Эммануэль Арсан

Эммануэль. Верность как порок

<es>Ревность?

Это не про нас!

Обладание?

Только у тебя дома.

Верность?

Смотри светскую хронику.

Любовь?

Ах, как я люблю себя! Ах, как ты себя любишь!

Брак непрочен,

Быт порочен.

Каждому – своя,

Зеваю под луной я.

Всегда вдвоем

Уже ощущаем себя старьем.

НИТИЯ ФАНКАН

(считалка моей сестры-обольстительницы)

© Нечаев С., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2015

Часть первая

Хочу, чтобы мое тело принадлежало всем

Нужно любить! Любить! Любить!

Когда любят, делятся!

А когда делятся, поют!

Сестра Эммануэль

I. Обнаженная красота

1

Молодая женщина была одета в просторное длинное белое платье, переливающееся в огнях ночного города. Она думала, что платье всех ошеломит, но, когда Эммануэль вышла из машины, взгляды прохожих устремились вовсе не на ее сногсшибательный наряд, а на стройную ножку, оголенную практически до бедра.

Каждый день мужчины видели множество женских колен и бедер… Почему же именно это колено, это бедро и этот разрез, который зрительно удлинял ногу, неожиданно произвели подобный эффект?

Эммануэль знала почему и могла им об этом рассказать. Но сейчас она не обращала внимания на пристальные взгляды. Она любовалась башнями из стекла и металла, возведенными отважными архитекторами. Удивительные строения потрясали воображение и стойко выдерживали неуемные порывы ветра.

Эти еретические сооружения казались ей такими же поэтичными и вселяющими надежду, как и каменные статуи Будды в храмах Бангкока, где она жила, когда ей было двадцать лет.

Освещение в вестибюле галереи было мягким и приглушенным, а гармония архитектуры и света создавала ощущение невесомости, которое настраивало посетителей на должный лад, и они почти благоговейно следовали в выставочные залы.

Книга записей была открыта. Эммануэль улыбнулась, наблюдая, как усердно Марк красивым почерком вписывает туда их имена: «Месье и мадам Солаль».

«Он без ума от этих «месье и мадам»!» – вновь умиленно подумала она: Эммануэль не могла привыкнуть к этой слабости Марка. Хотя, честно говоря, ей уже немного надоело, что этот формализм лишает определенной привлекательности те времена, когда они были «лишь» любовниками.

Главной и единственной темой выставки было обнаженное женское тело. Все полотна принадлежали кисти единственной художницы – Аурелии Сальван.

Эммануэль никогда с ней раньше не встречалась, но они знали друг о друге достаточно: перед тем, как жениться на Аурелии, Жан Сальван был мужем Эммануэль. Она была тогда девственницей, ей было семнадцать, и она хотела стать астрономом. Ей пришлось бросить учебу, чтобы приехать к нему в Таиланд. Там они прожили вместе девять лет.

Год назад они развелись. Эммануэль познакомилась с Марком, они поженились и теперь часто путешествовали, заводя новые знакомства.

Эммануэль с трудом припоминала историю их любви – события, пермешиваясь и дополняя друг друга, путались в ее голове. Они будто бы превратились в одну сплошную бесконечную ленту. У нее другой муж, но она как-то незаметно для себя стала женой Марка.

Эммануэль казалось, что Жан и Марк присутствовали в ее жизни с самого детства. Она думала, что они всегда будут рядом с ней.

2

Раньше Эммануэль никогда не видела творений Аурелии. Перед тем как прийти на выставку, она сказала Марку:

– Представь, как мне будет трудно, если мне не понравятся ее картины. Я буду думать, что это из-за ревности.

Уже с первого же взгляда она почувствовала облегчение: эта выставка ей точно понравится. Все картины Аурелии были довольно внушительного размера. Женщины были написаны в натуральную величину и занимали всю поверхность полотен. Эммануэль особенно пришлись по вкусу их убедительная непринужденность и нежная кожа, ей даже захотелось погладить эти тела. «Есть ли в моей руке та же легкость, что и в руке той, что изобразила всю эту красоту?» – подумала она.

И она громко произнесла:

– Чтобы так рисовать, нужно быть счастливой.

Рядом с ней стоял пожилой мужчина с седеющей бородой. Он повернул голову, улыбнулся и сказал:

– Эта художница рисует не для собственного утешения. По-видимому, у мадам Сальван хорошее окружение. Ей незачем мстить своим моделям.

Сияющая Эммануэль повернулась к Марку:

– Ты должен меня с ней познакомить. Должно быть, в мастерской Аурелии полно красивых женщин!

Марк громогласно заявил:

– Мне лично больше не нужно бегать за женщинами.

Эммануэль рассмеялась и с сожалением произнесла:

– Если ты больше не хочешь любить других женщин из-за моего тела, то ты зря на мне женился!

Ее тон был настолько серьезным и искренним, что пожилой мужчина, с которым они обменялись парой фраз, взглянул на нее с большим расположением. Марк же воспользовался началом этого довольно интимного разговора, чтобы выразить сомнение в откровенности слов Эммануэль.

– Мы же не ждем от художников всеобъемлющего реализма, не так ли? У юных Парок[1], позирующих Аурелии Сальван, возможно, широкий нос и взгляд исподлобья. Но художница сделала прелестными те черты, которыми природа их обделила.

Он протянул руку к подносу с напитками, который держала девушка, будто сошедшая с этих картин, и продолжил развивать свою теорию.

– Аурелии, возможно, ничего особенного не пришлось предпринимать. Красоту нельзя предугадать. Эти идеальные девушки, с которыми жена мне предлагает познакомиться, не существуют вне воображения их создателя.

Пожилой мужчина промолвил:

– Теперь, когда художница создала эти прекрасные шедевры, природа не замедлит создать свои копии – смертных сестер, фантазию… И мы с радостью признаем их существование. И благодарна грудь под золотым монистом[2].

* * *

Эммануэль понимающе подмигнула ему, а потом решительно отправилась осматривать экспозицию.

Мужчины, посмотрев друг на друга, решили представиться:

– Солаль.

– Дьёэд.

Марк недоверчиво открыл рот, но в это время вернулась Эммануэль, торопясь поделиться впечатлениями:

– Приукрашивает она действительность или нет, но у Аурелии не одна модель. У нее их целый гарем!

Незнакомец поспешно поддержал разговор:

– Вы это заметили? Все эти женщины буквально приковывают взгляд. Посмотрите, здесь – глаз не отвести от ступни, здесь – от бюста, здесь – от бедра. Зритель должен лишь определиться с предпочтениями, следовать своему свободному выбору. Но, возможно, наши пристрастия претерпят метаморфозы?

