Николай Никуляк

НИТЬ КУРЬЕРА

Глава I. Назначение в Вену

— А что знаете вы о Вене — столице Австрии? — как бы между прочим спросил меня генерал в заключение нашей продолжительной беседы. Сказав это, он откинул седую голову на спинку стула, прищурил молодившие его глаза, и лицо от этого сразу стало старей и строже, на нем четче обозначались морщины. Казалось, он задремал. Но те, кто знал его ближе, были хорошо осведомлены о такой его манере слушать.

— Ну, что же, что же знаете вы о Вене? — повторил он.

Зная о том, что жена генерала известный музыкальный критик и что он сам когда-то увлекался игрой на скрипке, я неуверенно заговорил:

— Вена известна как город музыки и танца. Там жили и творили гиганты музыкальной культуры. Когда я слышу слово Вена, то в воображении сразу начинают звучать чарующие звуки вальса, белеют снежные вершины австрийских Альп, шелестит листвой тенистый Венский лес, блестят на солнце волны голубого Дуная.

Невольно появилось у меня лирическое настроение. Генерал утомленно качал головой, затем встал, бросил на стол пенсне, прошелся по комнате, подошел к карте. «Сейчас, — подумал я, — перейдет к главному. Во всяком случае прояснится причина вызова на столь неожиданную беседу».

— Все это так, — сказал он, — но беда в том, что Вена вдохновляет не только любителей красоты. Она, к сожалению, вливает силы и в темные замыслы наших врагов — любителей и организаторов шпионажа против нашего государства и социалистических стран. Теперь на строгом лице генерала выделялись широкие, густые, будто взъерошенные брови. Подумав немного, он продолжал:

— Виноваты в этом, конечно, не столько австрийцы, сколько их непрошеные покровители со своей пропагандой. Смысл этой пропаганды ясен. Взгляните, — продолжал он, указывая на карту. — Благодаря своему центральному положению на континенте, территория Австрии имеет большое значение для международных экономических связей. Она охватывает ряд важных и удобных торгово-транспортных магистралей, ведущих от Балтийского моря, — из Польши, ГДР, ФРГ, Дании — в бассейн Средиземного моря — в Италию, Югославию и Триест. А поскольку мы связаны с этими странами оживленной торговлей, то к нам через территорию Австрии перевозится большое количество транзитных грузов. Генерал стоял у карты с указкой в руке. Яркий свет лампы падал на его лицо.

— Ранее Австрия называлась «янтарной» дорогой от берегов Балтийского к Адриатическому морю, — продолжал генерал. — И не случайно после войны в Вене неоднократно появлялся руководитель американской шпионской службы Аллен Даллес, который еще в первую мировую войну плел здесь грязные сети шпионажа. Он часто бывал в заведениях, пользующихся сомнительной репутацией, шептался с какими-то подозрительными личностями.

Генерал отложил указку, подошел к тумбочке, на которой стояла бутылка боржома, налил полстакана и торопливо выпил.

— Как душно в кабинете, — сказал он и включил вентилятор. Медленно достал из ящика стола коробку табака, ловко свернул папиросу и вставил ее в янтарный мундштук. Сел к столу и, немного подумав, добавил твердо:

— Теперь западные «союзники» наводняют австрийские города в своих оккупационных зонах бесчисленными филиалами шпионских центров. Направленные против нас, они разрастаются, как на дрожжах.

— Я вспомнил, что сразу же после войны в Австрии активно развернули подрывную работу филиалы американских разведывательных служб, штаб-квартиры английской и французской секретных служб и старого нашего знакомого — западно-германского генерала Гелена. Его резидентура орудовала в Австрии под прикрытием разветвленной организации «Спайдер» («Паук»), которую возглавляет бывший эсэсовец Вильгельм Хеттль, проживающий в Аусзее…

— Вот, вот, — перебил меня генерал, — вы, кажется, сталкивались с деятельностью подобных организаций в Германии после войны. Скажите, как вы преуспевали?

Я молчал, напряженно думая, пока он не повторил свой вопрос:

— Ну, так как?

— Должен сознаться, — смутившись, продолжал я, — что мы не только преуспевали, но даже не успевали… это была адская работа, но нужная: она возрождала мирную жизнь.

Немного подумав, я продолжал:

— Опираясь на самих немцев, в особенности на передовых граждан, мы способствовали очищению послевоенной Германии от остатков гитлеровской агентуры, которая пустила глубокие корни во все области жизни, и от новых посягательств на независимость молодого немецкого государства со стороны разведок других стран, желавших прибрать немцев в свои руки. Такой работе, — подчеркнул я, — надо или отдавать всего себя целиком, или вообще за нее не браться. Впрочем… это профессия, она и сейчас, и здесь не легче.

— Здесь дело другое, здесь вас можно заменить молодым, прикрепив к нему старичка, вроде меня.

Сказав это, генерал рассмеялся, подсел поближе ко мне, положил на мое плечо руку и продолжал совсем тихо:

— А там нужны люди, умеющие работать самостоятельно, знающие язык. Скажу вам, вернее, напомню, — и он опять рассмеялся, — что остроумные венцы давно уже переделали на свой лад известную римскую пословицу и теперь с достоинством говорят, что все дороги ведут в Вену. Не кажется ли вам, что эту пословицу они сочинили в том числе и для вас? — закончил он полушутя.

— В жизни человека моей профессии не должно быть никаких неожиданностей.

— Значит, вы догадывались?

— С тех пор, как вы заговорили о Вене.

— Да, думаю, что нелегко будет вам в этой стране. Австрия — не Германия, и опираться на власть нам не придется.

— Это я понимаю. Однако не думаю, чтобы у нас мало было друзей в стране со столь развитым пролетариатом.

— Австрийцы, как и немцы, бывают разные. Подавляющее большинство ненавидит нацистов — и мы их ненавидим. Они противники новой войны — мы тоже выступаем за мир во всем мире. Они сторонники сильной, миролюбивой, нейтральной, демократической Австрии — мы тоже. Но они лучше знают местные условия, традиции, взаимоотношения — потому должны помогать нам. Цель у нас с ними одна — пусть же помогают избирать наилучшие средства.

Опустив голову, я внимательно слушал генерала. Он продолжал свой разговор решительнее:

— Следите за тем, чтобы в советских секторах Вены и в советской оккупационной зоне был установлен твердый демократический порядок при поддержке самих австрийцев.

Аккуратно смахнув пепел с настольного стекла, он заключил:

— В Вене вас подробней проинструктируют. Кстати, там Федчук. Я уже говорил с ним. Он, оказывается, помнит вас по работе в Германии.

— Значит, меня там ждут?

— Да, выезжать надо без задержки. В новых условиях мы несколько укрепляем наш малочисленный аппарат в Вене, и вас там ждут.

Генерал как-то особенно внимательно взглянул на меня, сразу понял, чего жду. Голос его прозвучал мягко, доброжелательно:

— Жена и дочь будут с вами. Со временем… вобщем, скоро. Это я беру на себя.

— Тогда я готов…

На прощанье он крепко пожал мне руку, пожелал счастливого пути и успехов.

В Москве я прожил, а точнее пробегал, еще три ужасно утомительных дня, заполненных до предела встречами, переговорами, оформлениями, приготовлениями. И вот наступило время прощаться. По опрятному зеленому перрону Киевского вокзала, вдоль чисто вымытых пассажирских вагонов с раскрытыми настежь окнами, сновали люди. Торопливо раскрыв сумку, жена Ольга достала из нее миниатюрную плюшевую белочку.

— Возьми с собой… случится, затоскуешь, прижмешь ее к сердцу, и пройдет боль одиночества.

Гудок паровоза, резкий и продолжительный. Я прыгнул на ступеньку вагона, и поезд тихо и плавно, будто совсем неохотно, двинулся вдоль перрона. Ольга шла рядом с вагоном, затем остановилась, крикнула:

— Пиши почаще!

— Жди… — крикнул ей я.

И вот зеленая птица-поезд уносит меня далеко, далеко на Запад, в незнакомую Австрию, к людям живым, неизвестным, но любознательным, и наверное, разным, как и везде…

Я вспомнил, что в составе гитлеровской армии семнадцать дивизий из австрийцев топтали землю моей страны, хладнокровно наводили свои пушки на то, что было дорого мне, на моих соотечественников. Но все знают также о том, что Гитлер присоединил Австрию к своему фашистскому рейху насильственно, путем аншлюсса, что подавляющее большинство австрийцев саботировали и осуждали его захватническую политику. После войны же, в новых условиях австрийцев захватывает и ободряет идея создания нейтральной Австрии, идея дружбы с моей страной.

Но вместе с тем неофашистская пропаганда, развернутая в последние годы в Западной Германии официальными ведомствами ФРГ, одобряющая аннексию Австрии Гитлером, как-то ассоциируется и среди австрийцев, особенно в кругах бывших офицеров вермахта гестапо и отрядов СС, выезжающих на различные сборища в ФРГ. Из собственной практики работы в Германии мне были известны факты, когда неофашистская пропаганда делала своими жертвами даже рабочих. Поезд спешил все дальше. Позади уже Киев, Винница, Львов. Рано утром состав остановился на станции Чоп. Здесь таможенный осмотр, проверка документов. Не прошло и часа, как пересекли государственную границу. За день и вечер промчались по холмистым долинам Венгрии, через Будапешт, все ближе и ближе к Дунаю.

Наконец, в предрассветной мгле, на пограничной станции с Австрией, венгры, сопровождавшие поезд, покинули свои места. Поезд двинулся и снова остановился — в вагоны вошли австрийские железнодорожники. В тусклой перронной синеве перед окнами вагона замелькали названия австрийских сел, послышалась хорошо знакомая немецкая речь путевых рабочих. Вот и Австрия.

Ольга, Ольга, о чем думаешь ты сейчас? Наверное, спишь крепко-крепко, прижавшись к дочери, улыбаясь мечте о встрече. А я не сплю. Все думаю о тебе, о дочери и о друзьях, и о том, что ждет меня в этой незнакомой стране. А из головы никак не выходят слова задушевной песни:

Я иду не по нашей земле,

Просыпается вновь утро хмурое…

Действительно, хмурое, даже дождливое. А как в Москве? Неожиданно поезд резко остановился, будто уткнулся в какую-то преграду. Я вышел в коридор вагона и прямо перед собой на серой стене полуразрушенного здания прочел надпись: «Вин-Остбанхоф». Вена — Восточный вокзал. Вокруг сновали такси, двигались люди, слышалась не- умолкающая немецкая речь. Ко мне подошел человек в коротком коричневом плаще, вежливо спросил фамилию и жестом пригласил в стоящую неподалеку легковую машину…

Федчук принял меня в небольшом кабинете, в гостинице «Империал», расположенной на Ринге, центральной части Вены. Кабинет привлекал особым уютом и чистотой. Небольшой стол, книжный шкаф, диван, темные шторы. На книжных полках толстые тома на русском, английском и немецком языках, рядом с ними две спортивные гирьки — гантели. Чернильный прибор на столе, костяной, тончайшей резьбы, изображал старинный тирольский замок. Федчук сидел за столом в темном штатском костюме и что-то писал. Он сразу узнал меня, но встретил сдержанно, официально.

— Приехали? Ну, хорошо, хорошо, — неизвестно кого и за что похвалил он. — Как доехали, где осталась семья?

Узнав о том, что жена тоже сотрудница контрразведки, пообещал связаться с генералом и ускорить ее приезд.

— Да, брат, — отложив карандаш, заговорил он, — здесь не Германия. Не та Германия, где установлен народно-демократический строй, с которым можно сотрудничать. Здесь буржуазное государство. Да и не то сейчас время, когда почти каждый день ловили кого-нибудь из гитлеровских агентов и их вождей. Выжившие в западных зонах крупные специалисты германской разведки перестроились.

Федчук говорил медленно, спокойно. Сильные его руки неподвижно лежали на столе, словно отдыхали.

— Слив свои интересы с интересами Центрального разведывательного управления США, — продолжал он, — бывшие гитлеровские агенты являются сейчас самым активным элементом в наступлении вражеских разведок.

Начав говорить строго, даже сурово, глядя на меня исподлобья, Федчук постепенно смягчался. Голос и взгляд его становились теплее, дружественнее. У него и прежде была такая привычка.

Федчук достал пачку сигарет, пошарил в кармане спички и, закурив, продолжал:

— Так вот, сейчас западные разведки затевают против нас совместную агентурную операцию под шифрованным наименованием «Бейтегут» — («Добыча»), разработанную в ставке генерала Рейнгарда Гелена в баварском местечке Пуллах. Основная цель операции — собрать как можно больше документов в районах расположения советских воинских частей в Австрии.

Федчук прищурился, и в его глазах мелькнула хитринка.

— Но мы тоже не сидим сложа руки, — отметил он. Для организации противодействия этим планам я направил уже несколько своих сотрудников в советские военные комендатуры в нашей зоне. В одну из комендатур придется поехать и вам, пока вы не связаны здесь работой. Лучше всего… — и он прищурился, размышляя, — в комендатуру города М. Это совсем близко, почти рядом. К тому же у нас с нею хорошая связь.

— Вы хотите, чтобы я налаживал там работу?

— Совместно с аппаратом Военного коменданта и командованием частей организуйте усиленную войсковую охрану наших объектов, дозоры и засады, на подступах к ним. Затем усильте гарнизонную службу в городе как днем, так и в ночное время. Приобретите необходимые связи. Но не думайте, что это так же легко, как дома или в Германии сразу после войны.

Подумав, Федчук добавил доверительно:

— Не скрою от вас, что некоторые австрийцы запуганы. Тут, к сожалению, не последнюю роль сыграла странная пропаганда, которую проводили оккупационные власти союзников. В то время, когда мы искореняли нацизм, они укрывали видных австро-фашистов, поднимая шумиху о какой-то мести русских австрийцам. Поэтому при установлении связей надо искать индивидуальные подходы, искать и находить сочувствующих. — Подумав, он закончил с подъемом — Вобщем, беритесь за дело… действуйте. Там, в комендатуре будете пока и жить. Взглянув на часы, вызвал из гаража автомашину и предложил:

— Могу познакомить вас с центром города, если, конечно, хотите.

Я с радостью принял предложение.

— В сравнении с другими городами, в которых мне приходилось бывать, — говорил Федчук, — Вена представляет собой счастливое исключение. Здесь почти все, что нужно увидеть, расположено в центральной части, в Первом районе и особенно вдоль Ринга.

Говоря это, он сложил в папку лежавшие на столе бумаги и, старательно завязав тесемки, закрыл папку в сейф.

— Дело в том, — продолжал он уже на лестнице, — что кроме Первого района, признанного международным, где по межсоюзному соглашению запрещено проведение каких-либо односторонних акций даже в отношении местных жителей, в Вене имеется еще двадцать два других района, поделенных между военными властями четырех оккупирующих держав с соответствующими Военными комендантами в каждом из них.

На улице шел дождь, но, несмотря на это, выйдя из «Империала» — одной из лучших центральных гостиниц Вены, занятой советской администрацией, — мы оказались в оживленной толпе людей. Улица была заполнена пешеходами и автомашинами.

Шофер открыл дверцу, мы сели в машину и медленно двинулись по Рингу. За стеклом замелькали роскошные отели, фешенебельные магазины, рестораны, кафе.

Подав знак шоферу затормозить, Федчук показал мне обширный старинный парк; в нем утопали громады дворцовых зданий.

— Дворец Хофбург, — пояснил он, — постоянная резиденция последних императоров Австро-Венгрии.

Мы продолжали ехать, и я едва успевал вращать головой, стараясь рассмотреть и запомнить называемые Федчуком памятники старины.

— А здесь выйдем, — предложил он. — Резиденция австрийского парламента заслуживает того, чтобы остановиться, даже под дождем.

Выйдя из машины, я увидел изумительно красивое здание — монументальное, выдержанное в строгих классических формах. Центральная часть главного фасада придавала сооружению особую выразительность. Перед фасадом на высоком постаменте возвышалось беломраморное изваяние Афины Паллады — эллинской богини мудрости.

Обходя статую, Федчук сказал:

— Здесь она, видимо, для того, чтобы внушать населению, что депутаты парламента вдохновлены самой Афиной Палладой и что в мудрости их решений можно не сомневаться.

Постояв немного, мы опять сели в машину. Федчук закурил, открыл окно. В машину ворвался мокрый холодный ветер. Прикрыв снова окно, он продолжал:

— Многие гитлеровские разведчики хорошо знали темные пятна в биографиях некоторых высокопоставленных лиц и крикливых писак, о чем поведали представителям Центрального разведывательного управления США. Произошли встречи, и те охотно сменили хозяев. Вы знаете, как это делается, — сказал Федчук, повернувшись ко мне.

Заняв прежнее положение, он выдвинул пепельницу из дверцы, погасил сигарету и смахнул пепел с брюк.

— Теперь Госдепартамент США, — продолжал он, — через этих высокопоставленных агентов пытается влиять на политику Австрии во враждебном нам духе. Точно такая же картина в жандармерии и полиции.

Федчук замолчал. Несколько мгновений он всматривался в какое-то здание в глубине сада и заговорил вновь, перейдя на немецкий:

— С американской разведкой тесно сотрудничают активные агенты Гелена, пробравшиеся в руководство австрийской жандармерии и полиции. Они имеют хорошо налаженную связь с западными разведками и систематически информируют их о результатах своих наблюдений за советскими оккупационными войсками, предоставляя в их распоряжение любое досье и любые интересующие их сведения о любых лицах.

Дальнейшее путешествие привело нас еще к одному величественному зданию.

— Это Ратхауз, венская Ратуша, — продолжал пояснять Федчук. Ратуша стояла лицом к Рингу, от которого была отделена парком. Построена она в стиле весьма близком к готическому. Посреди лицевого фасада здания почти на сто метров ввысь вознеслась стрельчатая готическая башня. Ее венчала фигура закованного в латы знаменосца, с огромным штандартом в поднятой руке.

— Эту фигуру, — сказал Федчук, — венцы окрестили «Железным рыцарем Ратуши». Ее изображение стало эмблемой Вены.

Здание Ратуши я осматривал с глубоким волнением: я знал, что там, в ее огромных сверкающих залах, множество раз дирижировал оркестром, исполнявшим чарующие мелодии, сам Иоганн Штраус.

— Наше положение усложняется еще и тем, — продолжал знакомить меня с Веной Федчук, — что в Австрии, и особенно в Вене, свили себе гнездо до шестисот тысяч беглых фашистов и предателей.

Федчук сморщился. Вынул из кармана платок, вытер им руки. Всегда спокойный и невозмутимый, после паузы он добавил:

— Всем им нужна работа, а в Австрии после войны безработица возросла почти, в два с половиной раза. В Вене, например, более двадцати процентов жителей — безработные. И это никого не волнует. Наличие хронической безработицы отвечает интересам предпринимателей, да и разведок западных стран. Изнемогающему от голода они бросают кость или кусок хлеба и, посылают его вредить. Так «гуманисты» — империалисты выжимают нужные им плоды даже из тощего поля безработицы.

Обогнув здание Венского университета, мы выехали к закованному в гранит Дунайскому каналу. Сам Дунай находится далеко от центра города, на его восточной окраине, но и канал, омывающий центр, оставляет впечатление достаточно широкой и полноводной реки.

Свернув направо, мы оказались у собора святого Стефана — знаменитой архитектурной достопримечательности Вены. Выйдя из автомашины, я увидел громаднейшее сооружение, исключительное по своей красоте.

— Говорят, что собор строился более четырехсот лет, — заметил Федчук. — Одна из башен собора была повреждена во время бомбежки Вены англо-американской авиацией и полностью восстановлена нашими воинами. А ведь шпиль собора возносится на высоту ста тридцати восьми метров. Кстати, сейчас увидим оперный театр, на восстановлении которого также работают советские военнослужащие.

Проехав немного по Рингу, мы остановились у сильна разрушенного здания театра. Под его сводами одиноко маячили старческие полусогнутые фигуры, доносились звуки мелодий. Оказалось, что у стен разбитого театра приютились музыканты, живущие подаянием.

— Вот видите, — строго сказал Федчук, — в самом центре, можно сказать, в сердце города, рядом со сказочной красотой и богатством бедность и нищета. А на окраинах еще хуже. В поисках пропитания люди идут к мусорным свалкам. Вместе с тем австрийское правительство, несмотря на наши возражения, ввело оккупационный налог с населения, к тому же вдвое превышающий расходы по оккупации. Теперь излишки от этого налога направляются на возрождение австрийской армии, создаваемой незаконно.

После театра мы поехали по узенькому и совершенно безлюдному переулку, заваленному кирпичами и щебнем.

— Работы по очистке улиц ведутся медленно, — как бы между прочим заметил Федчук. Потом достал сигареты и предложил: — Покурим? Я что-то не вижу, чтоб вы курили.

— Хотя курение, как говорят, самая что ни на есть мужская привычка, я как-то не смог ее приобрести, — пошутил я.

— Тогда вы в Австрии не прогорите, — пошутил в свою очередь Федчук. — Дело в том, что, помимо оккупационного налога, налога на зарплату, на пособия по безработице, жилищного, нефтяного, культурного, здесь также введены налоги на такие товары, как табак, спички, сахар, соль, керосин. Поневоле люди бросаются в любое пекло. И как показывает жизнь, фашистское охвостье охотно идет в услужение разведкам западных оккупационных стран.

Выехав из переулка, я увидел множество замечательных по архитектуре зданий, совершенно не пострадавших от войны, в окружении уютных площадей и тенистых улиц.

— Зайдемте, пока я не заморил вас голодом, — предложил Федчук. Мы оказались в знаменитом кафе «Либер Августин», где не только позавтракали, но и осмотрели автографы, запечатленные на сводчатом потолке одной из комнат Моцартом, Марк Твеном, Штраусом, Карузо, Шаляпиным и другими знаменитостями. Оставив кафе, мы подошли к величественной «колонне Чумы» на Грабене. Площадь была безлюдной, и Федчук заговорил вновь:

— Нас здесь буквально осаждают все категории шпионов: и черпающие информации из личных наблюдений, и подбирающие обрывки писем и других бумаг с русским текстом в районах дислокации наших частей, и подслушивающие телефонные разговоры, и те, кто ищет возможность раскрыть секрет из личных контактов с советскими военнослужащими— все они одинаково опасны. Но самой опасной стала небольшая группа геленовских разведчиков, владеющих русским языком, нацеленная на вербовку советских граждан. В ее распоряжении проститутки, мелкие дельцы, шулера. Будьте особенно осторожны к деятельности этой группы.

Федчук замолчал. Лицо его помрачнело. Мы медленно пошли к ожидавшей нас машине.

— Все это я вам говорю не для страха, а для уяснения оперативной обстановки, в которой придется бороться с вражеской агентурой. Должен с уверенностью сказать, что, если бы не шпионаж и не провокации западных разведок, мы имели бы с австрийскими гражданами самые добрые и ничем не омрачаемые отношения, они, в своем подавляющем большинстве, не питают к нам никаких враждебных намерений.

Как прилежный ученик на уроке, я внимательно слушал каждое слово Федчука, думая о том, как применить свои знания и опыт в конкретных условиях Австрии.

— Теперь о конспирации, — остановившись, сказал Федчук. — Вы, конечно, понимаете, что мы работаем в тишине. С народом, обязательно с народом, но в тишине. И если вдруг возникает стрельба, драка со шпионом, погоня, то это значит, что где-то в работе контрразведки произошел просчет. Допущена ошибка, позволившая ее противнику догадаться о грозящей опасности и принять ответные, порой отчаянные меры. Кроме того, такие просчеты чреваты здесь и политическими последствиями.

Я смотрел на Федчука, ожидая его предложения, но он быстро проговорил:

— Теперь, кажется, все. Пойдем к машине.

Возле машины, подавая мне руку, он сказал:

— Итак, пару дней знакомьтесь с городом, а потом — за дело. Шофер отвезет вас в комендатуру М. До свиданья, желаю успехов.

— Спасибо, до свиданья, — ответил я.

Садясь в машину, я осмотрелся, прислушался. Дождь кончился, над Веной сияло солнце.

Глава II. Что происходит в тишине

Австрийский городок М., в котором мне предстояло работать, был расположен южнее Вены, в живописном уголке вечнозеленых отрогов восточных Альп.

Центральная часть города состояла из причудливого переплетения старинных кривых и коротких улочек, тупиков и площадей с памятниками жертвам чумы и архитектурными ансамблями разных времен и стилей, от которых веяло глубокой древностью. Ближе к окраине строения были проще, улицы шире. Здесь размещались мелкие ремесленники, лавочники, землевладельцы, не вполне опрятные закусочные и парикмахерские. На многих зданиях со времен войны все еще сохранились поспешные росчерки наших саперов: «Проверено, мин нет» или «Дом разминирован». И эти надписи напоминали наших солдат, которые, казалось, до сих пор стоят у этих домов, оберегая мир и покой в городе.

Военная комендатура размещалась в отдельной небольшой двухэтажной вилле, расположенной хотя и не в самом центре, но поблизости от него. Здесь же был сад, отгороженный от прилегающих к нему дворов густой проволочной сеткой и сплошными зарослями виноградных лоз. С улицы к зданию примыкали различные коммерческие заведения: магазины, парикмахерские, закусочные и гостиницы с витринами, подражающими венскому шику. Первый этаж виллы был занят под казарму для солдат, несущих в городе гарнизонную службу, на втором — находились служебные кабинеты офицеров.

Встретил меня Военный комендант города Ибрагим Салбиев — молодой, высокий, стройный и, как мне показалось, энергичный осетин. На меня смотрело его лицо, с твердо очерченными губами и темными дугами сросшихся над переносицей бровей. Узнав о том, кто я и откуда, он не скрыл своего удовлетворения:

— Хорошо сделали, что и тебя прислали на помощь, — с едва заметным акцентом заговорил он. — Я ведь чуть не околел здесь. Противная работенка. Каждый день только и жди какой-нибудь каверзы. Правда, есть и хорошие люди, сочувствуют нам от души. Только везде дипломатия требуется, а я ведь не дипломат, а военный.

Мы оба были майоры и как-то сразу перешли на непринужденный тон.

— У нас здесь много друзей, и мы должны постараться, чтобы их стало еще больше.

— Я ведь кадровый строевик, — посетовал на свое теперешнее положение Ибрагим, — командовал батальоном. И вот выдвинули сюда. Предшественник срочно убывал на учебу, и его надо было кем-нибудь заменить.

— Теперь держись, раз уж взялся, — подбодрил его я.

В ответ Ибрагим сокрушенно покачал головой и с оттенком грусти заметил:

— Я решил, что лучше пойти добровольно, чем добровольно-принудительно.

Разговор прервал приход переводчика. Он напомнил коменданту о просьбе бургомистра — оказать помощь во временном расселении нескольких австрийских семей, пострадавших от наводнения при разливе реки.

— А среди них нет бывших фашистов? — поинтересовался Ибрагим.

Переводчик пожал плечами.

— Речь идет о стихийном бедствии, — вмешался я.

— А разве мы из-за них мало бедствовали? — выложил Ибрагим свое кредо, — пусть теперь победствуют и они. Я машинально вытащил платок и провел им по лицу, отирая пот.

— Но еще никто не сказал, что там фашисты. К тому же, нельзя считать фашизм отличительной чертой какой-либо национальности. Советскому военному коменданту полагается быть великодушным, — возразил я.

— Я должен быть прежде всего великодушен к тем, кто боролся с фашизмом. А вот попадаются такие подлецы: чуть что не так, сразу начинают шуметь на комендатуру: «Рука Москвы», «Рука Кремля». Этим одно имя — провокаторы.

— Так пусть «Рука Москвы» будет доброй и приютит обездоленных, пока они оправятся от несчастья и приведут в порядок свои хозяйства.

Ибрагим потянулся к портсигару и закурил. В узких, темных его глазах вспыхнул лукавый огонек.

— Да я уже решил им помочь и без этого спора. А это, так, для проверки правильности принятого мною решения, путем выяснения общественного мнения.

Мы улыбнулись, и он тут же поручил переводчику связаться с дежурным помощником Комаровым и передать ему распоряжение о расселении пострадавших крестьян в квартирах беглых нацистов, забронированных для прибывающих офицеров. Позже, во время обеда, Ибрагим познакомил меня со всем офицерским составом комендатуры.

Заместителя по политчасти у него не было; его заменял капитан Нестеренко, которого во время знакомства Ибрагим назвал «хорошим пропагандистом». Это был молодой офицер с широкоскулым лицом, на котором особенно выделялись большой мясистый нос и полные, немного выпяченные губы. Было три дежурных помощника: высокий худощавый брюнет— капитан Комаров и два располневших блондина — старшие лейтенанты Обухов и Константинов.

— Это наши мушкетеры — Атос и Портос, — шутя сказал Ибрагим, представляя их мне.

Все они занимались главным образом советскими военнослужащими, прибывающими в город или убывающими из него, их размещением, снабжением, а также участвовали в гарнизонной службе.

Молодой офицер лейтенант Ясыченко, рыжеволосый, с детским лицом, ведал вопросами пропаганды среди населения и большую часть дня проводил в бургомистрате и учреждениях культуры. Старший сержант Захаров считался командиром комендантского взвода, хотя солдат было не более двух отделений. Вольнонаемный — чернявый и коренастый сибиряк Бугров исполнял обязанности переводчика.

Я сразу отметил, что все они жили дружно и относились друг к другу с уважением. Это была заслуга Ибрагима, его открытой честности и прямоты, с которыми он относился к людям.

Жили они на втором этаже большого дома, расположенного поблизости. Это позволяло всегда быть наготове и спокойно отдыхать. Питались сообща в небольшом салоне своего дома.

Меня приняли с открытой душой и сразу же после обеда показали предназначенную мне комнату. Окна ее выходили на юго-запад, из них, как на ладони, был виден город, одетый в зеленый наряд.

Вечером Ибрагим ознакомил меня с положением дел в комендатуре и городе, подробнее охарактеризовал людей, а я, в свою очередь, доложил о главной цели приезда.

Почти до рассвета беседовали мы с ним об обстановке, условиях работы.

В ту быстро пролетевшую ночь многое довелось мне узнать о подлой и грязной клевете, которой поливали мою страну и мой народ недобитые фашисты. Ибрагим показал один из профашистских листков так называемой «Освободительной партии Австрии» — «Ди нойе фронт», в которой действительных освободителей — советских воинов, недобитые австро-фашисты в западных зонах называли «душителями свободы», которые «не дают свободно дышать в своей оккупационной зоне».

— Не хватает слова «фашистам», — уточнил я.

По рассказам Ибрагима выходило, что определенные органы в западных зонах действительно не мирятся со свободой тех, кто боролся с фашизмом. Со всей строгостью приводят они в исполнение приговоры судов против патриотов, а обвинения против нацистских предателей аннулируются за давностью. Такие государственные учреждения, как радио и телевидение, ведут систематическую клеветническую пропаганду против Советского Союза и социалистических стран. Недобросовестные издатели наводняют страну неонацистской и реваншистской литературой, отравляющей сознание молодежи восхвалением гитлеровского режима и войны.

Когда же я попросил Ибрагима назвать людей, на которых, по его мнению, можно будет мне положиться, то, в противовес мрачным его рассказам, их оказалось столько, что невозможно было запомнить и записать, начиная с полиции, бургомистра и кончая простыми людьми — рабочими, служащими, ремесленниками.

С тревогой и вместе с тем с какой-то уверенностью в успех ложился я в постель в своей одинокой квартире. «Обстановка, конечно, здесь сложная, противоречивая, — думал я, — но, может быть, и не в такой степени, как охарактеризовал Ибрагим. Буду искать опору в людях».

Утром Ибрагим собрал всех офицеров и доложил о поставленной перед нами задаче по усилению охраны военных объектов. Решили вместе с дежурными помощниками выехать в наши воинские части и еще тщательнее ознакомиться с их расположением и охраной.

Свою работу мы начали с военного аэродрома, находящегося в нескольких километрах от города. Местность вокруг была ровной и гладкой, и только со стороны дороги протянулась полоса кустарника с небольшим овражком, залитым водой. К оврагу примыкали маленькие огороды с будочками, принадлежащие австрийцам. Мы пришли к выводу, что за этим участком следует понаблюдать, т. к. и овраг и кустарник могли быть неплохими укрытиями для любопытных.

В штабе части нас радушно встретил загорелый светловолосый полковник. Поздоровавшись с комендантом, он прежде всего осведомился, что натворили его «летуны». Когда же мы доложили о цели визита, он сморщился и сразу потерял интерес к разговору.

— Людей нет, — сокрушенно развел он руками. — Да и какие могут быть здесь шпионы? У меня ведь все на виду. Я же летаю, а не роюсь в земле, не прячусь. И для того, чтобы увидеть мое оружие, достаточно хотя бы одним глазом посмотреть в небо.

С этими словами он поднял голову к потолку и указал пальцем на прикрепленную к нему модель самолета:

— Вон смотрите…

— Да, но враг интересуется не только самолетом в воздухе, — возразил я. — Ему важно сосчитать самолеты, выяснить, как они охраняются, как вооружены. Наконец, воспользовавшись беспечностью, сфотографировать их, да и прихватить с собой кое-что из того, что плохо лежит.

— Разве что-нибудь ожидается? — насторожился полковник.

— Ожидается, — резковато ответил я.

— Ну, раз так — выставлю пост.

Мы договорились с полковником о том, что он сам подберет хороших, бойких ребят и сам их проинструктирует. Для наблюдения за кустарником, оврагом и огородами будут выделены дозорные. Поддержание постоянной связи с аэродромом Ибрагим возложил на Комарова.

Расставались мы с новым знакомым, как старые друзья. Он даже любезно пригласил нас в одно из ближайших воскресений съездить с ним на рыбалку в район Аланда[1].

В самом городе М., в здании бывшей Военной Академии, размещался один из крупных штабов группы. Ибрагим познакомил меня с начальником этого штаба, который оказался бывшим пограничником. С ним мы договорились быстро. Нам достаточно было его заверения в том, что он лично займется вопросом усиления охраны штаба. Ибрагим, в свою очередь, обязался обеспечить эффективное патрулирование на подступах и взял на себя постоянную связь с этим объектом.

Кроме штаба, в городе размещались еще небольшие подразделения артиллеристов и связистов. Они находились в окружении городских построек, и часть их территории очень хорошо просматривалась с верхних этажей и чердаков нескольких прилегающих к ним зданий. Мы поговорили с командирами, и они пообещали, что учтут это обстоятельство при организации охраны. Проверят, не ведется ли наблюдение за расположением частей из окон и чердаков.

Для связи с артиллеристами Ибрагим назначил старшего лейтенанта Константинова, а к подразделению связистов прикрепил старшего лейтенанта Обухова, предложив им бывать почаще в этих частях.

Всю первую неделю я почти не выходил из комендатуры. За это время Ибрагим познакомил меня с бургомистром и его заместителем, начальником полиции, кстати, и тот и другой оказались коммунистами, с начальником жандармерии, с редактором и издателем местной газеты, о котором ходили нелестные слухи о его службе в СС, и множеством других официальных и частных лиц, которым представлял меня, по моей просьбе, как офицера по контролю за денацификацией.

Все они были со мной любезны и обходительны, обещали искреннее сотрудничество, радовались возможности обходиться без переводчика. Жизнь в городе шла спокойно, происшествий не было, и мы целиком погрузились во внутренние дела.

Многие ночи просиживали мы с Ибрагимом над графиками и схемами или носились по городу, изучая и проверяя организацию охраны и бдительность патрулей. Эти личные проверки помогли нам правильнее расставить силы и поднять ответственность людей за несение гарнизонной службы.

И только перед самым рассветом отвечал я на письма Ольги, которая регулярно сообщала о своей жизни в далекой Москве. Из ее писем я знал, что она уже представила документы, необходимые для получения разрешения на выезд в Австрию, и теперь с нетерпением ожидала ответа.

Как-то рано утром я сквозь сон услышал голос Ибрагима. Быстро поднялся, отворил дверь.

— На аэродроме задержали австрийку, звонили, что ждут тебя. Поехал бы я и сам, но не могу. Сегодня приемный день, и Обухов доложил, что уже появились первые посетители. Машина ждет у подъезда.

Я быстро собрался и уже через тридцать минут подъезжал к штабу авиационного подразделения.

След велосипеда на проселочной дороге к аэродрому обрывался у кустарника, заслонявшего собой стоянку самолетов и различные вспомогательные постройки. Сержант Филиппов и солдат Семенов, совершавшие в дозоре обход аэродрома, насторожились. Поручив Семенову наблюдение за дорогой, Филиппов неслышно вошел в кустарник.

Было раннее, ясное утро. Восходящее солнце играло своими лучами в густой листве. Весело щебетали птицы. Из далекой деревни доносилось звонкое и раскатистое пение петуха. В кустарнике еще держалась прохлада.

Филиппов двигался осторожно, тщательно осматривая каждый куст, каждую ямку. «Может, солдат на велосипеде возвращался в казарму, а затем пересел на попутную автомашину, погрузив на нее велосипед», — подумал он, но сразу же отказался от этой мысли: следов автомашины на дороге заметно не было.

Но вот за кустами в канаве что-то сверкнуло… Велосипед! Послышалось шуршанье, шаги. Ветви раздвинулись, Филиппов встал. Навстречу ему шла молодая девушка со свежим букетом полевых цветов. Заметив Филиппова, она вздрогнула, отшатнулась, но затем, смущенно улыбнувшись, сказала, указывая на цветы:

— Цветы. Сегодня приезжает мама.

Филиппов понял, что речь идет о цветах для матери, но помнил он и недавнее указание своего командира о том, — что всех подозрительных лиц, появившихся в районе аэродрома, необходимо задерживать и сопровождать в штаб.

Девушка уже взялась было за велосипед, но Филиппов остановил ее. Подозвав Семенова, оставил его вместе с девушкой, а сам двинулся туда, откуда она появилась. Пройдя метров сто, вышел на опушку кустарника к подсобным бытовым и хозяйственным постройкам подразделения. За ними шли штаб и казарма, а дальше аэродром с длинными рядами боевых самолетов.

— Задержу, — решил он, — а там разберутся.

Вернувшись назад, он указал девушке на дорогу к штабу.

— Приезжает мама, приезжает мама, — слезливо повторяла она и вдруг заплакала тихо и протяжно.

— Значит, вы говорите, — уточнял я у Филиппова, — что с того места, откуда шла девушка, хорошо виден аэродром?

— Как на ладони. Это меня и насторожило.

— А вдруг девушка выбросила в кусты какие-либо компрометирующие материалы. Вы не осматривали кустарник?

Филиппов смущенно заулыбался, но вскоре нашелся и отрапортовал:

— Для этого надо человек десять солдат.

— Кустарник мы осмотрим, — вмешался авиационный полковник и приказал Филиппову позвать к нему командира роты охраны.

— Кстати, — попросил я, — дайте, пожалуйста, указание проверить также, растут ли в кустарнике цветы, из которых составлен ее букет.

Вскоре полковник вышел, и я пригласил австрийку, сидевшую на длинной скамье около штаба под охраной солдата Семенова.

Молодая, привлекательная, одетая в простое легкое платье, она остановилась у стола, все еще вытирая глаза совсем крошечным зеленым платочком. И я почувствовал жалость к этому существу, такому юному — почти ребенку — и такому хорошенькому.

— И все-таки все надо проверить. Жизнь куда сложнее, чем представляется нам, — подумал я.

— Фамилия, имя?

