что Альфонсо стал бы возражать, – сказала она, опередив неминуемые вопросы Лукреции. – Он любил хорошо одеваться и любил видеть вокруг себя хорошо одетых женщин. Мы можем хранить память о нем и не выглядеть при этом как монашки.

«А как эта модная штучка пойдет к моим волосам?» – задумалась Лукреция. Разве не ужасно даже думать об этом? Она не в состоянии вернуть его обратно, а девятнадцатилетней молодой женщине сложно погрузиться в прошлое на целых шесть месяцев, какой бы сладкой ни была ее боль.

– Шесть месяцев… – Казалось, отец читал ее мысли. – Это долгий срок. Ты красивая женщина, и когда послы Феррары приедут, чтобы познакомиться с тобой, в твоих интересах выглядеть как можно лучше.

– Послы? Когда это случится? – спросила Лукреция, ведь ей понемногу начинала нравиться идея поехать в Феррару, славящуюся своими поэтами, музыкантами и блестящим двором.

– Когда? Ах, когда герцогу представится возможность подумать об этом. Надеюсь, не слишком скоро, ведь тогда ты уедешь от меня, а мне этого не вынести!

Лукреция вспомнила слова Чезаре и одновременно ощутила два самых сильных страха: что она предаст свою любовь к Альфонсо и что где-то в глубине души отец хочет устроить ей такой брак, чтобы в результате она навсегда осталась в Риме.

– Я знаю, насколько важен этот союз для нашей семьи, отец, – твердо сказала она. – И я сделаю все, что в моих силах, чтобы он состоялся.

– Ах! Как отрадно видеть, что моя Лукреция снова прежняя. Сын Эрколе станет счастливейшим мужчиной Италии. А знаешь, вы ведь один раз уже встречались. Несколько лет назад он приезжал в Рим просить о кардинальской шапке для своего брата.

– Я… я совсем его не помню.

– Что ж, ты была молода. Но уверен, он тебе понравится. Все говорят, что он здоровяк.

Она бодро улыбнулась, однако пресекла любые мысли о мужчинах, сосредоточившись лишь на расстоянии, которое разделяет их города.

Александр, вне себя от радости, что дочь стала послушной, заключил ее в свои объятья, и она вновь почувствовала хорошо знакомый запах своей семьи.

«Прости меня, Альфонсо, – думала она, мягко выбираясь из рук отца, – у меня нет иного выбора, если я хочу уехать отсюда».

Ох, если бы только ее мнение имело хоть немного веса! Хотя Александр усиливал давление, последнее слово оставалось за Францией, ведь теперь она влияла на все дела Италии, а король Людовик находился в самых расстроенных чувствах. Да, он был бы счастлив вонзить нож в спину д’Эсте, отплатив тем самым за то, что они поддерживали Людовико Сфорцу в Милане, и знал, что без благословения папы никогда не получит корону Неаполя. С другой стороны, он не хотел разрушать дома Арагона и Сфорца лишь затем, чтобы на их место пришли Борджиа.

Зима шла своим чередом, ничего не менялось. Нужно было, чтобы кто-то направил мысли Людовика в нужное русло. Это мог бы сделать Чезаре, ведь его солдаты понадобятся королю, если он пойдет на Неаполь, однако в данный момент у него были дела посерьезней: стены одного из городов никак не желали обрушиться к его ногам.

* * *

Все шло так хорошо: Джованни Сфорца сбежал еще до того, как армия Чезаре вошла в Пезаро, и не успел сам он расположиться во дворце, как город Римини решил ему сдаться.

Вместо него противостоять этому новому Голиафу пришлось маленькому городу Фаэнца – и своим откровенным неповиновением тот преподал Чезаре хороший урок государственного управления. Город Фаэнца располагался всего в нескольких милях от Форли (хозяйка которого была свержена скорее своими же людьми, чем вторгшейся армией), правил им шестнадцатилетний юноша вместе с городским советом, и более честного правления нельзя было и желать. Молодой герцог Манфреди был так благороден, что предложил сдаться, чтобы спасти свой город от разрушений, но горожане не хотели об этом слышать. Когда к стенам подкатили артиллерию, они потуже затянули пояса и вставили тканевые шарики в уши, чтобы не оглохнуть от грохота пушек.

В остальном можно было винить только погоду.

Зима в тот год пришла рано и доставила куда больше неудобств осаждавшим, чем осажденным. Под проливными дождями не горел порох в пушках, а когда пошел снег, земля замерзла, и грязь в лагере превратилась в ледовый каток. Солдаты падали, если двигались, а если не двигались, то замерзали. Чезаре, давно выучивший, что успешна лишь та армия, о которой как следует заботятся, отозвал людей, оставив под стенами небольшой отряд под предводительством Вителоццо Вителли – заблокировать дорогу, по которой в город везли продукты.

Пусть все это и выглядело как поражение, Чезаре был не намерен сдаваться. Сейчас он контролировал уже пять городов и, проводя зимние месяцы в своем новом дворце в Чезене, назначил управляющих, установил налоги и навел порядок при дворе. Пушки могут разрушить стены, но теперь необходимо было возводить мосты. Он устроил щедрый рождественский ужин для членов городского совета и открыл двери своего дома, чтобы каждый мог увидеть, как живет их новый герцог. Он устраивал на площади рыцарские турниры и боевые поединки, а по деревням разнесся слух, что герцог Валентино готов сразиться с любым, кто думает, что бегает быстрее или способен повалить его на землю. Поднять руку на собственного герцога, ощутить всю мощь власти, сойдясь с ним в поединке – разве это не чудо? В каждом состязании Чезаре побеждал, а другие проигрывали (как бы рьяно ни старались взять верх), но каждая сторона принимала судьбу с должным изяществом, и все отлично провели время.

– Вы планируете проводить подобное каждый год? – спросил Рамирес де Лорка, один из его испанских капитанов, после того как все закончилось.

– Возможно. Почему бы и нет?

– Я… я думаю, они станут позволять себе лишнее. Всем известно, что вы отличный солдат. Они полагают, что вы должны держать дистанцию.

– А я считаю, что уж лучше прослыть непредсказуемым, – осторожно ответил Чезаре.

Лорка имел репутацию опасного и далеко не всегда справедливого человека. Во время своего вынужденного отдыха Чезаре старался, в частности, понаблюдать за теми, кто управляет городами в его отсутствие. Отец одобрил бы такой подход. Порой казалось, что на плечах у этого дерзкого молодого человека на удивление зрелая голова.

* * *

Ранней весной пушки вновь открыли огонь по Фаэнце, и вся Италия, а в особенности Франция и Феррара с волнением наблюдали за развитием событий.

– Бог мой, с таким войском я бы мог завоевать всю Италию, – сказал Чезаре, когда увидел на стенах женщин бок о бок с мужчинами и услышал о том, что богачи открыли свои погреба, чтобы накормить бедных. Но и это не спасло город от неминуемого поражения. Окончательную победу помог одержать предатель – местный торговец одежды сбежал из города и указал на уязвимые места обороны. Перед тем как подготовить пушки к атаке, Чезаре вздернул предателя на виселице, чтобы весь город мог полюбоваться на него.

Когда стены были разрушены, герцог и его младший брат сдались. Сразу же внутрь поступили еда и прочие припасы, и был отдан приказ не грабить горожан. Герцог Манфреди присоединился к Чезаре за столом и принял щедрое предложение занять место в его армии. Если в голове победителя и роились какие-то другие мысли, он оставил их при себе.