Но Эммануэль больше его не слушала. Она в восхищении замерла перед одной из картин: сверкающие море и солнце, сексуальный запах свежевыловленной рыбы. Тропическое солнце окрасило медью женское лицо с высокими скулами. Эта женщина ей нравилась.

Какое озарение, думала она, помогло Аурелии нарисовать это лицо? А волосы модели? Они буквально опутывали женщину и были созданы из листочков, лиан и колючек тайских лесов.

Может, эти загнутые ресницы и резкий подбородок, как крыша буддийского храма, где бонзы в шафранных робах пытались положить конец вечно возвращающимся иллюзиям и желаниям, существовали лишь в воображении Эммануэль? Может, все это появилось перед ее глазами лишь для того, чтобы еще раз увидеть Сиам и вновь прикоснуться к блестящей черепице, покрывающей жилища и храмы этой страны, которую она любила так сильно, что думала, будто в ее сознании навсегда сохранились милые образы этого дивного края?

* * *

Сердце Эммануэль билось так сильно, что она боялась, как бы этого не заметил Дьёэд. Что он только что сказал?

– Признаю, что не заметил сразу, как красная точка с этой груди появляется вот тут, рядом, но она уже не красная, а синяя. Тем же синим цветом светятся и глаза модели, которые уже готовы к оргазму – посмотрите на ее грудь! Она уже в ожидании финала.

Эммануэль с интересом взглянула на собеседника. По-видимому, он понял ее заинтересованность, обернувшись к ней и продолжая свою тираду:

– Вы тоже видите, как эта грудь вибрирует, или я ошибаюсь? Вполне возможно, что ее уже достигли волны наслаждения. Сначала возбудился клитор, который поглаживали умелые пальцы, а потом возбуждение перешло на грудь?

Эммануэль не ответила: она была занята собственными ощущениями – ее тело явно отреагировало на слова пожилого господина.

Она вспомнила клитор, который ей нравилось ласкать: он имел вкус Азии и океанских волн. Она слизывала с интимного гребешка пену и водоросли – ее возлюбленная только что вышла из океана. На бедрах выступили капельки крови – девушка поранилась о кораллы, и Эммануэль языком очистила кожу от крови.

Вокруг небольшой бухты собрались любопытные сиамские рыбаки и многочисленные дети, которые подсматривали за ними, спрятавшись за дюнами. Ребятишки время от времени опасливо приближались в двум соблазнительным девушкам, тела которых прикрывал лишь прилипший к коже песок.

Самые смелые подходили совсем близко, чтобы пощекотать им пятки и увидеть их роскошную наготу.

– Что-то я не могу подсчитать количество ног у этой женщины, – поинтересовался Дьёэд, – вот у этой, которая обхватила руками колени и явно тешит себя строчками из поэмы, о которой нам только что напомнил ваш супруг: «Ведь я в гармонии такая же мечта?»[3] Я предполагаю, что у нее три ноги, ведь в трех скрыто больше тайн, чем в двух.

Эммануэль стряхнула воспоминания и громко подтвердила:

– И два половых органа между тремя ногами гораздо красивее, чем один.

3

Мужчина согласно кивнул головой. Когда Марк с женой перешли в соседний зал, он, стараясь не отставать, последовал за ними.

И он первым заметил, что платье Эммануэль, минуту назад доходившее до самой шеи, внезапно обрело глубокий вырез, оголило всю спину и спустилось даже ниже талии.

У этого выреза не было скоса, каймы или любой другой обработки. Разрез был таким грубым и резким, что казалось, будто его сделали бритвой. В конце он не закруглялся, а заканчивался прямой линией, которая горизонтально ограничивала начало ягодиц, словно оконная рама, о которую опирается обнаженная женщина.

Если бы Эммануэль приехала одетой так же, как все остальные посетительницы выставки, она бы никого не удивила: у множества окружавших ее женщин вырезы на платьях были на удивление искусными. Но этот мужчина, внимательно смотревший на Эммануэль, когда та удалялась, чтобы посмотреть картины в другом зале, был готов поклясться, что в тот момент она, несмотря на обнаженную спину, выглядела сзади так же невинно, как и спереди.

Он даже вспомнил, что, когда та повернулась, он оценил красоту и ослепительный молочно-белый цвет платья – ему даже стало досадно, что оно не прозрачно. Когда Эммануэль проходила мимо низкой лампы, контуры ее ног даже не обозначились. И уж тем более не было видно ее спины, которую теперь он мог спокойно наблюдать.

Он также отметил, что при ходьбе Эммануэль держала руку на разрезе своей юбки, чтобы тот не слишком откровенно демонстрировал ее ноги. Он подумал, что на самом деле эта женщина намного целомудреннее, чем ее отчасти эпатажное поведение.

Но тогда, спросил он себя, для чего это раздевание, которое обнажало плечи и спину и подчеркивалось высокой прической в старинном древнееврейском или месопотамском стиле?

И тут он позволил воображению разыграться. Ему представилось, как он своими ловкими руками вынимает булавки и развязывает ленточки, скреплявшие юбку. Что, если бы он, будучи не в состоянии больше ждать, взял инициативу в свои руки и залез бы туда, где скрываются великолепные черные волосы лобка? Какое нижнее белье ощутили бы его руки? О, он явно желал предаться любви с этой женщиной!

* * *

Эммануэль повернулась к нему и произнесла:

– Здесь женщины идут по двое.

Он не сразу понял, что она хотела этим сказать. Тогда она повернулась на каблуках и концом зажигалки с золотыми узорами, которую она держала двумя пальцами, указала ему на картины в следующей части экспозиции.

На ближней он действительно увидел две женские фигуры. Но в тот же момент случилось новое перевоплощение Эммануэль, и он уже не мог оторвать от нее взгляда. Его взволновала тайна этих метаморфоз.

Эммануэль повернулась снова, и ее спина вновь была закрыта платьем. Красивая белая ткань элегантно облегала стройное тело.

Мужчина допускал, что виной тому было его воображение. Однако он был слишком уверен в своем душевном здоровье, чтобы согласиться с таким объяснением.

И он предположил, что женщина, которая находится с ним рядом, просто забавляется, разыгрывая его. Но как она это делает? И почему пятнадцать минут назад она не обращала на него ни малейшего внимания?

«В самом деле, почему я думаю, что она делает это для меня? – подумал он. – Эта иллюзия адресована всем, кто хочет принять в ней участие: публике вообще. Лучше я послушаю, что она хочет мне сказать».

Слишком поздно… Эммануэль уже все сказала. Тем хуже для эрудита (именно так она мысленно окрестила своего почитателя), если он такой рассеянный! Она не будет повторять. Ей уже надоело с восхищением разглядывать целующихся женщин – все картины Аурелии в этом зале были посвящены этой теме.