— Химмельрайх Эльза. Я ученица парикмахера в местечке В.

— Что делали у аэродрома?

— Сегодня из больницы выходит мама, и я спешила встретить ее с букетом цветов. Она их так любит…

Австрийка замолчала, сжимая и разжимая платочек, будто не решаясь продолжать разговор.

— Но разве цветов нет в городе?

— О, цветов много, но вряд ли такие купишь. Не зря у нас говорят: к чему цветы, если они не пахнут. Вы понимаете?

— Предъявите, пожалуйста, все, что имеется при вас.

Недоуменно улыбаясь, она протянула букет цветов.

Вскоре раздался телефонный звонок. Взяв трубку, я услышал голос авиационного полковника:

— На месте задержания ничего подозрительного не обнаружено. Цветы растут точно такие, — сообщил он и с добродушием в голосе добавил, — по-моему, зря держим фрейлейн.

— Да, да, — ответил я ему, — благодарю вас.

А сам подумал: «Попробую объяснить ей все получше, ведь мы ей не причинили вреда».

— Вы, наверное, считаете нас бесчеловечными…

— Что вы, что вы, я все понимаю, — возразила она. — На для меня главное — не опоздать к поезду. Если вы меня больше не задерживаете, то я еще успею. Кстати, — заметно осмелев, продолжала австрийка, — пусть ваша жена или подруга обязательно посетит наш салон. Наши прически славятся даже в Вене. А недавно мы получили новые образцы из Парижа и Рима. Они просто шикарны.

Девушка выбежала на улицу и еще издали протянула руку к велосипеду. И это движение показалось мне необычно быстрым и нервным. В следующую секунду я уже был рядом с ней и, перехватив руль, сам повел велосипед следом за нею.

Будто бы начиная заигрывание, я попросил:

— Вы знаете, мне очень трудно устоять от соблазна прокатиться на вашей машине по полю аэродрома. Хотя бы так, в два круга.

— Пожалуйста, — усмехнулась она, — я думаю, это не займет много времени.

Я вытащил гаечный ключ, намереваясь опустить руль и приподнять немного седло. И с этого момента наши роли переменились.

— Ах, так, — улыбаясь, воскликнула она, — может быть, лучше придумать другое…

— Что же именно?

— Ну, скажем, завтра на стадионе или за городом.

— Вы так любезны. Но вам, видимо, мало знаком азарт спортсмена.

— Нет, нет, — возразила она, опустив голову, — обязательно приходите, и вы можете рассчитывать хоть на двадцать кругов.

— Вы лишь разжигаете во мне любопытство.

— Но вы можете сломать машину, а я только на полтора-два часа выпросила ее у подруги.

— Об этом не беспокойтесь.

И я сделал несколько оборотов гайки под седлом. Она легко поддалась нажиму.

Австрийка рванулась ко мне, схватила за руку.

— К чему упрямство? Ведь я же вам обещаю… и не только велосипед, все, что хотите…

— Но ведь упрямиться начали вы.

Наблюдавшие за этой сценой издали авиационный полковник и несколько солдат подошли ближе.

В то самое время я смотрел в пустотелую стойку седла, извлекая из нее свернутые в трубку бумаги. А они сыпались, как снег, на темно-зеленое поле аэродрома.

Полковник поднял один из листиков, перепачканных грязью: «Полевая почта номер…»

— Сволочи! — только и произнес он. — Не брезгуют даже помойкой.

Беглый осмотр бумаг показал, что все они состояли из обрывков конвертов и писем солдат, выброшенных на свалку.

— Но ведь эти бумаги должны сжигаться? — напомнил я авиационному полковнику.

— Верно. Чего греха таить, плохо мы еще следим за порядком. Но я, ей богу, возьмусь за это.

— Стойте, стойте, смотрите, — подозвал я полковника к себе.

В пустотелой стойке руля лежала свернутая в трубку узкая полоска плотной бумаги. Я даже не сразу нащупал ее, просунув палец внутрь стойки. С левого ее края столбиком типографской краской были изображены силуэты боевых самолетов, а правее, рядом с несколькими из них, карандашом были помечены цифровые обозначения.

Заглянув в сумочку для инструмента, я увидел и карандаш.

— Окажись мы с вами чуть-чуть доверчивее, — сказал я, обращаясь к полковнику, — все данные об аэродроме улетели бы в Мюнхен и Вашингтон. Это, конечно, предположительно. Возможно, что и в Лондон или Париж.

Полковник с ненавистью посмотрел на австрийку и, видимо, хотел резко обойтись с ней, но первым заговорил я:

— Так вот какие вы собирали цветы, Эльза Химмельрайх. Они действительно пахнут. Но запах у них… отвратительный.

— Я ничего не знаю. Я вам уже говорила, что велосипед чужой. Я не шпионка. — Она заломила руки, и слезы покатились по ее щекам. — Можете мне не верить, конечно, но это так.

Теперь лицо ее было суровым и злым, щеки побледнели.

В машине я не обменялся с ней ни единым словом, а через полчаса передал следователю. «Тевтонский вирус», — подумал я. И не ошибся.

— Как же ее втянули в эту преступную авантюру? — спросил я следователя, явившись к нему спустя несколько дней.

— Пока говорить рано, — ответил он. — Как-то она посетила кинотеатр в Вене, посмотрела американский кинофильм о гангстерах. Сидевший рядом молодой человек заговорил с ней во время сеанса, а по выходу из кинотеатра пригласил в кафе. Затем они встретились еще несколько раз, и за это время молодой человек, называвший себя художником, сблизился с нею. Узнав с ее слов о том, что отец ее, фашистский летчик, погиб на восточном фронте, и о том, что она проживает в районе города М., он предложил ей собирать на свалках мусора у аэродрома любые бумаги с русским текстом. Вознаграждение за добычу и доставку бумаг обещал выплачивать при их передаче.

Пока следователь говорил, я глядел на окно и думал, что уже не раз слышал, а порою рассказывал и сам подобные истории о превращении легкомысленных людей в шпионы. Все они складывались будто бы по стандарту, как в оперетте.

— Со временем, — продолжал следователь, — он стал ей давать и другие задания, в частности — опознавать типы самолетов, находящихся на аэродроме, по изображениям силуэтов, проставлять их количество. Эльза недолго размышляла над полученными заданиями: ее интересовали лишь обещанные деньги. Так она превратилась в шпионку.

— Теперь мне ясно, почему Федчук с такой настойчивостью требовал усиления охраны военных объектов.

— Несомненно, он требовал этого не без оснований. Я помню: среди остатков конвертов с номерами полевых почт, обрывков газет и писем был один лист бумаги со списком русских фамилий, написанных буквами русского алфавита… Судя по показаниям Эльзы, и в этом ей можно верить, бумага эта явилась плодом ее собственной фантазии. Желая заработать побольше денег, она записывала русские фамилии на кладбище советских воинов, погибших за освобождение Вены, а затем сообщала о них «художнику», как о новых своих знакомствах, могущих быть источниками информации. И требовала от него все больших вознаграждений.

— Вот вам и невинное дитя, — пошутил я.

— Да, из молодых, да ранняя, — засмеялся следователь.

Вечером в комендатуре мы опять встретились с Ибрагимом, зашли в мой кабинет.

— Поздравляю, — сказал ему я.

— Меня-то за что, — обиделся Ибрагим. — Я ведь не контрразведчик. Это вас поздравлять надо.

— Не стоит прибедняться, — возразил я. — Все мы делали это дело. Общая у нас борьба, общие и заслуги. Даже и не заслуги, а результаты труда.

— Ну, а эти обрывки бумаг, — робко поинтересовался Ибрагим, — неужели из них можно извлечь что-либо ценное?

Я молча открыл сейф, достал из него тоненькую синюю папку и лист бумаги с отпечатанным текстом.

— Вот послушай, — и начал читать:

«Несмотря на благоприятные возможности последних месяцев, сбор „трофейных документов“ в пунктах дислокации, на полигонах, аэродромах и в районе маневров не был организован достаточно хорошо. Для центра представляет интерес любой обрывок бумаги. У нас имеются хорошие специалисты, способные правильно оценить добытые материалы. Даже небольшой клочок бумаги может свидетельствовать о настроении населения Советского Союза, о политическом и экономическом положении в СССР».

— Эта копия директивы геленовской разведки, — сказал я Ибрагиму. — Субъекты, подобные Эльзе, все еще рыщут вокруг наших частей. Западные разведки стремятся использовать любую возможность, чтобы получить нужные им сведения. И нам еще придется не раз сталкиваться с их агентами, поэтому я тебе все это и говорю.

— Ну, что ж, будем стараться, — улыбаясь, ответил он и уже весело сообщил: — А у меня тоже приятная новость. Сегодня магистрат единодушно решил переименовать одну из улиц М. — Леопольдштрассе на Лагутинштрассе, в честь сержанта Лагутина, погибшего в бою за освобождение города от немецких фашистов, и запросил мое согласие на сей счет. Конечно, я согласился. Теперь завтра они приглашают меня на церемонию подписания протокола. Пойдешь со мной?

— На церемонию так на церемонию, я церемониться не собираюсь, — ответил я.

В коридоре Ибрагима ждала незнакомая женщина. Она смущенно улыбалась и, говоря по-немецки, протягивала ему какую-то бумагу.

— Она говорит, — сказал я, — что пришла от имени жильцов дома, в котором живет, с жалобой на магистрат. В доме сильно протекает крыша. Магистрат давно обещает отремонтировать ее, но ничего не делает. А так как жильцы знают, что Советская комендатура помогает простым людям, то и направили ее сюда с жалобой на магистрат.

— Скажите ей, что она правильно сделала, что пришла, — попросил меня Ибрагим. — Поможем, расшевелим магистрат. Пусть передаст жильцам, что мы поможем, позаботимся о простых людях.

Взяв ее заявление, Ибрагим вызвал Бугрова, предложил сделать перевод и после этого связать его с магистратом.

Благодаря коменданта и все время кланяясь, женщина вышла.

— Не уставай, не уставай творить добро, — пошутил я. — Помнишь, как писал Руставели: «Что отдашь — вдвойне прибудет».

— Ах, доброе слово — дверь в сердце, говорят осетины, — улыбаясь, заключил Ибрагим.

Спустя несколько дней я проснулся от удара камушка о стекло.

— Вставай, вставай, поехали, — донеслось снизу. На улице едва занимался рассвет, в комнате стоял полумрак. Наступало воскресное утро, когда так хотелось поваляться в постели.

Распахнув окно, я увидел авиационного полковника в синем спортивном костюме и белой войлочной шляпе на голове.

— Доброе утро, Иван Пантелеевич. Что случилось?

— Здравствуй, здравствуй, случилось страшное дело: говорят, что в Аланде клюет форель.

— Что вы, Иван Пантелеевич, разве я могу так, экспромтом?

— Можешь, можешь. Давай-ка «в ружье», как говорят, и за мной.

— Но как же так?

— Поехали, поехали, — услышал я из соседнего окна голос Ибрагима. — Моя машина тоже готова.

— Ну вот, — подхватил снизу полковник, — сам комендант благословляет эту поездку. Теперь, как будто, все по уставу. Даю пять минут на сборы. Считайте, что время уже засечено.

Не помню, как я собрался, но полковник вобщем остался доволен.

Вырвавшись за город, машина устремилась вверх по извилистой дороге.

Тот, кто не бывал в этих местах, едва ли сможет представить себе всю красоту здешней природы. Гладкая асфальтированная дорога, в воздухе ни пылинки, пьянящий аромат цветов, сверкающая на них роса. Горы, вверху скалистые, внизу покрыты дремучим лесом, а по другую сторону от дороги, в глубокой пропасти, река, бегущая по камням, с невысокими, но шумными водопадами и водой, прозрачной, как небо.

По извилистой дороге мы подъехали к реке и остановились в редком кустарнике на отлогом берегу бурного, пенистого Аланда. Полковник сразу же побежал к реке и первым забросил блесну — маленькую раскрашенную рыбку из металла с навешанными на нее крючками.

Купленный мною недавно в М. спиннинг итальянского производства с удобной, но слишком уж капризной катушкой не был еще освоен на практике и потому поначалу доставлял мне одни лишь огорчения и неудобства. Леска в моих руках то раскручивалась сзади, то перебрасывалась через реку, то цеплялась за коряги в реке. Поэтому мне пришлось много побегать и даже побарахтаться в леденящей воде с часами на руках, о которых совсем забыл, спасая свою блесну от обрыва.

Но с того момента, как остановились часы, мне действительно посчастливилось. Внезапно я ощутил легкий рывок, и спиннинг сразу потяжелел. Рванув его на себя, начал быстро накручивать леску. На поверхности воды что-то блеснуло. И вот на солнце засияла, форель. Постепенно заработала «служба тыла». Гриша, шофер полковника, соорудил из камней подобие полевой плиты, поставил на нее сковородку, подложил щепки…

Солнце было уже близко к закату, когда мы возвращались из этой веселой поездки. Безмятежно мчась по асфальту мимо деревушек с небольшими аккуратными домиками, мимо металлических сеточных изгородей, мимо садов и виноградников, мы, наконец, стали подъезжать к городу М.

На перекрестке дорог остановились, чтоб распрощаться. Полковнику надо было сворачивать вправо, а нам налево. Поблагодарив его за приглашение и договорившись о новой поездке недели через две-три, мы расстались с ним.

Вскоре подъехали к окраине города. Рассеянно взглянув на здания бывшей австрийской Военной Академии, в которых размещался теперь один из крупных штабов наших войск в Австрии, я от неожиданности вздрогнул. Словно очнулся в испуге от долгого, сладкого забытья, — настолько не вязалась атмосфера нашей беспечности с тем, что увидел я на сумрачном пустыре, в стороне от дороги.

— Стой! — крикнул я шоферу.

Перемахнув через высокий забор, от тени к тени, отбрасываемой на траву соснами, согнувшись, перебегал человек, за которым гнались несколько военнослужащих.

Поняв, что ему не уйти, и заметив вдруг на дороге автомашину, он бросился к ней. Теперь мы с Ибрагимом мчались ему наперерез.

Вижу: беглец на дороге и, со страха не разглядев, что автомашина под русским номером, жестом просит остановиться.

Шофер сбавляет ход, я открываю заднюю дверцу, и он грузно валится на дно машины, к моим ногам.

— Благодарю, благодарю, — хрипит он и, задыхаясь от недостатка воздуха, дышит, как паровоз, набирающий пар.

Услыхав громкую русскую речь и лязг закрывающихся ворот, наш «гость» зашевелился и настороженно приподнял голову. Но здесь я предложил ему встать и вывел к освещенному месту.

Передо мной стоял молодой австриец в грязной изорванной одежде. Лицо его было желтым, брови кустиками, и под ними маленькие. глазки. Казался он очень некрасивым. Из-за пазухи его рубашки выпирал груз. Руки и ноги были измазаны помоями. Несколько секунд смотрел он на обступивших его солдат расширенными от ужаса глазами и вдруг залепетал:

— Я не виноват, я не виноват.

— Выверните карманы, — приказал я, не обращая внимания на его лепет.

Он медленно вывернул карман за карманом. Оба они были дырявые и пустые.

— Опустите рубаху.

— Там только картофельная шелуха, — жалобно застонал он, — пощупайте…

Я жестом повторил требование.

Рубашка медленно поползла вверх, и сразу же к моим ногам посыпались грязные клочки бумаг, причем на некоторых из них нельзя было даже разобрать текста — он был смыт летним дождем. Но шпионов это ничуть не смущало. Ведь Гелен в своей директиве похвалялся наличием у него хороших специалистов. Пусть и они покопаются в грязи. Не зря же, видно, им платят за «труд».

Собрав и аккуратно сложив трофеи, я пригласил задержанного в кабинет для предварительного опроса.

— Фамилия? — обратился я к перепугавшемуся австрийцу.

— Вайтман Францль. Я безработный. Вы меня, наверное, принимаете за врага, но я ваш друг… и все мое преступление состоит в том, что я голоден.

В этот момент распахнулась дверь, и в комнату вошел молодой капитан, которого я уже знал, как командира комендантского взвода по охране штаба, в районе которого был задержан австриец.

— Так это вы задержали булочника? Слава богу! А мы уже начали разыскивать в городе малиновый «Мерседес».

— Задержали его, конечно, вы, а мы только подвезли, так ему, видимо, захотелось. Но разве он булочник?

— Булочник. Точнее, сын кондитера и владельца кафе, но учится в Вене. Мне рассказали о нем сами австрийцы, работающие у нас на кухне. Они увидели его у свалки и сообщили об этом.

— Это хорошо, очень хорошо, — отметил я, — что австрийцы сами начинают понимать, кто угрожает миру, и вступают с ними в борьбу. Ну что ж, спасибо, капитан, за хорошую службу, — обратился я к командиру комендантского взвода. — Вы свободны. Не беспокойтесь, ваш подопечный в надежных руках.

Щелкнув каблуками и отдав честь, капитан удалился.

— Так вы, оказывается, булочник? — обратился я к задержанному. — Тогда будем считать, что роль безработного — не ваше амплуа.

— Скажи, какой негодяй! — выругался Ибрагим. — А еще прикинулся нищим, чуть ли не другом. К чему это?

— Разве ты не знаешь, что враг, притворяющийся другом, наиболее опасен.

— А как поживает художник? — обратился я к задержанному.

Услышав это, Францль вздрогнул.

— Так вы все знаете? — спросил он.

— Знаем, — ответил я. — Знаем и то, что вы уже не первый раз занимаетесь таким видом «спорта», но раньше вам это сходило, а сейчас не сойдет — будете отвечать перед судом.

Францль зарыдал, опустив голову и обхватив ее руками…

Утром следующего дня Ибрагим попросил меня срочно зайти к нему. Войдя, я увидел у него пожилого австрийца в аккуратной спецовке, который тихо, но взволнованно что-то говорил переводчику.

— Новый сюрпризик, — сообщил Ибрагим. — На обувной фабрике готовится забастовка.

Дело в том, что находящаяся в городе М. небольшая фабрика по производству обуви управлялась советской администрацией и работала в счет репарационных поставок с Германии, в прошлом она принадлежала немецкому фашисту, сбежавшему в Мюнхен. По существу, это было советское предприятие, хотя и работали на нем австрийцы. И вот на этом предприятии назревает саботаж.

Отложив все дела, мы поехали с Ибрагимом на фабрику.

Советского генерального директора на месте не оказалось, но главный инженер — австриец, да и рабочие обстоятельно проинформировали нас о последних событиях.

Оказалось, что несколько дней назад на фабрику приехал турист с запада. Осмотрев фабрику, он передал рабочим письмо от бывшего ее владельца. Немецкий фашист угрожал, что, как только русские оставят Австрию и фабрика снова перейдет в его руки, он немедленно выгонит всех, кто работал на русских большевиков. Поэтому он предлагал закрыть фабрику и ждать его возвращения. На часть рабочих это письмо произвело впечатление, породило неуверенность в завтрашнем дне.

Через самих рабочих удалось выявить и подкупленных туристом людей, которые распространяли письмо фабриканта.

— Ничего не поделаешь, и у нас есть трусливые люди, — говорил главный инженер Ибрагиму.

— А вы на что? — спросил он, — почему вы не разъяснили людям бредовый смысл этих писем?

— Я думал, что будет лучше, если это сделает кто-нибудь из советских должностных лиц.

— Значит, плелись в хвосте у отсталых людей, — не выдержал Ибрагим. — Соберите-ка народ во дворе фабрики.

Но народ уже собрали коммунисты. Собравшимся рабочим Ибрагим объяснил:

— Немецкие фабриканты больше никогда не будут иметь здесь права собственности. Австрия станет самостоятельной нейтральной страной. Фабрику мы передадим австрийскому правительству, а не немецкому фашисту. Он больше не увидит ее, как своих собственных ушей.

В толпе послышался гул одобрения.

— Тех, кто помогал фабриканту, — продолжал Ибрагим, — вы должны обсудить на своих рабочих собраниях и решить, можно ли терпеть их и дальше в своей среде. Остальные должны работать спокойно.

После Ибрагима начали говорить рабочие, которые уверяли, что они и не собирались бросать работу, но некоторые из них действительно боялись мести бывшего владельца. Все они благодарили коменданта за разъяснения.

Растолкав толпу, вперед вышел старик в замасленном комбинезоне, седой, с выразительным лицом. Его умные, чуть навыкате глаза, хмурились все больше и больше.

— Будем работать, — твердо сказал он, — и это будет нашим ответом бывшему эсэсовцу Хейнеману.

Все зашумели удовлетворенно.

— Ну, вот, а вы говорите, что народ у вас трусливый, — сказал после этой встречи Ибрагим главному инженеру. — Хороший народ, и мыслит правильно.

Вместе с Ибрагимом мы прошли по всем цехам и участкам фабрики. Рабочие встречали нас радушно, и мы уехали со спокойной душой.

— Надо мне почаще бывать у них, — виновато сказал Ибрагим. — Да и притом здесь, как дома. Дышится легче.

Было еще совсем темно, когда в моей квартире неистово зазвонил телефон. Я поднял трубку и услыхал взволнованный голос дежурного по комендатуре старшего лейтенанта Константинова.

— По улицам разбросаны листовки… антисоветские. Мною объявлена тревога.

— Бегу! — ответил я и стал быстро одеваться.

К моему приходу личный состав комендатуры был уже выстроен во дворе. Офицеры группой стояли в сторонке. Пригласив их в свой кабинет, Ибрагим попросил Константинова доложить обстановку.

— Вышел с очередным патрулем за ворота, смотрю: летят листики. Поднял, читаю: «Товарищи солдаты», а внизу подпись: «Антибольшевистский блок народов». Да вот, посмотрите сами, — он протянул Ибрагиму и мне по несколько листиков.

«…Захватывайте оружие, бейте офицеров, бегите с оружием на запад…» — читал я.

— Ну, вот что, — сказал Ибрагим. — Капитан Нестеренко к штабу, капитан Комаров и старший лейтенант Обухов к артиллеристам и связистам. Поднимите людей, проверьте все улицы, прилегающие к военным объектам, соберите все до единой листовки. Захарову силами взвода проверить район комендатуры и улицы центра. Двух-трех солдат оставить в комендатуре для связи. Я вместе с лейтенантом Ясыченко и Бугровым подниму на ноги полицию. Проверим гостиницы и организуем обход других улиц. Капитану Константинову продолжать дежурство. Всех подозрительных в разбрасывании листовок задерживать и доставлять сюда. И, я думаю, — обратился он ко мне, — вы будете с ними здесь разбираться. Уже на ходу он добавил — Заодно доложите о происшествии в верха.

— Кто звонит? — услыхал я в трубке сонный хрипловатый голос.

— Докладывает Военная комендатура города М. У нас ЧП. Листовки.

— Ну и ночка, — раздалось в трубке. — Это уже в третьей комендатуре. Ну что же, сами знаете, что надо делать — собрать листовки и постараться задержать злоумышленника. Подключите полицию.

— Комендатура и полиция подняты, берем помощь в частях.

— Тогда все, утром доложите о результатах.

Когда я спустился вниз, во дворе уже было тихо. Розыскные группы бесшумно покидали комендатуру. Все люди, за исключением суточного наряда и небольшого резерва, вышли на ликвидацию вражеской вылазки.

Но вскоре дверь распахнулась, и в дежурную комнату вбежала заплаканная и растрепанная молодая австрийка.

— Господин комендант, господин комендант, — взмолилась она, приняв меня за коменданта, — русский офицер паф, паф!

— Что случилось?

То, что она рассказала, показалось мне невероятным.

В кафе, которое содержит ее бабушка, через окно со двора пробрался вооруженный советский офицер. Наткнувшись на стойку с напитками, не удержался, чтобы не выпить, и перехватил. В пьяном виде ворвался в квартиру, расположенную тут же над кафе, и, угрожая пистолетом, стал принуждать девушку к сожительству. Вырвавшись из рук офицера, она помчалась в комендатуру.

— Но бабушка, — слезливо шептала посетительница, — ведь она этого не переживет…

Записав у дежурного адрес кафе, вместе с солдатом из резерва я быстро двинулся к месту происшествия, вслед за бегущей впереди австрийкой.

Проходя через площадь, увидел группу военнослужащих, поспешно подбиравших в свои мешки грязную антисоветскую макулатуру. Кто-то из солдат сочно шутил:

— Ох, добры люди, и яка ж гарна папира… до нужныка.

Солдаты смеялись.

Кафе оказалось на самой окраине города, у глухой дороги, за которой возвышались горы, покрытые густым лесом. Еще издали при свете луны я разглядел ветхий, неприглядный домишко с потемневшей облезшей вывеской: «Марианна Блон».

Это было одно из тех заведений, которое здесь в простонародье называлось просто корчмой.

Оставив сопровождавшего меня солдата на улице с задачей задерживать всех, выходящих из дома, я медленно начал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж.

Первое, что я увидел в слабо освещенной комнате, это лежащую на полу совсем раздетую старую женщину. Не имея силы подняться, она глухо стонала. Из ее носа и рта медленно текла кровь. Девушка с порога бросилась к ней и громко заплакала.

Квартира всем своим видом напоминала поле недавнего сражения. Почти все вещи были сдвинуты со своих мест и разбросаны в беспорядке. На полу валялись куски разбитого большого трюмо, осколки битой посуды. Кругом перья от изорванных перин и подушек.

Убедившись, что злоумышленника в квартире нет, я осторожно начал спускаться в кафе. На лестнице у меня под ногами загремели брошенные бутылки. За стойкой кафе, на полу, валялись колбаса, мясо, конфеты, булочки. У открытого холодильника возвышалась целая гора пряностей, выброшенных из него неизвестно с какою целью. Воздух резко отдавал запахом коньяка и папиросного дыма.

В кухне я обнаружил низенькую узкую дверь во двор. Она оказалась приоткрытой. Я понимал, что преступник рядом, — он не мог скрыться, находясь в состоянии сильного опьянения. Надо было действовать весьма осторожно.

Проскользнув бесшумно во двор, я присел за кустами. У освещенной каменной стены забора мелькнула тень. Послышался легкий треск веток, и снова все стихло.

Теперь можно было определить, где же скрывается преступник. От него меня отделяла голая, усыпанная белым гравием небольшая площадка, на которую по вечерам выносились из душного и тесного кафе столы и стулья. Однако, если двигаться вдоль забора, то можно было укрыться за кустарник и небольшую группу деревьев с высокими тоненькими стволами.

Я начал было медленно и бесшумно пробираться между забором и кустарником, но сразу же остановился, припав к земле. От противоположной стены грянул выстрел. Пуля шлепнулась в стену, кусок отлетевшего камня ударил меня в плечо.

Шум выстрела отозвался глухим эхом в горах, и по двору снова разлилась тишина, казалось, еще более чуткая и вместе с тем более опасная и глухая.

Переждав несколько минут, я снова пополз вдоль забора. Теперь я двигался в такой тишине, что даже собственное дыхание казалось мне предательски шумным, будто звуки разносятся на целый квартал и колышат кусты и деревья. Но среди кустов было тихо. Тихо и чертовски темно. Наконец, я дополз до поворота стены и подтянулся к тому месту, откуда раздался выстрел. Остановился на секунду. Снова пополз. Было душно, пот катился по лицу.

Но вот в темноте я размахнулся и сдвинул с плеча что-то холодное, жесткое и тупое, будто конец упругой палки. Как раз в этот момент и раздался выстрел. А вслед за ним какой-то тяжелый груз свалился на меня с забора и начал прижимать к земле.

— Костя, сюда! — услышал я голос Ибрагима и сразу почувствовал себя свободным.

Поднявшись с земли, увидел обезоруженного бандита. Ибрагим и Бугров держали его за руки. Он был высоким и тощим, этот «советский офицер». Один погон был оборван и свисал с плеча. Лицо его было бледным, опухшим, стеклянные глаза смотрели на нас враждебно. Из карманов все еще выглядывали розовые листки «Антибольшевистского блока».

Назвался он Генрихом Вайсом, подданным Австрии. Но по происхождению был сыном русского белоэмигрантского офицера-врангелевца, бежавшего в Австрию из Крыма. После смерти отца принял фамилию матери — австрийки. Долго был безработным, воровал и сидел в тюрьме.

В одном из ночных баров познакомился с тем, кого называл сейчас «проклятым Шварцем». Это он заставил его вредить и шпионить, соблазняя выпивками и деньгами.

Не позднее, как вчера, у себя на квартире Шварц передал ему два чемодана «груза», приказав разбросать его ночью в предместьях Вены, в городе М., после чего остаться там до утра с тем, чтобы проследить за результатами. Он же дал форму офицера советской армии и оружие.

— Ну, а дальше? — спросил его я.

— Не стерпел, потянуло выпить. А уж если я выпью, то обязательно так…

— Зато все стало на свое место, — весело закончил Ибрагим.

Дождавшись австрийского полицейского инспектора и засвидетельствовав в совместном с ним протоколе, что факты разбоя, насилия и распространения антисоветских листовок совершены уроженцем Вены, австрийским подданным Генрихом Вайсом, мы усадили задержанного в автомашину и через пятнадцать минут были в комендатуре.

Сдав Вайса под охрану, вместе с Ибрагимом поднялись к себе наверх.

— Вот негодяй, — заговорил я, — мог бы ранить, а то и убить. Спасибо, ты подоспел вовремя.

— А что вы от него хотите, — согласился со мной Ибрагим, — отец его — изменник родины, теперешние хозяева — фашисты, а, как говорят у нас в Осетии, с черной горы белый камень не скатится.

Я распахнул окно, и в кабинет ворвалась свежая утренняя прохлада. На краю неба розовели первые блики восходящего солнца.

— Пойдем, — предложил Ибрагим, потягиваясь и зевая, надо хоть немного поспать…

Глава III. Удар «Серой руки»

Передо мной лежало письмо. От небольшого зеленоватого конверта на светло-желтой подкладке с уголками, вырезанными полукругом, веяло юношеской романтикой. На конверте я прочитал:

«Господину советскому коменданту города М.». Прочитал — и сразу же пропало первое впечатление от красивого конверта, прочитанное снова возвращало меня к сложным служебным обязанностям.

На небольшом белом листке бумаги латинским шрифтом было напечатано следующее сообщение:

«Господин Комендант!

Как друг России спешу сообщить, что в тюрьме местечка Ш. за кражу и мошенничество с бриллиантами сидит австриец Хохваген Готтфрид. Во время войны он был на восточном фронте, где являлся сотрудником немецкого абвера. Он многое знает и должен рассказать все, если вы дадите ему понять, что он вами опознан. Возможно, он связан с западом. Но торопитесь, т. к. он добивается перевода в другую тюрьму в западных зонах. Не упустите, не откладывайте. Информация последует.

Друг России».

Долго сидел я над этим письмом, медленно перечитывая его еще и еще раз, обдумывая каждое слово, стараясь найти скрытый смысл в откровениях «друга России». Наконец, взвесив все обстоятельства, решил начать с проверки общих сведений.

Имея все основания и права для розыска военных преступников, в том числе и среди заключенных по другим мотивам, я просмотрел в тюрьме Ш. некоторые дела. Через несколько дней уже знал, что в этой тюрьме действительно отбывает наказание подданный Австрии Хохваген Готтфрид, осужденный за ограбление ювелирного магазина.

В его тюремной анкете значилось, что в период второй мировой войны он служил в гитлеровской армии в чине лейтенанта. Семья — отец, мать, жена и двое детей — проживают в одном из сел провинции Бургенланд, входящей в советскую оккупационную зону. До ареста и осуждения жил с семьей, но очень часто появлялся в Вене, где занимался мошенничеством.

В числе множества справок и документов в дело было подшито заявление венского полицейского о торговле Хохвагена на улицах Вены различными поддельными экстрактами и отобранная у него красочная реклама к одному из таких «лекарств». Реклама гласила:

«Уникальный экстракт против мышей, бородавок и пота ног. Капля этого же экстракта, налитая в стакан воды, превращает ее в виски, а две капли — в коньяк „Мартель“. Этот же экстракт излечивает от облысения и тайных пороков. Он же лучшее средство для чистки столовых ножей».

«Итак, от фашистского шпиона до бандита, грабителя и мошенника, — подумал я. — Не очень-то приятная личность этот Хохваген».

Тем не менее, утром я попросил лейтенанта Ясыченко сходить в тюрьму и в предварительном порядке побеседовать с Хохвагеном.

Из тюрьмы молодой лейтенант возвратился возбужденным.

— Ну, как? — спросил я.

— Этот Хохваген настоящий шакал, фашист с пеленок. Был членом «гитлеровской молодежи», служил в «СС». Проговорился, что был и на восточном фронте, где-то в районе Харькова. Но когда я стал уточнять это обстоятельство, заявил, что там не был.

На юношеском лице лейтенанта появился оттенок гордости, который, как мне показалось, должен был подчеркивать чрезвычайную важность проделанной им работы.

Одобрительно улыбнувшись, я попросил его составить подробную справку о беседе с Хохвагеном, а когда ознакомился с ее содержанием, то увидел, что ничего конкретного в ней нет.

— О чем же ты беседовал с этим «шакалом»? — попытался уточнить я. — Насколько мне известно, не в твоей манере обмениваться любезностями с фашистами?

— Видите ли, — смутился лейтенант, — он был очень дружественно настроен, заверял, что не причинил русским большого зла. Чувствовалось, что он разочаровался в Гитлере и всю прошлую жизнь считает роковой ошибкой. К тому же, нам мешал беседовать австрийский жандарм. Думаю, что в нашей комендатуре он был бы куда откровеннее.

— Хорошо, — сказал я, — давай доставим завтра его сюда для более обстоятельной беседы. Не исключено, что он был причастен к крупным военным преступлениям. Во всем этом следует разобраться.

— Создается впечатление, что он лезет прямо в открытый гроб, слишком уж разговорчив.

— А не создается ли впечатление, что он намеревается выведать какие-либо секреты?

— Во время нашего разговора, — с ухмылкой произнес лейтенант, — он много раз хвалил русскую водку, и, как мошенника, его мог заинтересовать секрет ее изготовления. Говорят, за этим секретом охотятся даже американцы.

Я укоризненно посмотрел на Ясыченко и, не ответив, склонился над документами. Поняв, что мне не до шуток, он удалился.

«Во-первых, — размышлял я, — от друга ли это письмо? Не является ли оно провокационным? Но какую цель в таком случае мог преследовать автор письма? Допустим, советские органы покарают еще одного военного преступника? Что же, возможно. Среди австрийцев немало честных людей. Не все ведь австрийцы и немцы совершали преступления, и этого нельзя забывать. Фашизм — вот кто совершал преступления, вот кто враг австрийского, немецкого и всех свободолюбивых народов. Конечно, автор не сообщает ничего конкретного. Но можно допустить, что он хотел бы остаться в тени или плохо осведомлен и ставит своей целью лишь дать сигнал в надежде, что советские органы разберутся. Ведь это факт, что все указанное в письме в общих чертах уже нашло свое подтверждение».

Я взял письмо и снова стал разбирать его по строчкам начиная со слов:

«В тюрьме местечка Ш. сидит австриец Хохваген Готтфрид…».

Итак, это подтверждается тюремным делом на Хохвагена, просмотренным мною. А также лейтенантом Ясыченко, посетившим тюрьму и беседовавшим с ним лично.

«…За кражу и мошенничество с бриллиантами…».

По данным тюремного досье, Хохваген осужден за ограбление ювелирного магазина. Из документов видно, что он занимался и мошенничеством.

Это обвинение, как и предыдущее, также подтверждается документом.

«Во время войны был на восточном фронте, где являлся сотрудником немецкого абвера».

Ясыченко доложил, что Хохваген не скрывает свою службу в районе Харькова, но это требует дополнительного уточнения. Видимо, не случайно автор указывает:

«Он многое знает и должен будет рассказать все». Знать-то знает, но вот расскажет ли?

«Но торопитесь, он добивается перевода в другую тюрьму в западной зоне».

Среди документов в тюремном деле оказалось письмо Хохвагена жандармскому комиссару, в котором он действительно ходатайствует о переводе в тюрьму города Л., расположенного в американской зоне. В качестве предлога используется тот факт, что в Л. заключенные привлекаются к столярным работам, с которыми, как уверял Хохваген, он знаком с детства. В тюрьме же местечка М. заключенные работали в качестве каменотесов. Далее следовали заверения в ревностном желании трудом искупить вину перед отечеством и занять достойное место в обществе.

Что касается намека на связь Хохвагена с западом, то он внушал опасение лишь по логике подтверждения всех других обвинений, высказанных неизвестным автором в его адрес.

«Неизвестный автор, — рассуждал я. — Но ведь подобные анонимки очень часто свидетельство трусости и подлости их сочинителей? Да, очень часто, но не всегда. Будь это в Советском Союзе — это было бы трусливо и подло. Но здесь?.. Не будет же оккупация вечной? А ведь человек, отправляющий сообщение в советскую комендатуру, определенно рискует. Кроме того, автором мог быть и бывший сообщник Хохвагена, также несущий ответственность за совершенные преступления. Вобщем, завтра Хохваген будет у меня, и тогда многое выяснится».

Хохваген переступил порог моего кабинета в сопровождении двух австрийских жандармов.

Подняв голову, я увидел перед собой худощавого человека очень высокого роста, лет тридцати пяти, со стриженой головой, темно-карими глазами, большим носом и узким маленьким ртом. Его необычайно длинные руки заканчивались массивными, тяжеловесными ладонями с толстыми пальцами.

«Руки эсэсовца, — подумал я, — такие руки я видел в каком-то кинофильме у гестаповского палача, который хватал свои жертвы за горло и уже мертвых, задушенных сталкивал в канаву».

Вся его одежда состояла из помятых брюк и куртки из грубой мешковины белого цвета и из старых грубых ботинок.

Выслушав рапорт, я отпустил жандармов, предупредив их, что они будут вызваны, как только закончится беседа. Жандармы удалились.

Хохваген сидел, опустив голову, уставившись глазами на гвоздь в полу.

Пройдя взад и вперед по комнате, я сел, откинулся на спинку стула и спокойно начал беседу:

— Меня не интересует ваше теперешнее положение, равно, как и мотивы, повлекшие за собой заключение вас в тюрьму, — говорил я, — это компетенция австрийских органов власти. Но есть сведения о преступлениях, совершенных вами на территории моей страны, о преступлениях, которые сейчас принято называть военными, и мы хотели бы получить объяснения…

— Что вас интересует? — как мне показалось, безучастно спросил Хохваген.

Он даже не изменил позы, не приподнял головы.

— Нам стало известно кое-что из вашего прошлого. И полагаем, что с прошлым надо кончать.

— Я уже говорил вашему офицеру, что со школьных лет состоял в национал-социалистическом движении, служил в «СС», в абвере, выполнял ряд важных заданий. Вот и все. Подробности говорить не буду, все же семь лет австрийской тюрьмы лучше сибирской каторги.

В глазах Хохвагена зажглись злые огоньки.

— Судя по вашим словам, вы гордитесь своими преступлениями, кичитесь своим прошлым…

Хохваген криво улыбнулся, вдруг наклонился ко мне и, блестя глазами, сказал отрывисто:

— Мое прошлое! Да оно убило во мне человека, искалечило жизнь. Вот, посмотрите, — и он протянул свою длинную огромную лапу к окну, выходящему на улицу, — сколько там веселых людей, уже забывших о прошлом. Когда же я забуду о нем? Никогда! И лишь потому, что я его проклинаю.