* * *

Теперь большое колесо военных походов закрутилось с новой силой. Уже через несколько дней армия Борджиа вновь отправилась в путь, на этот раз в противоположном направлении. Через тридцать шесть часов они достигли окрестностей Болоньи. Самой Болоньи! Чтобы избежать нападения, защитники предложили им на откуп другую крепость Романьи, и армия двинулась южнее, на этот раз на территорию Флоренции.

С приходом волка в овчарню сразу началась паника. Оба города находились под защитой Франции. В Риме папа публично открестился от своего сына и приказал ему вернуться домой, а сам радовался хаосу, который тот учинил: такая стратегия скоро станет настоящим искусством. Когда армию Чезаре от стен Флоренции отделяло всего шесть миль, ее правители в ужасе согласились заплатить внушительную сумму за то, чтобы герцог стал им другом, а не врагом. К счастью для городской казны, войска повернули обратно раньше, чем город смог собрать деньги: богатый порт Пьомбино на тосканском берегу только что выгнал собственного правителя. Кто позаботится о нем лучше, чем человек, который стал властителем всей Романьи?

Королю Людовику, который через несколько месяцев сам планировал напасть на Неаполь, все стало кристально ясно: если папа не получит желаемого, его сын добудет это за него. Он вспомнил его на охоте: руки густо измазаны в крови кабана. А чего стоила его брачная ночь! Такого человека любой захочет иметь в союзниках. По сравнению с этим отважным, талантливым человеком вся остальная Италия казалась скопищем слезливых девственниц.

Поэтому Людовик взял свое королевское перо и как ножом отрезал веревку, на которой держал герцога Феррары. Если Эрколе д’Эсте и правда не может допустить мысли об этом браке, пусть в ответ потребует от Александра чего-нибудь поистине неосуществимого. Король даже сам предложил несколько вариантов того, что стоит попросить у папы в обмен на свадьбу.

Что касается французских невест, увы, в настоящее время подходящих партий нет.

Эрколе д’Эсте получил эти вести, когда находился у одной из своих любимейших женщин – праведной сестры Луизы (герцог был набожным тираном и коллекционировал провидцев с не меньшим рвением, чем композиторов и архитекторов, хоть и пытался на них экономить).

– Похоже, тебе все-таки придется жениться на этой шлюхе Борджиа, – сказал он сыну, которого пришлось буквально силой вытаскивать из подвала с его любимой оружейной кузницей. – Это победа прагматизма над честью.

– На самом деле ничего не имею против, – ответил Альфонсо, вытирая черными от грязи руками еще более черное лицо. Он был из тех людей, которым место скорее у горна, чем при дворе. – Только если она не уродина и с ней не придется нянчиться.

Герцог покачал головой. Двор Феррары считался самым утонченным во всей Европе, а его первенец предпочитал играть с оружием. Что ж, зато у него будут деньги, чтобы возвести любую крепость, когда они оберут этих Борджиа до нитки.

И Эрколе принялся составлять свой список требований.

Глава 58

– Да он торгуется, как базарная баба! – взорвался Александр, когда представители д’Эсте покинули комнату. – Сколько теперь?

Буркард и секретари углубились в подсчеты.

– С замками Павии и Пьеве и приходами для брата Альфонсо – кардинала Ипполито, а также со всеми драгоценностями и приданым наличными получается… почти четыреста тысяч дукатов.

– Кровососы! Ты известный скупердяй, Буркард! Мы сможем как-то умерить их аппетиты?

– Нет, если ваше святейшество хочет, чтобы брак состоялся, а леди Лукреция к тому времени еще не вышла из детородного возраста, – пошутил Буркард – большая редкость для него. Впрочем, улыбка вышла такой, будто губы были крепко сшиты вместе.

– Ха! Чем старше семья, тем более непомерна жадность, да? Все же смею сказать, эта сумма не покажется столь большой, когда мой внук будет править Феррарой. – Александр усмехнулся. Несколько недель назад он отпраздновал семидесятый день рождения и чувствовал небывалый прилив энергии.

Буркард вернулся к цифрам. Поскольку вице-канцлер Сфорца все еще находился в тюрьме, большая часть финансовой работы легла на плечи церемониймейстера, и теперь он сполна вкусил все радости папского недовольства. Ватикан в то время тратил огромное количество денег. Приходилось оплачивать войну Чезаре, а кроме того, шли разговоры о крестовом походе на турок, и половина французской армии раскинула лагерь в предместье Рима, готовясь к нападению на Неаполь. Воспоминания о последнем вторжении французов были еще сильны в памяти римлян, и Александр твердо решил не пускать их в город, но ему пришлось снабжать их всем необходимым, чтобы они не разграбили близлежащие деревни. В журнале Буркарда появилось множество записей о хлебе и рыбе, но ни слова о том, как сократить расходы.

Тем не менее французы все же заявили о своем присутствии. Их командиры вновь проявили благородное участие в судьбе Катерины Сфорцы, и король Людовик настоял, чтобы ее освободили и отправили в изгнание во Флоренцию.

– Эта женщина может отправляться на все четыре стороны, если и она, и ее дети подпишут отказ от всех прав на Романью, – с готовностью отозвался папа римский.

Катерина, чьи волосы без ее особых красок и зелий за это время стали совсем седыми, все подписала и была выпущена из темниц замка Святого Ангела. Она часто играла по-крупному и знала: чтобы выжить, нужно уметь не только побеждать, но и проигрывать.

Едва она уехала, как на ее место доставили двух братьев Манфреди из Фаэнцы, которые в последние месяцы якобы путешествовали с армией Чезаре. По одному врагу за раз. Единственным грехом молодого герцога было безмерное обожание его горожан, а следовательно, на свободе он представлял опасность. Чезаре нагло нарушил обещания, что почти никого не удивило. В политике давно принято прикрывать свою спину, а пренебрежение нравственными принципами изобрели задолго до Борджиа. Всего несколько месяцев назад в Перудже половина правящей семьи Бальоне зверски убила другую половину прямо в постелях, воспользовавшись в качестве прикрытия свадебными торжествами. Разумеется, за этим последовал большой дипломатический скандал, однако за закрытыми дверями все восхищались столь безрассудно смелым деянием. В сравнении с этим братьям Манфреди неслыханно повезло – они остались живы. Впрочем, мало кто согласился бы поставить на то, что это надолго.

Чезаре вернулся домой без лишнего шума. У него было много дел и плохое настроение. Ему предстояло выплатить долг французскому королю, и, померзнув зимой, теперь он должен был жариться летом. В середине июля его войска присоединились к французской армии и двинулись на Неаполь. Жара стояла такая, что пот лился с вооруженных до зубов солдат ручьями. С юга на подмогу шли испанские войска. Сопротивление оказала лишь крепость в Куре; ее жестоко разгромили. Через несколько недель все было кончено. Дом Арагонов стерли с лица земли, а несчастного короля Федериго отправили в изгнание во Францию, где он, по крайней мере, оказался в компании своей дочери Карлотты. А ведь насколько иначе могла бы сложиться его жизнь, заставь он ее выйти замуж за Чезаре Борджиа!

Эрколе д’Эсте – разумеется, не единственный, кто размышлял о преимуществах брака, – нашел успокоение, пересчитывая нули в сумме денежного приданого, и написал отдельно папе, а затем Чезаре, что он в восторге от предстоящей свадьбы.

А в Риме слуги Лукреции убирали на полки фаянсовую посуду и вновь доставали серебряные блюда. Хоть год еще и не прошел, траур закончился. Надев яркие одежды и драгоценности, Лукреция увидела в зеркале совершенно незнакомую молодую женщину. Грусть прошла, ее место заняла тихая сознательная решимость. Но светиться она так и стала.