На этот раз Дьёэд оставил при себе наблюдение, которое он собирался высказать: на всех полотнах художница ввела одну постоянно повторяющуюся деталь – каждая женщина мастурбировала и в то же время доставляла удовольствие своей партнерше.

Совпадение действий исключало любое разделение ролей. Можно было ожидать, что, пока одна из возлюбленных поглаживает свою вульву, вторая ласкает ее грудь. Но нет! Ее рука покоилась на том же месте, что и рука ее возлюбленной. Руки партнерш одновременно ласкали другу другу вульвы, соски или же посасывали пальцы…

«Мы с Марой так же ласкали друг друга, – вспомнила Эммануэль. К тому времени прошел почти год, и Эммануэль уже сменила возлюбленную. – Каждый раз, когда я добиралась до ее киски, там уже находились пальцы этой девушки. И они всегда усердно помогали мне. Она хотела, чтобы я видела ее наслаждение. Этим девушкам на картинах Аурелии тоже нравится любить друг друга публично».

Внезапно ее охватило желание: «Будь Мара здесь этим вечером, я бы точно так же ее приласкала!»

Дьёэд многое бы отдал за то, чтобы прочитать мысли Эммануэль, от которых ее глаза вдруг засияли. Доверившись искушенному взгляду, с которым девушка созерцала эти сцены, он приписал ей опыт лесбийской любви, которая наверняка ничуть не уступала действиям героинь этого вернисажа. Осмелится ли он поинтересоваться этим у девушки? Он считал, что знал ее уже достаточно хорошо, чтобы позволить себе подобную нескромность: они были вместе целых полчаса! Некоторые незабываемые истории длились и того меньше.

И тут Эммануэль заговорщически ему улыбнулась, и в тот же момент совершенно неожиданно исчезла нижняя часть ее платья. Теперь на Эммануэль была сверхкороткая туника.

У Дьёэда больше не было поводов для сожаления. Ножки, которые он так хотел увидеть, теперь оказались на всеобщем обозрении. Малейшее движение приоткрывало округлость ягодиц красавицы. И он сделал вывод, что на Эммануэль не было ни колготок, ни чулок. Интуиция ему подсказывала, что на ней не было даже трусиков.

На этот раз он не стал задаваться вопросом, случилось ли у него помутнение рассудка или нет. Или по крайней мере оно обрушилось не на него одного: все присутствующие разинули рты и начали потихоньку подтягиваться к Эммануэль.

Хотя некоторые из присутствующих не проявили к этим восхитительным ножкам особого интереса. Возможно, им изменял вкус, но, может быть, они не заметили феноменального исчезновения ткани, что так ошеломило свидетелей удивительного фокуса.

– Что у вас с лицом? – пробормотала Эммануэль своему эрудиту. – Можно подумать, вы никогда не видели короткого платья!

4

Следующий зал был намного просторнее предыдущих, да и посетителей там было больше. Возможно, люди скопились оттого, что там был расположен буфет или же их привлекли картины – невероятно смелые. В первом зале на одной картине была изображена лишь одна женщина, во втором – две. Здесь же на полотне были запечатлены три дамы, тела которых были причудливо переплетены в любовном экстазе.

Страсть, объединяющая девушек-любовниц, Эммануэль не удивила:

«Самое великое наслаждение, которое мы познали с Анной-Марией, – вспомнила она, – это любовь втроем. Ах, как же мы любили друг друга, стараясь доставить максимальное наслаждение каждой из партнерш!.. И как нам было хорошо втроем! Для чего еще нужна любовь?»

Живопись Аурелии перенесла Эммануэль во времена, когда она познакомилась с первыми правилами любовной геометрии. Она до сих пор считала их действенными: самой простой, удобной, логичной, многообещающей и правильной фигурой, по ее мнению, был треугольник. Но разве существует более правильный и равносторонний треугольник, чем тот, чьи стороны состоят из трех женских тел?

«Рот Анны-Марии погружен в мою вагину, мой рот – в вагину Мари-Анны, рот Мари-Анны – в вагину Анны-Марии. Когда мы удовлетворяем друг друга, получается прекрасный треугольник».

* * *

Дьёэд вырвал ее из этих мыслей, объяснив ей озадаченность присутствующих:

– Все, что выглядит странно, кажется чужим. Люди полагают, что фраза, сказанная другими словами, имеет иной смысл.

– И на это есть причина! – воскликнула Эммануэль. – Любовь бывает разной и внешне проявляется многолико. Любовь между женщинами отличается от любви между мужчиной и женщиной, как и от любви между мужчинами, да и как от любви между детьми.

Казалось, она ждет от Дьёэда ответа, но тот молчал. Тогда она продолжила свой монолог с убежденностью, которая придавала ее голосу еще большую прелесть:

– Кстати говоря, любовь между тремя совершенно не похожа на любовь между двумя. Эти отношения нельзя сравнивать ни по задумке, ни по природе желания, ни по качеству получаемого удовольствия.

Теперь она обращалась к Дьёэду как к старому приятелю, с которым трещишь без умолку при выходе из университета. Или, возможно, как с преподавателем, которому доверяешь:

– Говорить, что «любовь между тремя лучше или хуже, чем любовь между двумя», так же глупо и так же нелепо, как спрашивать, что лучше: отварная форель в красном вине или виндсерфинг, или что человеку ближе: литература или живопись. Вам когда-нибудь приходила в голову идея отказаться от чтения, потому что вы любите живопись?

Эрудит не был единственным, кто ее слушал. Многие посетители, казалось, ожидали, что формат дискуссии расширится и их пригласят принять в ней участие.

Но неожиданно их разговор прервался. С платьем Эммануэль вновь произошли перемены. В этот раз она обнажила не ноги, а грудь. Часть ткани от шеи до пояса исчезла, словно по волшебству.

Эта метаморфоза привлекла всеобщее внимание. Некоторые довольно громко заявляли, что грудь Эммануэль прекраснее груди женщин, изображенных на картинах. Другие рассуждали о необыкновенном крое платья, который позволял этой женщине обнажаться в любой момент.

Непринужденность и невозмутимость Эммануэль, которая хорошо осознавала эффект произведенной ею сенсации, усиливала озадаченность наблюдателей. Казалось, что не было ничего поразительного в том, что молодая женщина забавляется показом своей груди, окружающих раздражало то, что она достигает этого с помощью непонятных средств.

Кто-то поинтересовался, не покажет ли она, что там, внутри. Эммануэль ответила репликой:

– Нет, это моя настоящая грудь.