Это уже походило на раскаяние. И я предложил:

— Что ж, не хотите говорить — тогда пишите. Пусть это будет вашей исповедью перед людьми и богом.

Он пододвинул к себе бумагу, вяло взял ручку и, подумав, вывел заголовок: «История моей жизни».

— Писать для вас в плане: вы биограф, а я выдающаяся личность? — теперь уже ухмыляясь, спросил он.

— Нет в другом: я представитель народа, который немецкие фашисты пытались закабалить, но были разгромлены сами. А вы — один из раскаявшихся преступников, желающих раскрыть свои преступления и выдать сообщников.

— Не забывайте, что главным моим сообщником был фюрер. Это он говорил мне: «Не щепетильничай. Что бы ты ни сделал, бог простит тебя. Я с ним договорился».

— Но ведь были и другие сообщники. Скажем, в Харькове или Полтаве. Считаю своим долгом напомнить, что по законам советского государства чистосердечное признание преступника является обстоятельством, смягчающим его вину.

— Я подумаю, — сказал Хохваген, — и, наверное, кое-что напишу. Мне кажется, что я смогу вам еще пригодиться… при новой расстановке сил… Во всяком случае, хочу надеяться на снисхождение…

С этими словами он взял ручку, на миг поднял голову, как бы взвешивая правильность принятого решения и, наконец, низко склонился над бумагой. Писал он быстро и размашисто, время от времени закуривая сигарету.

Внезапно прекратив запись, осведомился о времени и сказал, что опаздывает к обеду. Я тотчас вызвал жандармов.

— В основном закончил, — сказал он уставшим голосом. — Надеюсь, что смогу принести вам пользу и доказать, что мне еще можно верить. Возможно, я еще понадоблюсь вам. Я всегда к вашим услугам.

— Посмотрим, — ответил я, — прочту вашу исповедь и, если что-нибудь будет неясно, вызову вновь.

— Напрасно вы позвали жандармов. Я мог бы пойти в сопровождении ваших солдат, это было бы быстрей и удобней. Или вы все еще остерегаетесь, не верите в честность моих намерений?

— Дело не в этом. Мы просто не желаем подменять функции местной администрации.

— А как вы узнали обо мне, если, конечно, это не секрет, и каковы ваши намерения?

— Могу заверить, что правдивое признание лишь облегчит вашу участь.

Когда послышался шум на лестнице, он быстро подошел ко мне и спросил торопливо и шепотом, уже совсем как сообщник:

— А связи на западе? У меня там влиятельные знакомства, может, и о них написать вам?

В дверь постучали, и в кабинет вошли жандармы. Щелкнули каблуки, щелкнул замок наручников на длинных огромных руках Хохвагена, и снова все стихло. Взглянув через окно на улицу, увидел Хохвагена и сопровождающих его жандармов. Шел он сутулясь, низко опустив голову, словно огромная тяжесть давила, ему на плечи. Трижды перечитав записи Хохвагена, я пригласил к себе Ибрагима.

— Ну, что ж, давай проанализируем исповедь раскаявшегося головореза, поразмыслим. Надеюсь, ты согласен с тем, что анализ и размышления не вредят делу. Вчера мне, например, казалось, что Хохваген слишком быстро признал свои преступления. Сегодня я вижу, что он, по существу, ничего не признал и, видимо, остался таким же врагом, каким и был. Если опустить пространные сентиментальные рассуждения и заверения в честности и преданности, которыми наводнены записи, то он излагает в них лишь общие биографические сведения, указывая, что в годы войны служил в лагерной полиции различных концлагерей на территории Германии, Австрии и Польши, а с 1943 года до последних дней войны в гитлеровском абвере, где выполнял различные разведывательные задания на всех фронтах. И нигде ни слова о своей конкретной деятельности на восточном фронте, как и о своих преступлениях вообще. Однако даже из этих записей видно, что если его из лагерной полиции перевели в гитлеровский абвер, то это сделано не из-за пассивного отношения к службе, а скорее за ревностные усилия в поддержку гитлеровского режима.

Ибрагим полностью согласился с такой аргументацией, и я, подумав, предложил:

— Давай вызовем, его еще раз и заставим ответить в письменной форме на те вопросы, которые я ему задам также письменно. Скажу откровенно, мне, как контрразведчику, важно выявить известных ему агентов гитлеровской разведки на территории СССР и узнать о проводившейся ими работе.

Поскольку против этого Ибрагим тоже не возражал, я тут же обратился к нему с просьбой:

— Беседа с Хохвагеном может вылиться временами в довольно острую форму, поэтому, во избежание происшествий, попрошу тебя: сразу же после его захода в мой кабинет, выставь у дверей кабинета, снаружи, вооруженного солдата.

— Это можно. Сейчас я отдам распоряжение, — сказал Ибрагим и удалился.

Чувствовалось, что он поглощен какими-то большими заботами, которых всегда хватало у военного коменданта.

Оставшись один, я принялся за составление вопросов, на которые завтра должен будет ответить Хохваген. Перевел эти вопросы на немецкий и записал поочередно каждый из них в верхней части отдельного, чистого листа бумаги.

«Когда, где и какие выполнял задания по линии абвера и их результат» — значилось на первом листе.

Второй лист я озаглавил: «Какую проводил работу, как сотрудник абвера, на территории СССР и кто известен из агентов гитлеровской разведки в России».

И наконец, на третьем листе поставил вопрос: «Контрразведывательная и карательная деятельность в концентрационных лагерях».

Второй вопрос был для меня наиболее важным, поэтому, положив лист со вторым вопросом сверху, я решил, что именно с него и начну завтрашнюю беседу.

«Завтра с тайнами Хохвагена будет покончено», — решил я.

Само собой разумеется, что в душе я лелеял еще надежду под предлогом раскрытия военных преступлений Хохвагена выявить и его связи с западными разведками в настоящее время.

Хохвагена привели в комендатуру утром следующего дня, и, как я отчетливо помню, он зашел в кабинет в приподнятом настроении, с веселой ухмылкой на лице.

— Я так и знал, что вы еще вызовете меня.

— Откуда у вас такая уверенность?

— По-видимому, я мало написал, знаете ли, волновался, побаивался.

— А сегодня?

— Сегодня намерен во всем сознаться. Давайте бумагу. Уверен, что вы будете довольны.

Я вынул из стола приготовленные для него листы бумаги.

Перелистав их и ознакомившись с содержанием вопросов, Хохваген, кажется, искренне обрадовался:

— О, теперь совсем хорошо. Почему вы так не сделали сразу?

Я видел, как он схватил ручку и стал писать быстро, и уверенно, почти не задумываясь. Пройдя по кабинету, заглянул в его записи, прочел над исписанным листом крупно выведенное заглавие:

«Немецкие агенты в Харькове».

«Что ж, — подумал я, — это уже похоже на исповедь».

Было странно, что этот человек, имевший на своей совести немало человеческих жизней, сидит у моего стола с авторучкой в руке — мирный, улыбающийся, услужливый. Еще более странным было то, что я не чувствовал к нему никакой враждебности, скорее — жалость. А ведь глаза этого австрийца видели те самые города и села, которые видел и я в том же 1943 году.

— Это еще не все, — сказал он, улыбаясь, когда я вновь подошел к его столу. — У меня есть еще очень ценные сведения.

С этими словами он медленно откинулся на спинку стула, развел руками, как бы расправляя уставшую спину и, ловко вскочив со стулом в руке, швырнул его в мою голову.

Теряя сознание, я успел разглядеть вертящийся в окне клочок голубого неба, кусок оранжевой шторы… Затем, будто сквозь сон, услышал топот на лестнице, шум распахивающегося окна на лестничной клетке, несколько выстрелов, долетевших до моего слуха едва слышными хлопками. Почти в ту же минуту перед глазами замелькали какие-то разноцветные круги — они непрерывно расширялись и удалялись. Появились легкость, невесомость, отчаянно закружилась голова, и я полетел в темную пропасть.

Очнулся от плавного покачивания носилок, шарканья ног. Меня внесли в огромную, залитую солнечным светом операционную. Пока снимали одежду, я смотрел на прыгавших по стене и потолку солнечных зайчиков, на сосредоточенные лица обступивших меня людей в белых халатах.

— Шприц, — отрывисто бросил человек с седоватой, аккуратно подстриженной бородкой, смешно торчавшей из-под марлевой повязки. И тотчас холодная колючая игла прикоснулась к моему телу.

Проснулся я на рассвете. Чувствовал себя уже лучше, но неприятный зуд в голове и ноющая боль в левом плече, властно напоминали о случившемся.

— Где он? — спросил я, сам не зная кого..

— Все идет хорошо. Спите, — услышал я тихий голос медсестры, сидевшей поблизости от моей койки. Но я настоял, чтобы она срочно вызвала ко мне коменданта. Примерно через час из коридора донеслось тревожное перешептывание.

— Ибрагим, — позвал я.

И когда он появился у моей постели, сказал, глядя ему в глаза:

— Говори, я все слышал.

Ибрагим осмотрел палату, прикрыл дверь в коридор, зачем-то заглянул через окно в сад и тихо прошептал:

— Да, скрывать нечего. Сбежал Хохваген. Через двор, в тихий безлюдный переулок. Но самое постыдное заключается в том, что сбежал по моей вине. Старший лейтенант Обухов не выставил пост. Говорит, что забыл, забегался. Я уже доложил об этом и своему, и твоему, начальству и просил, чтобы нам дали возможность самим расхлебать всю эту кашу. Федчук передал, чтобы ты не вставал, пока не поправишься.

«Какой позор, — думал я, — какая пища врагам для клеветы и насмешек! Наверное, уже смеются они над нами, и больше всех сам Хохваген. Ну, ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Борьба только начинается».

— А какие меры приняты к розыску? — спросил я у Ибрагима.

— Я поднял на ноги всю полицию, установил заставы по дорогам из города. Сюда заехал узнать, где проживают его родные, чтобы установить наблюдение за домом.

— Знаешь что, — сказал я, — поехали!

— Куда? — насторожившись, спросил он.

— Домой, в комендатуру.

Ибрагим хотел было возразить, но так ничего и не сказал, а только неодобрительно покачал головой.

Долго убеждал я дежурного врача, что уже чувствую себя прекрасно, что был только оглушен. А когда убедил, постарался немедленно улизнуть из госпиталя.

— Быстрее за дело, — говорил я, садясь в автомашину. — Его надо поймать любой ценой.

В комендатуре в этот ранний рассветный час мы застала только дежурного и часового.

Перед дорогой я решил заглянуть домой и переодеться.

Но едва открыл дверь и переступил порог, как кто-то прыгнул мне на спину, обхватил горло.

С силой сбросил я нападающего, замахнулся для удара и… увидел перед собой Ольгу.

А в дверях стоял улыбающийся Ибрагим.

— Сюрприз, — шепнула Ольга, радостно бросаясь в объятья, но, заметив на моем лице гримасу боли, спросила упавшим голосом:

— Ты не доволен?

— Чем? — выигрывая время, спросил я.

— Моим сюрпризом, конечно.

— Да нет, дорогая. Я озабочен совсем другим. Нам надо ехать, — кивнул я в сторону Ибрагима.

На лице Ольги мелькнула тень.

— Что он говорит? — повернулась она к Ибрагиму.

Но тот только пожал плечами.

— Вобщем, ты, Оленька, отдыхай, а я скоро вернусь.

— Ты же только что из командировки, по крайней мере, мне так сказали…

— Все это верно, но командировка еще не окончена. Ты же сама знаешь, как не любят актеры, когда их убивают во втором акте четырехактной пьесы.

— Как все это понять? Почему ты говоришь загадками?

— Я говорю в том смысле, что еще не окончил начатую работу. Сейчас уеду, а когда вернусь, обо всем поговорим. Я очень рад твоему приезду, но прежде всего надо закончить дело. А где же дочка?

— Пока осталась с бабушкой. Не отпустила она ее. Обживитесь, говорит, немного на новом месте, устройтесь сами, а потом и заберете ее. Придется за ней слетать месяца через три… Когда ты теперь вернешься?

— К вечеру. К вечеру обязательно буду. Ну, пока.

В предрассветной тишине, мчась по широкой асфальтированной дороге, с тяжелым чувством обдумывал я все происшедшее.

Приезд Ольги меня радовал, хотя и совпал с неприятными событиями. Я уже ругал себя за холодность при встрече, за поспешный отъезд. Но эти мысли скоро уступили место другим, назойливым и тревожным.

«Каковы же мои основные ошибки? Где и как мне искать Хохвагена?

Ибрагима я винить не могу, — рассуждал я. Сам я обязан был проверить, выставлен ли часовой, и только после этого начать работу. Значит, допустил ослабление самодисциплины, проявил излишнюю доверчивость, на которую рассчитывал враг. Он сразу это заметил и хитро обвел меня вокруг пальца. Да, он был неплохим артистом, играл свою роль со знанием дела. Но что же случилось со мной? Ведь я остался таким же, каким был. Почему же сейчас рассуждаю здраво, вижу свои ошибки. А почему тогда, когда от них зависело все на свете!.. Увлекся… втянулся в „игру“ и увлекся ею».

— Шляпа, запутался в трех соснах!1 — выругался я вслух.

Шофер вздрогнул, притормозил машину и, обернувшись ко мне, спросил:

— Что? Сбился с дороги?

— Кто сбился?

— Вы же сейчас сказали, что я запутался…

— А… это я не о вас.

Недоуменно покачав головой, он снова прибавил газу.

— Не болей, не болей, — поняв ход моих мыслей, заговорил Ибрагим, — мы его еще прижмем к ногтю, клянусь аллахом, прижмем, найдем его. Не бывать тому, чтобы я смирился с таким позором. Да я лучше умру. Но умирать я не собираюсь.

«Сколько еще в нем юношеского задора, — подумал я. — Молодец Ибрагим, не унывает, не киснет».

В Военную комендатуру, ближайшую к месту жительства семьи Хохвагена, мы добрались часам к десяти утра. Извинившись перед комендантом за внезапный приезд и беспокойство, мы подробно изложили ему суть происшествия и цель своего приезда.

Комендант, высокий, заметно полнеющий сорокалетний майор, весьма безучастно отнесся к одолевающим нас заботам и ограничился заверением в том что он посмотрит, что можно сделать. Зная цену таких заверений и то, что они означают на практике, я попросил его безотлагательно и в моем присутствии отдать необходимые распоряжения.

— В каком же селе живет семья этого головореза? — спросил, наконец, мой собеседник. Услышав ответ, заметно оживился:

— Постой, постой, я же знаю там одного очень хорошего человека. Мы частенько вместе рыбачим. Он поможет нам. Проскочим, что ли, к нему?

— Конечно, — сказал я. — Но ехать надо на вашей автомашине.

— Это почему же?

— Ну хотя бы потому, что здесь она уже примелькалась, не вызовет лишнего любопытства, никого не насторожит.

— А удочки захватим?

— Нам, конечно, сейчас не до этого, но если это в интересах дела, то можно взять и удочки и даже попытаться посидеть с ними у ручья.

— Вот это да! — весело сказал комендант.

Я сразу понял, что попал к закоренелому рыболову. Что ж, может быть, это и к лучшему.

Он приготовил удочки, валявшиеся тут же, в кабинете, вытащил из бокового ящика стола высокие, до пояса, резиновые сапоги, и мы вышли во двор к его машине.

Проехав немного, мы увидели маленькое село, показавшееся из-за поворота, утопавшее в густых зарослях.

Проезжая по мосту, я заметил у плотины сгорбленного тщедушного старичка. Судя по тому, что комендант сразу повеселел и приказал шоферу сворачивать вправо, я догадался, что это знакомый ему старик.

Подъехав к крутому зеленому откосу, мы остановились, вышли из машины и стали медленно спускаться к воде.

Старик с радостью встретил нашего спутника. Они тепло поздоровались, и комендант, видимо, зная его слабость, угостил его щепоткой русской махорки. Старик ловко свернул козью ножку, и между ними завязалась беседа.

Уже на обратном пути наш новый знакомый, многозначительно подмигнув, заметил, что все в порядке. На этом мы и расстались.

Вернувшись в комендатуру города М., я сразу же взялся за не прочитанные мною последние записки Хохвагена.

Читая его «признания», я все глубже ощущал позор своего поражения.

Десять листов исписанной им бумаги представляли собой не исповедь, а самое беззастенчивое надувательство. Теперь полностью обнажилась его игра, стала понятной вся его тактика. Например, под заголовком «Немецкие агенты в Харькове» значилась следующая откровенная бессмыслица:

1. Один человек моего роста, блондин, глаза серые, работал парикмахером, жил в районе вокзала.

2. Хромой на правую ногу, слегка картавил, где работал и жил, не помню.

3. Официантка ресторана, блондинка с голубыми глазами, кажется, Валя или Лена, давала ценную информацию, которая в большинстве случаев не подтверждалась…

Такими сведениями было заполнено несколько страниц.

Теперь мне стало понятно, почему Хохваген так торопился: он понимал, что, если я прочту эту белиберду, совершить побег он уже не сможет.

Я перевернул страницы и в конце последнего листа прочел наспех написанную фразу:

«Заранее извиняюсь за удар, который Вам нанесу сегодня. Но удар будет вознагражден. Ждите, надейтесь, Готтфрид».

— Сволочь! — выругался я, не сумев сдержать чувства досады за свою оплошность.

Просмотрев все бумаги, сразу же засел за составление объяснительной записки на имя Федчука. Горько же было мне в ту минуту…

Закончив доклад, задумался над тем, что, занявшись делом Хохвагена, уже несколько дней не контролировал патрульную службу в городе, не побывал ни в одной из воинских частей гарнизона. Позвонил Ибрагиму, попросил его пройти; вместе со мной и посмотреть, как работают наши люди.

Домой я возвращался довольно поздно, настроение мое немного поправилось: все наши патрули несли службу бдительно и умело.

В окне моей квартиры горел яркий, приветливый огонек. Переступив-порог, увидел Ольгу. Она стояла посреди комнаты с бокалом вина в руке. Видно, услышав шум машины, приготовилась к встрече.

Я поднял над головой форель, привезенную от соседнего коменданта. Ольга запела:

— Шаланды полные кефали…

— Ты будешь здесь самая веселая и самая красивая, — сказал я.

— Ты шутишь?

— Нет, правда!

— Я бы поверила тебе, если бы… если бы не было на свете зеркал.

— Для меня, — сказал я.

— Ну, тогда это чудесно…

«Вот так быть бы нам всегда вместе, — подумал я, — да только это никак невозможно».

— О чем ты думаешь? — спросила она вдруг.

— Угадай.

— Тебе тяжело?

— Очень.

— Тогда — отдыхать. Больному спать надо.

И я понял, что она все знает. Да, немного сумел я дать Ольге. Заботу. Тревоги. А радости — маловато. Наконец я сказал:

— Ты знаешь, у меня очень большие неприятности по службе.

— Я сразу это почувствовала, — сказала она, — и видела, как ты мучаешься, хотя ты и притворялся довольно искусно, но ведь я научилась тебя хорошо понимать.

И я рассказал ей обо всем, что случилось за последние дни.

— Тебе надо хорошо обдумать завтрашнее объяснение, — сказала она.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда отдыхай, а встанешь — хорошо все подумай. Но вину свою отрицать бессмысленно.

— А я и не собираюсь…

Утро выдалось погожее, солнечное. Чистое, без единого облачка, небо сияло над городом. Солнечный свет, процеживаясь сквозь листву развесистых тополей, густыми желтыми пятнами ложился на траву, на кусты, на стены.

— Может, поедем вместе? Двоим легче ведь отдуваться, — спросил Ибрагим, ожидавший меня у автомашины.

— Не надо, дорогой, не надо. Я и сам справлюсь.

— Ну, как говорят, ни пуха, ни пера…

К моему полному изумлению, полковник Федчук встретил меня спокойно и, как мне показалось, даже заботливо. Осведомившись о здоровье и несколько раз перечитав мое объяснение, он с укором сказал:

— Допущенный просчет вам действительно простить трудно. И вы правильно поступаете, когда стремитесь извлечь урок, анализируете ошибки и промахи. Но то, что распустили слюни, это не к месту.

Федчук поднял голову. Глаза его подобрели. Казалось, он в полной мере оценил мое состояние и реакцию на ошибку.

— Слюни распускают, — жестко сказал он, — когда теряется вера в достижение цели, пропадает энергия. Ведь все, в конце концов, зависит от восприятия. Вы испытали первую неудачу и уже думаете, что эта неудача непоправима.

— Мне нелегко просить об отставке, не рассчитавшись с преступником, не взяв реванша, но я исхожу из интересов работы…

— Это правильно. За допущенный вами просчет мы вас, конечно, накажем. Полюбуйтесь, какую бурю вы подняли в австрийском политическом мире.

С этими словами он протянул мне целый ворох газет, страницы которых пестрели громкими сенсационными заголовками: «Странный побег заключенного». «Побег или комбинация?» «Австрийский заключенный бежит с помощью русских». «Стрельба по австрийцу из советской комендатуры». «Новые бесчинства красных дьяволов в своей зоне», — и множество других, повергших меня в полное смятение.

У меня было чувство, будто меня раздевают догола на морозе. Но я обрел хладнокровие и сказал:

— Пока не поздно, я должен доложить, что в конце своих показаний Хохваген сделал приписку. Он написал, что удар, который нанесет мне, окупится какими-то его делами. Вот, посмотрите… — и я протянул ему исписанные листы.

Федчук очень внимательно несколько раз перечитал записку, о чем-то задумался. Оторвавшись от нее, заговорил:

— Что же, я буду только рад, если этот удар научит вас лучше ориентироваться в обстановке. Да плюс мы еще вас ударим. Так будет лучше…

— За одного битого…

— Да, вы угадали. Теперь о самой записке. Не нравится она мне. Враг что-то замышляет, на что-то надеется. Записка не случайна. У нас есть кое-какие сведения о предполагаемых акциях, и я вас прошу обо всем, что будет снова возвращать вас к делу Хохвагена, докладывать лично мне и без задержки. Ясно?

— Вполне. Хочу вам доложить, что мы уже приобрели наблюдателя по месту жительства семьи Хохвагена. Не может быть, чтобы он там не появился.

— Это вы сделали правильно… Я жду от вас рапорт о задержании преступника. Вот, кажется, все.

— Разрешите идти?

— Да, вот еще… Мне было поручено расследование этого дела, но мне кажется, что вы довольно объективно все изложили в своем объяснении, поэтому мы его и положим в основу выводов. А теперь до свидания.

— До свиданья, — сказал я и, повернувшись по-военному, быстро вышел.

Я несся, как на крыльях. На душе стало легче. Хотелось с удвоенной силой работать и отдать работе себя до конца.

Прошло несколько недель, а приказа о наказании все не было. За это время мы с Ибрагимом отчасти искупили свою вину, задержав еще одного вражеского шпиона, пытавшегося подкупить австрийца, работающего в штабе полотером.

Я начал было уже забывать злополучную историю с Хохвагеном, но однажды вечером мне доложили, что меня спрашивает какая-то женщина.

Через несколько минут на пороге кабинета появилась худенькая, тщедушная блондинка в запыленной провинциальной одежде.

— Я от Готтфрида, — сказала она, — жена его.

— От кого? — переспросил я, не веря своим ушам.

— От Хохвагена. Вам от него письмо.

С этими словами она запустила руку в корзинку, вытащила детскую кофту, вытряхнула карман, и из него на стол выпала свернутая в трубочку тоненькая бумажка.

— Вот, — сказал она и, смахнув свои вещи в корзину, повернулась к выходу.

— Минутку, предъявите, пожалуйста, документы.

Она вновь запустила руку в корзину и вытащила оттуда паспорт.

Сомнений не было — передо мной стояла жена Хохвагена.

— Может быть, скажете еще что-нибудь?

— Нет, нет, я ничего не знаю.

И она сразу же исчезла, оставив меня в растерянности и тревоге.

Развернув бумажку, я понял, что в моих руках находилось то обещанное, что было названо в приписке Хохвагена «наградой за удар».

«Важное сообщение»

«Проникнув в круги ваших противников, получил сведения, что на ближайшие дни готовится взрыв в советском верховном комиссариате в „Империале“. В обеденный перерыв с помощью одного из лифтеров туда проникает агент, который заложит мину. Завтра, после десяти утра, зайдите в телефонную будку у кафе „Карлсплатц“. На сто сорок седьмой странице телефонного справочника увидите пятизначное число. Первые две цифры — число месяца; третья — месяц; четвертая и пятая — время. По этому вызову приходите в „Шиллерпарк“ на Ринге со стороны госпиталя. Спуститесь по лестнице и сверните вправо. За кустами в стене парка найдите вставной пустотелый кирпич. Там будут последующие сообщения. Через каждую неделю цифра будет повторяться на третьем листе от предыдущего. Через первый тайник будут указываться другие. Доложите начальству.

Готтфрид».

Пробежав сообщение, я опять поймал себя на том, что загораюсь предательской увлеченностью, и только усилиями воли вернул себе хладнокровие.

Не теряя времени на раздумья, я вызвал машину и направился к полковнику Федчуку в Вену, в «Империал».

Прочтя переданную ему бумагу, Федчук задумался, затем вышел из комнаты, оставив меня одного. Возвратившись, заговорил с порога:

— Ну, что ж, надеюсь, вам не придется оцеплять «Империал» силами своей комендатуры. Я не завидую тому, кто поверил бы в искренность такого проходимца, каким является Хохваген, поддался бы на его провокацию. В интересах дела надо создать видимость нашей веры в сообщение, показать, что мы ему доверяем.

— Значит, вы считаете, что взрыва не будет?

— Я считаю, что если лиса приходит с подарком к курице, то едва ли у нее добрые намерения. Нас явно втягивают в игру, и для того, чтобы разгадать истинные замыслы недругов, придется клюнуть на их приманку. И знаете, клевать придется именно вам.

Федчук нахмурился и добавил:

— В замысел врага, помимо всего остального, по-видимому, входит стремление выявить наш контрразведывательный аппарат. Об этом говорит требование: «доложите начальству». Поэтому втягиваться «в игру» еще кому-нибудь, кроме «офицера по денацификации», крайне рискованно. Если же мы проведем ее через вас одного, то от этого можно только выиграть. По крайней мере, вы здесь уже ничего не потеряете.

Хмурое лицо Федчука постепенно прояснилось, и в сумеречном полусвете настольной лампы оно опять казалось мягким и добрым.

— В будку, а затем в парк, — продолжал он, — ходите один, в цивильной одежде, но обязательно берите с собой оружие. Ездить по Вене не бойтесь. Следуйте повсюду, куда бы он вас не вызывал. Это должно будет произвести впечатление, что ему верят и ценят его доклады. Все получаемые сообщения несите мне. В этой медали, — сказал он, указывая на письмо Хохвагена, — нас интересует оборотная сторона, поэтому сделаем вид, что она вообще пришлась нам по вкусу…

После этого разговора я потерял покой и сон, не говоря уже о какой-либо системе в работе.

Телефонная будка на Карлсплатце стала мне ненавистной, а парк Шиллера с мифическим пустотелым кирпичом в стене — парком зловещих предостережений. И все же я нашел этот кирпич… Потом я узнал еще много других телефонных будок, других парков, дворцов, садов, памятников, подъездов и даже находящихся в них радиаторов парового отопления. Я сделал и такое открытие, что очень опасно гладить рукой эти радиаторы — они всегда были покрыты густым слоем пыли.

Опасаясь ареста, Хохваген избегал встреч со мной, но вызывал к тайникам, которые менял еженедельно.

Кроме того, в планы этого бывшего абверовца не входило, чтобы с ним был связан всего-навсего один курьер. Поэтому он с дьявольской расчетливостью прибегал к вызовам почти в одно и то же время в два, а то и в три пункта, расположенных в противоположных предместьях города: в районе Деблинга и в районе Мейдлинга, в районе Хитцинга и в районе Зиверинга.

В планах же Федчука никак не предусматривалось вводить новых людей в эту историю, тем более раскрывать свой немногочисленный аппарат. Поэтому оставался только один выход: обучить меня искусству при любых условиях одновременно появляться и «здесь», и «там». И надо сказать, я изо всех сил старался справиться с этой трудной для меня ролью.

Теперь все двадцать три района Вены на плане города были для меня не загадочными ребусами, а реально существующими. Я начинал чувствовать и понимать живое дыхание каждой улицы, площади, парка и даже отдельных зданий. Фешенебельные же улицы центра — Ринг, Грабен, Картнерштрассе и другие — я знал теперь так, будто вырос и провел на них свою юность.

Федчук все время меня похваливал, напоминая, что делаю я очень важное дело. За все время «игры» с Хохвагеном я передал Федчуку более двадцати пакетов. Некоторые из них он раскрывал при мне и частично знакомил с их содержанием. В одном из сообщений Хохваген предлагал план похищения какого-то сейфа с документами английской разведки с четвертого этажа многоэтажного дома, описывал результаты своих наблюдений за лицами, причастными к его охране.

В другом пакете он переслал пачку фотографий, утверждая, что на них изображены американские разведчики и их агенты. Однажды он сообщил даже об устроенной ему встрече с руководителем американской разведки Алленом Даллесом, который якобы рассматривал вопрос о его передвижении по службе.

Но вот я заметил, что Федчук перестал знакомиться с содержанием сообщений Хохвагена и откладывал их не читая. Но и тогда, несмотря на заметную апатию к этим бумагам, он подчеркивал, что доставляемые мною пакеты имеют большую ценность и что я должен продолжать создавать у Хохвагена полную уверенность в том, что мы очень ценим его работу.

«Теперь обнажилась и связь Хохвагена с западными разведками, — подумал я, — которую я собирался выявить в процессе его допросов. Беда только в том, что стал он неуловимым». Но вот подошло время, когда активность Хохвагена стала заметно падать.

Тут-то и прозвенел в моей квартире телефонный звонок: соседний комендант, любитель рыбной ловли, хотя и говорил задорным, полушутливым тоном, но у меня с первых же его слов подкосились ноги:

— Пришла такая форель, — кричал он, — что, если сейчас же не приедешь, опоздаешь к ухе.

— Что ж, — сказал я, сдерживая волнение, — время сейчас самое подходящее. Только ведь рыба сама не поплывет в рот, надо к ней кое-что припасти.

— Об этом я уже позаботился. К ухе будет наша «Столичная». Все бросай, жду.

Быстро разыскав Ибрагима, я попросил его приготовиться к поездке, а сам начал связываться с Федчуком.

Как много я отдал бы сейчас за то, чтобы услышать в трубке его спокойный негромкий голос. Но я ждал, ждал, а трубка молчала. Позвонил на квартиру — тоже молчание. Я звонил снова — то на работу, то на квартиру, но телефон не подавал никаких признаков жизни.

Так и не дозвонившись, я решил действовать на свой страх и риск.

Ибрагим сообщил о готовности группы. Я быстро собрался, и вот автомашина задрожала, качнулась и с шумом вылетела за ворота.

Дорога петляла между двумя рядами высоких деревьев. Между сплетенными вверху густыми, почти черными ветвями мелькали пятна синего неба.

Наконец мы добрались до конечной цели маршрута и въехали во двор соседней комендатуры. Комендант стоял на маленьком крылечке дежурного помещения.

— Торопитесь, — шепнул он мне, — Хохваген на месте, но, судя по некоторым признакам, готовится в путь.

Сердце мое вновь дрогнуло. Я снова попытался связаться с Федчуком, но безуспешно: его телефон по-прежнему молчал.

Посоветовавшись, мы сели в машину с твердым решением ехать в маленькое село у речки, прямо к дому Хохвагена.

Остановив машину в кустарнике, скрытно подкрались, к входу в дом и, выставив у дверей часового, вместе с Ибрагимом быстро, без стука вошли в квартиру. Жена гладила белье. Хохваген складывал его в чемодан, насвистывая веселую мелодию.

— Руки вверх! — спокойно сказал я. — Дом окружен, и сопротивление бессмысленно. Следуйте за комендантом.

Лишь один миг на лице Хохвагена можно было заметить выражение испуга, но это не отразилось ни в его словах, ни в жестах.

Он схватился обеими руками за голову и драматическим, явно наигранным голосом произнес:

— Что вы наделали… Через полчаса жена была бы у вас, а теперь сорвали операцию, за которую Федчук ожидает повышение в чине…

— Хватит выдумывать, — сказал я, — там разберемся.

И не очень вежливо подтолкнул его к выходу.

Садясь в машину, я заметил, как от сарая к соседнему дому метнулась тень старика — нашего невидимого помощника — и с чувством глубокой благодарности посмотрел ему вслед. Я никогда больше не встречал этого доброго старика, но с того момента понял, что честные люди есть везде. Хохваген сидел спокойно, с гордым, надменным видом. Взглянув на него, я вспомнил:

«Вы сорвали операцию, за которую Федчук ожидает повышение в чине…».

Откуда он знает фамилию?

В комендатуре соседа, куда я заехал обдумать происходящее, он нагло затарабанил:

— Сегодня в полночь в гостинице села К. венский шеф Си-Ай-Си встречается со своим руководящим и агентом по вашей зоне. Мне было приказано подготовить это свидание. Я сообщил о нем вам в Вене и собирался сообщить отсюда, через жену. Но вы погубили все! Разве вы не понимаете, как это важно? Если я через полчаса не буду в гостинице, все непоправимо рухнет и ответственность перед советской стороной ляжет на вас… Что вы наделали?..

— Минутку, — сказал я, — пройдите за мной, — и вывел его в другое помещение, где оставил под охраной нашего автоматчика.

Не успел я, однако, вернуться, как на пороге появилась жена Хохвагена. Подавая мне исписанный карандашом лист бумаги, она спокойно сказала:

— Это Готтфрид написал еще утром, но я не успела доставить…

На листке бумаги рукой Хохвагена было написано:

«Сегодня в полночь в гостинице села К. мой шеф встретится со своим агентом, и этот агент для вас опасен. Высылайте наблюдателей. На месте встречи связь со мной исключается».

«Бесспорно одно, — решил я, — письмо написано до задержания. Но с какой целью? Неужели я снова промахнулся? Нет, не может быть. Ведь Федчук не верил ни одному его слову. И если все же велась „игра“, то только с целью выявления планов. Здесь что-то другое. Каждый, кто идет на преступление, втайне надеется, что не будет разоблачен и, тем не менее, все же готовится к худшему. Скорее всего это письмо и написано с той целью, чтобы спрятаться за него, если нагрянет беда…»

— Идите домой, — сказал я жене Хохвагена, — все выяснится, не будем спешить.

Не сказав ни слова, она удалилась.

Опросив Хохвагена об известных ему деталях якобы предстоящей встречи шефа Си-Ай-Си с его агентом, я подобрал хороших ребят и поздно вечером вывел их в засаду к гостинице. С девяти вечера до четырех утра просидели мы в кустах палисадника, окружающего небольшую постройку. И хотя все были измотаны нервным перенапряжением, все продрогли и ужасно хотели спать, возвращались все же в приподнятом, бодром настроении — получили лучшее доказательство правильности своих действий. Подлый враг снова проявил, казалось бы, спасительное для него коварство, но на этот раз просчитался. На рассвете, тепло попрощавшись с соседним комендантом, мы двинулись в свою комендатуру. Хохваген больше не решался вести беседу. Он понял, что проиграл, и за всю дорогу не проронил ни слова. Заехав по пути в город Б., мы передали его нашим следственным органам. Усевшись, наконец, в своем кабинете за составление рапорта о задержании преступника, я почувствовал такую слабость и сонливость, что, едва дописав его, крепко уснул, уронив голову на стол. Сквозь сон слышал, как хлопали двери, как кто-то входил и выходил. Открыв глаза, увидел перед собой Ибрагима.

— Спать надо дома, — сказал он шутя. — А своего рапорта не ищи, его забрал Федчук.

— Как, как? — спросил я.

— Был здесь и забрал. Кстати, я попросился у него к вам на работу. Как думаешь, гожусь я для этой службы?

— Ибрагим, друг мой, — воскликнул я, подойдя к нему и обнимая его. — Годишься! Конечно, годишься! Я тебе помогу.

Ибрагим улыбнулся, пожал мне руку.

А я с горечью подумал о том, что очень редко бываю дома, да и то или больной, или не выспавшийся.

Спустя месяц Федчук вызвал меня и Ибрагима в город Б., в кабинет следователя. Следователь сидел за столом, склонившись над бумагами. Федчук ходил взад и вперед по комнате. Нам он указал места рядом со следователем, который по знаку Федчука снова возобновил допрос.

— Мы еще вернемся, гауптштурмфюрер Ротенау, к вопросу о вашей шпионской деятельности в пользу гитлеровской, западно-германской и американской разведок, — сказал следователь. — А сейчас расскажите об акции с письмом: как она возникла и какие преследовала цели?

«Гаупштурмфюрер Ротенау, — подумал я, — эсэсовский капитан. Так вот, оказывается, с кем мы имели дело…».

Хохваген приподнял голову и, скорчив гримасу, нервно заговорил:

— Я еще раз прошу следователя учесть, что состою на службе только у германской разведки, у «Серой руки».[2] С американцами я вступал в периодические контакты с разрешения моего шефа доктора Хеттля из Аусзее.

— И это имеет прямое отношение к письму?

— Чего не вернешь, того не вернешь, — глухо сказал он, затем откашлялся и отрывисто бросил:

— Пишите…

Со времени нашей последней встречи Хохваген побледнел и осунулся. Он то и дело тер лоб рукой. Видно было, что предстоящий допрос волнует его. Но то, что он рассказал, было ошеломляющим и для нас с Ибрагимом: оно связывало теперь все события, происшедшие в городе М., в единый узел.

Оказавшись в тюрьме, Хохваген начал мучительно искать выход из создавшегося положения. Ночами он не спал, обдумывая планы подкупа и побега. Теплилась и надежда на помощь шефа. Постепенно Хохваген пришел к мысли, что он совсем забыт и теперь ему никогда не выбраться из этого холодного колодца тюремной камеры.

Курьер от Хеттля постарался развеять последние сомнения на этот счет.

— Шеф отказывается от ваших услуг, и вы не должны больше искать с ним встречи, — холодно сказал он, брезгливо осматривая тесную камеру.

— А если я завтра окажусь на свободе? — с трудом сохраняя надменный вид, спросил Хохваген. — Я уже ставлю на матч-реванш с венской криминальной полицией. В случае неудачи придется покончить с собой. Но это на самый крайний случай. В успехе дела можно не сомневаться.

— Бросьте! — перебил его декламацию курьер. — В жизни не бывает того, о чем пишут в дурацких книжках. Вы конченый человек!

И он торопливо вышел, не попрощавшись, грохнув тяжелой железной дверью. Однако через три дня Хохваген был вызван в кабинет, где его ожидал сам Хеттль в компании с шефом Си-Ай-Си Брауном.

Измерив взглядом и широкое плоское лицо Хеттля с крохотными глазами, и длинное лошадиное лицо мистера Брауна, Хохваген понял, что есть еще надежда избежать каторги. Хеттль молчал, пожевывая потухшую сигару, перекладывая ее из одного уголка рта в другой.

— Жаль, что я не поэт, — наконец, заговорил он, обращаясь к американцу, — и не могу найти подходящих слов, чтобы описать героическое поведение бывшего солдата фюрера на ювелирном фронте.

Хохваген был неподвижен. Хеттль гневно взглянул на него и продолжал:

— Очевидцы удивляются, как он не потерял штанов во время доблестного бегства с поля сражения. Правда, он, наверное, их, это самое…

— Я бы очень просил господина полковника выбирать выражения, — робко сказал Хохваген.