* * *

Лукреция и Альфонсо. К несчастью, ее нового мужа звали так же, как предыдущего. К еще большему несчастью, внешностью он сильно от него отличался. Его портрет прибыл, когда переговоры уже подходили к концу. Неужели она и правда однажды встречалась с ним? Даже совсем молодая девушка не смогла бы забыть такого уродца! Удивительно, что придворный художник не лишился работы. В двадцать пять Альфонсо д’Эсте был коренастым мужчиной с телом уличного хулигана, квадратной челюстью, крупным носом, густыми бровями и щеками, румяными от морозного зимнего тумана, стелющегося над рекой По. Сплетничали, что сильнее пушек он любит лишь женщин, – всех, кроме своей жены. Его первый брак с Анной Сфорцей закончился ее смертью вскоре после рождения ребенка. Младенец тоже не выжил. Анну выдали за него в пятнадцать лет; поговаривали, что он обращался с ней так, что смерть показалась ей счастьем.

Лукреция вновь взглянула на портрет. Она уже знала, что если женская красота отражает красоту души, к мужчинам учение Платона относится весьма опосредованно. Красота Чезаре уже никого не обманет, значит, и грубые черты не обязательно указывают на грубость души их обладателя. Люди Александра старались как могли. Жених, уверяли они Лукрецию, честный, мужественный человек, речь его лишена пафоса и лицемерия, присущих лживым придворным. Он талантливый солдат, со всей серьезностью заботящийся о своем государстве, – отсюда его страсть к новому оружию. Но он может танцевать до самого рассвета, а грубыми руками, привыкшими ковать в кузнице металл, играет на скрипке, подобно ангелу.

«Кузнец с талантом музыканта. Очень… мило», – решила она.

– А что он подумает обо мне? – робко поинтересовалась Лукреция.

– Ах, он будет боготворить вас! – заверили люди Александра, вложив в эти слова весь пафос и лицемерие, присущие лживым придворным.

Был в Риме один человек, который мог бы ответить на ее вопрос честнее. Когда Гаспар Торелла не наблюдал за ходом лечения в своей паровой бочке (или не устремлялся сломя голову в Неаполь, где его самый главный пациент снова страдал от болей, последствий плотской любви), то тратил многие часы на переписку с университетскими докторами из Феррары. Его тетрадь заполняли описания течения болезни их знатных пациентов, в том числе и представителей семьи д’Эсте. Учитывая, как Альфонсо любил ходить по шлюхам, не стоило удивляться, что наследник короля попал в список больных. По правде сказать (и это действительно была правда, ведь люди науки никогда не опустятся до сплетен), Альфонсо так серьезно слег с сифилисом, что по этой причине был вынужден пропустить похороны собственной жены.

Впрочем, какой прок знать об этом Лукреции или кому бы то ни было еще? Брак заключался не по любви. И даже не по взаимной симпатии. Это был чисто политический союз. Феррара, пусть высокомерная и чванливая, но столь уязвимая в этой новой Италии, выиграет, получив союзника в борьбе с Венецией, иммунитет от безудержного честолюбия Чезаре и баснословное приданое, а семья Борджиа обеспечит безопасность северным границам своих земель и получит по-настоящему законную королевскую ветвь на своем семейном древе, став частью одной из самых выдающихся династий Италии. И неизвестно, кто из них в итоге окажется в большем выигрыше.

А Лукреция? Что ж, впервые в жизни Лукреция получит дом и независимость вдали от своей семьи при одном из самых замечательных дворов тех дней. Она решила не задумываться о внешности нового мужа, вместо этого целиком погрузившись в мечты о чудесах того города, где он живет.

* * *

Когда по основным пунктам удалось более или менее достичь договоренности, Эрколе отправил двух особых представителей, чтобы те побольше разузнали о невесте. Какое-то время эти двое могли лишь без конца посещать многочисленные празднества, последовавшие за официальным объявлением о помолвке. Чезаре вернулся из Неаполя и снова чувствовал себя отлично. Он отбросил мрачный настрой и присоединился к остальным Борджиа в стремлении во что бы то ни стало очаровать Феррару. Папа, энергия которого с каждой победой лишь росла, не ложился до рассвета, а поскольку больше всего он любил смотреть на то, как его дети танцуют друг с другом, все остальные тоже должны были остаться и смотреть вместе с ним.

– Думаю, вы согласитесь, что ваша будущая герцогиня полна изящества, – с гордостью заявил он двум представителям Феррары, у которых уже слипались глаза.

Но ради этого зрелища стоило поступиться сном. Зал освещали факелы и свечи, а вымощенный плиткой пол сверкал под ногами. Лукреция славилась тем, что в танцах не знала себе равных, и лишь Чезаре был в состоянии поспеть за ней. Барабаны и трубы брали столь бодрый ритм, что временами казалось, будто ноги танцующих едва касаются земли, а юбки Лукреции кружатся водоворотом. Затем следовал другой пассаж, где тон задавали лютни, а двое крадучись, скользя, обходили друг друга, и, словно в пламени свечи, в их грации сквозило напряжение, почти агрессия, тотчас передающаяся зрителям. Все в зале знали о натянутых отношениях между братом и сестрой, и их тела будто говорили то, на что никогда не осмелились бы их языки. Когда же они в последний раз танцевали вместе? Давно, и все знали об этом.

– Герцог и его сестра и любят, и ненавидят друг друга, – перешептывались в толпе, пока папа, ничего вокруг не замечая, с широкой улыбкой наблюдал за своими детьми. Послы, очумевшие от жары, судорожно подбирали слова, чтобы описать запутанные отношения в этой семье, которая вскоре станет частью их собственной.

* * *

– Ах, госпожа, город вас очарует.

– Да, уверена, так и будет.

– Второго такого нет во всем христианском мире.

Лукреция выглядела веселой и вся светилась в предвкушении перемен.

– А правда, что герцог Эрколе снес половину города, чтобы возвести на его месте новые дома?

– Госпожа, еще ни один город Италии не строил столь амбициозных планов. Дороги теперь такие широкие, что на них можно устраивать гонки колесниц, а дома построены в новом стиле, в каждом свой двор и сад. Сейчас возводится дворец, стены которого будут украшены драгоценными камнями.

– Драгоценными камнями?

– Да, брильянтами. Это новый способ кладки, придуманный Россетти, архитектором герцога. Этот человек – настоящее чудо! Я удивлен, что его не вызвали в Рим. Еще у нас есть замок, а у реки Дворец-чтобы-разгонять-скуку. Да, так он и называется. Фрески его не имеют себе равных по красоте, а какие там дают концерты! Герцог – известный любитель музыки. Скоро вы сами все увидите.

– А поэты? Поэты у вас есть?

– Ах, наши поэты помогают управлять государством. – Юристы по образованию и дипломаты по профессии, эти двое довели свой навык совместных выступлений до совершенства, особенно когда разговор касался красочного описания их родного дома. – Маттео Боярдо правит Реджо и Моденой, слова льются из него как жидкое золото. Вы любите поэзию?

– Да, очень. У нас было несколько поэтов, раньше, при муже… – Она запнулась.

Улыбки застыли у них на лицах, и Лукреция беспечно махнула рукой. При муже… Можно подумать, что у нее никогда не было второго мужа. На секунду в голове у нее возник образ скульптуры, виденной однажды в базилике Святого Петра: высеченная из белого мрамора женщина с покорным видом держит на коленях тело прекрасного мужчины. «Не сейчас, – подумала она. – У меня еще будет время. Просто не думай об этом сейчас».