Некоторые вежливо засмеялись, другие выглядели не слишком дружелюбными. Чтобы их наказать, корсаж тут же вернулся на место. Эммануэль отвернулась, не желая встречаться с недовольными взглядами, и, обратившись к Дьёэду, уже как к доверенному лицу, возобновила разговор, желая завершить обсуждение темы, которая, казалось, была ей очень близка:

– Вот вы, судя по всему, умный человек. Вы же не задумываетесь о том, насколько схожи настоящая грудь или ее изображение на полотне художника? Вы же не говорите, что какая-то из них лучше? Вы же не считаете себя обязанным предпочитать одну другой? Вы же не отказываетесь от Ренуара, потому что желаете женщину?

В разговор вмешался Марк:

– Самое важное – это желать, – сказал он.

Дьёэд, который уже забыл о нем, вспомнил, что они находятся на вернисаже, и добавил:

– Самое важное – это заставить желать.

Эммануэль внимательно посмотрела на пожилого мужчину и произнесла:

– Вы напоминаете мне одного актера, который мне очень нравится.

– Алена Делона?

– Не оскорбляйте мой вкус. Я имею в виду Фернандо Рея, который играл в фильме «Этот смутный объект желания»[4].

– Очень польщен, но не думаю, что я на него похож.

– О, не беспокойтесь об этом! – сказала Эммануэль. – Для меня ваше сходство не так важно.

Она взяла Марка под руку и отправилась с ним более внимательно осматривать картины, представленные в этом зале. Пока они прохаживались, платье Эммануэль вновь начало менять конфигурацию. Оно обнажало то пупок, то бедро, то плечо, то одну грудь и однажды, буквально на мгновение, – черный курчавый лобок девушки.

Эммануэль по-прежнему выглядела спокойной и безмятежной. Присутствующие, казалось, уже привыкли к этим странностям, их любопытство иссякло. Возможно, поэтому на их лицах лежала печать скепсиса. Никто больше не смотрел на нее с хамским изумлением и не задавал пошлых вопросов. Однако скрытные взгляды и тихие перешептывания доказывали, что ее безразличие не осталось незамеченным. На самом деле, на девушку смотрели чаще, чем на картины.

5

Дьёэд решил не следовать за парой. В нескольких метрах от Эммануэль он приметил незнакомца, который не сводил с нее глаз, стараясь остаться незамеченным. Когда она подошла к нему поближе, он торопливо скрылся за группой людей, столпившихся у бара.

Но те, возбужденно жестикулируя, начали указывать мужчине на платье девушки, только что оголившее ее живот. Незнакомец, не оглядываясь, быстро скрылся за боковой дверью.

Чуткий инстинкт Дьёэда подсказал ему, чтобы он обратил внимание на очень ухоженную женщину, которая вместе с небольшой группой людей держалась в стороне от всей этой суматохи. Он легко догадался, что эта женщина – Аурелия.

Что-то подсказало ему, что беглец – ее муж, Жан Сальван. Но было непонятно, почему тот с такой поспешностью скрылся из виду.

В какой-то момент показалось, что интерес Аурелии прикован к Эммануэль. Художница неподвижно наблюдала за молодой женщиной некоторое время, но ее намерения были неясны. Через некоторое время она уверенно подняла голову, задрав подбородок.

Она осмотрела невероятно красивых девушек, окружавших ее, и, казалось, молча выбирала одну из них. Затем она склонилась к одной из девушек и что-то искренно и страстно сказала ей. Великолепная девушка, сделал заключение Дьёэд. А потом он попытался мысленно соотнести ее с одной из красавиц на картинах, которые были еще свежи в его памяти.

«Так, хватит! – насмешливо оборвал он себя. – Все-таки нужно различать природу и искусство! Месье Солаль еще будет иметь возможность оценить теории кривых губ и косого взгляда, о которых он большой мастер порассуждать, а пока посланница Аурелии направляется в его сторону».

Едва представ перед Марком, эта посланница тут же начала соблазнять его. Она предлагала ему взять напиток с подноса, демонстрируя свою неотразимость и явное сходство с персонажем картины. Но Марк оставался холоден к уловкам красавицы.

Дьёэд заметил, что Эммануэль начала волноваться. Казалось, она хочет помочь незнакомке и познакомить ее со своим супругом. Но зачем? Какой умысел она преследовала? Наблюдатель терялся в догадках.

Как бы то ни было, Марк, очевидно, подчинился сексуальному инстинкту и все-таки ушел с девушкой, оставив жену. Он сумел дать ей знак, что сожалеет. Очевидно, он присоединился к девушке лишь из чувства долга.

* * *

Едва Марк с прекрасной незнакомкой скрылись из поля зрения, к Эммануэль подошла Аурелия. Та, колеблясь, взглянула на нее. Затем, подчиняясь чувственному импульсу, поцеловала художницу в щеку.

Секунду спустя женщины отошли друг от друга, чтобы затем вновь сблизиться. Они взялись за руки и слегка улыбнулись друг другу, предполагая, чем может закончиться эта встреча.

Дьёэд проскользнул к ним, чтобы узнать об их планах. Он услышал, как Эммануэль произнесла:

– Я так рада! В жизни вы еще красивее, чем на фотографиях, которые я видела.

Голос Аурелии обрел хрипотцу, как и голос Эммануэль:

– Для меня важнее, что вы оказались такой же красивой, как я и представляла.

– Почему?

– Потому что я хочу вас нарисовать.

Эммануэль перешла в оборону.

– Но ведь для этого, – сказала она, – нет необходимости в личных встречах.

– Да, это так.

На какой-то миг, казалось, Эммануэль погрустнела.

– Я уже позировала одной художнице, – пробормотала она. – Несколько лет назад. Я не забыла об этом.

Аурелия молча смотрела на Эммануэль. Та пояснила:

– Эта женщина умерла. Ее звали Анна-Мария Сергин. Я любила ее.

Собеседница промолчала, но через некоторое время продолжила:

– Приходите в мою мастерскую в платье, которое так украшает вас сегодня.

Эммануэль все еще сопротивлялась.

– Мне нужно подумать.

Аурелия властным движением головы отказала ей даже в этом:

– Странно, что мы так долго были незнакомы. Это даже смешно.

Эммануэль внимательно посмотрела на художницу. Не столько для того, подумал Дьёэд, чтобы защитить себя от ее намерений, сколько чтобы ознакомиться с ее влиянием.

Аурелия выдержала экзамен, не потеряв своей почти деспотичной грациозности, которую придавали ей длинная тонкая талия, гибкость леопарда, полные губы египетской королевы и голубизна глаз, таких темных, что они становились сиреневыми, когда свет прожекторов светил не так ярко.

– Я бы очень смутилась, если бы у нас с вами была одинаковая прическа. К счастью, вы блондинка, а я брюнетка. И у меня длинные волосы, а у вас – короткие. Прежде чем вам позировать, мне хотелось бы знать, различаются ли наши тела.

– Если бы они были одинаковы, зачем мне тогда приглашать вас? Мне было бы достаточно и зеркала, – проговорила Аурелия.