— Вы поставили нас под удар, — закричал Хеттль, — и еще думаете, что я с вами буду кокетничать. Плевал я на выражения! — еще громче закричал он и шумно выплюнул изо рта давно потухший кусок сигары. Но, увидев, что его спутник приподнялся со стула, сразу же понизил голос до шепота:

— Благодари мистера Брауна…

Американец повел плечами.

— Насколько мне известно, — обратился он к Хеттлю, наш бывший друг собирается взять матч-реванш. Я полагаю, — и он опять посмотрел на Хеттля, — нам надо что-то придумать, чтобы его соперниками в этом матче были… русские.

«Боже мой, — подумал Хохваген, — что значит удачно сказанные слова даже, казалось, в безвыходном положении».

Он выпрямился, принял бравую позу.

— Я должен не бездействовать, а бороться, не замаливать грехи, а искупать их. Я не останусь в долгу…

Пропустив слова Хохвагена мимо ушей, Браун вновь заговорил с Хеттлем:

— Разведчик не должен быть похож на разведчика. Так, кажется, гласит священная заповедь работников нашей службы. Мы подкинем его… и то, что он оказался грабителем, делает его не похожим на морфиниста, — неожиданно Браун громко захохотал. — Представляете, подкидыш-каторжник в соизмерениях: рост—184, вес — 90.

Хеттль заулыбался, Хохваген даже хихикнул.

— Так вот, слушайте, — продолжал Браун, обращаясь к Хохвагену, — надеюсь, что фортуна больше не будет подставлять вам ножку…

И он изложил ему суть своего плана, основные положения которого сводились к следующему: с помощью американской секретной службы, располагающей влиятельными связями в жандармерии и полиции, Хохвагена переводят в тюрьму в советскую оккупационную зону. Там он принимает меры к тому, чтобы умелым поведением и осведомленностью привлечь к себе внимание советской контрразведки и навязать ей свое сотрудничество.

Затем — бежать из тюрьмы при содействии русских с тем, чтобы в Вене проникнуть в сферы, интересующие советских контрразведчиков и добывать «ценную» для них информацию. А на самом деле — продолжать сотрудничество со своей разведкой, дезинформировать советскую контрразведку, выявлять ее агентуру и официальных сотрудников.

Американского контрразведчика интересовало, сможет ли Хохваген умело поставленной дезинформацией оторвать от своих занятий основные силы советских контрразведчиков и направлять их усилия по ложным следам.

Хохваген давно знал о разработанной в недрах западногерманской разведки агентурной операции «Добыча» и смутно догадывался, что теперь план этой операции хотят увязать с планом Брауна, предоставив Хохвагену роль отвлекающей силы.

Такое стечение обстоятельств вселяло в него надежду на быстрое освобождение, и он заверил обоих шефов, что сумеет справиться со своей ролью.

После суда Хохвагена вновь посетил шеф Си-Ай-Си и предложил ему собственноручно отпечатать на привезенной пишущей машинке текст письма в Советскую комендатуру города М., вблизи от которого он должен будет отбывать наказание. Было условлено, что письмо попадет адресату по истечении одного-двух месяцев после заключения его в тюрьму.

Одновременно, с той целью, чтобы создать для русских обстановку поспешности, Хохваген после одного-двух месяцев пребывания в тюрьме, должен будет заявить о своем желании перевестись в другую тюрьму в американской зоне. К сожалению Хохвагена, его письмо не попало в контрразведку, как это было предусмотрено планом, и им занялись обыкновенные офицеры по денацификации.

Когда он понял, что их интересует главным образом обвинительная сторона дела и что он попал таким образом в новую, еще более опасную для него ловушку, то, не раздумывая, решил бежать. Явившись к Хеттлю и желая возвысить себя в его лице, заверил своего шефа в том, что завербован советской контрразведкой и что его дела идут так, как всем им хотелось. Затем они засели за подготовку различных вариантов дезинформации для советских органов контрразведки.

Дальнейшие события развивались в обстановке крайней нервозности и подозрительности. Видя, что замысел не оправдался и все его расчеты рухнули, Хохваген, тем не менее, под напором своих шефов, должен был однажды сказать, что пора действовать.

При этом он рассчитывал лишь на случайную удачу. Тут-то и нагрянули в город М. и Химмельрайх Эльза, и Вайтман Францль, и Вайс Генрих, и еще кое-кто.

Но, как потом выяснилось, американцы проявили наглую хитрость даже к своим друзьям. Объявив разведкам своих союзников о начале операции «Добыча», они не торопились с вводом своей агентуры, а когда увидели, что многие агенты друзей потерпели провал, заподозрив что-то неладное, вообще приостановили дальнейший ход операции.

Хохвагену показалось, что шеф Си-Ай-Си и Хеттль подозревают его в двойной игре.

На встрече с доктором Хеттлем Хохвагену было предложено немедленно перебираться в Западный Берлин по той причине, что его работа в Вене считалась безысходно проваленной.

По всему поведению Хохвагена чувствовалось, что он сломлен и если развязал язык, то из тщетной надежды на то, что судьба может еще раз отнестись к нему благосклонно.

Глава IV. Простое дело

— Ознакомьтесь с этим досье, этот тип становится опасным, — обратился ко мне Федчук, как только я переступил порог его кабинета, куда пришел по вызову. — Готовьте по делу активные мероприятия.

Он подошел ко мне, посмотрел на меня в упор и продолжал назидательно:

— Только не горячитесь, не спешите. В нашей профессии осторожность — не трусость, а высшая форма храбрости.

Федчук сел снова. Я подошел к нему, и он передал мне довольно тощую папку с надписью: «Резидент. Контакты с советскими военнослужащими».

— Берясь за дело, прежде всего попытайтесь отчетливо представить себе весь ход событий, кроющийся за скупыми строчками документов, — говорил Федчук, внимательно глядя мне в глаза. — Вживайтесь в дело, ищите объяснения всему тому, что пока еще не совсем ясно. Домысливайте и стройте версии, а принимать решения будем вместе.

Сказав это, он улыбнулся и встал, давая понять, что разговор окончен. Вернувшись в свой кабинет, я долго смотрел на лежавшую передо мной папку — первое порученное мне дело. Переворачиваю обложку. С первой страницы на меня смотрит фотография молодого человека с повязкой на лбу. Волосы светлые, лицо овальное. Черты его лица крупные и правильные. Вероятно, его старили глаза — холодные и строгие, их взгляд был взглядом человека, знающего себе цену и умудренного жизнью. На плечах пыльник, на груди небрежно перекинутый шарф. С виду ему можно дать не более тридцати лет. Внизу надпись: «Зарницкий Франц, беженец из Чехословакии, по профессии художник».

Здесь же был указан и его адрес в Первом районе Вены, и краткое описание образа жизни. Следующие четыре листа были заполнены объяснением лейтенанта воинской части Кострова. По этому объяснению нетрудно было представить себе картину грехопадения лейтенанта.

Нарушив требования командования, лейтенант забрел поздно вечером в ночное кафе «Будапешт». Быстро опьянев, он попросил оркестр исполнить популярную австрийскую песенку, а затем под одобряющие возгласы присутствовавших австрийцев спел ее довольно приятным тенором. Потом он спел еще несколько песен, в том числе знаменитые «Очи черные», вызвавшие восторг подвыпившей публики.

Он уже рассчитался с официантом и оркестром и собирался уходить, когда увидел перед собой молодого улыбающегося незнакомца с листом нотной бумаги, на котором был нарисован его портрет во время исполнения песни.

— На память, — почти без акцента услужливо произнес незнакомец и добавил: — от Франца.

Присев к столу, он быстрыми уверенными штрихами закончил рисунок и, передавая лейтенанту свой дар, подкупающе предложил:

— Давайте выпьем… за искусство!

Тотчас же заказал коньяк и расплатился.

В затуманенной памяти лейтенанта сохранились весьма скудные воспоминания о Зарницком. Он припоминал, что Франц называл себя чехом, говорил ему, что окончил Пражскую Академию Художеств, что в Вене существует на средства от продажи картин.

Проснулся лейтенант в чужой квартире. Под боком лежала девушка.

Но зато с этого момента память лейтенанта оказалась настолько острой, что он запомнил все, что еще с ним произошло.

«Заметив, что я проснулся, — писал далее лейтенант, австрийка заговорила:

— Мы любить, хочешь, хочешь?

Быстро одевшись, я направился к выходу, но в соседней комнате столкнулся с Францем. Он рисовал. Обернувшись ко мне, спросил, как отдыхалось, и, прощаясь, твердо сказал:

— Заходи без всякого стеснения и не считай себя должником. Мы коллеги и обязаны понимать друг друга. Тем более, что выпить и переспать с девушкой у меня так же легко, как в Париже.

Он щелкнул пальцами над головой и крепко пожал мне руку».

К материалам дела был приобщен и пакет с портретом лейтенанта, подаренным ему новоявленным художником. В нижнем левом углу жирным шрифтом были выведены три буквы: «Фр. 3.» — Франц Зарницкий.

Далее шло несколько стереотипных заявлений жителей офицерского городка, в которых сообщалось о том, что их квартиры неоднократно посещала черноглазая и черноволосая австрийка, предлагавшая купить натюрморты. Но только один из числа всех этих заявителей, пожилой подполковник, утверждал, будто бы в нижнем левом углу картин стояли инициалы «Фр. 3.».

Остальные жители, по, их словам, не рассматривали картин.

К моему дальнейшему огорчению, описанная свидетелями внешность девушки, продававшей картины, совершенно не совпадала с внешним видом австрийки, известной теперь лейтенанту, которую он обрисовал голубоглазой блондинкой.

Последним документом в деле было подшито анонимное письмо. Его автор сообщал, что проживающие в Вене Зарницкий Франц и его натурщица Эльфи шпионят против русских.

Автор высказывал предположение, что Эльфи завлекает офицеров, которые остаются с ней до утра, а Франц тем временем фотографирует их документы.

«Хотя он и дипломированный художник, — заканчивал свое письмо неизвестный, — нарисованные им картины почти не имеют спроса. Рисует он больше для вида, маскируя этим занятием шпионаж».

На этом документы дела заканчивались.

«Да, маловато», — подумал я.

На следующий день я решил лично познакомиться с незадачливым лейтенантом Костровым и пригласил его к себе. Но он настолько растерялся и, видимо, перетрусил, что не мог дать вразумительного ответа даже на такие вопросы, как — назначал ли ему Франц встречу, интересовался ли его службой.

Создавалось впечатление, что лейтенант кое-что выболтал Францу, но что именно, не помнил даже сам и теперь опасался неприятных последствий.

Перелистывая вновь и вновь все материалы дела, я никак не мог понять и объяснить того, почему молодой чех, на глазах у которого советские воины освободили его родину, стал нашим лютым врагом. Было уже поздно, мысль работала вяло, картины смешивались, терялись и не увязывались одна с другой. Взглянув на часы, я решил отправиться спать.

И только утром, проснувшись чуть свет и мысленно вернувшись к своим заботам, я увидел перед собой, как наяву, все то, что безуспешно искал весь вечер.

Восстанавливая в памяти события недавних лет, я видел, как молодой человек с повязкой на лбу, студент Пражской Академии Художеств, по-видимому, избалованный сын состоятельных родителей, которые хотя и говорили еще по-чешски, но мыслили уже по-американски, в холодный февральский вечер, вместо того, чтобы рисовать в своей комфортабельной квартире, маршировал с несколькими сотнями других студентов на Малой Стране — район Праги, — выкрикивая антикоммунистические лозунги.

Он был в рядах «золотой молодежи» Большой Праги, среди парней, которые еще четыре года тому назад воспитывались в фашистском духе.

Они состояли в одной шайке с двенадцатью министрами, объявившими двадцатого февраля 1948 года об отставке с занимаемых ими постов, требуя роспуска правительства Готвальда.

Я мысленно видел, как к шести часам вечера двадцать третьего февраля вся эта шумная кампания оказалась перед зданием секретариата национально-социалистической партии на площади Республики.

С балкона второго этажа их приветствовали фанатичная Франя Земинова и высокомерный Петр Зенкл.

Перебивая друг друга, они истерично кричали:

— Не допустите утверждения президентом отставки наших министров!

— Сплотитесь в борьбе с коммунистической угрозой!

— Требуйте расследования деятельности коммунистического Министерства внутренних дел и Корпуса национальной безопасности!

— Долой Носека!

— Требуйте от президента немедленного роспуска правительства Готвальда!

— Готовьтесь к борьбе на баррикадах!

— Все к президенту! Да здравствует президент!..

Распаленные такими призывами своих лидеров, студенты направились к президентскому дворцу, бросая на своем пути оглушительно взрывавшиеся петарды.

И если накануне побледневший и взволнованный Бенеш неохотно принимал делегацию сотен тысяч рабочих, то теперь, несмотря ка позднее время, он немедленно пригласил студентов, принял к сведению их требования и поблагодарил за лояльность и готовность отстаивать республику.

Почувствовав, что президент с ними, студенты попытались собраться еще раз, но, встретив на пути плотный строй отряда Корпуса национальной безопасности, разбежались.

Я видел, как после провала демонстрации Зарницкий стрелял из-за угла в спины рабочих-активистов, совершал диверсии на дорогах, составлял и распространял памфлеты на Яна Масарика, отказавшегося примкнуть к реакции.

Но народ решительно заявил о своей полной поддержке правительства Готвальда. Бенеш был вынужден утвердить отставку двенадцати реакционных министров и одобрить состав нового правительства во главе с Готвальдом. Теперь уже в Чехословакии нельзя было сидеть между двух стульев.

Некоторое время Зарницкий скрывался на квартирах друзей, обдумывая горькую свою участь. Слухи и небылицы — одна бессмысленнее другой — о жестоком терроре и насилиях коммунистов переполняли отчаянием его мещанскую душонку.

От коммунистического смерча уже бежали на Запад Краина, Гора, Чижек, Прохазка, Странский, Зенкл, Рипка и другие его кумиры, не ставшие ожидать, пока Национальное собрание примет решение об их аресте.

Некоторые из них, не сложившие оружия, вроде непримиримой Франи Земиновой, оказались в тюрьме.

Чего же ждет он, ведь он был с ними по одну сторону баррикад! Нельзя же жить под вечным страхом ареста!

«Бежать из этого проклятого коммунистического ада, где все равны, — повторял он, глотая по утрам собственные слюни, вместо черного кофе с коньяком. — Бежать, бежать, — стучало в висках».

«Бежать? — вновь спрашивал он себя, — но как? Чем заплатить проводнику, на какие доходы жить в Вене? Деньги! Надо найти их любой ценой. Пусть даже ценой преступления».

Наконец, с помощью старого знакомого найден надежный проводник. У знакомого, бывшего офицера, взят пистолет. Потихоньку распроданы вещи. Куплен фальшивый паспорт. И вот… пробил последний, решающий час.

Я снова мысленно видел, как в дождливые сумерки, элегантно одетый, он входит в ювелирный магазин, рассчитывая на полное доверие и сочувствие владельца магазина — друга семьи. Видите ли, он помолвлен и должен преподнести кольцо возлюбленной.

— Какое?

— Разумеется, одно из самых роскошных.

В его руках похрустывает внушительная пачка новеньких крон.

Владелец магазина склонился над сейфом и в тот же миг грохнул наземь. Из ножевой раны в шее хлестнула кровь.

Молодому человеку на несколько минут становится дурно, но он овладевает собой. Драгоценности и деньги из сейфа перекочевывают в портфель.

Затем стремительно надвигающаяся дорога, мелькающие леса, лужайки и села. Свист ветра, граница, Австрия.

Пройдя ночью по лесу добрых пятнадцать километров, к рассвету он дошел до небольшого озера на территории Австрии. Здесь расплатился с проводником. В приметном месте зарыл в землю свои сокровища. Вышел к асфальтированной дороге…

И даже здесь, в уютном кабинете жандармского офицера, он чувствует, что ему страшно не по себе. До тошноты противна даже пыль на плаще. Пыль проклятой забытой родины.

Его потянуло в ванну. Хотелось сбросить, смыть с себя все, напоминающее о ней, и вновь отдаться старой роскошной жизни.

— Я вполне понимаю пана художника, — вздрагивает он от хриплого скрипучего голоса жандармского офицера, — коммунизм, в том числе и чешский, губит таланты. У пана не было другого выхода, как бежать к нам. Но пан должен понять, что Австрия все еще контролируется союзниками. Американцы должны проверить действительные намерения пана, и тогда он сумеет получить право на жительство. Но можно не сомневаться, что и американцы вполне поймут пана художника.

Снова томительное ожидание в отдельной камере следственной тюрьмы. Он уже собирался протестовать, когда, наконец, сообщили о долгожданном вызове в американскую Си-Ай-Си.

И я отчетливо представил себе картину беседы Зарницкого с американцем.

Офицер американской секретной службы, казалось, пропускал мимо ушей рассказ перебежчика. Изредка он кивал, как бы сочувствуя чеху, изредка позевывал.

Его беззлобный, отсутствующий взгляд был устремлен на большое распахнутое окно и видневшиеся вдали широкие набережные канала. Но вот он медленно приподнялся из своего кресла, медленно подошел к перебежчику и над самым его ухом гаркнул изо всех сил:

— Хватит валять дурака! Все, что было сказано, — ерунда! Говорите о самом главном! Об этом самом! Считаю дo трех! Раз…

С этими словами он быстро извлек из письменного стола огромный пистолет и наставил его на перебежчика.

Зарницкий выронил сигарету и, протянув к капитану руки, с дрожью в голосе залепетал:

— Простите, если вы о бриллиантах, то они спрятаны у границы. Я еще не успел рассказать…

— Встать, мерзавец! Здесь тебе не чехословацкая кофейня. Ограбил моего соотечественника — американца… даже убил его и еще втирает очки накануне смерти!

Офицер нажал на предохранитель и взвел курок. Перебежчик вскочил со стула. Рыдая, он закричал:

— Прошу извинить меня, господин капитан. Не убивайте меня. Он — чех, а не ваш соотечественник. Для побега нужны были средства.

— Говори! — прикрикнул на него капитан, — говори все, что было.

Перебежчик теперь заговорил шепотом, он потерял голос, съежился. С головы до ног его обливало холодным потом. Его грабят. Лишают и здесь той жизни, о которой он так мечтал и ради которой совершил преступление.

Неужели попался на испуге?

— О мокрых делах, парень, все «не успевают» рассказывать, — прорычал офицер, пряча в стол парабеллум и садясь в кресло, — но ты останешься на свободе, конечно, при определенных условиях… Можешь себя поздравить. Америка, друг мой, великодушна, но… с камешками тебе придется расстаться.

Американец говорил тоном явного превосходства. Он заметно повеселел. Теперь он резво ходил по кабинету, и глаза его горели жадным огнем.

Профессия шпиона поначалу не весьма устраивала Зарницкого. Но что поделаешь, если не выдержал провокационного допроса, раскис, проболтался. Да, теперь попал в лапы…

Ну и что же? По крайней мере, по утрам снова можно пить кофе, хотя и без коньяка, жить в центре Вены и иметь девушек. Правда, девушки не те, что в Праге. По указанию шефа он должен иметь связь с проститутками… Но ведь и сам он продался за деньги.

Рисовал больше для вида, в целях установления контактов с русскими при сбыте картин. Но само рисование почти не приносило дохода. Разве рисованием удивишь Вену, если здесь даже знаменитые музыканты прославленной старинной оперы пиликают на перекрестках, вымаливая гроши у случайных прохожих.

А ему все-таки платят. В его работе есть риск. Но раз он рискует — значит, борется. Кто, как не он, спасает Свободный Запад от коммунистической угрозы, шпионя за красными офицерами. Вот и этот лейтенантик, бездарный пискун, возомнивший себя чуть ли не великим Карузо. Не плохо он выглядит на пленке. Эльфи очень удачно заарканила дурачка. И в моих руках важные документы.

Теперь надо вытянуть от шефа побольше. Так я представил себе, Вживаясь в дело, всю неприглядную жизнь пана художника Зарницкого в Чехословакии и его путь в шпионы.

Выслушав мою версию по оценке материалов на Зарницкого и соображения о его задержании, Федчук заулыбался.

— А вы, оказывается, мастер разыгрывать ситуации, — весело проговорил он.

Продолжая улыбаться, достал из сейфа и протянул мне маленькую газетную вырезку на непонятном мне языке. К вырезке был подклеен перевод официального сообщения Чехословацкого агентства печати.

«Убийство фабриканта стекла. Ограбление сейфа. Подозрения падают на исчезнувшего участника февральского заговора, студента Академии Художеств», — читал я.

Но Федчук сразу же оторвал меня от дальнейшего чтения.

— Не думайте, что это большая заслуга. Beдь ловеласы становятся шпионами по определенному шаблону. К тому же, это было давно.

Федчук взял у меня из рук и опять закрыл в сейф газетную вырезку. Достал папиросу и закурил. Видно было, что состоявшийся разговор был для него приятен.

— То, что Зарницкий являлся активным участником февральского заговора в Чехословакии, совершил убийство и бежал в Австрию, все это бесспорные факты. Хорошо, конечно, что вы домыслили их путем логических рассуждений. Но если это все, то Зарницким можно не заниматься.

Федчук встал, прошелся по кабинету, приглаживая рукой волосы.

— Но здесь дело сложнее, — продолжал он. — Для меня лично все эти преступления позволяют предположить, что, оказавшись в Австрии, он стал шпионом. Более того, у нас есть все основания считать, что он шпион, работающий против нас.

Федчук нахмурился. Подойдя к книжному шкафу, поставил на место упавшую книгу. Задержал взгляд на люстре, словно обдумывая что-то. Наконец, сел рядом со мной и заговорил вновь:

— Так вот, на вашей версии с лейтенантом надо и строить проверку Зарницкого. А о задержании говорить рано. Представьте себе, что Зарницкий задержан и вам поручен его допрос. Попробуйте-ка разоблачить его в шпионаже на основании материалов досье. Ведь он противник сильный и умный, рассчитывающий буквально каждый свой шаг.

И вот я сижу в своем кабинете за столом и мысленно представляю себя то в роли следователя, то в роли Зарницкого. Ставлю ему вопросы и сам отвечаю на них. Много еще я задавал вопросов Зарницкому, но ничего добиться не мог.

Я пробовал задавать ему вопросы то в одной, то в другой последовательности, идти прямым и более извилистым путем, но все равно не мог достигнуть успеха. Я только раскрывал перед ним карты, выкладывал на стол свои козыри.

Теперь я понял, почему Федчук предложил именно этот эксперимент. Он дал мне почувствовать мое бессилие.

Вконец измученный, я прекратил инсценировку допроса. Нет, нет и нет! Все это не доказательства, а лишь сигнал, над которым надо работать. Все необходимо начать сначала. Нельзя увлекаться и целиком отдаваться первому впечатлению.

— Так с чего же вы решили начать? — спросил Федчук на следующий день, как только я появился в его кабинете. — Надеюсь, поняли, что начинать надо с доказательств.

— Начну с того, — отвечал я, — что увижу Зарницкого в натуре. Посмотрю на него хотя бы издали, со стороны. Знать в лицо своего противника, его манеры — это уже немалое преимущество для охотника за шпионом.

— Неплохо, неплохо, — одобрил мои мысли Федчук. — К тому же, — продолжал он, — для задерживания Зарницкого придется все равно «выводить» из Первого района Вены к нам в зону. Так что знать его в лицо вам абсолютно необходимо.

Федчук склонился над столом, что-то пометил на лежавшем перед ним листе бумаги. Лучи закатного солнца освещали его лицо. Вскинув голову и посмотрев на меня, он снова спросил:

— Ну, а дальше?

— Затем поселюсь в Военном городке и займусь коллекционированием натюрмортов. Возможно, удастся привлечь внимание агентов Зарницкого к себе. Вот, кажется, и все, что я пока намереваюсь предпринять, хотя в мыслях забегаю далеко вперед.

— Ну, что ж, — заметил Федчук, — наметки, пожалуй, подходящие. Только все это надо делать не торопясь, в естественной обстановке и совершенно надежным способом. Советую хорошо поразмыслить над деталями.

И вот я снова склонился над тощим досье. Папка уже не блещет глянцем, листы потускнели, уголки листов оттопырились, как бы загнулись кверху.

День за днем, ночь за ночью перелистываю я эти страницы, выученные почти наизусть. Всматриваюсь в фотографию, стараясь запомнить, запечатлеть каждую деталь внешности своего противника, так сказать, в живом виде представить его перед собой.

Наконец, кажется, все продумано и учтено. Согласована и одобрено. Пора действовать.

Кафе «Будапешт», где, судя по заявлению лейтенанта Кострова, Зарницкий постоянно завтракал с десяти до одиннадцати утра, мы с Ольгой начали посещать из осторожности вечером, с наступлением темноты.

В кафе было душно и тесно. Гремел оркестр. Подвыпившая публика главным образом танцевала. Многие женщины и мужчины вели себя настолько вульгарно, что на них противно было смотреть. Однако я сдерживался.

За стойкой буфета стояло несколько девушек. Они и были объектом моего пристального изучения. Расплатившись и выйдя на улицу, мы вздохнули свободнее. Луна и звезды купались в светлой зеркальной глади Дунайского канала…

В последующие дни наведывались в «Будапешт» до наступления темноты, что избавляло от неприятного зрелища разгула и создавало условия для непосредственного знакомства с девушками, работающими в кафе. В дневное время они обслуживали посетителей.

Наиболее внимательной и любезной к нам была молодая, черноволосая, довольно привлекательная по внешности австрийка, по имени Инга. Ее лицо показалось мне знакомым. Она каждый раз сразу же подходила к нашему столику и подавала меню. Мы брали кушанья, немного напитков, были друг к другу очень внимательны, даже нежны, и это ее, по- видимому, подкупало.

Вскоре после знакомства с Ингой, я пришел в кафе «Будапешт» около десяти утра один, хмурый, расстроенный.

Подбежавшая Инга сразу заметила перемену.

— Где же фрау? — спросила она.

— Поругались, — сказал, я с грустью, — а как крепко дружили…

Инга озабоченно покачала головой. С того дня она усилила ко мне внимание и считала меня в кафе своим клиентом.

Зарницкого я увидел на следующей неделе, как только он появился в кафе.

Я сразу узнал его, хотя на его голове и не было белой повязки.

Резко толкнув дверь, он почти вбежал в помещение и, послав рукой приветствие девушкам за стойкой, сел в уголке между окном, и входной дверью.

К его столику подошла Инга.

— Как дела, художник? — весело спросила она.

В ответ он приподнял руку и щелкнул пальцами, что, по-видимому, означало — «отлично».

Подав ему кофе и пригладив рукой его волосы, она присела к столу. Между ними завязалась беседа.

Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что он был пьян. Выпив кофе, он сразу же удалился…

Поселившись, как это и было условлено, в военном городке в Вене, в одной квартире с капитаном авиации Ковальчуком, я не только сам «заразился» коллекционированием картин, но вовлек в это занятие и своего молодого друга.

В результате наша небольшая квартира постепенно наводнялась недорогими натюрмортами и, к моему ужасу, превращалась в миниатюрную картинную галерею.

Как и следовало ожидать, весть о нашей «болезни» быстро расползлась по всему городку.

Теперь я надеялся, что при появлении продавщицы картин жильцы городка препроводят ее к нам и мы сумеем с ней хорошо познакомиться. — А она, в свою очередь, посетив нашу квартиру, получив убедительное доказательство того, что мы, действительно, интересуемся картинами.

Дальнейшие события не заставили себя ждать.

Однажды, вернувшись домой после работы, я столкнулся с продавщицей картин лицом к лицу в маленьком и узком коридорчике нашей квартиры.

Это была Инга!

Под рукой она держала сверток полотен. Рядом с ней стоял Ковальчук, смешной, растерянный и неуклюжий.

— Здравствуй, Инга, — воскликнул я, пожимая ей руку, — есть так хочется, нет ли у тебя котлет в сумочке?

— А я и не знала, что вы здесь живете, — улыбаясь, заговорила она. — Мне указали на ваш музей древностей, и я пришла пополнить его новыми экспонатами.

— Скажи, пожалуйста, мне ведь и в голову не приходило, что в тебе скрывается величайший в мире талант, после Гойя и Рембрандта.

— Что вы, рисует мой друг, я всего-навсего помогаю ему в гешефте.

— Показывай, показывай, — настоял я, возвращая ее в квартиру, — все великие люди являлись воплощением скромности.

Увидев на диване несколько натюрмортов, уже закупленных Ковальчуком, я постарался прийти к нему на помощь, рассеять его неловкое и все еще заметное волнение.

— О, да ты, как видно, уже разорила моего друга; у бедняжки, кажется, дрожат колени. Ведь ему не приходилось еще питаться плодами, изображенными на полотнах.

Подмигнув Инге, я подошел к буфету, достал бутылку вина, поставил ее на стол.

— Слава богу, у нас уцелела еще бутылка отличнейшего вина, и мы, конечно, разопьем ее за здоровье всех настоящих и будущих мастеров кисти.

Откупорив бутылку, я налил бокалы, и мы дружно выпили.

— У меня, Инга, есть для тебя выгодное предложение, — продолжал я. — Вот с этой фотографии моей матери надо нарисовать портрет маслом. Фотография быстро стареет и тускнеет, а портрет долговечен. И еще есть заказ…

Положив ногу на ногу, Инга деловито вытащила из сумки блокнотик с карандашом.

— Нарисовать место, где я чуть не утонул при ловле форели в бурной реке. Буду теперь молиться дереву, за корни которого удалось ухватиться и таким образом спастись. Не правда ли, капитан?

— Конечно, конечно, майор, — поддержал меня безучастный до сего времени Ковальчук, — сколько бы вы ни покупали картин, вам всегда будет недоставать еще одной, именно той, о которой вы говорите.

Инга вскинула голову. Черные ее глаза на меня смотрели сочувственно.

— Видите ли, я уже говорила, что рисую не я. Все это будет зависеть от художника. Но думаю, что в вашей коллекции картин будет и дерево, на которое вы хотите молиться.

— Но чтобы это было не разорительно, — выдвинул новое условие Ковальчук, улыбаясь, грозя ей пальцем.

Инга достала из сумки помаду, легко провела ею по губам. Тронула пушком из серебряной, пудреницы нос и лоб, поправила волосы. Мельком взглянула в зеркало. Повернулась к Ковальчуку:

— Когда вы научитесь извлекать форели из нарисованного пруда и регулярно ими питаться, то никогда не придете к краху, — смеясь, сказала она.

Допив вино, стали прощаться. Уходя, она взяла с собой фотографию.

Наконец, дверь за нею закрылась, и я услышал, как она спускалась по лестнице, стуча каблучками.

— Откуда вы знаете эту чертовку? — грозно спросил меня Ковальчук, как только шаги ее смолкли. — Я ведь собирался ее задержать и доставить в комендатуру, поэтому и выходил с ней вместе на улицу. Она настоящая воровка, если не хуже.

— Почему же?.. — спросил я, рассматривая купленные полотна. — Ты имеешь в виду, что картины не стоили уплаченных денег?

— Я имею в виду, — сказал Ковальчук, морща лоб, — что когда пошел в спальню за деньгами, то Инга копалась в бумагах на письменном столе.

Я тихо рассмеялся.

— Не мерещатся ли тебе агенты разведки? Настоящий психоз.

Ковальчук нахмурился:

— Это видно хотя бы из того, что вот эта служебная тетрадь лежала под книгой, а сейчас лежит сверху.

И он показал мне, как и где лежала его тетрадь.

— Я уверен, что она рылась в бумагах.

Окинув Ковальчука оценивающим взглядом, я спросил:

— Почему же ты, в таком случае, распустил слюни и пировал с ней. Тебе может влететь за такую беспечность…

— Но ведь вы же сами хотели этого! — гневно выкрикнул Ковальчук.

— Я же не знал о том, что она рылась в бумагах.

— А я решил, что она вам знакома и вы ей благоволите. Я ничего не понял, вы меня сбили с толку. Но ее, пожалуй, можно еще догнать.

И он, схватив фуражку, бросился к двери.

— Постой, — остановил его я, — не будем поднимать панику. Она ведь еще придет к нам. Другое дело — сообщить куда следует…

Подождав минут десять, Ковальчук ушел, сказав, что ему надо на службу.

Дело в том, что, переселяясь к Ковальчуку, я решил пока не открывать перед ним служебной своей принадлежности, не навязывать ему своих подозрений и выводов и предоставить событиям развиваться естественно. Когда же будут собраны достаточные улики, тогда все станет на свое место и можно будет раскрыть себя.

В квартире я оборудовал тайничок, где сохранял нужные мне препараты. И с уходом Ковальчука принялся за работу.

Отпечатки пальцев Инги на бутылке, бокале и контрольные на фотопортрете «матери», который я незаметно для нее подменил, оказались исключительно четкими по своему рисунку. Они, к моему удовлетворению, полностью совпадали с отпечатками, оставленными ею и на нескольких страницах тетради, которые я заранее обработал на фиксацию отпечатков.

Значит, Ковальчук прав — Инга заглядывала в тетрадь.

Перенеся отпечатки на пленку, я пронумеровал и подписал их, и все эти материалы и препараты снова спрятал в тайник.

Теперь надо постараться всех этих «художников» и «продавщиц картин» держать в руках, и самому направлять дальнейшее развитие событий.

Вечером, вызвав меня к себе, Федчук попросил подробно рассказать о встрече с Ингой и внимательно просмотрел доставленные мною материалы.

— Что ж, — сказал он, — первый шаг сделан. Ковальчук утверждает, что Инга просматривала его тетради, и это действительно так. Теперь он будет нам помогать…

Федчук усмехнулся и поднял палец:

— Но я не думаю что она только посмотрела в тетради, а допускаю, что даже сделала несколько снимков. Ковальчук об этом не догадался. Вот, почитайте его заявление. Он, кажется, обвиняет вас в легкомыслии…

И он передал мне несколько листов, заполненных показаниями Ковальчука.

Читая их, я был не в силах сдержать улыбку:

— Это верно, — сказал я, возвращая бумаги, — так и должно было казаться со стороны. Я же принял ее, как старую свою знакомую…

— Хорошо, хорошо, — одобрил Федчук, — главное, действовать безошибочно и не забывать о своих благородных целях. Все хорошо, что хорошо кончается…

На улице шел дождь. Он барабанил по оконному карнизу. По серым стеклам бежали струйки, и сквозь них, как в тумане, виднелись огни города.

Федчук подошел к окну. По тротуару пробегали прохожие, кутаясь в плащи, блестящие от дождя.

— Вон как льет, — сказал он, — вы бы переждали немного.

— Ничего, не растаю, — пошутил я.

— Пленки с отпечатками сдайте на экспертизу. Пусть официально подтвердят полную их идентичность актом. А дальше…

— Я знаю, мы уже обсуждали.

— Ну что ж, желаю успехов.

Несмотря на дождь, Вена жила своей шумной жизнью. Сияла огнями неоновых реклам, окнами ресторанов, витринами магазинов. Звенела хмельными мелодиями скрипок, аккордеонов. Заливалась смехом, свистом и газированным желудевым пивом.

По смутно освещенному бульвару сновали и женщины с сигаретами в зубах.

Ковальчук уже спал. Я осторожно прикрыл дверь в спальню, сел к письменному столу, задумался…

Несмотря на то, что все шло нормально, по плану, я все же волновался за исход дела.

Зарницкий проживал в Первом районе Вены, где всякие операции союзников были запрещены. Задерживать его можно было только в советских районах города. Но от посещения советских районов Вены он настойчиво уклонялся. К тому же, брать Зарницкого надо было негласно, чтобы его арест советскими властями не стал достоянием посторонних.

Поедет ли он со мной, в моей машине? Нет, нет и нет!

Как же заманить его в нашу зону и взять без шума и без свидетелей?

Забот у меня было много, и дни проходили быстро. Да и Инга не заставила себя долго ждать. Она появилась у нас ровно через неделю и уже с порога бросила мне упрек:

— Работу над портретом задерживаете вы сами. Франц не знает, какого цвета должно быть платье. Из-за этого все стоит.

Подойдя ко мне и взяв меня за руку, предложила:

— Пойдемте, он вас ждет.

«Ловко придумано, — подумал я, — внезапная проверка. Ну, что же, я готов к любым испытаниям. Я этого и ожидал».

— Капитан! — громко окликнул я Ковальчука, — великий Рембрандт зовет нас к бессмертному портрету моей матери. Вознаградим же его своими щедрыми дарами. Наполним его карманы шиллингами и утолим его жажду.

— Готов! — только и выкрикнул Ковальчук.

Теперь, проинструктированный Федчуком, он свободно чувствовал себя в обществе Инги.

На лице Инги мелькнула тень огорчения. Приглашать нас двоих, видимо, не входило в ее планы. Но было уже поздно.

Болтая о картинах, мы быстро собрались, вышли на улицу и, взявшись за руки, затерялись в толпе.

Переступив порог кафе «Будапешт», я сразу же почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, следящий за каждым моим движением.

Ведя меня за руку, Инга остановилась у столика в углу, за которым сидел давно не бритый, коренастый субъект в зеленой куртке и шляпе.

«Проверяют на знание внешности Зарницкого, — подумал я, — представляя под его именем совсем другое лицо. Не вызовет ли это у меня недоумения, смущения?»

— Вот он, Рембрандт, похититель ваших настоящих и будущих шиллингов, — смеясь, сказала Инга, знакомя нас с субъектом.

— Рад познакомиться, — сказал я и заискивающе поклонился.

— И я тоже, — буркнул субъект. — Я рисую панораму Варфоломеевской ночи, — затянул он гнусавым голосом. — Потрясающе! Несколько тысяч отрубленных голов. Море крови! И улыбающаяся мамаша Карла! Потрясающе!

Он беззвучно смеялся, при этом его тонкие с синевой губы растягивались почти до ушей.

— Вы любите отрубленные головы? — продолжал он. Я полюбил их с тех пор, как начал рисовать панораму Варфоломеевской ночи. Во-первых, отрубленные головы не нуждаются в шее. Если рисуешь отрубленную голову, то к ней не надо дорисовывать живота. Во-вторых, отрубленные головы не капризны. Они не хотят казаться лучше, чем есть. Не прячут лысин и не подводят ресниц. Их можно даже изображать затылками к зрителю. У меня почти все головы показывают затылок. Это драматично и потрясающе.

— Меня интересует портрет, — заговорил я, как только он сделал паузу. — Портрет мамаши.

— Мамаши Карла? — переспросил он. — Но ведь Карлов было не меньше дюжины, и, разумеется, у каждого была мамаша.

— Моей, моей мамаши, — смеясь, уточнил я.

— Вашей мамаши? А вы что — тоже Карл? На фоне отрубленных голов мамаша Карла должна благоухать невинной розой. Ха-ха…

Он снова рассмеялся и снова понес свой бред.

Из-за стойки вышел Зарницкий. Вглядываясь в нашу компанию, он прошел вдоль стены, потом обратно. Наконец, сел и, решив кончать комедию, подозвал Ингу.

— Я извиняюсь, — сказала она, подойдя к нам, — папаша Рембрандт, видимо, удивил вас. Дело в том, что Франц отлучался, а я пошутила, представив вас этому интересному собеседнику. Хотя он тоже художник, но… — запнулась она и, смеясь, покрутила пальцем у виска, разметав при этом свои крашеные локоны.