– Да, – тихо сказала она. – Я люблю поэзию.

– В таком случае вы знаете Пьетро Бембо. Он выдающийся ученый и часто посещает Феррару. Говорят, сейчас он пишет великолепную поэму о любви, какой мир не видел с тех времен, когда Петрарка окунал перо в чернильницу, работая над своими сонетами.

– Пьетро Бембо? Я слышала о нем. Хотя… не уверена. – Лукреция покачала головой, все еще не в силах забыть холодную красоту мрамора. – Похоже, мне многое предстоит узнать, господа. Да поможет мне Бог отыскать свою дорогу в этом удивительном путешествии.

И они улыбнулись. Чем больше времени они проводили со своей новой герцогиней, тем больше она, сама того не зная, их очаровывала.

«Ваша светлость и господин Альфонсо будут довольны, – писали они в своих отчетах поздно ночью. – Госпожа Лукреция – очень образованная и приятная дама, манеры ее ничуть не уступают внешности. Она религиозна и богобоязненна, скромна и учтива. Словом, поведение ее, по нашему разумению, не может быть… неподобающим».

Будто желая развеять последние сомнения в том, насколько ценным приобретением станет его дочь, папа, отправившись с Чезаре на проверку недавно захваченных замков к северу от Рима, оставил в свое отсутствие заниматься делами Ватикана Лукрецию. Больший шок вызывало лишь то, что кардиналы, поставленные ей в советчики и помощники, казалось, вовсе не были этим шокированы. Она показала себя усердным и осторожным руководителем. Причем не из строгих. Часто можно было услышать, как кардинал Коста, восьмидесятипятилетний ветеран администрации Борджиа, смеется, работая с ней бок о бок. Лукреция словно была создана для таких взаимоотношений. Пусть любовь Александра к дочери выглядела порой почти неестественной, она давала ей ряд преимуществ в мире, где приходилось заключать сделки с могущественными стариками. Казалось, она ничуть не сомневалась, что понравится им, и разумеется, так всегда и происходило.

Посланцы из Феррары с интересом наблюдали за всем происходящим из кулуаров. Их господин и хозяин герцог Эрколе – тоже могущественный старик и привык поступать по-своему. Они даже заключили между собой пари о том, как он поладит со своей невесткой: сумеет ли она очаровать его и сколько пройдет времени прежде, чем он покажет ей зубы.

* * *

Занятые отправкой домой важных отчетов, посланцы Феррары, к счастью, не появились на устроенном Чезаре в конце октября неформальном ужине в его апартаментах в Ватикане. Список гостей был составлен с особым тщанием – только члены семьи и ближайшие друзья, хотя Чезаре и поставил в известность Буркарда, чтобы он на всякий случай был под рукой. Стол, однако, накрыли на куда большее количество гостей. Прямо перед тем, как подали еду, двери распахнулись, и в зал ворвались миловидные, заливающиеся смехом дамы; одеты они были по моде и благоухали, как придворные, но обладали при этом заразительно непосредственными манерами: в городе, полном настоящих профессионалок, эти женщины отлично знали, как доставлять удовольствие. На спинке одного из стульев сидел, покачивая серо-желтым хвостом, попугай и, ко всеобщему одобрению, выкрикивал имя хозяина.

После ужина пришло время женщинам поработать. Кто-то предложил сыграть в каштаны: мужчины разбрасывали их по полу, а женщины пытались собрать зубами. Одежда им порядком мешала, так что желающим выиграть приходилось…

Тут Лукреция решила уйти. Подобные развлечения в доме брата не удивляли ее, но она не для того разбивалась в лепешку, очаровывая послов Феррары, чтобы потом так глупо себя скомпрометировать. Уходя, она поймала на себе взгляд Буркарда. На миг он сбросил с себя маску бюрократического равнодушия.

«Ах, этот человек всех нас ненавидит, – подумала она. – Впрочем, будь я на его месте, то, вероятно, чувствовала бы то же самое».

Она стояла в вестибюле, как вдруг услышала за спиной голос Чезаре:

– Уже уходишь, сестра?

– Зачем ты пригласил меня, Чезаре? – сердито взглянула она на него. – Это неподходящее для меня развлечение.

– Почему же? Что не так с гостями? Все они честные женщины. – В его наглости тоже сквозил гнев. – Они честнее, чем большинство тех шлюх, которых ты обычно видишь при дворе.

– Может, и так, но боюсь, я испорчу свою репутацию, если меня заметят в их компании.

– Что ж, по крайней мере, я добился хоть какой-то реакции. Уж лучше так, чем полное безразличие.

– Ты мне не безразличен, – тихо ответила Лукреция. – У нас обоих полно дел. Ты занят войной, я замужеством. Предстоит многое закончить, прежде чем…

– …прежде чем ты станешь герцогиней Феррары. Да, знаю. Я сдержал свое обещание, сестра. Помнишь? Ты уедешь из Рима. Что бы здесь ни произошло, с тобой все будет в порядке.

– Надеюсь, ты прав.

– И?..

– И я благодарю тебя за это.

– Так, значит, я прощен?

– Валентвааааа… Валентваааааа… – раздались крики попугая, заглушая пронзительный женский смех.

– Скажи, зачем здесь Иоганн Буркард? – спросила она, уходя от ответа. – Ты видел его лицо? На нем ярость и отвращение.

– Буркард? Я подумал, Фьяметте удастся растопить его лед, – засмеялся Чезаре. – Мне нравится видеть, как он возмущен. Знаешь, он все записывает. Все до мельчайших подробностей, в весьма неодобрительном ключе.

– Ах! Тогда нам остается лишь надеяться, что никто никогда не прочтет его оскорбительных записей, иначе нас всех проклянут.

– Напротив, дорогая сестра. Чем больше произвола мы творим, тем лучше. Так люди будут бояться нас, пока мы живы, и не забудут, когда умрем.

* * *

Лукрецию терзал совсем иной страх забвения. За те несколько месяцев, что прошли после возвращения из Непи, Родриго из младенца превратился в бодрого, шумного мальчика. Теперь при встрече он не спешил в ее объятья, а носился вокруг как заведенный. Больше всего на свете он любил, когда за ним бегали по комнате, а стоило поймать его и начать щекотать, визжал от радости и катался по полу. Этот искренний смех воскрешал воспоминания о ее собственном детстве в доме тетушки Адрианы: звуки веселой возни Джоффре и Хуана. Однако ей не удастся увидеть, как Родриго дорастет до их возраста.

– Разумеется, мой сын не поедет со мной в Феррару, – сказала она одному из посланников герцога Эрколе, когда прогуливалась с ним по Ватикану, а рядом резвился ее златокудрый ребенок. – Он будет передан под опеку племяннику моего отца, кардиналу Костенца.

– Герцог будет рад узнать об этом. Уверен, вашего сына окружат заботой. – Посланник остался доволен, что прояснил этот вопрос: указания герцога в отношении мальчика были более чем недвусмысленными.

– Да, несомненно, – сказала она и взъерошила ребенку волосы. Ее глаза заблестели от слез, которые она не пыталась скрыть.

Кто-то посчитал бы все это невероятным везением. Вместо отца с матерью двухлетний мальчик получал титул герцога Сермонета, личный доход в пятнадцать тысяч дукатов и земли – в частности, недавно отобранные папой римским у семьи Колонна в наказание за поддержку Неаполя. Нынче Борджиа вовсю сводили старые счеты.

По мере того как приближался день свадьбы, близился и момент расставания. Вещи уже упаковали, и будет лучше, если он уедет раньше ее.