Эммануэль покачала головой:

– Нет. Зеркала отделяют нас от того, что мы любим.

– Вы не боитесь, когда на вас смотрят, – добавила Аурелия. – Но я вас лучше разгляжу, когда нарисую.

– Я тоже люблю смотреть, – парировала Эммануэль. – Вы не сможете меня нарисовать хорошо, если я как следует не изучу вас.

Казалось, Аурелия поддалась внезапному чувству, которое несколько смягчило ее – она уже не казалась такой властной, как прежде. Она сказала:

– Я не любитель светских бесед. А для начала мне хотелось бы нарисовать ваш рот.

– Я приду к вам завтра, – решила Эммануэль. – Тогда и посмотрим, сможем ли мы сотрудничать.

Лицо Аурелии вновь обрело сдержанное, даже, пожалуй, сакральное выражение. Она не стала ни касаться Эммануэль, ни произносить каких-либо слов. Она закрепила это соглашение решительным взглядом. А потом вернулась к своим почитательницам, которые уже давно ее ждали.

* * *

Проходя мимо Дьёэда, Эммануэль улыбнулась ему, а затем отыскала глазами мужа.

Она нашла его под стальной аркой, соединявшей залы. Натурщица Аурелии общалась с ним в основном жестами. Он слушал ее отстраненно, с вежливой скукой в глазах.

В конце концов Эммануэль убедилась, что у них нет шансов провести вечер вместе. Она помахала рукой с зажатой зажигалкой, чтобы супруг заметил ее.

Кто-то подошел и предложил ей открытую пачку сигарет.

– Спасибо, – сказала она, – вы очень любезны. Но я не курю.

Наконец блеск золотой зажигалки, сверкающей в свете ламп, привлек внимание Марка. Он с облегчением выдохнул, извинился перед своей собеседницей и направился к жене.

Собираясь взять Эммануэль под руку, он увидел, что ее платье стало полностью прозрачным.

Раздетая с головы до ног этой последней шалостью своего платья, Эммануэль еще более хладнокровно выдерживала взгляды публики. Как ни в чем не бывало она вновь отправилась с Марком прогуливаться по залам и осматривать картины Аурелии.

Марк сохранял такое же хладнокровие. Кажется, что посетители выставки были больше удивлены и даже возмущены отношением этого господина к неожиданным трюкам с обнажением, которые неустанно демонстрировала его спутница. Но какие бы чувства они ни испытывали, все, безусловно, были очарованы этими неожиданными превращениями и не могли устоять перед соблазном следовать за удивительной парой.

А Марк и Эммануэль снова и снова любовались чувственными свободными созданиями, изображенными на полотнах Аурелии. И вот теперь, как по мановению волшебной палочки, на этих девушек, как будто из зазеркалья, смотрела такая же прекрасная и такая же обнаженная женщина.

* * *

– Хочешь, пойдем домой? – спросил у нее Марк, когда заметил признаки усталости на лице своей жены, что совершенно естественно для любого посетителя выставки, каким бы ревностным и выносливым он ни был.

– Ну уж нет!

– Ты хочешь чего-то еще?

– Найти свое платье!

Марк счел эти хлопоты излишними.

– Тебе и так очень идет, – заверил он Эммануэль.

– Увидим, как отреагируют зеваки, когда я выйду на улицу обнаженной. В Бангкоке этот трюк собирал вокруг меня толпы любопытных.

Марка подобная перспектива совершенно не волновала, но он тем не менее попытался более трезво взглянуть на вещи:

– Неприятности мне могут причинить только охранники галереи: они подумают, что я украл один из экспонатов выставки.

– Тогда ты отправишься в тюрьму.

6

Когда они вновь вошли в гигантский вестибюль, нагота Эммануэль отразилась в бесконечном калейдоскопе стен и медного потолка. Следуя за своим отражением, Эммануэль увлекла Марка в лабиринт этого пространства, абсолютно лишенного прямых линий. У изгиба зеркала они нос к носу столкнулись с парой подростков, которые, без сомнения, тоже были любителями экстрима.

Марк вспомнил, что уже видел их раньше, он запомнил их манеру держаться – довольно эксцентричную в подобной обстановке. Они без стеснения пялились на Эммануэль. Они, как и прочие, не могли поверить своим глазам. Но, в отличие от большинства посетителей, этих подростков, очевидно, интересовало не исчезновение платья, а нечто иное.

Но что же? Марк почувствовал, что Эммануэль и подростков что-то объединяет, но что? Предзнаменование или воспоминание?

В конце концов, их поведение вполне соответствовало возрасту. Они наблюдали за Эммануэль скорее с любопытством, чем с осуждением. Подростки не часто наблюдали за обнаженными людьми, поэтому сейчас пытались рассмотреть Эммануэль как следует. Они старались запомнить мельчайшие части ее тела, разделив обязанности: один изучал верх, другая – низ. Молодые люди методично рассматривали выпуклости и ложбинки ее вульвы, густую растительность, усыпанную крохотными жемчужинами, которые были нанизаны специально так, чтобы через каждую из них проходили шелковистые волоски лобка.

Но лица подростков при этом оставались совершенно бесстрастными.

Судя по гербам на их блейзерах, они были студентами. Такие же гербы украшали их галстуки: Эммануэль отметила, что это были эмблемы какого-то английского университета, но какого именно, она не знала.

Однако ей все-таки хотелось бы узнать об этом, чтобы определить, к какому кругу принадлежали эти ученики, изучавшие ее с таким неприкрытым вниманием. Тщательность, с которой они это делали, так ее завораживала, что она боялась шелохнуться, чтобы не потревожить наблюдателей. В свою очередь она имела возможность спокойно изучать их: «Просто невероятно, как они похожи! – восхищалась Эммануэль. – В хорошем смысле этого слова!»

Она изучила их быстрее, чем они – ее:

«Бледная кожа. Тонкие черты лица. Светлые волосы, розовые губы, голубые глаза… Слишком опрятные».

Девушка была в юбке, а парень в брюках, но все равно казалось, что они одеты почти одинаково. Ткань, цвет и покрой их одежды указывали на их родство.

«Дети лорда», – решила Эммануэль. Чтобы закончить эту мысль, она отметила про себя: «Близнецы, конечно же!»

Она подумала, кто каждый теперь знает друг о друге достаточно. И теперь всем можно было разойтись.

Но в тот же момент она заметила во взгляде девочки неуверенность, которая вдруг осветила ее лицо невыразимой прелестью. Эммануэль задержалась.

«Кажется, – подумала она, – девушка не знает, что такое опыт и что такое желание, забвение и аванс. Она хочет остаться сдержанной и сохранить тайну, но в то же время намерена показать, что хорошее воспитание – это знать больше, чем то, чему научили».