— Так что же вы сидите? Ступайте к Францу. Он приглашает вас, разве не видите?

Я не шелохнулся и, невинно посмотрев ей в глаза, сказал улыбаясь:

— Веди, веди, дорогая, только больше не представляй помешанным.

Она взяла меня за руку и подвела к столу Зарницкого.

— Знакомьтесь.

Первое испытание выдержано!

— Рад познакомиться, — сказал я.

— И я тоже.

— И тоже рисуете панораму?

— Нет, всего-навсего портрет мамаши. Уверен, что это не будет потрясающе.

Все рассмеялись. Он дал понять, что слышал нашу беседу.

— Садитесь, — предложил он и заказал всем по чашечке кофе с коньяком. — Как вам нравится Вена?

— Вена чудесна, — ответил я, чувствуя, что Зарницкому это будет по вкусу. — Но приходится очень сожалеть, что, живя здесь уже около года, мы достаточно хорошо ознакомились только с экзотикой маршрута: казарма — дом и, наоборот, дом — казарма.

— Все время уходит на работу с солдатами. Да и самим не хочется отставать от новинок военной техники, — объяснил Ковальчук.

— Грустная экзотика, — заметил Зарницкий, — но давайте перейдем к делу. Кстати, где же расположен тот уголок, изображением которого вы хотите пополнить свою коллекцию.

С этими словами он извлек из кармана брюк карту Австрии и положил ее передо мной. Я внимательно рассмотрел карту, делая вид, что путаюсь в названиях населенных пунктов и рек. Зарницкий пристально следил за моим взглядом. У него за спиной стояла Инга.

Наконец, долго проблуждав по карте, я нашел нужное место.

— Вот здесь, — сказал я, — указывая на крутой изгиб реки Аланд. Я там ловил форель и чуть не утонул в водовороте…

— Далековато, — заметил Зарницкий. И, помолчав, спросил — Как же вы туда добираетесь? Может быть, у вас есть машина?

Но и этот вопрос не явился для меня неожиданным: «Машины он боится — я знаю».

— Видите ли, в тот раз мы ездили с генералом. Но при поездке без генерала можно воспользоваться автобусом или такси.

— Что ж, это можно. Таксиста я подберу, если вы не возражаете, такого, что не застрянет на асфальте, как некоторые.

— Вот и хорошо, — резюмировал я.

Теперь я, в свою очередь, попросил Ингу подать три порции коньяку, который мы сразу же выпили.

— Поговорим о портрете, — продолжал Зарницкий. Поскольку это не касается капитана, он может подождать здесь, а мы тем временем совершим экскурсию в мастерскую. Кстати, вы сумеете оценить и точность рисунка. На это потребуется не более часа. Ну, как, согласны?

— Но прежде мы выпьем, — предложил я.

— За дружбу, — уточнил Ковальчук.

Он снял с себя пиджак и повесил на спинку стула. Подоспевшая Инга сразу же переместила его за стойку.

— Так неудобно, — сказала она, — и загораживает проход.

В ответ Ковальчук только махнул рукой и снова заказал коньяку.

— Жду ровно час, — пробурчал он мне вслед.

Пройдя вместе с Зарницким через мост, мы свернули к Рингу и вошли в подъезд шестиэтажного дома. На площадке второго этажа Франц остановился, открыл ключом дверь и отступил, пропуская меня вперед.

В первой комнате была мастерская. Стены здесь были завешаны полотнами, на которых, как это и описывал незадачливый лейтенант Костров, «красовались» голые женщины. На других полотнах были нарисованы ангелы с еле заметными крылышками.

Повсюду валялись банки с краской, обрывки материи, старые кисти и винные бутылки, представлявшие, судя по этикеткам, образцы доброй половины бутылочной продукции мира.

— Эти картины находят спрос, — заметив мое смущение, пояснил Зарницкий. — Говорят, что они повышают тонус. Вы не находите, что искусство рисования родственно медицине, биологии, психологии…

— Вполне возможно, в основе нашего мировоззрения лежит принцип, утверждающий, что все явления в природе и обществе, как бы на первый взгляд не казались контрастными и непримиримыми, связаны между собой и обуславливают друг друга.

— Да? — удивился Зарницкий. На какой-то миг он помрачнел. — Но оставим философию, — предложил он, грустно улыбнувшись, — жизнь такова, что иногда в нее приходится заглядывать с черного хода, хотя он и связан с белым.

Я заметил, что он пьянел, и этот процесс сопровождался у него ослаблением воли.

«Жаль, что он живет в Первом районе, а то взял бы его прямо здесь», — подумал я.

— Пройдемте, — указал он мне на дверь в соседнюю комнату.

Но едва мы переступили порог, как по комнате метнулась женщина. Она судорожно схватилась за штору в тщетной надежде прикрыть себя.

Это была голубоглазая блондинка Эльфи, известная мне из показаний Кострова.

За перегородкой послышался скрип кровати. Я отступил назад, в мастерскую. Зарницкий сделал еще два шага по комнате, потом заколебался, повернул обратно, вышел, закрыл за собой дверь. Он сделал это очень осторожно, словно боясь разбудить кого-то.

По его ошеломленному виду можно было понять, что era механизм «не сработал», где-то произошла осечка.

— Как неприятно, — сказал я, — вошли без предупреждения, не дали знать подруге, что с вами заказчик.

— Подруге? — усмехнулся Зарницкий. — Не беспокойтесь, это одна из моих натурщиц. Она готовилась к сеансу. Хотите, я сейчас начну ее рисовать, и за это время она в вас влюбится.

— В меня? — переспросил я, улыбаясь. — Но ведь я не художник и позировать мне нет никакого смысла.

— О, — возразил Зарницкий, — что может значить художник для таких крошек, когда на каждом шагу попадаются одетые с иголочки капитаны и подполковники.

После выпитого он развязал язык и говорил теперь грубо, вульгарно:

— Она же, если взять ее за плечи или вообще… — и он так смачно прищелкнул языком, что, казалось, на сковородке лопнула жирная колбаса, — чудесная девчонка, не чопорная.

— Может, познакомишь во время поездки? — попросил я.

— Конечно. Не сомневаюсь, что оба останетесь довольны. — И он заговорщически подмигнул мне. — Это вопрос ближайшей недели. Жди Ингу.

От мастерской до кафе «Будапешт» мы спорили о стоимости работы. Когда Зарницкий назвал цену, я нарочно вступил с ним в настоящую схватку, пока он не уступил.

В кафе мы возвратились, крепко держась за руки. Инга приветствовала нас поднятым бокалом вина.

Выпив еще, шумно расстались, условившись о скорой встрече, как и подобает друзьям.

Возвращались домой молча. Каждый думал о чём-то своем. Начал накрапывать дождь, и мы сели в трамвай.

«Резидент. Контакты с советскими военнослужащими», — вспомнил я надпись Федчука на обложке дела Зарницкого.

Как глубоко и тонко схвачена самая сущность дела, и это в то время, когда о ней можно было еще только догадываться. Теперь раскрыта вся психологическая мастерская Зарницкого, начиная с картин, «повышающих тонус», и кончая Эльфи.

Все последовательно было взвешено и продумано. Это был своего рода театр, на сцене которого Зарницкий чувствовал себя дирижером.

— Я схожу, — услышал я голос Ковальчука. — Немного проветрюсь.

«Марияхильферштрассе, — подумал я, — рядом „Империал“. Пусть сходит. Мешать ему не следовало. Я ведь знал, куда он спешит».

— А я домой…

Придя к Федчуку утром, я доложил ему все обстоятельства встречи с Зарницким.

— Значит, он ловил вас на знании своей внешности.

— И на том, какой я предложу транспорт. Уверен, что предложи я свою машину, все могло бы сорваться. Он очень осторожен и ко всему подозрителен.

— Знает, чего бояться, мерзавец.

Федчук украдкой взглянул на часы, вздохнул и сказал:

— Все «документы» Ковальчука они перефотографировали. Но очень крепко поплатятся, если изготовят по ним справки и удостоверения для своих шпионов, забрасываемых в наши тылы.

— Там есть дефекты?

— Да, разумеется, шпион с такими документами, что с горящей шапкой на голове.

Федчук посмотрел на меня неожиданно потеплевшими глазами…

— Я имел отношение к одной из таких операций в годы войны. Самым неожиданным в ней для меня было то, что шпионом, засланным в наши войска с заданием по добыче бланков солдатских книжек, оказался еврей из западных областей Белоруссии.

Федчук достал термос, налил из него две чашечки кофе, и мы сели за круглый стол.

— Понимаете, — продолжал он, — сидит в ДЗОТе на самом переднем крае пулеметчик, командир отделения, ведет огонь по фашистам, а в удобное время идет в лес, обшаривает карманы погибших, извлекает из них все документы и с помощью тайника переправляет в стан врага. Не случайно немецкая разведка довольно точно реагировала на все изменения в порядке оформления документов в наших войсках.

Я похвалил кофе. Федчук кивнул мне в знак согласия и, прищурив глаза, сказал:

— Когда этот шпион попросился на должность писаря в штабе, мы сочли его просьбу вполне резонной и удовлетворили ее. Тут-то и началось самое интересное.

Мы вновь отпили из чашек, и Федчук продолжал:

— Помощник начальника штаба, хранивший бланки солдатских книжек в своем сейфе, запустил их учет, дав этим возможность шпиону переправить некоторое количество бланков в свою разведку. Само собой разумеется, — лукаво улыбнувшись, сказал Федчук, — бланки в сейфе небдительного штабиста были нами своевременно подменены.

Похищенные бланки имели вполне определенный дефект, кажется, в написании буквы «Т». Кроме того, название книжки было подчеркнуто не жирной линией, а пунктиром. Таким образом, в немецкую разведку попали документы, которые могли помочь нам в задержании фашистских лазутчиков, переброшенных в наши тылы с этими документами. Об этом факте мы сообщили во все наши отделы на всех фронтах. А вскоре появились и первые ласточки.

Я помешал ложечкой в чашке и усмехнулся:

— И главная роль в этом принадлежала, конечно, писарю?

— Шпион фактически работал на нас, и мы ему не мешали. Оказалось, что немецкая разведка по образцам этих бланков изготовила в своих типографиях для разведшкол целую партию солдатских книжек. Это помогло нам задержать без единого выстрела несколько групп заброшенных в наши войска вражеских диверсантов.

Федчук встал и начал ходить по комнате.

— Кругом грохотали пушки, рвались снаряды и бомбы, свистели пули, — говорил он, — а мы сражались бесшумно, вооружая вражескую разведку липовыми документами и ликвидируя ее агентов сразу же после заброски в наши тылы. Так продолжалось около года, пока эксперты Канариса не раскусили, что их агент их дурачит, и не позвали его к себе. При попытке перейти линию фронта мы его и схватили. Оказался он старым конфидентом польской полиции, провокатором в рядах польской рабочей партии, на чем фашисты и купили его и забросили в наши войска.

Федчук сел к письменному столу. Я тоже подсел поближе.

— И вот я решил повторить этот эксперимент применительно к американской разведке, — закончил он экскурс в прошлое. — Война на бесшумном фронте имеет тоже свою стратегию…

— Бесшумный фронт, — повторил я, — хорошо придумано.

Федчук засмеялся, но по присущей ему привычке внезапно снова принял серьезный вид:

— Теперь мы должны подумать о том, что время работает не только на нас, но и против. С течением времени утрачиваются следы, из памяти очевидцев выветриваются события, а преступник получает возможность действовать безнаказанно или успевает исчезнуть.

Откинувшись на спинку стула, Федчук спросил:

— Когда вы намечаете начать реализацию?

Я улыбнулся, мысленно похвалив себя за то, что вопрос Федчука не был для меня неожиданным. Заглядывая вперед, я уже подготовил план задержания Зарницкого и участников его группы.

— Вот мои предложения, — сказал я, подавая Федчуку исписанные бумаги. — Теперь мы располагаем показаниями Ковальчука и документами научно-технической экспертизы.

Пока он читал, я сидел молча, крутя пуговицу на пиджаке.

— Что ж, действуйте, — сказал, наконец, Федчук. — Теперь это дело уже простое…

На этот раз Инга пришла позже обычного, ровно через девять дней после нашей встречи в кафе «Будапешт». На улице уже темнело. Ковальчука дома не было, и я вежливо пригласил ее в квартиру.

— Я пришла сказать, что все для поездки готово, и Франц просит завтра к пяти утра быть у «Эспрессо» на Карлсплатц. Оттуда и двинетесь.

— Великолепно, — обрадовался я и плечом подтолкнул ее к столу, где стояли бокалы вина.

— Что за приятное вино? — поинтересовалась она, отхлебнув его.

— Мускат из Крыма, из Массандровских подвалов.

— Нельзя ли еще?

— Можно, если разрешите мне отлучиться в мой собственный подвал. Там я припрятал еще бутылку.

— Пожалуйста.

Ее улыбающийся взгляд скользнул по схемам и плакатам — наглядным пособиям по авиационной технике, в беспорядке лежащим на диване.

— Только быстрее возвращайтесь, у меня нет времени долго ждать.

— Всего две-три минуты…

И я охотно оставил ее одну, в расчете на то, что она будет фотографировать. Возвратился я с бутылкой в руке:

— Рад, что могу доставить вам удовольствие.

— Вы настоящий рыцарь, — пошутила она.

Отойдя от раскрытого окна, села к столу. Томно улыбаясь, разлила вино по бокалам, но немного отпив, заторопилась.

— Вино-то, оказывается, замедленного действия, — спохватилась она, подавая мне руку.

— Именно поэтому и не стоит беспокоиться. Успеете добраться до постели.

Она ушла. Из открытого окна я помахал ей рукой. Но через четверть часа я снова встретился с ней, увидев ее выходящей из телефонной будки недалеко от нашего дома.

Я подъехал к ней на автомашине и, видя ее удивление, решил действовать напролом, не давая опомниться.

— Кажется, неувязка, — сказал я с досадой и огорчением. Срочно вызывают в штаб. Поездка может сорваться.

— А я уже позвонила Францу.

«Великолепно» — подумал я. А вслух сказал:

— Тогда поедем к нему извиняться… — и открыл дверцу автомашины.

Она беззвучно шмыгнула в машину. Уселась и, закинув назад голову, беспечно пролепетала.

— А потом вы подбросите меня к маме?

Ибрагим с места взял скорость…

Не я виновник того, что приехала она не к маме, а в хмурое серое здание с небольшими комнатками для допросов.

Не я виновник того, что пролила она много слез, прежде чем начала говорить.

А сказать ей было о чем.

На столе лежал фотоаппарат «минокс», умещавшийся в ее пудренице. Лежала и проявленная фотопленка с изображением плакатов и схем. Да и сама она была уже сломлена и, по-видимому, готова была признаться, дать показания.

— Почему вы, — заговорил я, видя, что она успокоилась, — может быть, менее виновная в преступлениях, должна будете расплачиваться за них. А Франц и Эльфи останутся на свободе, будут развлекаться и посылать на смерть новые жертвы…

— Нет! — воскликнула она, перебивая меня.

Она вся вдруг преобразилась. Глаза ее загорелись затаенным злорадством. Рот открылся…

— Это он сделал меня шпионкой. Он бил нас, когда мы не имели материалов. Запирал в кладовой, морил голодом. Заставлял спать с русскими офицерами. Не думайте, что он добр. Они хотят заманить вас на Урфар, похитить, заставить оклеветать Родину.

— Успокойтесь, — попросил я, — говорите спокойно.

Наконец, она замолчала и, отдышавшись, спросила упавшим голосом:

— Вы его арестуете сегодня?

— Да, — сказал я.

— А Эльфи?

— Да, — сказал я.

— Тогда пишите…

Теперь, даже если бы сам Зарницкий попробовал зажать ей рот, она бы продолжала говорить жестами.

К «Эспрессо» на Карлсплатц я прибыл с пятиминутным опозданием, предусмотренным планом. Накануне прополоскал рот спиртом. А вид у меня и так был довольно потрепанный после бессонной ночи.

Зарницкий открыл дверцу такси. Я поздоровался, потянулся, зевнул. Сел рядом с Эльфи и объявил:

— Поехали. Я буду спать.

«Все должно решиться сегодня, — не переставал думать я, — в ближайшие два-три часа. Протокол допроса Инги — замечательный документ для прокуратуры и суда. Но есть еще и материалы экспертизы, и вещественные доказательства. Теперь все эти документы представляют стройную систему прямых и косвенных доказательств, уйти от которых невозможно».

Рассуждая, я поймал себя на том, что действительно начал дремать. В машине меня укачивало.

Осмотревшись по сторонам и выбрав подходящее место, я сказал сонным уставшим голосом:

— Стойте, кажется подъезжаем.

— Как? — встрепенулся Зарницкий, — ведь до изгиба реки еще добрый десяток километров.

— Черт с ними, с изгибами рек, по-моему, надо перекусить.

Я взял свой маленький чемоданчик и извлек из него пакеты с водкой, вином и закусками.

— Я так проголодалась, — сказала Эльфи.

Она с завидной ловкостью импровизировала стол прямо на траве у реки.

Зарницкий будто бы насторожился, но, не заметив ничего подозрительного, успокоился. Мы выпили с ним по рюмке водки, а Эльфи с шофером попробовали вино.

— Мускат из Крыма, — сказал я, подавая им рюмки, — из Массандровских подвалов.

Они дружно похвалили чудеснейшее вино.

После завтрака, проехав километров восемь, мы, наконец, прибыли к конечной цели маршрута.

Я показал Зарницкому подобранное мной место с огромным деревом на берегу, и он начал набрасывать эскиз. Шофер спустился к реке за водою для радиатора. Мы с Эльфи дремали у машины.

Выбрав удобный момент, я насыпал сахару в бензобак.

— Все, — сказал Зарницкий, — расталкивая нас и ложась рядом на траву, — можно ехать.

— Может, купнемся? — предложил я.

— Мелко, — заметил он, — да и вода еще холодная.

— Тогда покончим с остатками завтрака.

Все снова выпили и закусили. А через полчаса двинулись в обратный путь.

Но вот, примерно на половине пути, машина зачихала и задымилась. Шофер свернул на обочину.

— Не доедем, — сказал он, осмотрев мотор и опуская капот. — Надо разбирать карбюратор. Черт знает что…

— Придется ждать автобуса или попутной, — сказал я.

И, отойдя от машины, начал ругать Франца за подобранного им дурака-шофера с его никуда не годной колымагой.

Он молчал, недоуменно пожимая плечами. С выходом из строя шофера такси, соотношение сил изменялось в мою пользу.

Слева и справа от дороги стеною стоял дремучий сосновый лес. Вглядываясь в темноту леса, Зарницкий все больше морщился и мрачнел. Возможно, соблазнившись солидным вознаграждением, он не доложил о поездке своему руководству, и теперь им овладевал страх. Видимо, ему очень хотелось быть подальше от этого леса, таящего в себе неожиданности. И когда на дороге послышался шум мотора, он оживился.

Эльфи выскочила на асфальт, и на нее чуть-чуть не налетел длинный, как сигара, сверкающий хромом лимузин, идущий в Вену.

Машину вел по-видимому, какой-то аристократ. Кузов машины был пуст.

Подбежав к разодетому водителю, Эльфи стала просить его подвезти нас до Вены.

— Италиано, — ответил он ей нараспев, указывая на себя. И деловито спросил:

— Сколько вас?

— Трое, — сказала Эльфи.

Все разместились сзади. Я сел рядом с Эльфи, Зарницкий— против меня, на откидном стульчике. Все радостно улыбались.

Я спокойно ждал наступления финала. События развивались без осложнений. Цель всей этой с виду праздной поездки— вывезти Франца и Эльфи в нашу зону, а затем пересадить их в другую автомашину — была достигнута.

Шофер гнал быстро. И уже через несколько минут на нас начала надвигаться Вена громадами домов и широченными кронами разросшихся каштанов. Но вот машина вздрогнула, стремительно вошла в крутой вираж и на большой скорости едва не перевернулась на бок.

Все вокруг заволокло пылью.

Я быстро приподнялся и всем телом навалился на Зарницкого, крепко сжимая ему руки.

Он зарычал. Эльфи взвизгнула.

Но в это время до слуха донесся скрип засова на воротах. Мы въехали в расположение советской воинской части в предместьях Вены.

К автомашине подбежали автоматчики.

Зарницкий поднял руки вверх, и я сразу же извлек из-под его левой руки пистолет «Вальтер».

Эльфи окинула меня взглядом, полным ненависти.

— В Сибирь? — спросил у меня Зарницкий с кривой усмешкой, похожей на гримасу.

Я молча кивнул головой.

— Только не передавайте меня чехам, — попросил он.

— Они не будут на нас в обиде. Мы за все взыщем.

Из лимузина вылезал шофер, теперь уже в пыльной и измятой одежде.

— Спасибо, Ибрагим!

Я подбежал к Салбиеву и крепко обнял его…

Над Веной всходило солнце, наступал новый день.

Глава V. Нить курьера

В один из летних солнечных дней, проснувшись в своей новой квартире в Вене, мы с Ольгой решили: едем на Пратер. Пратер — это остров или, вернее, юго-восточная часть острова, расположенная между каналом и основным руслом Дуная. Парк является традиционным местом народных гуляний.

Здесь масса всевозможных аттракционов, игральных площадок, беседок и, конечно, ресторанов и кафе с нескончаемой музыкой, песнями и танцами.

Домой мы возвращались в переполненном до предела трамвае. Но вот остановка, и мы начали штурмовать выходную дверь.

Как раз в тот момент, когда одна моя нога была уже на земле, трамвай сильно качнуло. Сзади меня послышался лязг и треск. Я обернулся.

По тротуару бежала девочка. А рядом лежал на боку автомобиль военного типа. Вся передняя его часть, которой он налетел на дерево, была исковеркана, из радиатора валил пар, кругом валялись осколки стекла. Подбежав к разбитой машине, я увидел мертвого, с раздавленным черепом старика и стонущего, залитого кровью шофера.

— Поднимайте машину! Вытаскивайте шофера, он еще жив, — крикнул я подоспевшим прохожим.

Несколько австрийцев стали помогать мне. И когда мы общими усилиями подняли машину, из кабины выскользнул и упал к моим ногам небольшой коричневый портфель на молнии. Подняв портфель, я машинально сунул его в руки подоспевшей Ольге.

Полицейские стали оцеплять место аварии, оттесняя толпу на тротуар. Подъехала скорая помощь, любопытные венцы запрудили обе стороны улицы.

Снова увидев Ольгу, я вспомнил о портфеле и взял его у нее. Заглянув в портфель, увидел аккуратно сложенную пачку бумаг с отпечатанным на машинке немецким текстом, кое-где подправленным скорописью. Но первые же слова, которые мне удалось прочесть, раздвинув стенки портфеля, заставили меня вздрогнуть:

«Донесение № 63. Советские войска в Австрии».

Я быстро захлопнул портфель, сунул его в продуктовую корзинку, которую брала с собой жена и, увлекая ее за собой, торопливо направился к дому.

В тот же день портфель нашел надежное место в моем служебном сейфе. Он лишил меня долгожданного отпуска, вовлек в тяжелую и опасную работу.

Но, как говорят, игра стоила свеч.

Примерно на десяти-двенадцати печатных листах излагались подробнейшие сведения о советских оккупационных войсках в Австрии: об их численности, вооружении и дислокации. К тому же сведения были настолько точные, что поначалу вызвали переполох в нашем армейском штабе, когда мы доложили о них командующему. Нашлись горячие головы, предложившие произвести срочную перегруппировку войск, замаскировав ее маневрами.

И только командующий трезво оценил положение.

— Все остается на своих местах, — сказал он, обращаясь к собравшимся по его вызову офицерам. Некоторые предлагают перегруппировку. А что она даст? Привлечет внимание прессы, встревожит народ. А через месяц шпион, который, как видно, работает не один, снова добудет исчерпывающую информацию и перешлет ее своему центру. Нет, пусть лучше поработает наша контрразведка. Надо объявить войну этому шпиону и изловить его.

Хотя командующий об этом и не говорил, но он знал, что фактически борьба уже шла. Правда, она только начиналась.

Два листика из всей кипы бумаг, известные только Федчуку, командующему и мне, были тщательно переведены и переложены в другую папку, два ценных листика, в которых каждое слово могло стать для контрразведчика победой и поражением. Это уже зависело от него. Не зря, передавая мне эти листики, Федчук недвусмысленно намекнул:

— Беритесь за это дело и помните — умелому раскрытию тайн всегда способствуют личный талант контрразведчика, его навыки и квалификация.

Намек был не случаен. Записи сразу же были оценены, как уравнение со многими неизвестными.

«Родился, — писал о себе шпион, — в 1918 году в городе Пфарверфен, близ Зальцбурга. Отец, врач городской больницы, в 1935 году казнен за монархическую деятельность в тюрьме Штайн на Дунае, в числе трех других обвиняемых. С 1940 года я служил в Иране и Турции (официант, парикмахер) от абвера. С 1941 года курьер немецкой разведки на восточном фронте. В 1946 году поступил в Венскую торговую школу, которую оставил, не дождавшись ее окончания. Все эти годы сотрудничал с новой немецкой разведкой в Мюнхене, но вынужден был порвать связь из-за несправедливой придирчивости шефа, который требовал слишком много, забывая о том, сколь трудно сравнивать теорию с практикой в русской зоне. Полагаю, что все мои сообщения имеют большую ценность. (Здесь, несомненно, сказывается моя военная подготовка). Прошу Вас, мой уважаемый господин, не забывать о том, какому риску я себя подвергаю, и проявлять терпимость».

Подпись под этим текстом разобрать было невозможно.

Поскольку автор не указал ни своей фамилии, ни имени, ни адреса, то первой моей задачей было как можно быстрее установить его личность. Остальные задачи умещались на втором листике бумаги в небольшом столбике машинописного текста:

«Возможности:

Баден — служащий магазина.

Брук — девушка из кафе.

Медлинг — парикмахер.

Винер-Нейштадт — каменщик строительной фирмы.

Амштеттен — врач.

Санкт-Пельтен — учитель народной школы.

Цистерсдорф — владелец закусочной.

Гюссинг — егерь лесничества.

Креме — портной, принимающий заказы у русских».

И опять неразборчивая подпись и приписка: «Сообщения последуют через известный Вам почтовый ящик в Бад-Гаштейне».

Итак, я оказался лицом к лицу с крайне опасным врагом, готовым продаться кому угодно, лишь бы ему хорошо платили. Другой профессии у него не было — торговец из него не получился. Куда легче забраться в уголок и плести грязную паутину, запутывая в нее жадных к деньгам людей.

Но кто же он, этот курьер с Восточного фронта, создавший широкую шпионскую сеть в нашей зоне и посылающий донесение № 63 о советских войсках в Австрии американской разведке через почтовый ящик в Бад-Гаштейне? И кто они, его многочисленные пособники, прикрывающиеся мирными профессиями?

«Родился в 1918 году в городе Пфарверфен», — повторял я, вглядываясь в карту Австрии.

Городок этот не так уж велик. Но Пфарверфен — американская зона, и доступ туда, и особенно к документам бургомистра, для нас закрыт.

Преступники в американской зоне свили себе теплые гнезда как раз на государственной службе, в органах полиции и городского управления, и поэтому рассчитывать на сочувствующих в этих учреждениях не приходилось.

«Отец — врач городской больницы» — вертелось у меня в голове.

Не так уж много больниц в этом Пфарверфене. Ну, одна, от силы — две, да и врачей не больше десятка. Но знать отца, по-видимому, могли лишь оставшиеся в живых старожилы, имевшие отношение к больницам, и то лишь в том случае, если отец — коренной житель этого города.

Таким образом, для выяснения личности отца опять надо было устанавливать фамилии всех врачей, живших и работавших в Пфарверфене в 1934—35 годах.

Наконец, шпион указывал, что его отец «казнен в 1935 году за монархическую деятельность в числе трех других обвиняемых» в тюрьме Штайн на Дунае.

Отыскав Штайн на карте, я немного воспрянул духом. Штайн располагался рядом с городом Креме. Советская зона. Возможно, там сохранились архивы.

Сразу же возникают наброски плана: возглавить группу работников из числа офицеров военных комендатур для выяснения злодеяний гитлеровцев в тюрьме Штайн. Договориться с местными властями о допуске этих людей к архивам тюрьмы и попытаться разыскать дело на трех казненных в 1935 году монархистов из Пфарверфена, установить их фамилии. Узнав же фамилию отца, можно будет браться за розыск сына.

При поиске тюремного дела следует придать особое значение указанию «в числе трех» — это могло существенно облегчить розыск.

Итак, только работа в Штейне была наиболее доступной и могла принести желаемые плоды. Но сохранились ли архивы?

Тщательно продумав свой план и согласовав его с руководством, я подобрал себе помощников и переехал из Вены в комендатуру Кремса. Тюрьма находилась рядом — можно было начинать каторжный труд.

Два огромных подвала тюрьмы Штайн, забитые до отказа кипами дел на осужденных, иллюстрировали уровень «правосудия» при гитлеровском режиме…

Шли уже шестые сутки с тех пор, как я начал рыться в тюремных архивах, вчитываясь в фамилии осужденных, их профессии и там, где это было возможно, в мотивы их обвинения. Я наловчился просматривать в день до семисот дел.

Вся моя одежда пропиталась едкой бумажной пылью и приобрела оттенок мышиного цвета, но желаемого дела по обвинению трех монархистов из Пфарверфена, приговоренных к смертной казни в 1935 году, так и не попадалось.

Может быть, автор донесения погиб в машине и все труды по его розыску будут напрасны? Нет, то был старик, скорее всего американец, а этот — австриец средних лет: «Родился в 1918 году, в городе Пфарверфен».

Размышляя, я не замедлял темп работы, и вот наступил момент, когда передо мной осталась последняя кипа дел… Последняя слабая надежда. Я умышленно решил отвлечься.

Выйдя подышать свежим воздухом, наткнулся на тюремного дворника, сидевшего на корточках у своих нехитрых орудий труда, приставленных к высокой, поросшей мхом стене. Подойдя к нему, я молча предложил сигарету. Закурив он с наслаждением пустил дым.

— Ищете? — спросил он и с грустью добавил. — Не найдете. Половины не найдете того, что было. Все под землей, все сгнило.

— Где? — с трудом скрывая волнение, спросил я.

— Все сгнило, — повторил он, — в яме, — и он указал рукой в противоположный угол двора. — А остальное вывезено. Куда? — он неопределенно пожал плечами.

Я просмотрел оставшуюся пачку дел, результат был неутешительный, но теперь я уже не предавался унынию, знал, что завтра в моем распоряжении будут новые кипы дел, извлеченные из-под земли.

— Если не смог напасть на след преступника на земле, то попробую найти его под землей.

Наутро, вызвав группу солдат, начал раскопки.

Персонал тюрьмы кучкой стоял в стороне, с любопытством наблюдая за нашей работой.

Уже была вырыта яма глубиною в полметра, когда, наконец, лопаты уперлись в мягкую, но неподатливую поверхность бумажной глыбы.

Гитлеровцы явно спешили, как попало бросая дела в яму. Видимо, они надеялись, что время уничтожит бумагу, превратит ее в труху. Но этого не случилось.

Увидев вытащенные из ямы дела, австрийские тюремщики удивленно переглянулись. Тихо обмениваясь мнениями, они нерешительно топтались на месте.

Не сдержав нахлынувшего возмущения, я со злостью прикрикнул:

— Ну-ка, помогайте, господа. Ведь это ваши соотечественники?

Они неохотно приблизились к яме и начали брезгливо очищать бумаги от налипшей на них земли. Работы оказалось больше, чем можно было ожидать. Только к вечеру второго дня она была закончена. Многие дела сгнили, их пришлось оставить на месте. Но зато другие, оказавшиеся в середине бумажной груды, сохранились. Мы перетащили их в подвал, и мои помощники приступили к сортировке.

К полуночи на моем столе появилась первая кипа дел, выкопанных из ямы. Натянув целлофановые перчатки, с трудом преодолевая усталость, я пододвинул к себе первое дело.

Вначале я думал, что обнаруженные в яме дела чем-либо отличаются от оставленных в подвале, но, по мере знакомства с ними, убеждался, что все они очень похожи друг на друга.

Десятый день трудился я в тюрьме Штайн. Просмотрел более пяти тысяч дел, но нужного так и не обнаружил. Слова дворника о том, что многие дела вывезены, не выходили у меня из головы.

«Неужели десять дней изнурительного труда пропадут даром? — с горечью думал я. — Все мои помощники трудятся, получая удовлетворение. Собран богатый материал. А у меня? Только едкая бумажная пыль во всех порах тела, усталость и назойливый зуд неуверенности и сомнений».

И все же, чем больше тревога нарастала в душе, тем с большим ожесточением листал я новые и новые кипы дел.

Наступили двенадцатые сутки. Теряя последнюю надежду, я взялся за разбор последней тощей пачки бумаг. Их отложили мои помощники, подсушили и частично реставрировали.

На одной из первых обложек, попавших в руки, мелькнула надпись: «Монархисты Пфарверфена». И в верхнем правом углу: «Казнены 12 октября 1935 года».

Наконец-то! Затаив дыхание, я закрыл глаза и перевернул обложку. Встал, открыл глаза, прошелся по комнате. Потом медленно приблизился к столу и склонился над открытой страницей.

Три фамилии, те самые три фамилии смотрели на меня сквозь грязь и плесень прогнившей страницы дела…

К шести часам утра передо мной, почти в готовом виде, красовалось все то, что так мучительно и упорно отыскивалось почти двенадцать ночей и дней.

Торжествующе смотрел я на лист, где плоды упорного труда умещались в нескольких словах:

1. Зан…

2. Брун…

3. Мор…

Окончания фамилий истлели вместе с бумагой.

Сфотографировав нужные мне листы и сунув записи в карман, я вышел из грязного, душного помещения в свежую, бодрящую прохладу раннего утра.

Еще звезды не погасли в небе, с Дуная дул легкий ветерок. С наслаждением я глубоко вдохнул чистый ароматный воздух…

«Так: Зан…, Брун… или Мор… Ты, конечно, опасный враг и знаешь об этом сам. Ты сделал все для того, чтобы стать неуловимым.

Но, несмотря на богатый опыт, как это всегда бывает, ты оставил за собой тончайшую нить, даже не нить, а паутинку, по которой все-таки можно выйти на след. Паутинку мы распутаем — конец ее уже в наших руках. И если вчера я стремился, казалось бы, к чему-то недосягаемому, то уже сегодня я буду гнаться за твоей тенью, а завтра и за самим тобой. Зан…, Брун… или Мор… это уже значило многое!»

— Вы были у священника, господин майор? — услышал я за спиной тихий, знакомый голос. Оглянувшись, увидел дворника. С ним я уже неоднократно разговаривал, знал, что фамилия его Мюллер.

— Меня ждет там форель в сметане и гусь с яблоками в соусе из портвейна?

— Я хочу знать — беседовали ли вы с ним? — уже сердито повторил он.

— Видите ли, мои добропорядочные родители забыли совершить надо мной обряд крещения. А я унаследовал от них эту черту характера и тоже забыл окрестить свою дочь. Так что со священником у меня мало общего.

Старик внимательно посмотрел на меня, кивнул головой и почему-то заулыбался.

— Вы, кажется, что-то хотели сказать, — спросил я его в свою очередь.

— Дело в том, что священник Ладенбах присутствовал при всех казнях, вел записи. По-видимому, они у него сохранились. Теперь по старости он отошел от церкви. Но мне кажется, что вам было бы полезно встретиться с ним. Он живет недалеко от моста, при въезде в Креме, — и Мюллер назвал адрес.

Я был тронут порядочностью и участием простого старого человека, видевшего на своем веку столько людских страданий и делающего сейчас все для того, чтобы не допустить их вновь.

— Этот священник не был фашистом? — спросил я Мюллера.

— Что вы, — возразил старик, — он добрый старый советчик.

— Хорошо, — сказал я, — мы постараемся увидеть его. А вам спасибо за помощь. Мы еще встретимся.

Посоветовавшись в комендатуре Кремса, мы пришли к выводу, что приглашать священника к себе, к тому же старого и больного, не гуманно, и решили навестить его на дому.

Из вежливости предварительно позвонили ему по телефону. Он согласился сейчас же принять нас.

Пригласив с собой девушку, работавшую в комендатуре переводчицей, я с волнением и надеждой пошел к машине.

Вот и металлическая решетка забора, фигурная кнопка звонка. Я мягко нажимаю. Несколько секунд спустя в конце аллеи вырастает сухощавая фигура старика в монашеской рясе.

— Вы к патеру? — спрашивает старик. — Из комендатуры?

Я молча киваю головой. Он открывает калитку и жестом приглашает войти.

Идем по длинной виноградной аллее. Листья винограда, омытые недавним дождем, дышат свежестью. Обсыхающие гроздья сирени рассыпали свои растрепанные косы по зеленым ветвям.

Подходим к террасе, поднимаемся по ступенькам, идем через гостиную и библиотеку. Повсюду чистота, идеальный порядок. Монах открывает последнюю дверь, просит разрешения впустить нас.

«Входите, входите», — доносится из глубины комнаты слабый старческий голос.

Мы входим в кабинет, по широкой ковровой дорожке подходим к огромному столу, за которым в глубоком кресле, слегка наклонившись вперед, восседает чисто выбритый старичок с голубыми глазами и длинной курчавой шевелюрой.

Его живые глаза остановились на нас в ожидании.

Я слегка поклонился, он ответил едва заметным движением глаз. Мы сели.

— Простите, отец, за беспокойство, но нас привела к вам обязанность выяснить судьбу наших соотечественников. Ведь в тюрьме Штайн, наряду с немцами и австрийцами, были казнены представители и других народов — русские, украинцы. Архивы, как известно, в большинстве уничтожены. Мы ищем многих погибших, и для кас було бы весьма полезным ваше содействие…

— Я служу господу богу, — ответил священник, — и от лика господнего, по долгу своему, обязан облегчать людям и горести и страдания. Но русских в тюрьме Штайн было мало, и появились они лишь после 1942 года.

— Простите, отец, — нашелся я, — нас очень интересует судьба русского полковника эмигранта, казненного в этой тюрьме в конце 1935 года. Полковника Раевского, — назвал я первую пришедшую на ум фамилию из романа Льва Толстого.

Священник удивленно поднял брови, затем медленно повернулся к массивному сейфу, стоявшему здесь же, у его кресла. Открыл дверцу и достал толстую книгу в кожаном переплете, с тисненным на нем небольшим бронзовым крестиком, и углубился в чтение.

— Раевский, — бормотал он, — в конце 1935 года. Так — вот, начнем с сентября, даже с августа.

И он, не торопясь, начал перечислять даты, фамилии. В этот момент я нажал кнопку портативного магнитофонного устройства, купленного «на всякий случай» в одном из австрийских магазинов в Вене. Я нес его в руке, а когда сел, положил на колени.

Священник медленно называл имена казненных. Шесть фамилий за август, четыре за сентябрь… С волнением и тревогой я ждал дальнейшего.

— В октябре только три, — продолжал он, — Зандинг Фриц, Брунер, Мориц Вольфганг.

Дальше я уже ничего не слушал, про себя повторял и повторял: Зандиг Фриц, Брунер Вальтер, Мориц Вольфганг. Зандиг Фриц, Брунер Вальтер, Мориц Вольфганг… Ведь может случиться так, что магнитофон не сработает…

Священник доставал новые книги, что-то говорил, девушка переводила, записывала…

— Я, кажется, не вполне удовлетворил вас, — очнулся я от обращенных ко мне слов священника, — но Раевского придется поискать в другом месте. А может быть, господь бог избавил его от казни. Бог всемогущ и вездесущ!