– Мама! Мама! – Родриго, как обычно, бегал по детской, потом бросился на пол и завизжал.

– Будь хорошим мальчиком, – сказала Лукреция, когда он успокоился и она заключила его в объятия. – Делай все, что велят дядя и учителя. Я буду каждый день писать тебе, а когда ты научишься грамоте, то будешь писать в ответ, хорошо?

Тут одна из его нянечек беззвучно заплакала.

Когда он спросил, куда она едет, Лукреция нарочито небрежно сказала:

– Ах, просто немного поживу в другом городе.

Казалось, ответ удовлетворил его, и когда она крепче обняла малыша, он вырвался и принялся вновь носиться по комнате.

– Еще, мама! Поймай меня снова! – кричал Родриго.

Впервые за много лет Лукреция вспомнила о своей матери, Ваноцце, и задумалась, каково ей было в тот день, когда она в последний раз поцеловала своих детей на прощанье. Но ни одна слеза так и не скатилась по ее щеке.

Глава 59

Расставание с Санчей тоже прошло болезненно. Мир был жесток к ее невестке. Мало того, что она лишилась брата, так еще и ее любимый Неаполь никогда уже не будет прежним. Не в состоянии скрывать свои чувства, Санча так докучала папе римскому, что он отлучил ее от двора. Лукреция попросила его восстановить ее в правах, и поскольку он ни в чем не мог отказать любимой дочери, ему пришлось пойти на уступки.

– По природе своей он не жесток. Ты быстро вернешь его расположение, стоит лишь время от времени одаривать его улыбкой.

– Людям несвойственно улыбаться, если они чувствуют себя как в аду, – мрачно сказала Санча. – Тебе-то легко. Он обожает тебя, и теперь ты уезжаешь. А со мной такого не случится. Мне все это ненавистно.

– Тем не менее тебе здесь жить, и ты должна держаться.

– Хоть бы все они умерли. Я знаю, это твоя семья, но именно так я сейчас чувствую. И не я одна их ненавижу. Ты читала письмо?

– Что за письмо? – Из-за предсвадебных хлопот Лукреция совсем не следила за сплетнями. А может, просто не хотела ни о чем слышать.

– Ах, об этом судачит весь Рим! Письмо адресовано одному из членов семьи Савелли, потерявшему свои земли в прошлом году. Джоффре твердит, это фальшивка, что его написали в Венеции, чтобы настроить всех против папства, но я думаю, что оно настоящее.

– И что в нем говорится?

– Что твои отец и брат разделяют извращенные взгляды турок, что Ватикан полон шлюх, которые танцуют голышом и делают все, чего ни пожелаешь. И что Чезаре убивает любого, кто с ним в чем-то не согласен.

– Я не понимаю, как люди, предпочитающие турецкие традиции, могут держать во дворце шлюх, – мягко сказала Лукреция, но, разумеется, сразу подумала о дневнике Буркарда. – Джоффре прав. Глупая клевета.

– Клевета означает, что говорят неправду. А насчет Чезаре все правда. В письме его сравнивают в жестокости с Калигулой и Нероном. Может, ты не слышала о том, что он сделал с тем мужчиной из Неаполя?

– Каким мужчиной?

– Да тем, который распространял все эти истории из письма по городу. Чезаре приказал арестовать его, отрезать ему руку и язык и прибить их на стену тюрьмы на всеобщее обозрение. И не говори, что он на такое не способен. Ты и сама знаешь, что он настоящее чудовище.

«Так они будут бояться нас, пока мы живы, и не забудут, когда умрем».

– Ох, Санча, – вздохнула она. – Неважно, что я думаю о нем, ведь он мой брат. Не надо, чтобы он вставал между нами. Я хочу, чтобы мы расстались друзьями.

Санча, чей темперамент всегда вредил ей самой больше, чем кому бы то ни было, расплакалась.

– Я не в силах вынести это. Что я буду делать без тебя?

– Все будет хорошо. Ты стала еще красивей и найдешь кого-то, кто полюбит тебя, обещаю. – И если это не Джоффре, так тому и быть, подумала про себя Лукреция. Ведь теперь она знала, что лишь глупцы ищут любовь в браке. – Я буду каждый день за тебя молиться.

– Не утруждайся. Богу наплевать на дом Арагонов.

* * *

Помимо разврата и насилия, есть и другие способы вызвать всеобщее негодование. Один из самых эффектных – выставлять свои богатства напоказ. Отъезд Хуана в Испанию, поездка Чезаре во Францию – все это меркло в сравнении с замужеством Лукреции за наследником Феррары.

Отчасти это соперничество: если д’Эсте думают, что они куда могущественней Борджиа, пора показать им, у кого реальная власть.

Отчасти это любовь: кто откажется нарядить свою единственную дочь в лучшие одежды из парчи и дамаска, расшитые золотом, с брильянтами, рубинами и сапфирами, сверкающими на рукавах, корсете, вуали и сеточке для волос?

Отчасти это традиции: задача невесты – ослепить всех вокруг своим великолепием, а для каждой из церемоний полагается особое одеяние, одно другого прекраснее. И что дурного в том, что молодая женщина хочет получить от всего этого немного удовольствия? Богатые одежды и украшения – не свидетельства безнравственности. Они показывают, что люди способны ценить и создавать красоту. Молодая женщина, идущая к своему будущему мужу в облаке расшитых жемчугом белых шелков, окажет миру плохую услугу, если не пройдет мимо присутствующих с высоко поднятой головой, и у них от восторга не перехватит дыханье.

А отчасти это вовсе и не вина Борджиа.

Брак дочери всегда обходится дороже, чем женитьба сына, ведь с ней полагается отдать приданое. А приданое Лукреции, споры по которому шли не менее жаркие, чем военные баталии, вызвало просто непомерный всплеск всеобщего негодования. Помимо нарядов, драгоценностей, домашней утвари, снижения папских налогов для Феррары, церковных приходов и передачи земель и замков, с невестой давали еще и сто тысяч дукатов наличными.

Первое января тысяча пятьсот второго года. Для завершения сделки в Ватикане отвели особый зал. По одну сторону стояли забитые под завязку сундуки Борджиа, по другую пустые сундуки Феррары, а посередине стол со счетами и наблюдатели. Все дукаты проходили тщательную проверку; если попадалась монета, содержание золота в которой было ниже необходимого, ее не принимали. Когда, всего за день до передачи сокровищ, об этом последнем требовании доложили Александру, он побагровел от ярости.

– Думаю, он заплатит любыми дукатами, какими пожелает, – направил посол отчет обратно на родину в максимально дипломатичных выражениях. Лучше не доводить папу римского до крайностей.

Два, три, десять, сто, пятьсот, тысяча… какой бы сильной ни была обида, обратного пути нет. Уже сутки, как Лукреция и Альфонсо женаты, по крайней мере, через доверенных лиц. Гости из Феррары прибыли десять дней назад и едва успели распаковать одежду, как начались празднества и гулянья. Вместо жениха (Альфонсо с отцом решили не выезжать из Феррары), кольцами и клятвами с Лукрецией обменялся его младший брат дон Ферранте д’Эсте – человек куда более приятный во всех отношениях, а другие братья, Сигизмундо и кардинал Ипполито, выступили свидетелями.

Одна тысяча пятьсот, две тысячи, три, четыре, пять… монеты звенели, в зале становилось жарко. Наблюдатели отобедали, не отходя от стола, выпили и немного вина, хорошего, но не слишком много, ведь им требовалась ясность ума.