Так или иначе, но решение было принято мгновенно. С тем же серьезным видом, с которым она изучала Эммануэль, девушка, не торопясь, подняла юбку, проскользнула ладонями в шелковые трусики, отогнула кружевной вырез, а затем осторожно спустила это дорогое белье до колен. Потом она сняла открытые туфли на высоких каблуках. Через несколько секунд трусики девушки упали до лодыжек, она подцепила их двумя пальцами и протянула Эммануэль, не сопроводив этот неожиданный подарок ни словами, ни улыбкой. Эммануэль рассеянно протянула руку, чтобы получить этот дар. Взгляд ее был устремлен на лобок девушки, покрытый золотистым пушком, и стройные бедра, достойные карандаша Аурелии. На молодой особе не было пояса для чулок, их удерживали подвязки серебристого цвета. Эммануэль, не отрываясь, смотрела на ее нежные, непристойные, детские бедра, даже когда девушка опустила свою фланелевую юбку.

* * *

Эммануэль покрутила трусики, спрашивая себя, что бы с ними сделать. Она решила отдать их Марку. Тот в свою очередь пощупал их и вернул юному англичанину.

Девушка несколько удивилась такому повороту событий, но юноша, видимо, согласился с этим решением. Он бережно сложил трусики и положил в карман пиджака.

После этого он повернулся к девушке, обнял ее и поцеловал в губы. Они обменялись длинным поцелуем, который взволновал Марка и Эммануэль так же, как и парня. Не отрывая губ от губ девушки, он расстегнул пуговицы на брюках и вытащил свой член. Его эрекция была внушительной.

Однако девушка даже не взглянула на этот шедевр. В свою очередь она, не прерывая поцелуя, вновь задрала юбку и педантично обернула ее вокруг бедер и живота.

После этого девушка обвила руками шею юноши, легким движением ягодиц подала свои бедра вперед и обвила ляжками поясницу парня.

Тот даже не шелохнулся от тяжести. Он изящно держал руки на талии своей предполагаемой близняшки. Она решительно насадила себя на его член. Подросток тотчас же начал живо двигать тазом. Эммануэль восхитилась крепкими мускулами, похожими на стальные тросы. Подвязки на бедрах девушки каждый раз то чуть спускались, то приподнимались, демонстрируя их непристойность.

Наконец любовный ритм ускорился, тела начали двигаться быстрее. При каждом толчке на ягодицах девушки появлялись ямочки. Энергия толчков, их трепетный темп – все это красноречиво свидетельствовало о характере молодой особы. Она была из тех, кто любил быстро достигать желаемого. В данном случае она хотела кончить. Она стремилась поскорее получить удовольствие.

Эммануэль это поняла, но про себя посетовала:

«Она двигается слишком быстро. Я же никогда не потеряю темпа!»

Девушка тоже вполне могла бы продлить удовольствие, если бы дала себя приласкать, и Эммануэль прекрасно это знала. Но сейчас она хотела лишь наблюдать.

Единственное, что она себе позволила, – это молча сжать руку Марка.

* * *

Она с сожалением охнула, когда парень, захрипев, изверг свою сперму. Девушка была сдержаннее, чем ее партнер, но, судя по всему, оргазм ее был более длительным, и достигала она его как будто с помощью волевого усилия.

Ее лицо разгорелось от триумфа, но она даже не улыбнулась, лишь сладострастная гримаса исказила ее лик. Девушка выразительно посмотрела на Эммануэль.

* * *

Как только брат вышел из нее, сестра взяла трусики из кармана парня и снова надела их. Потом она обулась, тряхнула волосами, легко кивнула Эммануэль и Марку, как это было принято у них, богатых гордецов, чтобы попрощаться.

Молодой человек так же кивнул им. Подростки гордо удалились с прямыми спинами.

* * *

«Нечестно, что они уже ушли! – воскликнула Эммануэль, облокотившись на зеркало и до пояса раскрыв разрез своего невидимого платья. – Они должны были остаться, чтобы посмотреть, как мы будем заниматься любовью».

Но через некоторое время она успокоилась:

«В любой момент здесь могут появиться люди. И нам придется любить друг друга впопыхах, как и эти юнцы!»

Марк не считал себя обязанным изображать акробата. Он не держал свою партнершу за ноги на манер близнецов. Он уверенно оперся о стеклянную стенку.

Между девушкой и Эммануэль обнаружилось сходство: она стала такой влажной от желания, что Марку, как и ранее парню, не составило труда войти в нее.

Правда, в отличие от парня, Марк не позволил Эммануэль управлять всем процессом: именно он контролировал глубину и темп своих толчков. Контролировать – сильно сказано. На самом деле он не мог бы умерить пыл своих ударов, даже если бы Эммануэль его попросила об этом. Но та об этом даже не думала. Неистовство ее мужа, которого она в шутку называла «волком», переполняло ее разум и тело. Ее стоны отчетливо передавали наивысшее удовольствие, чтобы у Марка не возникало никаких вопросов по этому поводу.

Эммануэль знала, что ощущения Марка похожи на ее собственные. Они оба получали непередаваемое удовольствие от приближения оргазма, пожалуй, не меньшее, чем от самого оргазма. С самого начала их отношений Марк дал понять Эммануэль, что всякий раз, когда он входил в нее, а затем выходил, он испытывал невыразимое удовольствие, точно такое же, как и когда он кончал. Но, в отличие от большинства мужчин, он мог растягивать это кульминационное чувство настолько долго, насколько хотел. И он не кончал, пока Эммануэль не исчерпывала всю полноту экстаза.

Пока она не достигла этого сладкого изнеможения и с ясностью восприятия, которая пришла с опытом, наслаждалась своими ощущениями от нескончаемых проникновений члена своего любовника (она предпочитала определять его именно так). Ей казалось, что она видит, как его набухший пенис, готовый извергнуться в любой момент, вибрирует и упирается в стенку ее матки.

«Интересно, – думала она, – Марк прямо сейчас заполнит мое отверстие спермой, которая буквально распирает меня? Нет! Он выйдет из меня. А потом снова войдет, и на это раз – еще глубже! Однажды он пробьет меня насквозь, и это будет прекрасно! Сможет ли юный англичанин сделать когда-нибудь то же самое со своей сестрой? Как бы я хотела при этом присутствовать, чтобы отпраздновать это вместе с ней!»

Она постаралась представить себе не только великолепный член подростка в блейзере, украшенном гербом, но и черты его лица. Напрасно. Облик его спутницы тоже утратил свои очертания.

«Нужно было посмотреть на их отражение в зеркале, – пожалела она. – Тогда бы я смогла представить их точнее».

Но Эммануэль прекрасно понимала, что ей и не хотелось их вспоминать. Ее воображение всегда срабатывало лучше, чем память.