С этими словами он поднял голову к потолку и перекрестился.

— Что вы, — возразил я, поднимаясь со стула. — Мы вам очень признательны за помощь. Благодарим вас и желаем вам доброго здоровья.

— Благодарите господа бога, — едва слышно изрек священник. Все мы — слуги его…

Я поклонился. Он ответил угасающим взглядом. Мне показалось, что он заснул.

Тихо, почти на цыпочках, мы вышли из полутемного кабинета. Солнце брызнуло нам в лицо ярким, веселым светом.

Едва мы сели в машину, как я достал свой маленький блокнот и записал в него столь дорогие для меня фамилии. Я был уверен, что не ошибся, хотя в запасе была еще и магнитофонная лента.

Сидя в машине, я мысленно подводил итоги. Что же, для начала, как будто неплохо. Зан… теперь уже стал Зандиг Фриц. Брун… — Брунер Вальтер, Мор… — Мориц Вольфганг.

Кто же из них? Я понимал, что мне предстоят еще новые трудности, новые взлеты и падения, радости и печали. Иначе и не могло быть впереди поиск. Итак, сын одного из трех — враг, и я должен найти его. Теперь, когда в Штайне работа была окончена, я обдумывал способы проникновения в город Пфарверфен — в американскую зону Австрии. Только там можно было выяснить, кто из трех казненных работал врачом городской больницы в 1935 году. Узнав отца, найдем сына.

Вечером, проезжая в автомашине по улицам Штайна, я встретил дворника тюрьмы Мюллера в безлюдном месте и предложил подвезти его. А когда подъехали к моей квартире в Кремсе, пригласил старика к себе.

О Мюллере я уже имел определенные сведения. Было известно, что он всегда сторонился политики, не являлся приверженцем фашистского режима. В тюрьме сочувственно относился к узникам.

— Вы оказали нам большую услугу, — начал я доверительно, — сообщив о том, где закопаны тюремные дела, и порекомендовав обратиться к священнику Ладенбаху. Это дало нам возможность восполнить недостающую информацию. Все мы очень вам благодарны. Однако, к сожалению, нашу работу нельзя считать завершенной.

Мюллер поднял голову и посмотрел на меня, еще ничего не понимая.

— Нам надо выяснить один вопрос, но уже за пределами этой местности. В связи с этим я хотел бы просить вас высказать свое отношение к небольшому путешествию, скажем, в Каринтию, Штирию или провинцию Зальцбург. Можете ли вы получить для такой поездки небольшой отпуск, всего на три или четыре дня?

— Это все можно, если очень нужно, — не задумываясь, ответил Мюллер. — Но я хотел бы знать, что мне там делать?

— Я отвечу на этот вопрос. Но прежде я должен знать — согласны ли вы на поездку?

— Мы, австрийцы, питаем пристрастие к поездкам. Отказываться от них — значило бы отвергнуть нашу традицию.

— Благодарю. Тогда я открою вам одну тайну, которая имеет прямое отношение к поездке.

Сказав это, я подвинулся ближе к Мюллеру и, угостив его сигаретой, продолжал:

— Советское командование заинтересовано в выяснении судьбы, постигшей некоего, русского по происхождению, полковника Раевского. В свое время он близко стоял к Генеральному штабу гитлеровской армии, но потом оказался в опале. В 1935 году, находясь в Австрии, подвергся аресту и заточению в тюрьму Штайн. С тех пор о нем нет никаких сведений. Но теперь, в самое последнее время, стало известно, что в тот же период и, говорят, что даже в одной с ним камере, отбывал наказание некий врач городской больницы Пфарверфен, арестованный в 1935 году за монархическую деятельность, фамилия которого, к сожалению, осталась невыясненной.

Мюллер слушал внимательно, даже перестал курить. Понизив голос почти до шепота, я перешел к главному:

— Теперь остается одна возможность: поехать в Пфарверфен, найти врача и в беседе с ним добыть нужные сведения о Раевском.

Так, случайно пришедшая в голову фамилия, успешно использованная в беседе со священником, пригодилась и для прикрытия истинных целей поездки Мюллера.

— Советское командование, — продолжал я, — считает излишним придавать официальный характер выяснению судьбы Раевского. Отсюда и просьба к вам выполнить поручение частным образом. Я уже не говорю о полной компенсации расходов, о вознаграждении за труды. Вы согласны?

— Что ж, — сказал он, — остается уточнить подробности.

— С подробностями можно не спешить, — успокоил его я. — Берите отпуск, готовьтесь, а перед самым отъездом встретимся. Начиная с завтрашнего дня, я ежедневно с десяти вечера буду ждать вас в машине у часовни на берегу Дуная. Постарайтесь подойти так, чтобы вас никто не заметил. Не желательно попадать на язык всевозможным сплетникам и болтунам. Надеюсь, вы поняли меня правильно и разделяете эту мысль?

— Конечно. Не беспокойтесь, я сделаю так, что меня никто не увидит.

— Тогда до встречи.

— Спокойной ночи.

Я проводил его до калитки сада, и он растворился в темноте.

Через час мне доложили, что Мюллер, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь возвратился к себе домой.

Утром я снова пошел к тюрьме, но теперь уже только для того, чтобы хоть издали показаться Мюллеру. Я полагал, что даже немая связь будет держать его мысли и поведение в необходимом мне направлении.

На третий день он явился в назначенное место, готовый двинуться в путь.

— Итак, если вы помните, — сказал я, как только он сел в машину, — начинать придется с выяснения фамилии врача городской больницы, арестованного в 1935 году за монархическую деятельность. Вокруг этого не следует поднимать шумихи.

Мюллер посмотрел на меня и усмехнулся:

— Я понимаю…

— Постарайтесь отыскать старожила, — тихо говорил я, — швейцара, санитара или даже дворника больницы, и все интересующие нас с вами вопросы выяснить через них. Врач в небольшом городке всем известен и разузнать о нем не так трудно. Если найдутся любопытные, которые заинтересуются целями розыска врача, объясните, что в 1935 году он отбывал наказание в тюрьме Штайн, где вы работали дворником и оказывали ему услуги. Теперь же, прибыв в Пфарверфен проездом, решили встретиться с ним, но, как это часто бывает, из-за давности забыли его фамилию.

Мюллер согласно кивнул головой. Мы ехали мимо большого сада. Сквозь ветви пробивался призрачный свет. Густая трава была в лунных пятнах, в ней то вспыхивали, то гасли огоньки светлячков.

— Если удастся найти врача, — заканчивал я свое напутствие, — расскажите ему о Раевском то же, что слышали от меня, подробно расспросите, что он о нем помнит. Если же врача не окажется в городе, то хотя бы узнайте его фамилию. Это важно для дальнейшего выяснения судьбы Раевского.

Мы подъезжали к вокзалу. Убедившись в том, что Мюллер усвоил задачу, я высадил его возле густого кустарника. Попрощавшись со мной, он вышел из тени.

Ровно через полчаса после нашей, беседы, в глубокую полночь, наблюдая за перроном вокзала, я видел, как Мюллер вошел в вагон поезда, уходящего из Кремса на юго-запад к Пфарверфену. За плечами у Мюллера горбился рюкзак— неотъемлемая принадлежность туриста.

«Счастливого возвращения, старик», — шептал я вслед уходящему поезду.

Хвост поезда растаял в темноте, и мне почему-то стало грустно. Я даже подумал о том, что не стоило водить старика вокруг пальца. Взять и прямо сказать: вот три фамилии, за одной из них скрывается враг, надо разоблачить его, помоги!

Но я не имел на это права, хотя считал старика вполне надежным. Предположение еще не есть полная уверенность. А тайна до поры всегда должна оставаться тайной.

С отъездом Мюллера я снова переживал чувство ответственности за человека, направленного в стан врага с миссией специального назначения. Все ли я продумал, все ли предусмотрел? Может быть, мало убеждал его в соблюдении осторожности, не отработал линию поведения на случай задержания полицией?

И почему-то казалось, что если бы я отправлял его не тогда, а вот сейчас, в эту минуту, то все было бы по-иному, не возникло б причин для столь острого беспокойства.

Но теперь мне оставалось только запасаться терпением.

Позвонив Федчуку из комендатуры и услыхав его голос, я сразу почувствовал, что он хорошо понимал мое состояние и во всем со мной соглашался.

После разговора с Федчуком я бросился в постель и мгновенно уснул. Спал я очень долго и отлично отдохнул.

А на вторые сутки вернулся Мюллер. Будто нарочно, шел он медленной, усталой походкой, постоял около лестницы, задержался в передней и, наконец, затлел в комнату.

Я давно приучил себя к подобным испытаниям нервов и терпеливо ждал, что он скажет.

— Его там нет. Он повешен, — скупо доложил Мюллер.

— Кто? Раевский? — будто не понимая, огорчился я.

— Да этот врач — Брунер Вальтер. Так что полная неудача.

Старик полностью оправдал мои надежды.

— Как мне удалось разузнать, — продолжал он, — их всех взяли сразу — врача и двух учителей. Но Брунер успел принять яд и около месяца пролежал в больнице. Потом был суд, и всех их повесили. Где-то недалеко от Пфарверфена проживает его жена, а в Вене сын Генрих, который совсем недавно женился, выбрав себе невесту не по вкусу матери, поэтому они находятся в ссоре.

Рассказав все это, не переводя дыхания, Мюллер помялся, затем подошел ближе к столу и положил на краешек пачку шиллингов.

— Деньги, что вы мне дали, полностью возвращаю, — твердо сказал он. — Ведь я вам ничем не помог…

— Нет, нет, господин Мюллер, — возразил я, — вы и без того оказали нам весьма большие услуги. Даже привезенное вами известие о том, что Брунера нет в живых, для нас является важным. Мы, попросту говоря, теперь выбросим его из головы и примемся за поиски других лиц, осведомленных о судьбе Раевского.

Я подошел к столу, взял пачку шиллингов и решительно возвратив их Мюллеру:

— Деньги, пожалуйста, возьмите. Они вам пригодятся. Мы не можем допустить, чтобы на подобные цели расходовались ваши личные сбережения.

— Вы считаете, что так будет справедливо?

— Справедливо и честно. К тому же, если вы помните, я предупреждал вас о возможности такого исхода и не строил иллюзий насчет ожидаемых результатов. Для нас это не единственная возможность. Мы ищем других лиц, знавших Раевского, и найдем их. На это отпущены специальные средства.

— Я думал, может быть… сын или жена Брунера… Он мог писать им перед казнью.

— Надеюсь, вы к ним не обращались. Как же вы все разузнали?

— От садовника старой больницы. Он хорошо знал врача и его семью. Я сказал ему, что лечил у него своего сына.

Я подошел к Мюллеру, не сводя с него испытующего взгляда:

— Теперь, господин Мюллер, я хочу вас предупредить, что розыски Раевского, по-видимому, получили некоторую огласку и могли стать достоянием жандармерии и полиции. Поэтому прошу вас, в интересах своей же безопасности, не предпринимать никаких мер к поискам лиц, могущих дать сведения о нем. Внушите себе, что мы с вами никогда не встречались и не знаем друг друга. Это одинаково выгодно для обеих сторон.

— А если опять понадобится моя помощь?

— Тогда мы найдем вас и честно скажем, что от вас требуется.

— Спасибо, — сказал он. Было заметно, что эти слова подействовали на него ободряюще.

— Спасибо и вам.

Говоря это, я крепко пожал ему руку и обнял за плечи. И я расстался с этим замечательным стариком, так и, не узнавшим, какую огромную услугу оказал он советской контрразведке.

Вернувшись в Вену, я составил отчет о проделанной работе и почувствовал себя на первых порах даже сконфуженным: все, сделанное за минувшие шестнадцать дней, заполненных до предела непрерывным трудом, горькими разочарованиями и, наконец, радостями, уместилось всего на одной страничке. Но зато теперь было установлено, что обширные сведения о советских оккупационных войсках в Австрии, переданные американской разведке в донесении за номером 63, добыты через сеть агентов, проживающим в Вене, резидентом этой разведки Генрихом Брунером.

Подписав отчет и подколов к нему необходимые документы, я поспешил к Федчуку доложить о результатах работы. Встретил он меня очень радушно, осведомился о самочувствии, о семье и, не высказав упреков за медлительность, углубился в чтение отчета.

— Что ж, — сказал Федчук, — работа проделана большая.

Потом поинтересовался магнитофонной лентой.

— Давайте прослушаем запись, — предложил он.

В соседней комнате, куда мы с ним перешли, стоял наготове магнитофон. Установив ленту, он включил штепсель в розетку, завертелся диск. Послышалось легкое шипенье, и зазвучал слабый голос священника Ладенбаха.

«Раевский… в конце тридцать пятого… Так, вот, начнем с сентября, даже c августа… В октябре только три: Зандиг Франц, Брунер Вальтер, Мориц Вольфганг… Я, кажется, не вполне удовлетворил вас…».

Остальное нас не интересовало, — мягким движением руки Федчук выключил магнитофон.

— Что ж будем делать дальше?

Федчук смотрел мне прямо в глаза. Я ждал подобный вопрос и ответил на него, не задумываясь:

— Брунер — опытный и опасный враг, с большими связями в нашей зоне. Если мы предоставим ему возможность оставаться на свободе, то он еще принесет нам много неприятностей. Поэтому я за его арест, за ликвидацию всей группы.

Федчук на мгновенье задумался:

— Вот что, — сказал он, — проверьте, не значится ли Брунер в нашем архиве. Возможно, он уже попадал в поле нашего зрения. Думайте и об аресте, но одновременно не пренебрегайте сбором дополнительных доказательств. Такого врага преступно держать на свободе, и я буду вас торопить. — Потом добавил: — Ваши наметки верны, но не забегайте вперед. Давайте вместе будем анализировать и думать, как дальше вести дело…

После этого разговора я отправился в архив.

— А что еще о нем у вас есть, кроме имени и фамилии? — услышал я пискливый голосок Тони, заведывавшей архивом.

— Ах, — ответил я, — зачем все эти расспросы? Все равна у вас пусто…

Но тут увидел в руках у Тони тонкую белую папку. Нетерпеливо выхватив ее, перевернул обложку и еле удержался на ногах.

Не помню, как я скатился с лестницы и ворвался в кабинет Федчука.

— Он! — почти кричал я, потрясая папкой. — Он! В нашем архиве!

— Вот и хорошо, — cпокойно сказал Федчук. — Я очень рад. Изучите эти материалы, все как следует продумайте, а вечером прошу ко мне. Подумаем вместе.

С трепетом перевернул я обложку папки и углубился в чтение. Австрийка, называвшая себя соседкой и прислугой Брунера в период его учебы в Венской торговой школе, несколько лет назад посетила Центральную военную комендатуру в Вене и передала советским властям следующее письменное сообщение:

«…В 1946—48 годах по соседству с нами проживал студент Венской торговой школы Брунер Генрих, 1918 года рождения, уроженец города Пфарверфен, близ Зальцбурга, который шпионил против русских. Это мне удалось выяснить благодаря тому, что я производила уборку в его квартире.

Зайдя к Брунеру во время его отсутствия, я увидела в углу комнаты, под вешалкой, радиоаппарат с антенной. Больше этой аппаратуры я никогда у него не замечала, хотя была уверена, что он продолжал хранить ее у себя, так как никуда из дома не выносил.

Судя по тому, как он живет и даже покупает дорогие наряды, нигде не работая, я уверена, что он продолжает шпионить за деньги, которые ему дает запад…».

Из других имевшихся в деле документов было видно, что с этой женщиной, а затем и с ее мужем, состоялось еще несколько встреч. По просьбе нашего работника они посетили Брунера на новой его квартире, обрисовали обстановку, в которой он теперь жил, достали и передали нам его фотографию, которая имелась при деле и несколько поздравительных, почтовых открыток от Брунера, написанных его рукой.

А вот и фотография Генриха Брунера. Через пенсне с цепочкой на меня смотрел человек с маленьким лицом и гладкими темными волосами, аккуратно расчесанными на пробор. Смотрел презрительно и нагло. Уже по одной фотографии я почувствовал, что взять его будет нелегко — такой к себе близко не подпустит.

Располагая теперь образцом почерка Брунера, я положил перед собой листы донесения № 63, на которых имелись его рукописные пометки и поздравительные открытки. При первом же сличении обнаружил поразительное сходство отдельных букв. Однако я решил не делать поспешных выводов и подготовил материал для проведения специальной графической экспертизы в Москве.

Вечером, как мне было приказано, я отправился к Федчуку. Он тщательно перечитал все материалы, задержав взгляд на постановлении о сдаче дела в архив. В его глазах мелькнул огонек негодования, но он тотчас же поборол себя и спросил:

— А вы не сомневаетесь в положительном заключении будущей экспертизы?

— Нисколько, — с уверенностью ответил я. Взгляните хотя бы на те буквы, которые я взял в кружок. Почерк на открытках и на листах донесения определенно принадлежит одному и тому же лицу.

— Верно, — согласился Федчук. — Сходство большое, но выводы сделаем после заключения экспертизы. Теперь же советую вам заняться разведкой. Изъятие Брунера должно пройти внезапно, абсолютно тихо и без всяких последствий в прессе. Помните, что остаются парикмахеры и девушки из кафе…

— А если связаться с заявителями, — предложил я, — и побеседовать с ними?

— Вот этого делать я как раз не советую. Прошло много лет, старые соседи снова могут сдружиться, и тогда Брунер сразу же получит сигнал об опасности. Но проверить, живут ли они на старом месте, нужно. Может быть, после ареста Брунера мы их допросим.

— Разрешите взглянуть на Брунера хотя бы на улице? — рискнул спросить я.

— Это тоже надо предусмотреть, — неожиданно согласился Федчук. Но очень, очень осторожно. Возможно американцам стало известно о потере портфеля. Привлечь их внимание, насторожить — значит, провалить дело.

К себе я возвращался в приподнятом настроении. Из тиши кабинетов сражение начинало вырываться на улицу. И уже от одного этого сильнее билось сердце…

Однако дома это настроение быстро улетучилось. Едва я переступил порог квартиры, как дремавшая над книгой Ольга с явным недовольством проговорила:

— Сейчас уже четыре утра, а мы еще с вечера собирались сходить в кино… Послушай, так всю жизнь будет продолжаться?

Я попытался весело улыбнуться:

— Конечно, моя дорогая. Не сердись, но будет.

Оказывается, пока я рылся в бумагах в Штайне, а затем анализировал полученные материалы и составлял план, в Доме офицеров побывали Ленинградская эстрада с участием Клавдии Шульженко и Воронежский хор. А в кино показывали фильмы, название которых я даже не слышал. Состоялся выезд за город. Кто-то из знакомых уехал отдыхать в Сочи. Кто-то женился и ждал нас к себе на свадьбу… Обо всем этом единым духом выпалила Ольга.

— Знаешь что, — сказал я, — давай с утра в машину и за город, в лес, на озеро. А когда вернемся, пойдем в кино.

— С утра? Так ведь уже утро. А ты еще не отдыхал.

Я тут же позвонил в гараж и на семь часов заказал машину. Для сна оставалось еще целых сто восемьдесят минут…

Утро оказалось на редкость солнечным и ласковым, хотя было прохладно. Купол церкви Карла на Карлсплатце уже загорался в солнечных лучах и отбрасывал яркие пятна на хмурые стены соседних домов.

Город только пробуждался, а мы уже были далеко — на пути к горным озерам, расположенным у самой границы зоны.

Я рассеянно смотрел по сторонам и вдруг как-то особенно ощутил, что занятые своими делами, мы теряем порой остроту восприятия окружающей жизни. И вот теперь, будто заново, раскрывалась перед нами особая прелесть природы, ощущение солнца и света, зелени деревьев, пестроты цветов. И все это: косые лучи солнца, деревья, подножья которых были затоплены тенью, легкий туман над речкой, розовые капли росы, падавшие с наклонившейся ветлы в воду — казалось необычным, праздничным.

К одиннадцати часам мы добрались до озер, окруженных высокими горами, густо поросшими лесом.

Все здесь напоминало незабываемую красоту озера Рица в горах Кавказа.

Уже заходило солнце, когда мы возвращались в обратный путь.

Омытая свежим дождем, Вена сияла, как новогодняя елка в цветастом убранстве неоновых огней. На улицах было шумно и многолюдно.

— Ну, как прогулка? — спросил я сидевшую рядом Ольгу.

Она ответила радостным взглядом.

На следующий день я начал обдумывать возможности увидеть и опознать Брунера на улице. Для этого надо было выехать в американский сектор Вены, изучить обстановку на месте.

Из опыта я знал, насколько пагубно для контрразведчика торчать во время работы на глазах у окружающих. Чтобы этого не произошло со мной, я осторожно, нигде не задерживаясь, прошелся по узкой маленькой улочке, выбирая взглядом подходящие укрытия, из которых можно было бы увидеть Брунера, оставаясь в тени. Я лелеял еще и мысль незаметно сфотографировать его.

Наискосок от дома шпиона находилось небольшое кафе. Если занять столик у наиболее отдаленного от дома окна, сев лицом к улице, то можно хорошо видеть подъезд. По соседству с домом помещался кондитерский магазин, а через два дома, с другой стороны, кинотеатр.

Остановив свой выбор на этих трех наблюдательных пунктах и мысленно набросив схему их расположения относительно дома Брунера, я поспешил в свое учреждение — надо было безотлагательно решать вопрос о подборе наблюдателей. Я знал, что только людям, знающим шпиона в лицо, будет поручен его арест. Поэтому надо было подобрать работников опытных, обладающих физической силой, умеющих действовать быстро, молниеносно, но не опрометчиво.

«Поеду сам, — размышлял я. — Попрошу себе в помощь Салбиева, Борисова и Юржу, с которыми хорошо сдружился и уже участвовал в операциях. И еще двух сотрудниц — парами действовать удобнее. Дежурить будем в начале и в конце дня, меняя наблюдательные посты. Затем отработаем сигнализацию и способы связи…»

Когда все мои соображения были изложены на бумаге и требовали необходимого в нашей практике одобрения начальства, я направился к Федчуку с твердой верой в реальность своих намерений.

Федчук принадлежал к числу начальников выдержанных, умеющих докапываться до истины, скрытой за размышлениями подчиненных. Поэтому, как я и ожидал, он сразу же углубился в изучение составленного мною плана.

— Не много ли берете людей? — спросил он.

— Обойтись одним наблюдательным пунктом в условиях проживания Брунера невозможно, — уточнил я. — Пришлось бы все время торчать на одном месте, привлекая внимание окружающих. А здесь получается так: молодой человек пригласил девушку в кино, и они ждут начала сеанса. Или просто встретились в вестибюле. Другой решил покоротать время с подругой в кондитерской. Два старых приятеля зашли в кафе — выпить, закусить, вспомнить о пережитом. К тому же, вряд ли два собеседника обратят на себя больше внимания, чем один, стоящий особняком.

Теперь надо было отстоять людей, указанных мною в плане:

— Как я уже говорил вам, мы оденемся так, что я сойду за австрийца, Салбиев за мадьяра, Юржа за чеха, Борисов за итальянца. Как раз представителями этих наций и наводнена Вена. Помимо всего этого, я имею в виду, что такое количество людей все равно потребуется в дальнейшем, когда подойдем к финишу.

— Значит, намеченную группу вы уже сейчас планируете, как подходящую для заключительного этапа?

— Конечно, Салбиев смелый, сильный парень. В родной Осетии занимался борьбой. И все мы уже проводили и наблюдения, и задержания агентов. Помните, как отличился Салбиев при взятии Зарницкого? Да и другие…

Этот аргумент, по-видимому, возымел действие, и Федчук заметно смягчился.

— А кого думаете взять из переводчиц? — после небольшой паузы спросил Федчук.

— Я наметил Олю и Аню. Они наиболее опытные и обжились уже в Вене.

— Хорошо, — твердо сказал Федчук. — Завтра в десять утра соберите всех у меня.

— Завтра? — удивился я. Часы показывали половина третьего ночи.

— Завтра в том смысле, что утром, а не по времени суток.

— Значит, сегодня?

— Сегодня, сегодня, но только вам надо выспаться. Спокойной ночи.

— И вам так же.

Но спать я уже не мог. Утренние часы прошли в хлопотах, в вызовах нужных людей и их инструктаже Федчуком.

— Как вы намечаете провести тренировку? — спросил меня Федчук в конце беседы.

— Разобьемся попарно, — доложил я. — Я буду работать с Борисовым, Салбиев — с Ольгой, Юржа — с Аней. Сигнал о появлении австрийца будет общий для всех, поэтому, кроме наблюдения за улицей, придется смотреть и друг за другом. Сегодняшний день посвятим тщательному изучению внешнего вида австрийца по его фотокарточке. Завтра, выехав в лес, из машин, расставленных приближенно к местным условиям, отработаем сигнализацию и действия групп в различных непредвиденных обстоятельствах. Послезавтра — разбор ошибок и выяснение всех возникших вопросов. В воскресенье — отдых, а с понедельника — на боевую вахту.

Так приступили мы к подготовке заключительной операции.

Наконец, позади три дня тренировки. Все, кажется, выверено, дорегулировано, уяснено. Теперь можно расставить всех действующих лиц, как на сцене, и разыгрывать первый акт, делать первый шаг навстречу врагу…

Как мы и ожидали, в утренние часы кафе было полупустым. Поэтому не требовалось прибегать к какой-либо хитрости для того, чтобы занять нужный нам столик. Все шло, как было намечено, — оставалось ждать появления Брунера.

К полному удовольствию владельца кафе, мы заказали холодные и горячие закуски, и пока их готовили на кухне, а в Вене с этим особенно не спешат, мы болтали о том и сем, потягивая содовую воду и листая иллюстрированные журналы.

Но вот все съедено, выпит традиционный черный кофе.

Что же заказать еще, чтоб не уронить репутации?

— Сигареты, — подсказал Борисов.

Так и сделали. Расплатившись за угощение, начали неторопливо покуривать.

Но то, что произошло в следующий миг, было настолько ошеломляющим, что чуть было не сбило нас с толку.

Высокая, тощая фигура, которую мы не успели даже как следует рассмотреть, выскочила из подъезда. Словно ошпаренный кипятком, человек переметнулся на противоположную сторону улицы. Как потом рассказывал Юржа, заметивший этого человека возле кинотеатра, он остановился у витрины магазина, напротив подъезда, и, делая вид, что осматривает витрину, стал внимательно изучать прохожих на обеих, сторонах улицы.

Подав сигнал о выходе объекта и распрощавшись с хозяином, мы с Борисовым покинули кафе и свернули в ту сторону, куда устремился выскочивший из подъезда австриец. Но вот мы переглянулись, как по команде. Медленно, очень медленно, слегка пошатываясь, прямо на нас шел Брунер. В целях проверки улицы он возвратился обратно к дому. Я щелкнул затвором фотоаппарата, замаскированного под плащом, а через несколько секунд мы поравнялись.

Как стало известно со слов Салбиева, миновав нас, Брунер вновь, но уже быстро, пошел по тротуару, остановился у витрины и внимательно осмотрел улицу. Постояв рядом с кафе, он пошел в том же направлении, откуда вернулся. Перешел мост через канал и остановился у трамвайной остановки, подозрительно осматривая всех, ожидавших трамвай. Первым вскочил в подошедший вагон и через переднюю площадку вышел из него. А когда пришел следующий трамвай, вскочил в него уже на ходу. Чувствовалось, что у него была одна забота. Уйти от наблюдения.

— Чертова работа, — выругался Салбиев, как только мы собрались в моем кабинете и подытожили свои наблюдения. — Впервые в жизни съел два пирожных. Были бы шашлыки — совсем другое дело.

— А я съела четыре пирожных, — с удовольствием возразила Ольга, какие они вкусные…

— Зато мы чисто по-европейски уплетали жирные супы без единой крошки хлеба. И даже выкурили по четыре сигареты, — вставил Борисов.

Только Юржа с Аней молчали, явно чувствуя свое превосходство: ни супов, ни пирожных и уж, конечно, сигарет им никто не навязывал — они стояли у кинотеатра. Лишь несколько фиалок в петличке Аниного плаща подчеркивало внимание молодого кавалера к барышне.

— Давайте теперь проследим, — сказал я, — за временем его возвращения. Для этого к концу дня снова займем свои наблюдательные пункты. Но теперь Юржа с Аней пойдут в кондитерскую, Ибрагим с Ольгой в кафе, а мы с Борисовым к кинотеатру.

— А он опять будет метаться, как пуганый заяц? — поинтересовался Ибрагим.

— Увидим, — ответил я. — Только надо будет смотреть в оба, особенно за трамвайной остановкой и за мостом. Наблюдать вечером труднее, чем утром.

Брунер появился с наступлением темноты. Он уже не проявлял прежней прыти, видимо, ездил в провинцию и сильно устал.

Постояв с минуту у той же витрины магазина и осмотрев тротуары, он быстро шмыгнул в подъезд.

«Иди, иди, спи, — подумал я, — недолго теперь тебе осталось „сравнивать теорию с практикой в русской зоне“ и разжигать ненависть у людей».

С этого момента наступило затишье, и я снова зарылся в бумаги.

Неожиданно для Федчука я предложил провести еще одну экспертизу по идентификации личности, изображенной на фотокарточке, имевшейся в архивном деле, с лицом, изображенным на фотографии, которую сделал я. Этой экспертизой преследовалась цель: проверить, одно ли лицо изображено на этих фотокарточках.

Федчук одобрил, и еще один пакет отбыл в Москву. Я же отдался разработке плана ликвидации группы Брунера.

В основу была положена мысль о том, что сейчас нет особого смысла докапываться до каждого из его многочисленных агентов. Они будут выявлены с наименьшими затратами сил и средств сразу же после ареста Брунера и, возможно, с его участием. В противном случае мы выловили бы пескарей, упустив щуку. Но мы не должны были упускать ни то, ни другое.

Это обстоятельство возлагало особую ответственность на разработку плана ареста Брунера. Шпион должен исчезнуть, но никому из его агентов не должно было даже показаться, что над ними нависла расплата.

Стоило просочиться такому сообщению, хотя бы в форме догадок, и пескари улизнут, скроются в мутных заводях западных зон.

После долгих поисков мы с Ибрагимом набросали, наконец, такой вариант, который нам самим показался невероятной фантастикой, но именно он и был принят начальством. К тому времени прибыли благоприятные во всех отношениях заключения экспертизы.

Учитывая, что арест Брунера был намечен на вечернее время, свои силы мы решили расставить следующим образом: в районе трамвайной остановки будет находиться Павел Юржа, снабженный специальным фонариком для подачи сигнала о появлении Брунера или приближении полицейских. Точно так же будет действовать с противоположной стороны моста Аня. Ольга будет прогуливаться на мосту и подаст сигнал о появлении Брунера, если он не будет замечен Павлом и Аней.

Я, Салбиев и Борисов составляли боевую группу захвата и должны были до появления Брунера сидеть в машине на нижней набережной, вблизи моста.

Все было рассчитано на ошеломляющую внезапность. Выехав на место в ночное время, мы еще раз уточнили расположение постов, проверили надежность сигнализации. И вот наступило время действовать… Но ни в тот вечер, ни на второй и третий Брунер не появлялся. Мы выехали в четвертый раз.

Моросил дождь. Сырой туман окутывал редких прохожих. Тускло светили фары автомобилей, приглушенно сигналивших На поворотах. Мост заволакивало непроницаемой пеленой дождя и тумана.

Разбив площадь моста и прилегавшие к нему набережные на три условных сектора, мы до боли в глазах всматривались в темноту.

И вот тревожно мелькнул тонкий фиолетовый луч от Павла Юржи. Шофер включил скорость, мы рванулись к мосту. Вот она — тощая фигура Брунера. Ибрагим выскочил на тротуар и пошел следом. Шум воды в канале и дождь заглушали его шаги. Чтобы не ступить в лужу, Брунер нагнулся, взглянув под ноги. В этот момент и бросился к нему Ибрагим. Брунер успел сунуть руку в карман, пытаясь выхватить пистолет. Но Ибрагим уже сдавил ему горло, откинул голову назад и стиснул руку с пистолетом.

Нападавший обвил его ногу своей ногой и, оттянув ее назад и в сторону, присел на ней, такую боль терпеть было невыносимо.

Брунер должен был мгновенно упасть, увлекая за собой противника. Тогда, возможно, ему удалось бы выхватить второй пистолет. В крайнем случае можно было стрелять и сквозь карман. Но он не успел: еще два человека скрутили Брунеру руки за спиной, отобрали оружие, толкнули в машину. Но вдруг от машины рванулся высокий силуэт человека, метнулся к перилам. За ним побежали двое и уже схватили было его за руки, но он вырвался и через перила бросился вниз.

— Г-е-е-н-рих! Вер-ни-сь! — раздался отчаянный женский вопль.

Слабым, глухим эхом прогудел над каналом удар тела о воду, и разбежавшиеся волны с нарастающим плеском ударились о высокий гранит набережной. Две машины отъехали от моста в разные стороны. А через несколько минут он был запружен народом.

«Человек в Дунае. Полиция и пожарники начали поиски трупа. Замешана женщина», — читал я сенсационные заголовки утренних венских газет, с тревогой вчитываясь в каждую строчку.

«Восемнадцатилетний Карл Шульц возвращался с танцевального вечера. Проводив до дома подругу и следуя через мост к месту своего жительства, он увидел на мосту группу людей, не то шутя, не то всерьез, боровшихся друг с другом. После чего все они сели в машину. Машина уже тронулась, когда из нее выскочил человек, который, несмотря на преследования мужчин и крики женщины: „Генрих, вернись!“, через перила моста бросился в воду. Из этого Шульц делает вывод, что утонувшего звали Генрихом. Злополучная машина сразу же скрылась. То же самое, а именно, крик женщины „Генрих, вернись!“, слышала и сорокалетняя вдова Паула Фрайлих, страдающая астмой и потому сидевшая в своей квартире у открытого окна, выходящего на набережную. Итак, преднамеренное насилие или любовная трагедия? Подождем, что скажет президент полиции. Попутно заметим, что полиция уже давно возмущает народ своей беспомощностью и трусливостью при исполнении обязанностей по наведению порядка в столице».

Перелистав газеты, я поспешил на службу, где меня ждала весьма интересная встреча и беседа.

Когда его ввели, мы приветствовали друг друга легким кивком головы. Чувствовалось, что он узнал меня. И не удивительно: ведь мы путешествовали от моста в одной машине. Я предложил стул, он сел. Внешне казалось, что он спокоен. Чувствовалась привычка постоянно держаться начеку, готовность к стремительным атакам. Я посмотрел ему в глаза — глаза хищной птицы со стальными зрачками, в которых продолжала сверкать та же гордая наглость, что и в далекие дни, когда каблуки его аристократических башмаков стучали на мостовых Тегерана и Тебриза, Стамбула и Анкары, Львова и Киева.

— Как себя чувствуете? — спросил я.

— Спасибо. Мое самочувствие, полагаю, лучше того, какое будет у вас, когда предъявит ультиматум мое правительство и заговорит пресса.

Отвечал он с явным апломбом, хотя его голос похож был на звук, издаваемый продавленным барабаном.

— Вы ждете ультиматума?

— Трудно сказать, кто его ждет больше. Я жду его с надеждой, а вы со страхом…

— Мне кажется, что вы плохо информированы. Мы не можем нести ответственность за каждого утопленника и принимать ультиматумы, относящиеся к самоубийцам.

— Что за глупая игра? При чем здесь утопленники?

— Игры уже нет — она окончена, Генрих Брунер. А что касается самоубийцы, то речь идет именно о вас. Ведь вы уже труп, и надеяться вам не на кого.

Сказав это, я положил перед ним кипу газет.

Брунер просмотрел несколько сообщений и сразу сник, руки его задрожали…

Но вот глаза его загорелись, и он истерически закричал:

— Это незаконно! Это низко и подло!

— Ошибаетесь. Если борьба со шпионом, по вашему понятию, ведется низкими людьми, то как же тогда назвать самого шпиона, того, кто борется против страны, освободившей Австрию ценою крови своих сынов? Как назвать того, кто опутал многих людей, купив их за жалкие гроши? Ведь вместе с вами и они будут нести ответственность — все эти служащие магазинов, парикмахеры, портные, девушки из кафе и другие известные вам сообщники. Все они будут проклинать только вас, а не советские органы, которые вынуждены обороняться.

Эти слова привели Брунера в смятение. Он почувствовал, что настал час расплаты, что заступиться за него некому.

И Брунер начал сдаваться.

— Скажите, вам действительно все известно? — уже заискивающе спросил он. — И при всех ли условиях я буду расстрелян?

— Вы еще ничего не сказали, а уже спрашиваете?

Брунер задумался. Он оценил серьезность своего положения и понял, что именно сейчас должен определить свое отношение к следствию, а следовательно, и к своей судьбе.

— Разрешите, я все опишу сам. Все же будет видно, что я добровольно дал показания.

И он протянул свою длинную, худую руку за карандашом и бумагой.

К четырем утра большое пухлое дело, условно именовавшееся «Нить курьера», было нами закончено и подготовлено к передаче в следственный отдел для более полного расследования и выяснения вины других соучастников. Обстоятельства складывались так, что теперь можно было не спешить с их арестом и детальнее разобраться в виновности каждого из них.

— Нельзя ли узнать, кого вы утопили вместо меня, ведь речь идет все же о человеке? — спросил меня Брунер по окончании допроса.

— Вы хотите спросить ни кого, а что? Что же, пожалуй, я вам отвечу. В канал выброшен камень. Большой камень, каких немало на берегах голубого Дуная. Пусть этот пустяк вас не беспокоит.

— Да, я так и думал…

Скорчив гримасу, он поклонился и ушел, сопровождаемый конвоиром…

Глава VI. Рука предателя

Он сидел передо мной, этот пожилой майор, с совершенно седой, как пряди льна, шевелюрой, красный от, смущения и досады, и говорил как-то неуверенно, застенчиво:

— Может, я это зря, но меня интересовала попутная автомашина, чтобы доехать до места службы. Я приехал из отпуска и на привокзальной площади искал машину. И вот, это была лишь секунда, в окне машины мелькнули гимнастерка и пилотка. Я побежал, но вместо пилотки увидел шляпу, а под ней высоко поднятый воротник зеленого пыльника. И еще шарф… Нет, только уголок шарфа, такого же коричневого, как шляпа. В это время машина рванулась с места и затерялась в вокзальной сутолоке. Но я все же успел разглядеть номер W 35–16. Здешний.

Номер автомашины майор назвал твердо.

— А может быть, пока вы бежали, одна машина ушла и на ее месте оказалась другая?

Майор нахмурился. Он молчал, теребя уголок зеленой суконной скатерти, которой был застлан приставной стол. Наконец, с сомнением покачал головой:

— Нет, я видел гимнастерку, пилотку. Он еще до сих пор у меня в глазах, этот темно-зеленый цвет, мелькнувший в окне машины. Я ведь не спускал с нее глаз, бежал за ней в надежде догнать. И вот… та же машина, но… вместо пилотки — шляпа…

— Интересно, — заметил я.

— Я рассказал то, что видел, решил, что молчать об этом, может, даже преступно.

— И все же две недели молчали?