В ту ночь на свадебном приеме тут и там звучали речи в честь невесты, жениха и их знатных семей, а затем началось комедийное представление, прерванное на середине возгласом папы: «Скучно!», и тогда из зала убрали все лишнее, и начались танцы. Лукреция, сидя на шелковых подушках на почетном месте у ног отца, едва дышала под тяжестью навешанных на нее фамильных драгоценностей.

На следующий день к обеду через стол перекочевали двадцать тысяч дукатов. Работа спорилась, и первый сундук трещал по швам. Он был слишком тяжелым, и его тащили по полу, оставляя царапины от железных обручей на блестящей небесно-голубой испанской плитке. Двадцать пять, двадцать семь, тридцать тысяч.

А снаружи на площади перед собором разыгрывали бой быков. Чезаре отказался от черного цвета в пользу золотого, чтобы лучше выделяться на фоне животных. Давно наслышанные о его силе и ловкости, гости громко подбадривали его, а он пронзил сразу двух быков, не сходя с коня, а затем спешился и прикончил их. Бой произвел сильное впечатление на его новых свояков. Какими бы ни были слухи, этих Борджиа нельзя не принимать в расчет. Дон Ферранте, исполнявший роль брата на свадьбе, обернулся к Лукреции.

– И горячая кровь, и ослепительная красота – все в одной семье, – сказал он, раскланявшись и помахав перед ней своей украшенной перьями шляпой, как заправский придворный. Она весело улыбнулась. Да он настоящий обольститель. Все они. И не только по отношению к ней. Кардинал Ипполито, сильно выросший с тех пор, как Александр даровал ему, тогда еще пятнадцатилетнему юнцу, кардинальскую шапку, неожиданно стал оказывать знаки внимания Санче – теперь, когда ее опять допустили ко двору, в синих глазах вновь появился огонь. Она помахала Лукреции через толпу. В такой ситуации просто невозможно не пожелать ей всего хорошего.

Сорок пять тысяч… Добрались почти до половины. А вот и несколько вытертых монет и даже – Господи прости – фальшивки! Подсчет замедлился, а вскоре, когда наступили сумерки, и вовсе пришлось отложить все до завтра, ведь в дрожащем свете факелов трудно как следует проверять монеты. Если кто-то из присутствующих и мечтал припрятать несколько монет в рукав или за пазуху, они быстро отказывались от этой идеи – каждую смену обыскивали на выходе. Монетка к монетке. Пятьдесят тысяч дукатов. Шестьдесят. И это еще не конец.

На следующий день все вновь предавались танцам и веселью. Можно ли устать от развлечений? На другой день отдыхали. Монеты, однако, продолжали свой путь с одной стороны стола на другую.

Днем пятого января в зал позвали посла Феррары и дона Ферранте, заместителя жениха, чтобы они проверили сундуки. Сто тысяч дукатов. Затем Ферранте направился к папе. Они заключили друг друга в объятия и обменялись любезностями. Дело сделано. Приданое готово. Невеста может отправляться в путь.

* * *

Лукреция уже собралась. Во дворе расположенного рядом дворца все ее вещи были сложены и погружены на запряженные мулами и конями повозки. Тут же стоял паланкин – подарок отца: деревянное крытое ложе с отделкой из золота и мягкой обивкой. Дорога в Феррару тянется на север в Умбрию, затем через Апеннины сквозь Урбино, а потом в Романью, и не всегда она такая же прямая и ровная, как Эмилиева. Путь был умышленно проложен через дюжину, а то и больше, важных городов, где ее и ее придворных должны чествовать и развлекать. Она будет постоянно на виду, ведь это не просто поездка жены к своему мужу, а победный парад Борджиа. Ей потребуется все ее терпение, выносливость, а также шарм и обаяние. Следующие несколько недель с ее лица не должна сходить улыбка.

Но в свою последнюю ночь в Риме она еще сама себе госпожа. Разумеется, заснуть Лукреция не могла, к тому же у нее осталось еще одно, последнее дело. Она позвала служанку и надела простую накидку и туфли.

– Я позову охрану, госпожа.

– Нет, мы пойдем одни.

На лице девушки отразилась неуверенность.

– Но на дворе темно и…

– Тут всего-то пара шагов, ты ведь знаешь, да и уйдем мы совсем ненадолго. Я обо всем договорилась.

На улице оказалось прохладней, чем ожидала Лукреция. Подмораживало. Она поглубже закуталась в накидку и ускорила шаг. Не прошло и минуты, как они пересекли площадь и оказались на ступенях собора Святого Петра. На огромной площади, начинающейся прямо от ступеней, два дня назад Чезаре убивал быков. Однако Лукреция отправилась в этот поход в память о другой пролитой крови. Пятен уже не осталось – она искала их как-то при свете дня, – но в городе, где процветает насилие, кто-нибудь вскоре наверняка обнажит меч на этом же месте.

Она толкнула заднюю дверь церкви, и они вошли внутрь. Сторож сидел на небольшом табурете, рядом горела свеча.

– Я дочь папы римского, – сказала она, сбрасывая с лица капюшон накидки. – Думаю, вы меня помните.

И сунула ему в руку монету. Он крепко сжал ее и бормотал слова благодарности, пока они не скрылись из виду.

Собор Святого Петра. Старый, холодный, похожий на пещеру. Каменные плиты его истерты миллионами ног. Здесь человек ощущает себя бесконечно ничтожным: собор кажется пустым, даже когда полон народу. Лукреция со служанкой повыше подняли факелы и быстро прошли по нефу. По обе стороны от него в тени прятались капеллы, многим из которых исполнилась уже не одна сотня лет. Самая последняя, возведенная Сикстом IV, выделялась в общем ряду, ведь была куда больше, и свечи в ней горели всю ночь напролет. В Ватикане Лукреция то и дело слышала, как люди судачат об этом соборе. Почему в современном Риме, где так много новых дворцов и церквей, это не слишком удачное сооружение до сих пор считается центром всего христианского мира? Как было бы славно, если бы вместо него возвели другой, куда более великолепный собор Святого Петра, здание, спроектированное с новым пониманием античного наследия, как, например, кафедральный собор во Флоренции, уже прославившийся на весь мир! Однажды Лукреция услышала, как посол Испании, не заметив, что она стоит в пределах слышимости, сказал, что если бы папу римского церковь волновала не менее, чем собственная семья, он наверняка подумал бы об этом. Увидев ее, он быстро потупил глаза, но было уже поздно.

На этот раз она искала расположенную в левом нефе капеллу святой Петрониллы, дочери святого Петра. Она тоже была перестроена чуть более двух лет назад. Теперь здесь находилась могила французского кардинала Билэра. Когда он умер летом от лихорадки, его погребальная скульптура уже была готова, но еще не установлена. Какое-то время о ней судачил весь Рим: молодой одаренный скульптор из Флоренции – ему едва исполнилось двадцать, когда он прибыл в город – сделал что-то совершенно необыкновенное, взяв обычную для северян идею и выразив через нее свое собственное видение мертвого Христа на руках у матери.

Впервые она пришла сюда, вернувшись из Непи, когда ее собственная печаль еще была велика и терзала ее изнутри, и с тех пор, едва почувствовав, что не в силах выносить превратностей судьбы, возвращалась снова и снова. Она находила здесь утешение, которого недоставало в той церкви, где похоронили Альфонсо. Все делалось в такой спешке, без уважения, и мраморная плита с начертанными на ней словами напоминала лишь о пережитой боли: ее муж лежал забытым в чуждом ему месте, и сама смерть его была оскорбительна.