И в тот же момент фантазии удалось сделать то, что никак не получалось у реальности:

«Члены моего мужа и этого студента такие разные, но вместе они творят чудо в моем теле. Одно – движется, второе – остается неподвижным… Они огромны и доставляют мне потрясающее удовольствие. Но я не смогу удерживать их в себе вечно. Вдвоем они точно с легкостью смогут просверлить меня насквозь. Когда их спаренные головки выйдут из моей спины, они пригвоздят меня к зеркалу, как расчлененную сиамскую кошку. И я останусь висеть там на протяжении нескольких недель, как картина на выставке».

* * *

Перед тем как сказать Марку, что она уже готова кончить, Эммануэль позволила себе помечтать в последний раз:

«Если ко мне вновь прикоснутся, то это будут художники, гораздо более опытные, чем я».

7

– Вы опоздали, – сказала она Дьёэду, когда тот присоединился к ним у выхода. – Меня сняли.

И чтобы он еще больше запутался в значении сказанных ею слов, она резко добавила:

– Мы подумали, вы ушли, не попрощавшись с нами.

Дьёэд решил не возражать.

– Где припаркована ваша машина? – поинтересовался Марк.

– К счастью, у меня ее нет, – ответил Дьёэд.

– В таком случае мы подвезем вас до дома, – предложил Марк.

– Мне бы не хотелось вас обременять.

– Ерунда. Я взял на ночь шофера из «Алеф Альфа». Он обожает сверхурочные в опасных кварталах… Вас что-то смущает?

Дьёэд крякнул от досады, отчего оба его собеседника рассмеялись.

– Ваша супруга вновь одета.

– К большому сожалению! – посочувствовал Марк.

Повернувшись к Эммануэль, Дьёэд удивленно произнес:

– Как это у вас получается?

– Понятия не имею. Эта штуковина делает то, что ей заблагорассудится. Ее придется доработать.

Марк решил не анализировать этот феномен и предложил:

– Давайте уйдем отсюда незаметно!

* * *

В машине Дьёэд задавал только приличные вопросы:

– Что вы имеете в виду под «Алеф Альфа»?

– Так называется моя компания, – объяснил Марк.

– И чем вы занимаетесь?

– Консалтинг в сфере коммуникаций.

– Вы хорошо зарабатываете! Хотя наши современники разучились общаться.

– Не разучились. Просто не осмеливаются, – поправила его Эммануэль.

Марк попробовал пресечь эти пустые разговоры.

– Я выбрал профессию, которая сделала меня завидным женихом, – признался он.

Дьёэд деликатно промолчал, ожидая дальнейших объяснений. Эммануэль воспользовалась паузой, чтобы вставить свою реплику:

– Мужчины и женщины расстаются, потому что думают, что им больше нечего друг другу сказать. На самом деле их бесит плохая акустика. Они говорят слишком тихо, их дикция далека от совершенства. Они часто ворчат, бормочут, повышают голос, не заканчивают фразы, допускают грамматические ошибки. Они повторяют все по два раза. Мужчины и женщины не слушают друг друга. Дни нашей жизни сочтены, и многие считают, что не стоит тратить время на слова.

Дьёэд продемонстрировал, что он очень внимательный собеседник:

– То есть вы считаете, что выражение «не слушать друг друга» следует воспринимать буквально? – подытожил он.

Она подтвердила его слова:

– Брак в конечном счете зависит от умения слушать. Слушать, не обращая внимания на помехи.

Марк продолжил мысль Эммануэль:

– Семейные пары должны ходить на занятия по музыке. А в нашей жизни чаще всего присутствует лишь живопись!

– Прежде чем заботиться о гармонии, – настаивала Эммануэль, – следует научиться держать ноту. Следить за голосом и не давать петуха.

В их разговор вмешался шофер, высказав древнюю мудрость:

– Женись не женись – все равно пожалеешь.

Дьёэд переспросил:

– Это Сократ, не так ли?

– По крайней мере, Диоген Лаэртский приписывает эти слова ему, – любезно уточнил водитель. – Эти же слова цитирует Кьеркегор в своей «Диапсалмате». Месье, вы приехали.

– Когда мы увидимся вновь? – поинтересовался Марк.

– Я хотел бы пригласить вас завтра к себе на ужин, – предложил лже-Фернандо Рей.

– Нет, – сказала Эммануэль. – Я позвоню вам. Надеюсь, у вас есть телефон?

Он покорно вытащил из кармана своего пиджака очень плоский бумажник, достал оттуда маленькую визитную карточку и протянул ее молодой женщине. Та громким голосом прочла:

– П. Э. Б. Б. де Дьёэд. У вас столько имен?

– Мои родители были многословны, – извинился он.

– И все же назовите их.

Он чуть откашлялся и произнес:

– Пайан-Эростен-Белиал-Барабба.

– Вот как? – не поверила Эммануэль.

– Мои родители были еще и несколько противоречивыми людьми.

Она с пониманием кивнула.

Открывая пассажиру дверь, шофер по достоинству оценил его одежду:

– Вы одеваетесь на Олд Бонд стрит, в «Хилл-хаусе», не так ли? Хорошая марка, мало кто о ней знает.

– Но вы же знаете, – отметил П. Э. Б. Б. де Дьёэд.

– Я тоже там одеваюсь, – известил его водитель.

Эммануэль прервала этот поток любезностей:

– Что же, тогда до скорого! Пока, Пэбб.

II. Муж моего детства

1

Когда на следующее утро Эммануэль вошла в мастерскую Аурелии, цвет стен привел ее в замешательство. Она почему-то решила, что они должны были быть белыми, а полу надлежало быть заставленным стульями в форме церковных кропильниц или больших чаш. Ничего подобного! На стенах, выкрашенных в светло-бежевый цвет, не было ни одной картины, мебель отсутствовала полностью.

Взгляд Эммануэль несколько затерялся в просторах помещения, которое, как ей показалось, имело форму огромной вытянутой буквы S. Она вошла с конца этого S и видела лишь петлю напротив, изгиб огромной комнаты. И ей подумалось, что оно похоже на изгиб небольшого озера, берега которого заполнены купальщицами.

Аурелия не встретила ее. Перед Эммануэль стояла юная зеленоглазая девушка со светлыми волосами.

Эммануэль не смогла припомнить, видела ли она изображение этой красавицы на вернисаже или нет. Правда, эта девушка была одета, впрочем, довольно странно. Тело девушки прикрывали два платка. Один был завязан на пояснице и ниспадал до земли. Второй – на шее, прикрывая грудь.

Не говоря ни слова, она обняла Эммануэль за плечи и нежно, но страстно поцеловала ее в губы. Язык обольстительницы проскользнул в рот Эммануэль, потрогал кончиком ее зубы и лишь потом выскользнул обратно.