— Да, — невесело подтвердил он. — Но ведь я не мог уяснить все сразу, не мог поверить своим глазам… Однако и забыть тоже не смог. Потом обдумывал, взвешивал. Да и дел было много.

Светлые его глаза смотрели на меня простодушно и немного испуганно. Помолчав, он откровенно спросил:

— Что же теперь делать?

— Теперь, — сказал я, — вам придется все рассказанное подробно изложить на бумаге.

И я подвинул к нему бумагу и ручку…

— А сумею ли я все описать, как надо?

— Это уже не так трудно.

Майор начал писать, а я задумался.

Я вспоминал другие случаи, уже известных мне «обдумываний», «взвешиваний», «уяснений», которые, в конечном счете, давали козырь в руки врага.

Неужели и этот пожилой седой майор не понимал, что значит на две недели утратить след?

Четырнадцать поездов пришло уже после этого с востока, и столько же ушло на восток. Двести восемьдесят вагонов, а врагу нужна всего одна полка…

«Но… я не мог поверить своим глазам… Да и дел было много», вспомнил я возражения майора.

А жаль! Но как научить человека бдительности?

Я ходил по кабинету, время от времени посматривал на пишущего майора. Тем временем он приподнял голову, медленно повернулся ко мне.

— Написал, — покашливая, сказал он.

Я приблизился к столу.

— Что ж, оставьте. Если понадобитесь, может быть, еще побеспокоим вас.

Попрощавшись, он повернулся по-военному и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Я сел к столу и углубился в чтение.

«Так, — рассуждал я, просматривая записи, сделанные майором. — Переодевающийся солдат… Если он сошел с поезда, значит, либо возвратился из отпуска, либо прибыл в командировку из какой-то воинской части, расположенной в Венгрии. Придется запросить данные на всех военнослужащих, вернувшихся из отпуска и прибывших в командировку в Вену в указанный майором день.

А сейчас к Федчуку — доложить и посоветоваться».

И я аккуратно сложил бумаги в папку.

Федчук сидел за столом, просматривая корреспонденцию. Подняв глаза, он приветствовал меня кивком головы.

— Новое дело, — сказал я и протянул ему папку.

Читал он спокойно, даже, казалось, безразлично. Но чем больше углублялся в чтение, тем больше разгорались его глаза.

— Когда поступило сообщение? — отрывисто спросил он.

— Только что.

— А произошло событие?

— Две недели назад.

Он молча повернулся к своему сейфу, пошарил где-то в глубине и протянул мне запись перехваченной и расшифрованной криптограммы.

— Читайте.

На форменном бланке было отпечатано несколько слов:

«Русский солдат оформлен. Поступили первые сообщения. Срочно шлите инструкции, средства. Шварц».

Перечитав эти строки, я почувствовал знакомое волнение — оно начиналось, когда жизнь сталкивала меня с опасностью.

Взгляд Федчука скользнул по бланку дешифрованной криптограммы.

— А что, — спросил он, все больше хмурясь, — если эта криптограмма имеет прямое отношение к случаю, описанному майором?

— По времени все сходится, — сказал я. — Криптограмма отправлена ровно через неделю после события, описанного майором.

— Можно предположить, что в наших войсках орудует предатель. Во всем этом необходимо разобраться.

— Я уже кое-что наметил, — доложил я, — но мне не была известно о передатчике.

Федчук взял криптограмму и закрыл в сейф.

— Передатчиком займутся другие, а вот солдата поручаю вам. Начинайте с того, что наметили, но работайте с большой осторожностью. Предатель, прежде всего, — трус, и трусом останется, какую бы шляпу на него ни надели. Заподозрив что-либо неладное, он сбежит.

— Надеюсь, этого не случится, — сказал я.

— Это не должно случиться. Уже сейчас надо действовать так, чтобы этого не случилось.

С этого дня я вновь засел за работу, как говорят, засучив рукава. Давно уже я привык действовать импульсивно, не откладывая на завтра то, что можно сделать сегодня, сейчас, немедленно.

Мне удалось установить и проверить десятки людей, прибывших в Вену в день приезда майора, но эти люди не вызывали подозрений.

Дни текли, а моя работа оставалась бесплодной.

Но вот на моем столе появилось маленькое сообщение, поступившее из Венгрии. Оно сразу приковало к себе внимание.

Отдел контрразведки авиационного соединения, дислоцированный на территории Венгрии, информировал нас о том, что в указанный нами день в Вену на кинобазу группы войск проездом Чоп — Вена направлялся киномеханик соединения Ползунов Григорий Михайлович, русский, комсомолец, образование среднее. Далее говорилось, что Ползунов еженедельно ездит в Вену для отбора кинофильмов. Останавливается в общежитии при Центральной комендатуре, где и отмечает командировочные удостоверения. На следующий день обратным поездом возвращается в часть. Очередная его поездка состоится в пятницу.

«Сегодня среда, — подумал я, — можно успеть съездить на место. Но есть ли смысл ехать?»

Всю среду провел я в Центральной комендатуре за изучением двух большущих книг. Первая называлась журналом регистрации командировочных, и Ползунов был занесен в нее при всех выездах нормально. Зато во второй книге, где регистрировались жильцы общежития, он упоминался на пять раз меньше, чем положено.

Отлучки из общежития, как это было видно из сопоставления книг, имели место лишь в последнее время.

«Где же провел Ползунов пять ночей? В другой части у земляка или, может быть, под теплым крылышком Шварца?»

Было ясно, что Ползуновым надо заняться как следует.

— Завтра еду, — доложил я Федчуку, — надо спешить, — и попросил его дать мне в помощь Ибрагима.

Он знал Венгрию и мог оказаться весьма полезным.

Со времени перехода Ибрагима в военную контрразведку, мы оказались с ним в разных службах и виделись на работе редко, но в решающие минуты борьбы неизменно помогали друг другу.

Федчук не возражал, и я предупредил Ибрагима о предстоящей поездке.

На следующее утро мы выехали в Венгрию. В мыслях я был уже там и со стороны присматривался к пока еще загадочной фигуре киномеханика Ползунова. Постепенно я пришел к выводу, что солдатом, переодевавшимся в машине, скорее всего был не отпускник, возвращавшийся в часть. Встречу с отпускником трудно предусмотреть. С отпускником всегда возвращаются его сослуживцы, от которых нелегко ускользнуть и еще сложней — объяснить исчезновение.

Переодевавшимся в автомашине солдатом скорее всего мог быть другой, систематически посещающий Вену по каким-либо служебным делам. К такой категории подозреваемых как раз и подходил Ползунов.

Ведя машину поочередно, мы быстро мчались по широкой асфальтированной дороге к венгерской границе.

Часам к десяти утра пересекли границу, а к полудню прибыли в авиационный штаб.

Я сразу же обратил внимание на серьезные непорядки.

Ворота во двор были распахнуты настежь. Часовой, видя, что в машине люди в военной форме, пропустил нас, не остановив машину и не потребовав документов.

Никем не остановленные, мы зашли и в здание штаба, хотя у входа в него тоже стоял часовой.

«Вот так и начинается потеря бдительности, — подумал я. — Именно такие мелочи, западая в душу людей, делают их равнодушными, доверчивыми».

В отделе контрразведки я задержался недолго — надо было увидеть командира и начальника политотдела соединения, пока они не уехали на аэродром. Поэтому, пригласив с собой начальника контрразведки, я сразу же пошел к ним.

Два пожилых, несколько располневших офицера — полковник и подполковник — поднялись нам навстречу. Они поздоровались, пригласили к столу:

— Не часто нас жалуют офицеры из группы войск своим посещением, — улыбаясь, сказал полковник и добавил, усаживаясь в кресло, — чем могу служить?

— Я буду интересоваться, — доложил я о цели своего приезда, — только двумя вопросами. Поступили сведения о том, что нарушаются приказы командующего о порядке командировок военнослужащих в штаб группы и об усилении охраны аэродромов и расположений штабов.

Командир соединения и начальник политотдела переглянулись.

— В отдельных случаях, которые нами проверяются, — продолжал я, — эти нарушения привели к весьма тяжелым последствиям. Я говорю об одиночных командировках.

— Простите, — спросил, перебивая меня, полковник, — вас специально направили к нам, как в наиболее неблагополучное соединение?

При этом его седые брови взлетели вверх.

— А вам не приходилось слышать, — вмешался в разговор начальник политотдела, — что на весенней инспекторской проверке наше соединение заняло одно из первых мест и получило награды?

— Все это я слышал, — ответил я, — и рад вашим успехам. Но выясняется, что, вопреки приказу, вы направляли своих подчиненных солдат в Вену без сопровождающих, что вопросы охраны у вас преданы забвению. Ворота во двор штаба, как и сегодня, всегда нараспашку, пропуска и документы не проверяются…

Командир и начальник политотдела заерзали на своих: стульях.

— Кое-кто обращал на это внимание, — продолжал я, — но от него отмахнулись. Так что же. прикажете делать с вами и со всеми вашими успехами?

— Лихо, лихо, — замотал головой командир, употребив словцо из своего повседневного лексикона. — Но полеты, вы знаете, как они изматывают. А как влетает за них. Охрану если проверят один раз в год, и то слава богу.

Он пристально посмотрел на меня испытывающим взглядом. Взял из коробки папиросу, размял ее и, закурив, продолжал:

— Напишут что-нибудь для порядка. Дадут ценные указания. А за полеты спрашивают в день по пять раз. И уж если сорвал раз-другой, без всяких объяснений готовь себе стул пожестче.

Командир соединения встал и начал быстро ходить по комнате. Начальник политотдела продолжал сидеть, читая какую-то бумагу.

— Пожалуйста, — обратился я к подполковнику, — вспомните, направляли ли вы в Вену кого-либо из солдат вашей части одного?

— Бывает, направляем больного в госпиталь, — робко сознался командир..

— Кроме киномеханика, никого, — уверенно заявил начальник политотдела.

— А разве в отношении киномеханика есть оговорка в приказе? — спросил упорно молчавший до этого начальник отдела контрразведки соединения.

Начальник политотдела повернулся к нему и, словно осененный догадкой, раздраженно заговорил:

— Очевидно, Иван Данилыч, мы вам обязаны этой ревизией… — Он осмотрелся и, видя, что его замечание осталось без внимания, продолжал более спокойно — Да вы не знаете нашего киномеханика, — это же замечательный парень, передовой комсомолец, исполнительный, дисциплинированный, все свободное время посвящает учебе: готовится поступить в нефтяной институт.

Он посмотрел на командира соединения, ища у него поддержки. Но тот возразил:

— Это не совсем так, Ползунов еще не изучен. В Вене он выпадал из-под контроля. К тому же замкнут и никак не может рассчитывать на какое-то абсолютное доверие, — помолчав, он добавил — больше того, при всей его подтянутости, меня всегда что-то отталкивало в этом типе. Например, противная манера пресмыкаться перед всеми, кто «наверху». Кажется, он уважает не человека, а должность. Начальник политотдела посмотрел на командира с недоумением и досадой. У него было растерянное выражение лица. Но говорил он уверенно:

— Да нет, я верю Ползунову. Но раз вы считаете его одиночные поездки недопустимыми, больше одного посылать не буду, — и он пожал плечами, как бы давая понять, что претензии к нему не вполне обоснованы.

— Вот вы говорите, что верите Ползунову, — вмешался в разговор я. — Я понимаю, как это хорошо верить в человека. Каждому дано право оценивать своего подчиненного, и этим правом каждый пользуется, как умеет. Но нарушать приказы, в угоду своему мнению, это уже слишком. Приказы помогают нам сохранять военную тайну и ограждать наших людей от происков вражеской агентуры.

— Подождите, — перебил меня начальник политотдела, — Ползунов находится на подозрении?

Он еще не был уверен в его виновности и хотел услышать что-то конкретное, изобличающее.

Я посмотрел на застывший, тревожный взгляд начальника политотдела, на вопросительное выражение глаз командира соединения, на непроницаемое, смуглое лицо Ивана Даниловича и сказал тихо:

— Да, Ползунов у нас на подозрении. У меня от вас нет секретов. Иностранной разведкой завербован советский военнослужащий, самостоятельно направлявшийся в Вену по служебным делам. И подозреваем мы Ползунова.

— Что же вы теперь посоветуете? — упавшим голосом спросил начальник политотдела.

— Во-первых, не показать Ползунову, что мы его в чем-то подозреваем, вести себя с ним так, как и раньше. Во-вторых, когда он придет за инструкциями на очередную поездку, а это произойдет сегодня, — завтра на рассвете он должен ехать, — ознакомить его с приказом и назначить попутчика.

— Только и всего? — удивленно переспросил начальник политотдела.

— На сегодня будет достаточно и этого. Но сделайте все это естественно, непринужденно. Когда встанет вопрос о попутчике, позвоните командиру или начальнику штаба, спросите у них, кого можно послать с киномехаником. Этого человека к себе не вызывайте. Самому Ползунову поручите предупредить его о поездке. Все должно идти обычным порядком. Изменяя условия поездок Ползунова в Вену, мы не должны настораживать его. Тогда легче будет понаблюдать и за его поведением.

— Кого же пошлем с Ползуновым? — спросил начальник политотдела.

— Кого бы вы порекомендовали? — обратился я к Ивану Даниловичу.

— Да многих можно послать, — безразличным тоном произнес он. — Ну, например, Ермакова или Калюжного…

— Давайте пошлем Калюжного, — предложил командир, — Парень он боевой, осмотрительный.

— Ну что ж, Калюжного, так Калюжного, — заключил я.

— Вечером давайте еще раз встретимся, — попросил я начальника политотдела. — Хорошо, если бы вы зашли к Ивану Даниловичу. Мне пока не следует лишний раз показываться на глаза офицерам. Кстати, расскажете, как вел себя Ползунов во время беседы.

— Можете полностью рассчитывать на мою помощь, — дружелюбно сказал начальник политотдела.

— Спасибо, — ответил я.

Попрощавшись с командиром и начальником политотдела, мы вышли.

— Что так долго беседовали? — не выдержал Ибрагим, ожидавший меня в кабинете Ивана Даниловича.

— Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, — пошутил я. — Но, кажется, одно дело сделали, и не маловажное.

— Теперь будем наблюдать? — спросил Ибрагим.

— Да, теперь будем смотреть в оба, — ответил я, — Иван Данилович поможет нам организовать скрытый наблюдательный пункт, из которого можно было бы увидеть Ползунова, незаметно для него, по пути в штаб и обратно.

— А что здесь организовывать? — сказал Иван Данилович, подходя к окнам. — Пойдет он обязательно мимо этих вот окон, по этой асфальтированной дорожке, — он показал за окно на узкую дорожку, вдоль которой пестрели цветы. — Как только появится, я дам вам знак, и смотрите на него, сколько влезет. Я-то, слава богу, на него насмотрелся, не ошибусь. Худой он, невысокого роста и, самое главное, горбится при ходьбе.

— Ну, Ибрагим, теперь давай будем смотреть, что за перья у этой птицы, — пошутил я.

И мы расположились у окон, прикрытых легкими, белыми занавесками.

Прошло около двух часов, и за окном появилась фигура солдата.

Вид у Ползунова был самый заурядный. Ниже среднего роста, тощий, несколько сгорбленный, с длинными руками, отчего ноги его казались несколько укороченными. Пилотка, гимнастерка, бриджи, сапоги. И только ремень отличал его одежду от обычной солдатской формы. Широкий кожаный ремень выделялся на узкой талии.

Шел он не спеша по асфальтированной дорожке.

Щелкнув затвором фотоаппарата, я сосредоточил все свое внимание на его лице, пытаясь прочесть на нем следы беспокойства, растерянности, тревоги.

Но взгляд его был спокоен. Он шагал, не поворачивая головы ни вправо, ни влево. И только зрачки его под колючими бровями, похожие на коричневые пуговицы, так и бегали по сторонам.

— Скажите, кстати, Ползунов спит в казарме? — спросил я по окончании наблюдения.

Иван Данилович сморщился, что-то припоминая:

— Насколько мне известно, в кинобудке. Во всяком случае, я видел там постель, тумбочку, этажерку.

— Какая же в этом необходимость? — спросил его Ибрагим.

— Слышал я как-то, как журил его начальник политотдела за уход из казармы, но он отвечал ему, что готовится к поступлению в институт и занимается по ночам. Потом мне еще жаловался наш пожарный инспектор, обращая внимание на то, что проживание в кинобудке противоречит инструкции, но я направил его к начальнику политотдела.

Иван Данилович помолчал, заглянул в соседнюю комнату и, убедившись, что в ней никого нет, снова подошел ко мне и сказал тихонько:

— Вы думаете, почему начальник политотдела пытался защищать Ползунова? Возит он его жене кое-что из тех редких товаров, которые здесь почти не водятся. И не только его жене, а и другим. Лижет вышестоящие пятки. Этим он и завоевал неограниченное доверие.

Приблизившись ко мне вплотную и взявшись за пуговицу моего пиджака, Иван Данилович продолжал, повысив голос:

— Увидите сами, какой кавардак в его кинобудке. Другого бы за такие безобразия давно сняли. Но он задобрил начальство и во многом сумел поставить его в зависимое положение.

— Что ж, — сказал я, — пусть пока все это остается по-старому. Все сразу с головы на ноги не поставишь. Явные перемены могут только насторожить. Но при случае… и здесь придется вмешаться.

Я поднялся со своего стула, подошел к окну, поправил на нем занавески. Глядя за окно, спросил Ивана Даниловича:

— А сейчас, скажите, с какого скрытого места лучше всего понаблюдать за окном кинобудки?

Иван Данилович подошел ко мне, стал рядом и, немного подумав сказал:

— Окно просматривается с нескольких мест, но лучше всего, пожалуй, с чердачного помещения над санитарной частью. Вход на чердак с улицы, по небольшой деревянной лестнице.

В этот момент раздался стук в дверь, и в кабинет вошел начальник политотдела.

— Это я, — услышал я его голос. Теперь в нем не было и следа от недавней удрученности, задумчивости.

— Я рад, что у вас все прошло хорошо, — сказал я, разгадав секрет перемены его настроения. — Видимо, Ползунову удалось снова вернуть вас к мысли о его невиновности.

— Вы знаете, — отвечал начальник политотдела, усаживаясь на диван, — он даже обрадовался, когда ознакомился с приказом и узнал о выделении попутчика. Вобщем, вы, конечно, проверьте, добавил он, — но мне лично кажется, что здесь ошибка.

— Мы так и сделаем, — сказал я, — и сделаем это вместе с вами.

— Совершенно верно, — поддержал меня Ибрагим, будет гораздо лучше, если в расположении гарнизона мы появимся не одни, а именно с начальником политотдела. С вами будет спокойнее, — уточнил Ибрагим, глядя ему в глаза.

— Ну, что же, — сказал он, улыбаясь, я вижу, у вас есть план.

— Не то, чтобы план, — уточнил я, — просто некоторая инициатива…

— Заметьте, что начальство одобряет только разумную инициативу, пошутил он.

— В этом и состоит душа нашей работы, — пояснил я в том же тоне.

— Тогда пойдемте, я ведь вам уже обещал свое участие в этом деле.

Он поднялся с дивана, приближаясь ко мне. От него шел тонкий запах дорогих духов.

— Только одно условие, — попросил я, — во время работы не разговаривать. Смотреть и слушать.

— Погода неважная, — зачем-то сказал Иван Данилович, внимательно вглядываясь в окно.

— Тем лучше, — сказал я и, повернувшись к начальнику политотдела, попросил: — ведите нас к санитарной части.

Уже на ходу я бросил Ивану Даниловичу:

— Мы уедем, не заезжая к вам. Но обстоятельства таковы, что, по-видимому, еще увидимся и скоро.

— Пожалуйста, приезжайте, — сказал он, пожимая руки Ибрагиму и мне.

Вдали показались очертания зданий, слившихся в одну полосу. Открылась аллея с асфальтированной дорожкой, безлюдная, с деревьями, стонущими от ветра. Мы ускорили шаг. Хорошо было идти в вечерней темноте по аллее, тускло освещенной светом луны.

Дойдя до здания санитарной части, я первый осторожно начал подниматься по лестнице. За мной последовал начальник политотдела, за ним Ибрагим. Не прошло и минуты, как мы скрылись в темноте чердачного помещения.

Сквозь слуховые окна пробивались тусклые полосы света. Не зажигая фонаря, мы медленно двинулись к слуховому окну в противоположной части крыши.

Присев на ящики и бочки, валявшиеся в этом углу чердака, устремили взгляды к окну кинобудки, намереваясь разглядеть в ней признаки жизни. Но окно зияло черным провалом на фоне светлой стены клуба.

— Спит, — шепнул мне начальник политотдела. Но я укоризненно покачал головой и погрозил ему пальцем.

Внезапно окно осветилось тусклым лиловым светом, словно отблеск луны пробежал по стеклам. На секунду свет погас, затем ожил снова, дрожа еле уловимыми бликами на стекле. Над подоконником мелькнула тень и сразу исчезла, будто провалилась.

Свет стал слабее. Затем он оборвался так же внезапно, как и возник, и снова все погрузилось в темноту.

Не прошло и четверти часа, как приоткрылась дверь кинобудки, и на слабо освещенной площадке появилась сгорбленная фигура киномеханика. Спокойным, неторопливым шагом прошел он в аллею каштанов и растаял в густой темноте.

«Вот если бы сейчас проследить за ним, — подумал я, то завеса бы приоткрылась. Но идти за ним пока нельзя. Действуя вслепую, только спугнешь преступника».

Прошло около получаса, а солдат все не возвращался. Но вскоре опять появилась сгорбленная фигура Ползунова, она двинулась не к кинобудке, а к расположенной недалеко от нее глухой кирпичной стене, ограждающей территорию гаража. Мы прильнули к слуховому окну.

Тем временем фигура остановилась за широким деревом у стены, присела к его основанию. Вспыхнул еле заметный свет фонарика под маскировочным фильтром, и вновь водворилась темнота. Ползунов медленно поднялся, осмотрелся по сторонам и также осторожно двинулся от стены. Шум ветра заглушал удаляющиеся шаги. Но вот фигура. Ползунова вновь появилась у кинобудки, проскользнула в дверь, и тотчас же окно озарилось ярким слепящим светом. Пройдя взад и вперед по комнате, Ползунов щеткой начал отряхивать одежду от пыли, затем согнулся над сапогами, наводя блеск на запыленной коже. Долго еще ходил он по комнате, видимо, заглушая волнение. Затем разделся, и свет погас. Наш слух улавливал лишь шум деревьев да посвистывание ветра у серых корпусов казарм, погрузившихся в ночной сон.

Когда Калюжный подошел к будке, он застал Ползунова крепко спящим и долго стучал в дверь, пока, наконец, разбудил его. Собрался Ползунов быстро и через несколько минут с чемоданчиком в руке уже выходил на улицу. Оба направились к проходной.

По-прежнему выл ветер, ветви деревьев стонали, как будто просили кого-то о помощи. Спустившись с чердака над санчастью, мы остановились в кустах у аллеи.

— Постойте, — сказал я, — и двинулся к дереву у стены гаража, к которому подходил Ползунов.

Ствол дерева был толстый, со старой, покрытой мхом шершавой корой.

«Тайник» — мелькнула мысль.

И действительно, у основания дерева оказалось узкое продолговатое дупло. На дне дупла рука нащупала какой-то твердый предмет, завернутый в тряпку. Предмет оказался небольшим и легким. Я взял его в руку и сунул в карман.

— Надо пойти к свету, — сказал я, — осмотреть вещицу.

— Зайдемте в санчасть, — предложил начальник политотдела, — в кабинет врача.

— Я сошлюсь на головную боль, — сказал я, — это будет предлог для посещения санчасти в такое время.

Договорившись об этом и отряхнув друг друга от пыли и паутины, зашли в кабинет начальника санчасти. Сонная дежурная сестра принесла пирамидон. Я попросил еще у нее пробирочку спирта для того, чтобы натереть им виски. Сестра вышла. Ибрагим занавесил окна шторами.

Осторожно извлек я из кармана небольшой сверток, обмотанный в кусок новой байки, и положил, его на стол. Размотал сверток, и из него выскользнул чистенький, новенький блестящий портсигар. Со сверкающей серебром крышки на нас сурово смотрели три русских богатыря с копьями наперевес.

Исследовав поверхность портсигара и ничего на ней не обнаружив, я нажал на кнопку замка. Портсигар легко открылся. Под сигаретами, на середине внутренней части дна выделялась шляпка винтика — она как-то резко бросалась в глаза своей широкой черневшей прорезью. Винтик сразу же поддался — легко и плавно начал отвинчиваться. Резьба у него была не длинная, но очень мелкая и частая.

Когда резьба кончилась, то вместе с винтиком от портсигара отделилась и внутренняя прокладка. Показалась скрытая сторона дна портсигара. На ней поблескивал слой какого-то тонкого, легкого металла.

«Дюраль», — подумал я.

Поверхность дна была расчерчена на маленькие квадратики, и в каждом квадратике была выгравирована одна буква. Буквы составляли слова и строки. Строк было четыре. Располагались они одна под другой, как стихотворение.

Рассматривая поверхность пластинки, я заметил еще одну деталь: вырезы букв были плотно заполнены каким-то зеленоватым веществом.

Я выключил свет, и миниатюрные буквочки в тот же миг засветились:

Бродил он по свету ища у людей снисхожденья ,

Но всюду в беднягу как птицы летели каменья — !

Как шустрые ветры нужда неуемная злилась :?

И только в эфире надежда на счастье открылась .»

Знаки препинания в тексте почему-то были опущены и указывались беспорядочно в конце строчек.

Я быстро и точно скопировал букву за буквой в том порядке, в каком они располагались в квадратиках, включая и те квадратики, которые были заполнены знаками препинания.

И если на портсигаре это выглядело так красиво, что мы изумленно рассматривали строки и, улыбаясь, восхищались ими, то в моем рисунке изображение букв и квадратиков выглядело призрачным и мертвым.

Невзрачное и, на первый взгляд, бессодержательное четверостишие служило своеобразным ключом шифра. Я сразу же обратил внимание на то, что в специально подобранных словах вместился весь алфавит русского языка. И если к прямоугольнику, в котором расположены квадратики с буквами, сверху и слева поставить цифры, то каждая буква и каждый знак получат цифровое значение, которое и передается в эфир азбукой морзе. Расшифровать же такое сообщение можно только при наличии этого же четверостишия.

Конечно, это была сложная система шифровки, но очень надежная.

Когда все было сделано, я тихонько вышел на улицу и положил сверток на место, в дупло дерева.

Вслед за мной на улицу вышли начальник политотдела и Ибрагим.

— Черт бы его! — выругался начальник политотдела, когда я снова подошел к ним. — Что же вы меня не предупредили?

— А я и сам не знал, что Ползунов пойдет к тайнику. Приход его к тайнику — одно из непредусмотренных обстоятельств, в которых приходится действовать по собственному усмотрению — на свой риск и страх.

Начальник политотдела продолжал смотреть на меня вопросительно, и я сказал:

— С другой стороны, то, что вас успокоило во время вашей сегодняшней беседы с Ползуновым, меня еще больше насторожило. Подумайте сами: раз новые условия поездки не явились для него неожиданностью и были приняты им спокойно — значит, имеется возможность кого-то поставить о них в известность. Есть связь. А раз так, то четыре часа времени между отбоем в части и отходом поезда могли навести на след этой связи.

Во время разговора начальник политотдела все время ходил вокруг нас, дымя трубкой, заставляя нас поминутно поворачиваться к нему лицом.

— Нервничаю, — признался он, — подумать только, о какой камешек споткнулся.

— Ничего, выправитесь и пойдете снова вперед, — успокоил его я.

— Да-а-а, — невесело протянул начальник политотдела, — Значит, можно его не ждать обратно?

— Нет, ждите, — сказал я, — обязательно ждите. И не только его, но и нас. Брать его будем здесь с поличным, с вещественными доказательствами. Хотите, я вам скажу, чем занимался Ползунов от отбоя до своего отъезда в Вену?

Начальник политотдела снова посмотрел на меня вопросительно.

— Как видели сами, — говорил я, — с вечера он поспал. Затем при свете фонарика у себя в кинобудке зашифровал телеграмму. Сделав это, направился к месту хранения рации, связался со шпионским центром в Вене и сообщил, чтобы его не встречали, т. к. едет с напарником. Снова запрятав рацию, отнес портсигар в тайник, после чего отправился в кинобудку, лег в постель и проспал до прихода Калюжного. Сейчас он, по-видимому, досыпает в пути.

Снова наступило молчание. Время шло.

— Пойдемте к машине, — предложил я, — ведь к утру мы должны быть в Вене.

Начальник политотдела еще постоял немного, посасывая трубку, потом, выколотив ее о ветку дерева, пошел вперед. Молча мы подошли к нашей автомашине, стоявшей на асфальтированной площадке у гаража.

— А пока прошу вас — вы ничего не видели и не слышали, — шепнул я ему.

— Об этом не беспокойтесь. Приезжайте. Я помогу вам закончить дело.

— Спасибо. Благодарим вас за помощь. Она нам очень нужна… До встречи.

Хотя ночь была на исходе, мрак был такой глубокий, что, казалось, близилась полночь, а не рассвет.

Ибрагим шумно поплевал на ладони, уселся поудобнее у руля и, затянув осетинскую мелодию, медленно вывел машину на освещенную асфальтированную дорогу.

В автомашине я погрузился в раздумье. Теперь уже было ясно, что солдат оказался гнусным предателем — стал шпионом, которому вражеская разведка доверила код, рацию, а возможно, и кое-что другое.

Каким же образом этот человек, по существу еще юноша, повернул оружие против своего народа, стал среди советских воинов солдатом из стана врага. Где пролег тот невидимый мост, который послужил опорой для бегства человека из мира, где он мог жить и творить прекрасное, в мир врагов, в мир постоянных тревог и страхов? Думал ли об этом солдат, совершая измену? Думал ли о позоре и смерти, которая теперь постоянно шла за его спиной. Ведь предатель — это самое гнусное существо, достойное только презрения и уничтожения.

— Скажи-ка, Ибрагим, как у вас в народе говорят о предателе?

Ибрагим включил внутреннее освещение, посмотрел на часы, зевнул и ответил:

— По-разному говорят. Не любят у нас предателя. Говорят, например, что предатель из собачьего корыта хлебает.

— Из собачьего? Что ж, правильно. Лучше не скажешь. Бросил свой народ — никто тебя не согреет, не накормит и не напоит.

— Светает, — зевая, сказал Ибрагим.

— Дай-ка я сяду за руль, а ты вздремни. Скоро Вена, а там снова работа.

— Ничего, поработаем. Прилежный труд с лихвой окупается.

— Но если работаешь, то и отдыхать надо, — возразил я, пересаживаясь за руль.

Уже совсем рассвело, когда мы въезжали в предместья Вены.

На привокзальной площади царило оживление, обычное для большого города, куда ежечасно прибывают новые и новые поезда.

Поставив свою автомашину во дворе Военной комендатуры Четвертого района Вены, мы поспешили к вокзалу и заняли удобный наблюдательный пункт.

Ползунов и Калюжный вышли на площадь в числе последних пассажиров. Шли они не спеша, временами останавливаясь и о чем-то беседуя. Из-за угла вокзала вылетела черная автомашина под номером— 35–16. Не останавливаясь, она сделала полукруг по проезжей части вокзальной площади и, прошмыгнув мимо киномеханика и его спутника, скрылась за противоположным углом. На заднем сидении я заметил человека, внешность которого разобрать было трудно.

«Так вот каков Шварц, — подумал я. — Получив криптограмму, он решил лично убедиться в ее достоверности. Ведь он не намерен был ставить под удар свою шкуру. А вдруг Ползунов арестован и шифровку дал под диктовку красных? Приедет ли он вообще? К тому же, не вредно воздействовать на него морально, усилить давление на его психику: „Смотри, где бы ты ни появлялся, мы наблюдаем. Если вздумаешь играть двойную игру, сотрем в порошок. Будешь работать на нас— не пропадешь, мы всегда рядом“».

— Лиса в свидетели свой хвост привела, — пошутил Ибрагим.

В комендатуре Четвертого района Вены мы неожиданно столкнулись с Федчуком. Оказывается, он тоже был на вокзале и видел машину Шварца.

— Ну, как ваши дела? — спросил он.

— Пожалуй, лучше ответить делом, чем словом, — улыбаясь, заметил я. И после паузы продолжал серьезно. — Дайте нам криптограмму, проследовавшую от Ползунова сегодня между двенадцатью и часом ночи, и мы, пожалуй, сумеем сказать, что беспокоило предателя.

Не ожидавший такого ответа, Федчук заулыбался. На какой-то миг по его лицу пробежала тень сомнения, но он очень быстро овладел собой.

— Будет прекрасно, если вы это сделаете, — сказал он, извлекая из внутреннего кармана пиджака маленький листик бумаги и передавая его мне.

Я сразу же обратил внимание на то, что текст состоял из одной непрерывной строки цифр, располагавшихся в таком порядке: 2111341813233111441323711326354232191319274311 241164613232132.

Положив на стол стихотворение и проставив слева и сверху над квадратиками букв порядковые цифры, я медленно, но точно начал выводить их буквенное значение.

Федчук пристально следил, как буква за буквой я выводил слова:

«Не ждите — еду с попутчиком».

Ознакомившись с текстом, Федчук сказал:

— Молодцы. Молодцы, ребята, — и крепко пожал руки Ибрагиму и мне.

Я чувствовал, что его очень интересовало и стихотворение, и то, каким образом оно оказалось у нас, но он не стал расспрашивать.

— Вы не беспокойтесь, — сказал я, — все сделано, как говорят, по науке. О попутчике он узнал в самом конце дня, и ему ничего не оставалось, как воспользоваться рацией…

— Хорошо. Остальное доложите дома. А пока отдыхайте.

И он уехал к себе, а мы с Ибрагимом отправились отсыпаться.

После короткого отдыха мы снова встретились у Федчука. Выслушав наши обстоятельные доклады и уточнив интересующие его детали, Федчук приказал.

— На задержание Ползунова дается всего три дня. К операции привлекаю вас, Салбиева и Борисова. Брать только с поличным — с рацией и другими вещественными доказательствами.

— Разрешите, — попросил я, — план доложим сегодня, а выедем завтра.

— Нет, — сказал Федчук, — сегодня отдохните, оформите санкцию. Завтра детально обсудим план, а послезавтра — в дорогу. Три дня вам дается с момента прибытия на место.

— Все ясно, — сказал я.

И он проводил нас до дверей.

Военный прокурор группы советских войск несколько раз перечитал материалы дела на Ползунова. Они были настолько убедительными, что он без дополнительных вопросов подписал постановление и ордер на арест.

Весь следующий день совместно с Федчуком уточнялся и дорабатывался план.

— Главное, не сбейтесь при радиообмене, — говорил Федчук, передавая мне небольшой чемоданчик с рацией.

— Не беспокойтёсь, — заверил я. — Ведь вы знаете, что я с детства занимаюсь радиоделом. К тому же мы точно осведомлены и о частоте волны, и о позывных, и о времени радиообмена.

— Но бывают особенности в почерке радиста.

— За этим я прослежу.

— Ну, тогда все, желаю успеха, — и, помолчав, добавил: Если не хватит трех дней — связывайтесь со мной.

Я вышел к ожидавшим меня товарищам.

В авиационное соединение мы прибыли в полдень. Товарищи остались в городе, а я пошел в штаб. На проходной потребовали предъявить документы, значит, подействовало наше внушение. В предписании значилось, что я являюсь офицером штаба группы и направляюсь в авиасоединение для проверки противопожарной безопасности.

— Выходит, подтвердилось худшее? — спросил командир, ознакомившись с документами.

— Да, — сказал я, — моя фактическая задача — задержание Ползунова с имеющейся у него рацией и другими вещественными доказательствами.

После этого командир сразу же пригласил к себе начальника политотдела.

Прочитав бумаги, тот сокрушенно покачал головой:

— Да, здесь мы оказались не на высоте, — только и сказал он. Помолчав, добавил — И все же я рад тому, что враг оказался разоблаченным.

— И не без вашей помощи, — сказал я. — Помните ночь на чердаке?

— Что же от нас требуется? — спросил командир, стараясь оправиться от тяжелого для него удара.

— Поместить меня на территории гарнизона, в вашей маленькой гостинице для приезжих, разумеется, в отдельной комнате. Лучше всего в той, что наверху. По просьбе, которую я передам через Ивана Даниловича, в нужное время поднять в воздух самолет с задачей кружить над расположением штаба. И последнее. Обязательно сегодня дать понять Ползунову, сообщить ему «по секрету», что ожидается передислокация вашего соединений в Советский Союз для перевода на новую технику. Пока все. Если появятся другие вопросы, сообщу и о них.

— А люди? Может, вас подкрепить людьми? — спросил командир.

— Спасибо. Думаю, что справимся сами.

Я поднялся с кресла, надел фуражку.

— Можно начать осмотр?

Командир и начальник политотдела переглянулись, и последний решительно сказал:

— Пошли.

Только минут через тридцать мы добрались до кинобудки. Дверь в кинобудку была открыта, и мы заметили, как из нее выскочил Ползунов. Но закрыть ее на замок и скрыться он не успел.

— Э-э-э, товарищ киномеханик, — позвал его командир. И когда тот приблизился к нам, потребовал — Доложите-ка проверяющему о состоянии аппаратной.

Ползунов отступил назад, подтянулся и приготовился к отдаче рапорта, но я остановил его:

— Предъявите удостоверение и талон.

Сунув в карман предъявленные Ползуновым документы, шагнул через порог киноаппаратной. Командир, начальник политотдела и Ползунов последовали за мной.

Благо, что, готовясь к поездке, я проштудировал соответствующие инструкции и уже твердо знал, что киномеханик допускается к обслуживанию киноустановок только при наличии у него удостоверения государственной квалификационной комиссии и талона по технике пожарной безопасности.

Первые шаги в роли пожарного инспектора убедили меня в том, что мною взят правильный тон. Входя в аппаратную, я уже чувствовал себя хозяином положения.

— Кровать? — изумленно и с негодованием воскликнул я. — Разве вам не известно, что в киноаппаратных категорически запрещается устройство всякого рода ночлегов?

— Разрешите доложить, в казарме производился ремонт, — соврал Ползунов, — и я лишь на время ремонта перетащил сюда свои постельные принадлежности.

Командир и начальник политотдела удивленно посмотрели на Ползунова.

— А этажерка, электроплитка, чемодан?

Ползунов молчал, понурив голову…

— Здесь и моя вина, товарищ инспектор, — вмешался в разговор начальник политотдела. — Я знал, что с некоторых пор киномеханик спит в аппаратной, но не потребовал от него возвращения в казарму.

Видя, что провести никого не удалось, Ползунов не без злорадства проговорил:

— Я спал в кинобудке с разрешения начальника политотдела, но теперь перейду в казарму.

— Инспекцию я продолжу после того, когда будет ликвидирована эта ночлежка, — строго сказал я и, обращаясь к командиру, попросил — Прошу вас отдать необходимые распоряжения.

Сказав это, я сразу вышел на улицу. Прислонившись к косяку двери, прислушался.

В кинобудке воцарилось неловкое молчание.

Прошло немного времени, и начальник политотдела выругался. Обращаясь неизвестно к кому, заговорил:

— Принес же его черт, когда получен приказ о передислокации…

— Разве мы переезжаем… куда? — поспешно спросил Ползунов, и в его голосе прозвучала тревога.