Но этот монумент был особенным. Она видела много картин, изображающих Деву Марию с мертвым Христом: вокруг всегда толпилось много людей, они помогали ей нести тело, ведь Мария была уже в возрасте, здоровье ее подорвано болью утраты. Но здесь этот момент был показан иначе. Их было всего двое, Богоматерь с сыном. Здесь она не сломлена, не стара. Напротив, это была изящная, красивая молодая женщина, она сидела прямо, слегка склонив голову, ноги раздвинуты под тяжелыми одеждами, чтобы было удобней держать на коленях обмякшее, мертвое тело сына. Несмотря на всю трагичность момента, скульптура не вызывала ни боли, ни мук. Напротив. На лице Марии не было и намека на страдание. Да, в нем читалась грусть, но еще и умиротворенность. Неважно, сколько выпало на ее долю мучений, она поняла и приняла их в тот самый момент, когда ангел впервые явился ей. Всепрощающая мать Господа, исполненная благодати.

Ночью, когда факел отбрасывал свет прямо ей на лицо, черты его и эмоции читались со всей ясностью. Днем их тоже можно было увидеть, но когда свет лился сверху через окно, он высвечивал в первую очередь лежащий у нее на коленях драгоценный груз: тело сына. А он, господи, он тоже был прекрасен. Увечья, оставленные крестом, не бросались в глаза. Ни окровавленных дыр в руках и ногах, ни кровоточащей раны в боку, ни царапин от тернового венца на голове. Здесь не было ничего, что отвлекало бы зрителя от великолепия Божьей работы: воплощения его единственного сына в теле смертного. Теперь тело это было вновь воссоздано в мраморе рукой человека. Круг замкнулся.

Лукреции не позволили надолго остаться с телом Альфонсо. В комнате царил сущий хаос, раздавались крики и стенания, у нее совсем не было времени на то, чтобы осознать случившееся, принять эту боль. Но здесь, стоя перед лежащим в объятьях матери телом Христа, она могла испить свою грусть до дна и попробовать найти хоть немного успокоения. Здесь она могла молиться и знала, что ее молитвы будут услышаны. Здесь она могла отпустить свое прошлое, принять тот факт, что Бог дает и Бог забирает, и с этим ничего не поделаешь.

Она постояла еще немного, пытаясь запомнить каждую складку мраморной драпировки, каждый изгиб этого драгоценного тела. Невыполнимая задача, но сейчас это ее не волновало. Закрыв глаза, она видела перед мысленным взором достаточно. Лукреция кивнула служанке, и они быстро направились обратно по темному нефу к двери, откуда путь их лежал по еще более темной улице.

Однако снаружи было не темно. Небо наполнилось мягкими белыми пушинками. Это снег! С неба падал снег! За всю свою жизнь она ни разу не видела, чтобы в Риме шел снег.

Обе женщины встали как вкопанные, замерев от удивления. Служанка в восторге раскрыла ладони, подняв их вверх. То же сделала и Лукреция. Хлопья снега, тихо шипя, таяли в пламени факела. Они улыбнулись друг другу, засмеялись, совсем как дети, а затем плотнее завернулись в накидки и побежали к двери, оставляя на ковре из снега мокрые следы. Снег! Какой удивительный сюрприз перед отъездом!

Во дворце уже не спали. Слуги во дворе проверяли, хорошо ли закреплены на мулах тюки. Плечи их припорошил снег, а головы они нагнули, чтобы снежинки не летели в глаза. Служанки искали нужный сундук с теплой одеждой. Выбранный для поездки наряд не подходил для такой погоды. Нужно было найти и распаковать меха и теплые накидки, подготовленные для переправы через Апеннины. Тут одна из них увидела на ступенях свою хозяйку.

– Госпожа, вернитесь в постель. Вы здесь замерзнете.

– Разве я усну? – сказала она, вглядываясь в безмолвную белизну ночного неба. – Это чудо!

Только не для тех, кому предстояло еще много работы. Служанки дули на замерзшие пальцы и притоптывали ногами, а будущее готовило им обморожения и потрескавшуюся кожу. Лукреция велела раздать всем горячего вина, и это был ее последний приказ на земле Рима.

* * *

– Все, что пожелаешь, дочь моя. Просто скажи мне.

Часом позже она пришла попрощаться с папой. Он сидел, откинувшись на спинку своего кресла, в котором уже привык проводить большую часть времени, а она на шелковой подушке у его ног, руки ее в его ладонях. Ей полагалось утешить отца. Слезы его капали ей на руки. Все знали, что, расплакавшись, он с трудом успокаивался.

– Ты станешь писать мне каждый день, причем собственноручно. Слышишь? Гонцы будут летать между нашими городами, да так быстро, что покажется, будто мы ведем обычную беседу. Твой новый свекор имеет репутацию… скупердяя. Не позволяй ему экономить на тебе. И в случае чего, пиши. Ах, как же я останусь здесь без тебя!

Александр поднял ее с подушки и заключил в объятия.

– Со мной все будет в порядке, отец. Мы уже расставались раньше, переживем разлуку и на этот раз. – Она мягко выбралась из его объятий. – Почти рассвело. Мне скоро ехать.

– Тебе следует делать так, чтобы муж приходил каждую ночь. Им срочно нужен наследник. Так что… каждую ночь… – заговорил Александр поспешно, как будто вдруг вспомнил, что ему надо еще о многом ей сказать. – Пусть ему будет хорошо с тобой, но никогда не жалуйся, когда он уходит… Мужчины… знаешь, они всегда такие. Ты Борджиа и заслуживаешь поклонения, и все же бывает, что нужно смириться…

– Папа, все в порядке. Я дважды была замужем, я знаю, в чем мои обязанности. А сейчас… видишь… погода портится. Если мы не уедем в самое ближайшее время…

Он посмотрел в окно, откуда лился призрачный белый свет.

– Ах, нет, ты только взгляни… Боже, что творится!

Лукреция уже поднималась с колен, когда дверь открылась и в проем шагнул Чезаре в черных лоснящихся одеждах, как пантера, полон энергии в преддверье нового дня.

– Ах, Чезаре! Скажи своей сестре, что она не может ехать. Только посмотри на небо. Скажи ей, что нужно подождать до завтра.

– Боюсь, что не могу этого сделать. – Он подошел к трону и протянул ей руку, помогая подняться, будто приглашая на танец. – Ей предстоит долгая дорога, и вся Феррара с нетерпением ждет приезда своей новой герцогини. Я прав, сестра?

– Да, – сказала она с улыбкой, ведь ничто уже не сможет омрачить ее радости. Последние дни были сущим безумием, бесконечные празднования, и у брата с сестрой совсем не было времени побыть наедине. Вот и настало время прощаться. – Да, ты прав.

– Ты уже сказал ей, отец? – Он по-прежнему крепко сжимал ее руку.

– О чем? – спросила Лукреция.

– О том, что будет.

– Ты про моего мужа и свекра? Не беспокойся, у меня есть некоторый опыт проживания с разными мужчинами.

– Ха! Отлично сказано! – засмеялся папа. – Боже мой, хотел бы я увидеть лицо старого скряги, когда он с тобой познакомится. А об остальном ей знать не нужно, Чезаре.

– О чем остальном? – спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

Александр лишь махнул рукой.

– Да разные планы. Планы!

– А я говорю, что лучше ее подготовить, – заявил Чезаре таким тоном, который скорее подобал отцу в разговоре с сыном, чем наоборот. Александр отмахнулся, не желая развивать эту тему. Звезда Чезаре поднималась все выше, и папа, казалось, начинал побаиваться собственного сына. – В предстоящий год нас ждут великие дела, Лукреция. Италия навсегда изменит свой облик. А мы наживем еще больше врагов.