— Куда, куда, — обозлился на него начальник политотдела, — домой, переучиваться. А ты развел здесь черт знает что. Всыпать бы тебе на дорогу…

— Товарищ киномеханик, — послышался недовольный голос полковника, не знаю, что будет с другими, но вас я накажу строго. И обещаю: не быть вам больше киномехаником.

Командир соединения прошелся по кинобудке, ногой затолкнул под кровать чемодан, перелистал несколько книг на этажерке и вновь, подойдя к Ползунову, приказал:

— Даю один час на переселение в казарму и на приведение кинобудки в порядок.

После этих слов я отошел от стены здания и быстро скрылся в кустах. Побродив между деревьями, я снова направился к штабу.

Дежурный по штабу ожидал меня на крыльце.

— Мне поручено провести вас к месту ночлега, — сказал он.

Я молча кивнул и, взяв оставленный ему на хранение чемоданчик, пошел вслед за ним к небольшому домику в зарослях высоких акаций.

Мы вошли в узенький и короткий коридор домика. Две двери налево и одна прямо вели в комнаты первого этажа. Небольшая крутая лестница привела к низенькой узкой двери — единственной на втором этаже.

Дежурный открыл ее ключом и пропустил меня в маленькую квадратную комнату с одним окном, к которому свисали ветви старой, густо разросшейся акации. В комнате стояли небольшой столик, узкая кровать с постелью на мягкой сетке, тумбочка с телефоном и графином с водой, три жестких венских стула. Окно было распахнуто настежь, на нижней его половине трепетали от ветра тонкие прозрачные занавески.

В комнате было чисто. От только что помытого пола веяло свежестью и прохладой.

— Горничная внизу, — сказал дежурный, — если нужно — могу позвать.

— Спасибо. Разыщу сам, если понадобится.

— Если больше ничего не нужно, разрешите удалиться!

— Пожалуйста.

Закрыв за ним дверь, я задвинул чемодан под кровать и, не раздеваясь, сняв лишь ботинки, повалился в постель.

Проснулся я в полной темноте, посмотрел на часы: половина двенадцатого.

Свободно ориентируясь, достал из чемодана портативную рацию. Одел наушники. Склонился над шкалой и начал плавно поворачивать верньер. Волосок на шкале пополз к цифре десять.

Радиопередатчик Ползунова работал на частоте около десяти тысяч трехсот килогерц. Не прошло и часа, как в уши словно вонзились точки и тире очень высокого и сильного тона. Через три минуты Ползунов замолчал. Но после небольшой паузы снова послышались сигналы. Это Шварц давал указание своему шпиону.

Затем все смолкло, наступила тишина.

Я выключил рацию и уложил ее в чемодан. Включил свет. Сел к столу, к листу бумаги, испещренному точками и тире. Склонился над злополучным стихотворением.

Как и следовало ожидать, Ползунов докладывал о предстоящей передислокации, намекал на возможные перебои в связи, просил инструкции на случай отъезда. Шварц, наоборот, настаивал на связи по расписанию и требовал уточнения даты отъезда.

Аккуратно сложив и спрятав бумаги, я быстро разделся и лег в постель.

Первое, что я заметил, открыв глаза, — это ласковый, с золотистым оттенком, луч солнца на потолке комнаты. Посмотрел на часы — без пятнадцати минут десять. Пора вставать.

Около двенадцати я вновь был на пороге киноаппаратной. В комнате была абсолютная чистота. Ползунов работал отверткой, склонившись над кинопроектором.

— Все недостатки устранены, — бойко отрапортовал он.

— Пригласите начальника политотдела, продолжим проверку.

Следуя в кинобудку, я видел, что начальник политотдела стоит у штаба в окружении офицеров и бросает настороженные взгляды в сторону клуба.

Услышав его шаги, я повернулся к двери.

— Как отдыхалось? — спросил он, подавая руку. — Говорят, что на новом месте первая ночь проходит в бессоннице.

— Напротив, спал, как убитый. — Показав за окно, добавил с улыбкой: — Видите, тучи сгущаются, а перед дождем спится отлично.

— Да, на дождь мы не в обиде, — пошутил начальник политотдела.

— Ну, что ж, киномеханик, показывайте огнетушитель, ящик с песком, противопожарную ткань и пожарные краны. Затем посмотрим, как эксплуатируется кинотехническое оборудование.

— Все это на улице, — доложил Ползунов и выскочил из кинобудки.

Мы последовали за ним.

Огнетушитель оказался за дверью киноаппаратной. Большой полуразбитый ящик с затвердевшим песком стоял за углом. Пожарный кран был еще дальше, к тому же на нем не было шайбы, что делало его не пригодным для тушения пожара.

— Почему не держите огнетушитель и другие противопожарные средства в аппаратной, — спросил я. — Разве не знаете, что инвентарь должен быть расположен внутри кинобудки?

— Слушаюсь, перенесу, — пробормотал Ползунов.

Возвращаясь в аппаратную, я проверил работу узлов кинопроектора. Протянул кусок ленты, поджег, и сейчас же в кассету пробилось пламя — не срабатывали пламягасящие ролики.

Чувствовалось, что, увлекшись поездками в Вену и связью со Шварцем, Ползунов совсем запустил аппаратную, а задобренное им начальство на все смотрело сквозь пальцы и к нему относилось благосклонно, рассчитывая на новые покупки в Вене.

— Меня одно удивляет, — обратился я к Ползунову, — как вы до сих пор не сожгли клуб, а с ним и штаб. — Переведя взгляд на начальника политотдела, я предложил: — Киноаппаратную опечатайте. Сейчас я выезжаю, в другую часть, а после отбоя встретимся с киномехаником в вашем кабинете для подписания акта. Раньше я не смогу: вернусь лишь ночью.

Задержавшись на ступеньках, я слышал, как начальник политотдела отчитывал своего подопечного за то, что тот опять не навел порядка.

В свою очередь, Ползунов сыпал брань в мой адрес:

— А кто он такой, что повсюду сует свой нос?

Я только усмехнулся: значит, все в порядке.

На улице начал моросить мелкий дождь.

Днем я еще раз позвонил начальнику политотдела, попросив, чтобы Ползунов обязательно был у него после отбоя и ждал моего прибытия, сколько бы не пришлось ждать.

Вечером я отправился в город, а ночью…

В четверть первого донеслись первые сигналы радиостанции из Вены, звавшие Ползунова в эфир. Они посылались через каждые три секунды. И когда подошло время, рука уверенно легла на ключ:

«Слушайте, слушайте, связь прекращаю, связь прекращаю. Послезавтра откомандировывают в Союз для изучения новой техники. Как быть с передатчиком и шифром?

Повторяю, отъезд назначен на послезавтра, связь ликвидирую, кому передать аппаратуру? Прием».

Прошло всего двенадцать минут, когда я отодвинул от себя ключ и снял наушники. Радиостанция замолчала.

Расшифровав текст переданной Ползунову криптограммы, я понял, что все идет хорошо.

Шварц разрешил прекращение связи. По прибытии в СССР предложил действовать по варианту один и ждать курьера. Имеющуюся радиостанцию приказал уничтожить.

Через час в кабинете начальника политотдела в присутствии Ползунова я подписал акт об отстранении его от должности. Хмурый и расстроенный, он ушел спать в казарму.

Чуть позже я снова уехал в город, где меня ожидали товарищи, готовые к последней, решающей схватке.

С ними я провел остаток ночи и весь следующий день.

Снова ярко сияло солнце, шелестели листья на деревьях. Шел третий — последний день операции.

В гарнизон я возвратился только к десяти вечера. Плотно закрыл дверь комнаты, еще раз проверил текст подготовленной криптограммы. Погасив свет, стал медленно расхаживать по комнате.

В ветвях акации под окном шумел ветер. Опять пошел дождь. Минуты текли медленно.

Несколько кусочков шоколада разогнали наступающую дремоту, и я снова принялся ходить между столом и кроватью.

Часы показывали двенадцать. Я раскрыл окно и прислушался. Послышался далекий гул. Он то усиливался, то становился слабее, то снова нарастал. Над гарнизоном кружил самолет.

Я сел к передатчику, одел наушники, нажал на ключ. Через каждые три секунды в эфир летел условный сигнал, он звал ультракоротковолновую радиостанцию Ползунова, искал ее в ночи.

На лбу у меня выступил холодный пот. И когда я ощутил, как от напора крови готово было разорваться сердце, мембран коснулись первые точки и тире ответных сигналов.

Сжав губы и устремив взгляд в текст криптограммы, я начал передавать Ползунову:

«Слушайте внимательно. В СССР действуйте по варианту один. Ждите курьера. Передатчик и шифр сдайте жильцу седьмого номера в гостинице „Балатон“. Он же передаст инструкции центра. Пароль: „Мы, кажется, с вами встречались на Ахен-Зе? Да, я там был вместе с Тони“. Конец, повторяю…»

Дождь усиливался, временами дул ветер.

А в то время Ибрагим сидел в седьмом номере гостиницы «Балатон» в состоянии «трепетного ожидания». Было сыро, и он озяб от вынужденного бездействия.

Во втором часу ночи кто-то тихонько постучал в дверь.

Открыв дверь, он увидел перед собой Ползунова.

— Мы, кажется, с вами встречались на Ахен-Зе? — шепотом спросил он.

— Да, я там был вместе с Тони, — шепнул Ибрагим, пропуская гостя.

Ползунов подошел к столу и положил на него тяжелый предмет в брезентовом чехле.

— Давайте инструкции, я спешу, — переводя дух, сказал он.

— Для вас все приготовлено.

Ползунов повернулся и протянул руку к стулу.

В этот миг и налетел на него Ибрагим. Сбил с ног и придавил к полу.

В комнату ворвались еще двое…Через минуту Ползунов со связанными руками сидел на полу у стола. Склонившись над ним, я извлек из кармана его брюк маленький пистолет. Оружие неприятно блестело…

Сидя на полу, Ползунов глядел на свои колени. Его узкий лоб покрылся испариной. В ту минуту внутри у него все оборвалось, рухнуло. Его сознание раздавила одна тяжелая мысль. Это — конец. Конец всем грязным надеждам и помыслам и всей, в сущности, сволочной его жизни.

Тщательный обыск кинобудки и осмотр личных вещей Ползунова частично уже объяснили, почему все это произошло.

Два больших чемодана были наполнены ценными мужскими и дамскими вещами. Похабные игрушки и порнографические открытки лежали там же. Ощупывая погоны на парадном обмундировании Ползунова, Ибрагим обратил внимание на то, что один из них казался толще другого. Распоров «толстый» погон, наткнулся на зашитые в него бумаги и фотографию. На первом листке значился адрес какого-то Ползунова, проживающего в США, в штате Флорида. На втором было письмо следующего содержания:

«Дорогой мой сын Гриша!

Мне сообщили, что ты живой и здоровый. Верные люди дали мне твое фото, и я смотрю на него и плачу. Посылаю тебе свое. Гриша, ты сделай все для этих людей. А если не сделаешь, то наверное, плохо поступят со мной. Мне дали понять об этом вчера, вызвав меня в департамент штата. Но они пообещали, что если все будет хорошо, ты будешь со мной. Молю господа бога дать мне дожить до этого счастливого дня.

Любящий тебя отец».

С фотографии, размером в четверть открытки, прищуренным взглядом смотрел на нас пожилой человек в приличном костюме и в шляпе. Снят он был на фоне красивой виллы, рядом с роскошным автомобилем.

Под ступеньками крыльца кинобудки валялись в большом количестве пустые бутылки разной формы и с разными наклейками.

— Пил, по-видимому, по ночам, заглушал страх, — резюмировал Ибрагим.

— Видно сразу — жадюга, — в тон Ибрагиму сказал я, указывая на чемоданы.

Обнаруженные в процессе обыска документы проливали свет на давно мучивший меня вопрос: каким же образом Ползунов — молодой советский паренек — стал шпионом, как он угодил в лапы Шварца?

Подробнее об этом Ползунов рассказал сам на первых же допросах, осознав бессмысленность попыток вводить следствие в заблуждение. Все, оказывается, началось с контрабанды.

Обратив внимание на то, что Ползунов часто один приезжает в Вену, Шварц заговорил с ним на вокзале на безукоризненном русском языке, выдав себя за международного коммерсанта. Встретив во второй раз, уговорил продать в Венгрии дюжину золотых дамских часов, пообещав за это крупное вознаграждение. На квартире Шварца, расположенной в американском секторе Вены, Ползунова ждали обильное угощение и миловидная австрийка.

Несколько раз возобновлялись контрабандные операции с часами, сопровождавшиеся пьяными оргиями в квартире Шварца, которая, по сути дела, была конспиративной квартирой западно-германской и американской разведок. Здесь же, параллельно с выпивками, велась и антисоветская обработка Ползунова.

Все его документы и он сам были неоднократно сфотографированы, а антисоветские высказывания записаны на магнитофонную ленту. Когда же Шварц, обшаривая вещи Ползунова, обнаружил спрятанный в фуражке адрес его отца, проживающего, как оказалось, в США, то сразу же решил вести дело солидное Теперь он знал, что драки между ними не будет, и не ошибся.

— Не твой ли это отец Михаил Афанасьевич? В начале войны перебежал к немцам, а сейчас проживает в США, в штате Флорида? — вкрадчиво спросил Шварц бледнеющего Ползунова во время уединенной беседы с ним в своей квартире.

Солдат вздрогнул, схватил фуражку и увидел, что маленькая записка с адресом, которую он прятал, перекладывая из одного места в другое, бесследно исчезла. С ужасом и отчаянием взглянул на Шварца.

— А ты, оказывается, трусишка! — с ухмылкой произнес Шварц. — Вижу, что твой отец был храбрее, решившись на переход через линию фронта.

— Он был освобожден немцами из тюрьмы в городе Ржеве, — беспомощно лепетал Ползунов, — где сидел за растрату. Это я говорю со слов матери.

В узких и темных глазах Шварца вспыхнули лукавые огоньки:

— Мать… — выругался он отвратительными словами. — Тоже хороша! Еще не окончилась война, а она уже спуталась с другим. Чуть ли не с капитаном?

И Ползунов понял: Шварц знает все. Видимо, обо всем этом рассказал отец.

— Нам тяжело жилось после того, как мы покинули Ржев и обосновались в новом месте. А капитан помогал, был мне вторым отцом.

Шварц сдвинул брови, закурил сигарету, постучал обгоревшей спичкой по коробке и сказал властным тоном:

— Двух отцов не бывает, мальчик, запомни. Об отце, надеюсь, помалкиваешь?

— Мать всем говорила, что он погиб на войне. С тех пор своим отцом я называл капитана, — простодушно и все еще испуганно бормотал Ползунов.

Шварц вытаскивал спички из коробки и ломал одну за другой:

— А кто знает об адресе?

— Перед отъездом в армию я ездил к бабушке в Ржев. Она любила меня, рассказала, что отец жив, дала адрес. Об адресе я не говорил никому.

Тут Шварц впервые улыбнулся. Помедлив, он вынул из внутреннего кармана своего элегантного пиджака небольшой листик бумаги и, улыбаясь, потребовал.

— Читай.

Знакомый почерк, почерк родного отца, поплыл перед растерянным взглядом Ползунова… Несколько десятков слов. Он перечитал их бессчетное количество раз и запомнил до конца жизни.

Затем Шварц показал и фотографию. При этом он заметил завистливый взгляд Ползунова. Пододвинув к возбужденному солдату листок бумаги и автоматическую ручку, Шварц приказал:

— Пиши.

Он продиктовал ответ отцу, который по своему содержанию скорее походил на обязательство Ползунова шпионить против своей страны.

Шварц не любил отвлеченных рассуждений. Он был человеком дела. Он заставил Ползунова подробно описать свою жизнь, указать имена и места жительства всех родственников и близких знакомых, кратко охарактеризовать их.

Все это внимательно перечитал и, глядя на Ползунова в упор, тихо, почти шепотом, вынес приговор:

— За измену — смерть. — И, улыбнувшись, добавил: — Обоим, — указав при этом на Ползунова и фотографию отца. — А теперь можете идти к фрейлейн.

Униженный, дрожащий, Ползунов вдруг с предельной ясностью понял, что случилось непоправимое, страшное, что теперь он в крепких руках этого страшного человека. И почему-то ему показалось, что своей жизни у него больше не будет.

Поэтому Ползунов ощутил острую потребность заглушить остатки проданной совести водкой, забыться в объятьях продажной женщины.

Оставшись один, Шварц перечитал еще раз письмо Ползунова к отцу. Лезвием бритвы аккуратно отрезал верхнюю часть листа со словами: «Дорогой папочка!» Оставшуюся часть подколол к другим бумагам, написанным Ползуновым.

Подошел к балкону, распахнул дверь.

Стояла непроглядная ночь, крепким, спокойным сном опала Вена.

А через час он уже отстукивал в центр известную криптограмму:

«Русский солдат оформлен…»

В последующие приезды Ползунова в Вену Шварц всегда его ждал в своей машине в условленном месте. Ползунов незаметно садился в машину и сразу же набрасывал на себя приготовленные Шварцем плащ, шарф и шляпу. Так они добирались до квартиры Шварца. Во время этих встреч резидент почти не давал никаких заданий разведывательного характера своему новому агенту даже по авиасоединению, в котором тот проходил службу. Он лишь настойчиво обрабатывал его в антисоветском духе и кропотливо обучал технике шпионажа и связи. По указанию хозяев, Шварц подготавливал Ползунова на длительное оседание в СССР. Ползунов готовился для нанесения удара в спину своей родине, своему народу. Для этой цели и отрабатывались различные варианты.

Предвидя перебои в связях, Шварц и вручил ему, по его просьбе «для большей стойкости», адрес, письмо и фото отца, которые возлюбленная им австрийка старательно зашила в погон его гимнастерки.

Шварц потирал руки. Матерый шпионский волк имел основания быть довольным. А я, занимаясь разоблачением Ползунова, и не подозревал, что судьба сведет меня, и не один раз, с матерым шпионом Шварцем…

Глава VII. Встречи со Шварцем

Шли мы с Ибрагимом по широкой зеленой улице, через южную окраину города, туда, где среди высоких деревьев прятались пансионат и кемпинг. Был самый разгар туристского сезона. Гости из многих стран, привлекаемые неувядаемой красотой Кавказа, заполняли городские и загородные гостиницы. Но мы-то знали, что среди них есть и такие, которых влекла к нам не экзотика туристских маршрутов.

Присутствием в городе таких «гостей» и объяснялась наша прогулка в этот тихий загородный, район, считающийся излюбленным местом отдыха.

Шли мы молча и не спеша, занятые своими мыслями.

Вскоре слева от дороги замелькали утопающие в зелени белые шапки палаток кемпинга. В густых зарослях кустаре ника, в стороне от палаток, нас поджидала женщина.

— Я вас побеспокоила? — спросила она, когда мы приблизились.

Я сразу же опознал ее по голосу. Накануне она позвонила в управление и попросила приехать, помочь ей разобраться в ее сомнениях. По телефону мы условились о времени и месте встречи.

— Беспокойство — наша профессия, — ответил я, здороваясь и пожимая ей руку. — Да и ваша тоже, раз вы решили работать в таком беспокойном месте. Чем чаще вы будете нас беспокоить, тем больше мы будем беспокоиться о делах, — заключил я полушутя.

— Это так, — усмехнулась она. — Но вот, скажите, зачем человеку выбрасывать изорванные бумаги не у своей палатки, а у чужой, хотя там стоит такая же урна?

— Нельзя ли подробнее?

Я всматривался в лицо женщины: запоминались две крутые морщины, седые волосы и большие выразительные глаза.

Ночью приехал какой-то Мориц, и не один, а с дамой. Приехал на собственной автомашине, — тихо, но твердо говорила она. — Так вот, ранним утром иду я по дорожке и вижу: вышел он в брюках и рубашке, без пиджака, осмотрелся по сторонам, словно вор, и двинулся к другой палатке, подальше. Бросил в урну бумаги и опять к себе. А я думаю, зачем эти бумаги бросать у чужой палатки?

— Ин-те-рес-но, — посмотрев на меня и пожимая плечами, многозначительно произнес Ибрагим. Затем он уточнил ряд вопросов, которые могли ему помочь при установлении наблюдения за Морицем и его спутницей.

— Спасибо, мы все проверим, — прощаясь, поблагодарил ее я за своевременное сообщение о подозрительных действиях иностранца.

— Проверьте, сынки, проверьте, не нравится мне эта пара, — скороговоркой проговорила она и, поклонившись, ушла.

— Звоните, если будет необходимость, — сказал я вслед.

Мы вышли из густых зарослей, и снова ослепило нас яркое июльское солнце. Вершины гор утопали в нежно-розовой дымке…

Вечером в душном тесном кабинете управления мы опять встретились с Ибрагимом.

— Давай подведем итог, — сказал я, — что нам известно об этом Морице?

Ибрагим заглянул в свою записную книжку:

— Мориц со своей спутницей пробыли в нашем городе всего один день, но уже видно, что их все время тянет туда, где находятся советские военнослужащие.

Ибрагим пробежал глазами другую страницу записной книжки:

— В кассе аэропорта он попросил расписание пассажирских самолетов. Зачем оно ему? Ведь он путешествует на автомашине и лететь никуда не собирается.

— Все очень просто, дорогой друг, для нас с тобой, — заговорил я, вставая со стула. — Донесся, скажем, шум самолета во время, не указанное в расписании, — значит, самолет военный, ну, и далее не трудно понять ход его мыслей…

— И долго мы еще будем церемониться? — запальчиво произнес Ибрагим. — Бегаем только вокруг них, а они свое делают.

— На наш запрос сообщили из Ростова, — спокойно продолжал я, снова присаживаясь к столу, — что после отъезда Морица и его дамы, в их номере на стекле письменного стола были обнаружены большие коричневые пятна. Полагая, что у нас и стены «с ушами», и опасаясь говорить, они переписывались между собой, сжигая записки и унося пепел, не замечая странных ожогов на стекле.

— В гостинице сжигал бумаги, а здесь в палатке рвет их и обрывки уносит подальше от себя. Что же это за записи?

— Конечно же, не путевые заметки и не письма родным. О Морице я уже доложил руководству. Надо, соблюдая необходимый такт, внести ясность в его поведение, понять, что ищет он в нашем городе, на чем сосредотачивает свои усилия. Пусть поработает немного «на нас». Кстати, не появлялся ли он в районе центрального почтамта?

— Пока нет, а что?

— Существуют особые опасения на этот счет.

— Значит, мы усиливаем наблюдение?

— Усиливаем наблюдение и переходим с тобой на прямую двухстороннюю радиосвязь…

Утром следующего дня на небольшой портативной рации, установленной в кабинете, загорелся глазок — позывной сигнал от передатчика. Настроив рацию на прием, перехватил голос Ибрагима:

— Двенадцатый, двенадцатый, я двадцать первый, перехожу на прием.

— Двенадцатый слушает, перехожу на прием.

— В шесть часов утра объект выехал за город и вел машину так: сорок, семьдесят и вдруг — резкое торможение, машина замедляет ход, если объект заметит что-нибудь необычное. Постовой милиционер показал мне след на обочине — навстречу шло небольшое воинское подразделение, и он так затормозил, что чуть не свалился в канаву. Пока все, продолжаю разведку, перехожу на прием.

— Разведку продолжать, о всех подозрительных действиях докладывать. Главное, не вспугнуть. Малейшая неосторожность с твоей стороны, и все улики будут уничтожены, — передал я Ибрагиму.

Между тем в поведении Морица и его дамы были замечены не совсем обычные манеры. Просыпались они и вставали очень рано и очень рано вечером запирались в палатке. Но, видимо, сразу спать не ложились, потому что еще долго сквозь стены палатки разносились по лесу иностранная речь и звуки джаза. Они крутили транзистор, заглушая свой шепот.

Работники кемпинга услужливо предлагали туристам горячие завтраки и ужины, кондитерские изделия, приглашали их в ресторан, но они никак не реагировали на приглашения, опасаясь покинуть свое убежище в непредусмотренное для этого время.

Обслуживающим персоналом было также замечено, что два туриста уж больно много пишут и что их явно раздражают предлагаемые услуги. Таким образом, у работников кемпинга, связанных с обслуживанием этих туристов, сложилось твердое убеждение, что Мориц и его спутница делают какое- то тайное дело. И они написали заявление в органы КГБ.

Перед обедом Ибрагим доложил, что десять минут назад Мориц заходил на центральный почтамт. Повертелся у почтового ящика, прошелся вдоль окон, но, ничего не отправив и ничего ни у кого не спросив, вышел на улицу, сел в машину и снова вернулся в кемпинг.

Обусловив время дальнейшей связи, я вышел из управления и зашагал в сторону почтамта. Знакомое волнение снова охватило меня.

В просторном зале, как всегда, было людно. Часть посетителей шумно хлопотала у посылок с фруктами, тут же заколачивая фанерные ящики и нанося на них адреса. Другие стояли в очереди за письмами до востребования, отправляли переводы и телеграммы.

За большими овальными столами сидели люди, что-то писали. Каждый был занят своим делом каждый спешил…

Пройдя по залу, я подошел к окошечку с надписью: «Продажа марок, конвертов, открыток», купил конверт, сел к столу и не спеша вывел на конверте свой собственный адрес.

«Интересно, когда получу это письмо?» — с улыбкой подумал про себя.

Сидевшая рядом молодая девушка несколько раз резко повернулась в мою сторону, по-видимому, проверяя, не подглядываю ли я в ее бумаги. Я отвернулся, заклеил конверт, подошел к ящику. Задержался, делая вид, что смотрю через стекло двери на улицу. Напряг зрение.

Да, сомнений не оставалось: моя тоненькая черточка на левом заднем углу ящика для писем, нанесенная желтым карандашом, была перекрещена такой же едва заметной желтой чертой.

И вдруг все прошлое, все пережитое как бы озарилось ярким светом. Я снова увидел грозный, суровый лик невидимых, но жестоких боев, боев, которые длятся и день, и ночь потому, что эти бои — неустанная схватка с хитростью и коварством врага.

И в душе у меня зародилось столько сил, забила ключом такая жажда жизни, и упорно верилось: враг не пройдет!

В процессе следствия Ползунов показал, что Шварц, располагая данными о его родственных связях в СССР, неоднократно настаивал на том, чтобы по возвращении на родину он осел на постоянное жительство в одном из небольших городков на юге, там, где жила мать с новым мужем — капитаном Советской Армии.

По этой причине в этот же городок прибыли и мы с Ибрагимом с задачей завершить дело — выявить и своевременно обезвредить возможных посланцев Шварца. В связи с выходом Ползунова из игры, мы даже подобрали и тщательно подготовили его двойника, и он готов был заменить собой Ползунова и выйти на связь с врагом по первому же сигналу.

Разрабатывая способ встречи по варианту один, Шварц предложил, чтобы сразу же по прибытии в указанный городок Ползунов поставил определенный знак в левом заднем углу ящика для писем на центральном почтамте и каждый год 27 июля проверял бы этот знак в ожидании курьера.

И если в указанный день знак будет перекрещен таким же знаком того же цвета, он должен будет явиться к девяти часам вечера в район ближайшего к почтамту кинотеатра и ждать, пока «гость» предложит ему «лишний» билет, а затем они встретятся в зрительном зале.

Он даже водил его на один из почтамтов в Вене, показывая, как и где надо поставить знак и как он будет перекрещен гостем.

И вот долгожданный час настал. Сегодня, 27 июля, давно поставленный нами знак, был перекрещен такой же, едва заметной чертой.

Теперь по пути, указанному Шварцем, на связь к Ползунову шел шпион, и этим шпионом был Мориц.

Возвращаясь с почтамта на службу, я подумал о том, в чем же основная ошибка Морица? Как охотнику за шпионами, мне было важно знать, могли бы мы его раскусить, не располагая таким неопровержимым доказательством, как черточка на почтамте?

«Известно, что напряжение нервов и двойственная жизнь, которую, как правило, ведут шпионы, подсознательное ожидание краха, приводит к промахам, — размышлял я. — И Мориц вчера, например, кажется, перехитрил самого себя.

Чем он обратил на себя внимание? Тем, что отнес изорванные бумаги далеко от своей палатки, тогда как их естественнее было бы выбросить рядом. Допустил он и другие ошибки.

Но на ошибках, как и на всяких случайностях, нельзя строить расчет. Ошибка может быть, а может и не быть, может броситься в глаза, а можно ее и не заметить.

Шпиона выдают не столько ошибки в действиях, сколько сами действия. Ошибки превращаются лишь в дополнительные улики, помогают ускорить разоблачение».

А действия этих «туристов» заключаются в том, что их все время тянет туда, где находятся советские военнослужащие.

Едва успел я, вернувшись в управление, доложить обо всем руководству и приняться за подготовку встречи двойника Ползунова с Морицем у кинотеатра, как неожиданный звонок Ибрагима из отделения милиции спутал все наши планы и сделал ненужными дальнейшие приготовления.

— Мориц и его дама в милиции, — доложил он, — и я произвожу их опрос и обыск.

С этого времени непрерывная связь с Ибрагимом осуществлялась по телефону.

Как же был ускорен последний этап в «карьере» шпиона?

Все началось с того, что группа рабочих, ремонтировавших трамвайную линию, обратила внимание на подозрительное поведение одного гражданина и его спутницы, которые прохаживались вдоль стен военного городка и вели наблюдение за ним. Они не были похожи на случайных прохожих. Ведя наблюдение, делали пометки в блокнотах; то расходились в разные стороны, то снова сходились.

Бдительным советским людям все это показалось весьма подозрительным, и они решили доложить о своих подозрениях дежурному по воинской части. По предложению Ибрагима, военные доставили их в милицию, куда прибыли и свидетели этого случая. На Морица и его даму был составлен соответствующий акт, зафиксировавший происшедшее. Подписывая акт и неестественно улыбаясь, Мориц все время повторял по немецки: «Это — недоразумение, это — недоразумение».

При опросе и обыске он не сопротивлялся. С легкостью отвечал он на вопросы Ибрагима.

Нет, нет, у них нет записей. Только вот дорожный блокнот.

«Но ведь существуют найденные в кемпинге разорванные черновики, значит, где-то лежат и страницы, переписанные набело», — напряженно размышлял Ибрагим.

— Не волнуйся, спокойно думай, — говорит Ибрагиму по телефону руководитель КГБ. — Мориц осторожен, черновики не случайность, ищи тайнопись.

Внимательно просматривая один из путевых блокнотов, вернее, большую конторскую книгу, Ибрагим вдруг замечает внизу, на пустом пространстве страницы, едва заметный вдавленный след «калибр 120», так, как если бы на предыдущей странице на этом же месте сильно нажали карандашом.

Но на предыдущей странице этих слов нет. Значит, они нанесены тайнописью. Нанося тайнописный текст, Мориц по ошибке сильно нажал на лист, так, что оттиск цифр перешел на следующую страницу.

Теперь уже уверенно Ибрагим протягивает руку к коробочке с карандашами и к «старым, уже не пишущим», как сказал Мориц, стерженькам шариковой ручки. При этом, как замечает Ибрагим, лицо шпиона покрывается крупными каплями пота. Все стерженьки оказались заряженными бесцветной пастой.

Страница за страницей шпион вел невидимые записи. Они делались через каждые три-пять минут, через каждые три-четыре километра:

«Высоковольтная линия электропередачи (фотоаппарат № 2, катушка А, кадр 24). Мост через реку, две казармы, военный аэродром (фотокамера № 6, катушка В, кадр 21–24)». И еще, и еще…

Разве похожи эти записи на пометки туристов, любующихся красотами кавказской природы!

Ибрагим требует предъявления всех фотопленок и дорожных блокнотов. Мориц вынужден повиноваться. Видно, что он теряет прежнюю самоуверенность. Руки у него дрожат…

Три раза Мориц переписывал свое объяснение, и каждый раз оказывалось, что он солгал. При тщательном обыске автомашины Ибрагим и его помощники обнаруживают приготовленную для вручения Ползунову приемо-передаточную радиоаппаратуру, вмонтированную и запаянную в запасной аккумулятор, шифровальные блокноты и расписание работ американской радиостанции во Франкфурте-на-Майне.

Шпион пойман с поличным, и ему не уйти от ответственности. Морица и его даму лишь поздно ночью доставили в управление. И вот его вводят в мой кабинет.

Предстоит длительная большая работа. Предстоит новая схватка с хитрым и коварным врагом. Но уже не в Австрии, которая стала далекой, живущей в воспоминаниях страной, я здесь, на Родине, вдали от границ капиталистического мира. Но и здесь эта работа была не легче.

Передо мной на небольшом столике были разложены его вещи, изъятые у него во время ареста: портативная радиоаппаратура, шифры, фотопленки, дорожные блокноты, цветные карандаши, в том числе желтый, шариковые ручки, стерженьки к ним и многое другое.

Но не успел Мориц переступить порог, как я вздрогнул и склонился ниже к бумагам.

Сразу же перед глазами проплыла Вена с ее дворцами и парками, с ее тихими зелеными окраинами. «Западный вокзал. Фюнфхаус. Мариябрунн. И едва заметный из-за деревьев, в стороне от автострады на Лину, отель „Белый Петух“». Вот так встреча! И меня захлестнули воспоминания.

Как-то наша радиоконтрразведка запеленговала работу тайной радиостанции, интенсивно передававшей информацию в эфир. Были определены и ее координаты — небольшой отель «Белый Петух», расположенный на западной окраине Вены.

Часть радиопередач была перехвачена, и нам стало ясно, что они ведутся в Мюнхен уже известным нам Шварцем.

Небольшой группе контрразведчиков, в которую входил и я, было поручено «накрыть» рацию во время очередного сеанса и захватить радиста, не прибегая к стрельбе. Но, видимо, о нашем приезде в отель Шварц был предупрежден хорошо замаскированным наружным наблюдателем.

Пока мы отпирали дверь в его номер, он успел разобрать рацию, поджечь дымовую шашку и взобраться на подоконник. Я увидел его сквозь слабую завесу дыма в момент, когда он стоял на окне, готовый к прыжку. Это были всего секунды, но я отчетливо и надолго запомнил его обрюзглое, перекошенное от страха лицо с испуганными, широко раскрытыми глазами.

Вплотную к отелю подступал лес, и Шварц сумел тогда скрыться.

Обыскивая его номер, мы обнаружили в кованом сундуке и радиопередатчик, и запасные лампы к нему. В раскрытых нами нескольких тайниках оказались шифрованные и незашифрованные донесения, фотоаппараты и советские деньги…

Медленно поднимая, голову от стола, я все больше узнавал в Морице эсэсовского верзилу Шварца. Теперь я пристально наблюдал за ним, особенно за его лицом и глазами. По-видимому, он тоже узнал меня, и его лоснящееся лицо стало покрываться крупными каплями пота.

— Не стоит волноваться, Шварц, — спокойно сказал я, поднимаясь ему навстречу, — ведь мы, можно сказать, старые знакомые, не так ли? Помните отель «Белый Петух»?

Но Шварц напоминал человека, которого хватил апоплексический удар. Когда он обрел, наконец, дар речи, он так заикался, что ничего нельзя было разобрать. Вид у него был жалкий. Куда только девалось его упорство!

— Боитесь, Шварц, чувствуете, что напакостили? Да, отныне вам уже не придется ожидать в укромных уголках Пратера указаний из Пуллаха и Вашингтона. Вы конченый человек, Шварц.

Шварц раскрыл было рот, намереваясь что-то сказать, но горло сдавила спазма. Он жадно глотал воздух, и его лицо снова стало покрываться крупными каплями пота.

Резкий телефонный звонок прервал ход моих мыслей. Я медленно поднял трубку и как-то особенно громко и разборчиво произнес:

— Подполковник Клементьев у телефона.

Звонила женщина с кемпинга, беспокоилась о своих отдыхающих.

— А, это вы? — спросил я. — Не беспокойтесь, ваши отдыхающие у нас, — и, тепло попрощавшись с нею, добавил твердо, — теперь они отдохнут по-настоящему. Пора!

За окном шумел тенистый бульвар из вековых деревьев. Дети спешили в школу, взрослые на работу — к станкам, к чертежным доскам, в лаборатории.

И в смехе детей, и в поступи взрослых, как и в тихом спокойном шелесте старого клена, и в девственной красе горных хребтов ощущалось спокойное и уверенное дыхание Родины.

Я взглянул на поверженного врага. С этим кончено!

Но невидимая война не затухает — впереди новые схвати ки на жизнь и на смерть за тебя, за твою мирную жизнь, любимая и дорогая Отчизна.

Слово о книге

В повести «Нить курьера» автор Н. Никуляк, в прошлом сотрудник органов госбезопасности, интересно и в доходчивой форме воспроизводит отдельные события из деятельности группы советских контрразведчиков в послевоенные годы на территории Австрии.

Убедительно и правдиво раскрыты образы героев повести — чекистов, оберегающих Родину и наши Вооруженные Силы от происков шпионов капиталистических разведывательных органов. При помощи художественных средств автор интересно рассказывает о первых шагах и деятельности молодого коменданта австрийского городка в сложной и противоречивой обстановке послевоенных лет, о том, как он, представитель социалистического государства, помогает австрийцам создавать мирную демократическую Австрию и очищать ее от сорняков, взращенных гитлеризмом. В доходчивой форме перед читателем раскрывается многообразная работа чекистов на невидимом фронте, кропотливое и детальное наблюдение и изучение врага, своеобразный поединок контрразведчиков и тщательно законспирированных вражеских агентов. И в этой напряженной и опасной борьбе побеждают чекисты, беззаветно преданные идеям коммунизма, самоотверженно выполняющие свой долг перед Родиной и неуклонно стоящие на защите ее безопасности.

В настоящее время, вынашивая планы подготовки войны против Советского Союза и других социалистических стран, империалисты всячески активизируют подрывную деятельность своих разведывательных служб.

В. И. Ленин, Коммунистическая партия всегда рассматривали защиту социалистического отечества, как двуединую задачу: с одной стороны, как защиту его от военной интервенции, и с другой — как предотвращение попыток империалистов организовать против него «тайную войну», т. е. предпринять действия, направленные на подрыв политического строя, экономической и оборонной мощи социалистического государства.

Империалистические разведки всякими путями стремятся заполучить секретную информацию, и в первую очередь о новейших достижениях советской науки и техники, добыть сведения об экономической мощи, состоянии обороны и Вооруженных Сил СССР.

Работники органов государственной безопасности, глубоко сознавая свою высокую ответственность перед народом и Коммунистической партией, опираясь и поддерживая тесную связь с трудящимися, делают все для того, чтобы надежно охранять мирный созидательный труд советского народа от подрывных действий империалистических сил.

Повесть «Нить курьера», посвященная юбилейной дате — 50-летию органов ВЧК-ОГПУ-КГБ и написанная на фактическом материале, безусловно, помогает дальнейшему воспитанию у советских людей чувства высокой бдительности в борьбе с врагами мира — империалистическими разведками.

Полковник М. Бородкин

Подполковник Г. Сикоев

Примечания

1

Горная река в Австрии.

2

«Серая рука» — так называют руководителя западно-германской разведки генерала Гелена.

Content

Николай Никуляк
НИТЬ КУРЬЕРА

Глава I. Назначение в Вену

Глава II. Что происходит в тишине

Глава III. Удар «Серой руки»

Глава IV. Простое дело

Глава V. Нить курьера

Глава VI. Рука предателя

Глава VII. Встречи со Шварцем

Слово о книге

Примечания