– В таком случае папа прав, – с тревогой сказала Лукреция. – Мне лучше ни о чем не знать.

– Тем не менее все это затронет и тебя. Семейные дела. Поскольку ты одна из Борджиа, тебя будут считать причастной.

Семейные дела. Она посмотрела на брата.

– Ты забыл, что я теперь замужем за наследником Феррары. Я теперь лишь наполовину Борджиа, а на другую половину д’Эсте. – Лукреция широко улыбнулась, будто намекая, что просто пошутила. Она взглянула в окно, за которым по-прежнему валил снег. – Мне пора.

– Да, раз пора, ничего не поделать. Ах, подойди же ко мне и поцелуй. – Александр широко раскрыл объятья, и она в последний раз ощутила на себе всю силу отцовской любви. – Как же я буду жить без тебя? – Его голос задрожал, и из глаз вновь хлынули слезы. Она сама едва не расплакалась.

С другой стороны комнаты за ними наблюдал Чезаре. Глаза его были совершенно сухими.

Лукреция расправила юбки и подошла к нему с высоко поднятой головой. Чезаре Борджиа, красивый мужчина, который носит в душе лед и пламя. Вот только недавно она стала замечать, что цвет лица его приобрел немного розоватый оттенок, и то там, то тут видны рубцы от сыпи, покрывавшей его кожу во время обострений. Теперь красота его уже не безупречна.

– Прощай, мой дорогой герцог Валентино, – сказала она, обнимая его. – Обещай, что будешь беречь себя на поле битвы.

– Ты тоже береги себя. – Он разжал объятья, но задержал ее руку в своей. – Так что? – Он понизил голос до шепота. – Услышу ли я теперь от моей любимой сестры долгожданные слова?

– Какие слова? – спросила она с улыбкой на губах.

– Что ты любишь меня и прощаешь.

– Ах, Чезаре. Разумеется, я люблю тебя. Ведь ты мой брат.

Он ждал, не произнося ни слова.

– Ты мой брат, – повторила Лукреция, и ее голос дрогнул. Она высвободилась из его рук и ушла.

* * *

А снаружи стоял Иоганн Буркард – так близко к двери, что с трудом верилось, что он не подслушивал. За все эти годы он так и не овладел каталонским, зато отлично понимал интонации.

– Госпожа, – сказал он, сразу выпрямив спину. – Я… Вас просят пройти во двор.

– Да, да. Уже иду, – машинально ответила Лукреция, пытаясь собраться с мыслями.

– Желаю вам счастливого пути. – Буркард поклонился. – Я буду молиться, чтобы город Феррара позаботился о вас должным образом.

– Прощайте. – Она взяла его руку. – И спасибо за добрые пожелания. – Наступило неловкое молчание, а затем, вдруг охваченная странным порывом, она добавила: – Иоганн, я знаю… я знаю, что порой мы… у нашей семьи много врагов. Но вы очень нужны отцу. И я знаю, вы хорошо к нему относитесь. Я очень благодарна вам за это. – Лукреция наклонилась и поцеловала его в щеку.

Еще долго пред ее мысленным взором стояло удивленное лицо старика.

Во дворце вовсю суетились фрейлины. Они укутывали хозяйку в шерстяные накидки, подыскивали меховые шапки и перчатки. Возможно, стоило воспользоваться паланкином – в нем бы она, по крайней мере, не вымокла. Но ей очень хотелось увидеть все происходящее. Она вскарабкалась в удобное седло мула, и кавалькада двинулась в путь. Они выехали со двора и направились мимо Ватикана к Виа Алессандрина. Снег пошел еще гуще, снежинки кружились, исполняя по пути к земле причудливый танец.

Лукреция посмотрела вверх на окна второго этажа, точно зная, что увидит там его крупное лицо, прижатое к толстому стеклу. Он махал ей рукой, и она помахала в ответ, затем переключила внимание на своего мула, который, предоставленный самому себе, не знал, куда идти в такую метель. Кавалькада ехала вперед, и отец переходил от окна к окну. Еще и еще. Затем переместился в следующую комнату, и еще в одну, быстро проносясь по длинному коридору Ватикана, отчаянно надеясь бросить на дочь последний взгляд, пока, наконец, она не скрылась за углом и оба не потеряли друг друга из виду.

Процессия пересекла мост Святого Ангела и медленно двинулась к Пьяцца-дель-Пополо. Одетый в белое город странно притих. Снег падал так густо, что они ехали будто во влажном тумане. Туман. Она направлялась в город туманов. Там он скатывается с реки и окутывает, будто одеяло. Говорят, что порой невозможно разглядеть ничего даже на расстоянии вытянутой руки. Лукреция протянула вперед перчатку и разглядела украшенную вышивкой кожу, а дальше – ничего.

Рим уже скрылся за спиной, впереди ждала Феррара. Она ударила каблуками по бокам мула. Пути обратно нет.

* * *

– Ваше святейшество? – позвал папу римского Буркард. – С вами все в порядке?

Александр стоял, прислонившись к стене возле последнего окна, тело его содрогалось от всхлипываний.

– Она уехала. Уехала, Буркард. Я никогда не увижу вновь ее милое, сияющее улыбкой лицо.

– Разумеется, увидите. В брачном контракте есть специальный пункт, помните? На будущий год вы с кардиналами посетите Феррару.

Он покачал головой:

– Никогда. Я знаю. Я чувствую. Это похоже на боль, я чувствую ее в сердце, – добавил он, театрально ударив себя в грудь.

– Не хотите ли вы, чтобы я позвал докторов?

– Ха! Докторов! Они ничего в этом не смыслят. Это не болезнь, это отцовская интуиция.

Буркард внимательно смотрел на него. За всю свою жизнь он никогда не встречал человека, который постоянно испытывал бы столько эмоций. Они работали вместе уже почти десять лет, хоть и не были от этого в большом восторге. И пусть он часто не одобрял папу римского… Но как Александр бегал от окна к окну, чтобы в последний раз взглянуть на нее! Ведь он будет так сильно скучать по дочери. «Вот что я запишу сегодня в своем дневнике», – подумал Буркард и, сам того не осознавая, дотронулся рукой до щеки, там, где его коснулись ее губы.

– Вам нужно в постель, ваше святейшество. – Он махнул рукой камерарию, который, как обычно, маячил где-то позади.

– Нет. Я не пойду в постель, – взял себя в руки Александр. – Не сейчас. День только начался.

Он обернулся. В дверях в ожидании стоял Чезаре, черный силуэт в белом свете заснеженного утра.

– Я выпью немного горячего вина и поем супа, – крикнул он на ходу, шагая обратно по длинному коридору. Папские одежды развевались, как шелковые воды, вокруг его внушительного тела. – Нам с герцогом предстоит много работы.

Примечания

1

Традиционный головной убор католических священников. – Здесь и далее прим. перев.

2

Выбритое место на макушке.

3

Откровение Иоанна Богослова, 19:11

4

Командир наемного военного отряда в Италии XIV–XVI веков.

5

Беседка, арка или крытая аллея из вьющихся растений.

6

Человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах.

7

Еврейский квартал Рима.

8

«И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» (Мар.1:17).

9

Легендарный английский герой, персонаж пьес XIII века.

10

Блин (фр.).

11

Высшая военная должность в средневековой Франции.

Content

Сара Дюнан
Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь

Историческая справка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть первая

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть четвертая

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть пятая

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть шестая

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Часть седьмая

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Часть восьмая

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Примечания