Видимо, вкус поцелуя понравился девушке, потому что она вновь поцеловала ее, обследовав язык Эммануэль своим языком.

Все это время темно-зеленые глаза смотрели в глаза Эммануэль. Та удивилась этому взгляду, этому чувственному поцелую. Она не знала, почему эти незнакомые ей руки обнимали ее так, будто ждали очень давно, и не понимала это сердце, которое билось совсем рядом и, казалось, было подарено ей сразу же, при первой встрече.

Эммануэль отметила, что она возбудилась гораздо быстрее, чем обычно, ей нравилось целоваться с девушкой. Ее тело пронзила дрожь, она вся превратилась в дыхание, осязание и вкус. Каждая ее клеточка хотела пить любовный напиток и напоить своими соками партнершу.

Рука незнакомки расстегнула ее платье, ладонь устроилась между грудей. Эммануэль опасалась лишь одного: чтобы неожиданная неуместная скромность незнакомки не остановила эту руку на полпути, не удержала ее от прикосновения к эротическим точкам.

Но у этой девушки с глазами цвета зеленых листьев не было и тени этих глупых сомнений. Без проволочек ее ладонь ощупала грудь и принялась ее ласкать, нежно поглаживая. Ее пальцы коснулись края груди, а потом ухватились за сосок. Они надавили на него довольно сильно, но потом пальцы снова начали нежно поглаживать кончик соска. Осознав произведенный эффект, девушка продолжила эти движения, дополнив их легкими вибрациями. Ее пальцы двигались размеренно, повторяя движения раз за разом, до бесконечности. Казалось, это длилось целую вечность. Эммануэль желала только одного: чтобы ласки не кончались.

Она едва слышно застонала, но рука незнакомки тут же утешила ее, убаюкала, укачала.

Теперь настала очередь другой груди. К ней девушка применила другую тактику, изобрела новые движения, довела свое мастерство до совершенства. Эммануэль уже едва сдерживалась, и в итоге ее голова легла на плечо светловолосой вакханки, чтобы унять всхлипывания, которые вызвало нежданное удовольствие.

Как только девушка прекратила свои ласки, Эммануэль испугалась, что ее оставят одну. Она действовала решительно: сняла пояс, расстегнула до конца платье и взяла руку, которая уже подарила ей наслаждение. Эммануэль направила руку незнакомки вдоль своего живота к плотному волосяному клубку, из которого можно было прясть, ткать, который можно было расчесывать, пропаривать, лощить, взбивать и делать все, что захочется.

Но тут соблазнительница воспротивилась. Она вдруг снова схватила обе груди Эммануэль, и это обладание сделало ее хозяйкой положения. Она снова начала ласкать ее соски.

И она достигла еще более впечатляющего успеха, чем раньше. На этот раз стоны Эммануэль были куда громче. Девушка прервала эти крики новым поцелуем. Рука же ее ни на миг не прекращала свои движения.

Ее пальцы коснулись влагалища Эммануэль, потом погрузились в него, повернулись, вышли и снова вошли. Длинные пальцы девушки касались то одной, то другой стенки влагалища, погружались все глубже, находя нужный ритм и самое чувственное место. Потом соблазнительница с зелеными глазами вытащила пальцы и облизала их. Затем она дала облизать их Эммануэль, прикоснувшись в ее губам, а потом сунув их поглубже в рот, чтобы Эммануэль прикусила их зубами. Ноги Эммануэль не дрожали и не слабели. Она привыкла кончать стоя. Достаточно быстро, достаточно бурно, достаточно долго.

Ей даже показалось, что светловолосая красавица сама готова упасть на колени, а потом распластаться по полу. И тогда Эммануэль поддержала ее, оживила своей лаской и стала поглаживать ее бедра, живот и грудь, с которой она сбросила тонкий платок.

И даже тогда Эммануэль не слишком осознавала, что они с этой девушкой занимаются любовью стоя. Ей казалось, что они лежат на траве, вытянувшись друг напротив друга, лобок к лобку. Эммануэль лежала сверху. И когда ею завладело желание, она могла свободно ласкать верх тела девушки, ее вульву, могла тереться губами о пупок, где блестели капельки пота. Она могла слизывать их у ребер, проступавших сквозь тонкую кожу.

Эммануэль начала сжимать своими жадными губами эти острые груди, и их сочный вкус заставил ее снова кончить от удовольствия.

Когда из влагалища Эммануэль потек сок, она передвинулась поближе к девушке и прижалась им к ее рту, чтобы та смогла разделить с ней этот триумф любви.

2

– Петра!

Крик прервал волшебный момент.

Он раздался с другого конца комнаты.

Золотоволосая девушка отодвинулась, тяжело дыша, словно пловчиха, испытывающая головокружение на суше.

– Да? – ответила она тоном послушного ребенка.

– Не так давно, – произнес голос, – звонили колокольчики на двери. Кто-то заходил?

– Да.

– Кто?

– Не знаю.

Она спросила у Эммануэль:

– Как тебя зовут?

– Но… Разве ты меня не знаешь? Ты меня не ждала?

– Нет. А зачем ты здесь?

– У меня встреча с Аурелией.

– А, понятно.

Она взяла посетительницу за руку и провела вдоль изгиба комнаты.

* * *

Во втором изгибе пространство было заставлено мебелью. Посередине стоял стол, на котором лежали тюбики, пузырьки и плошки с тщательно разложенными красками, коробки с карандашами, палитры, керамические вазы с кисточками, щеточками, ножичками и длинными палочками из твердой древесины. Рядом лежала замшевая сумка. И почему-то именно она в глазах Эммануэль (она и сама затруднялась сказать почему) еще более символизировала тайну художника, чем другие инструменты, относящиеся к этой профессии.

А может, она вспомнила, как Анна-Мария в самом начале их отношений поэтично называла муштабель[5] la mia verga[6]; но затем, научившись играть в бильярд с Эммануэль, упоминала о нем не иначе как о «своем кие»?

Высокие старые подставки, похожие на скульптуры; мольберты, на которых располагались законченные или незавершенные картины, а также девственные полотна; светильники с ширмами; высокие, искусно сплетенные корзины, заполненные рулонами чертежной бумаги или великолепно пахнущими цветами; листва, торчащая из лакированных вазочек; груды разнообразных цветных подушек; бронзовые блюда со статуэтками из прокаленного камня, будто добытые из центра Земли, металлические украшения – это все, что Эммануэль успела отметить, прежде чем остановиться перед группой из пяти или шести прекрасных женщин, которые окружали Аурелию с бдительностью взвода гвардейцев.

«Амазонки? – вообразила она. – Да нет же! Не могу представить, как эти лучницы прижигают себе грудь, даже из безумной любви к своей королеве».

Та подняла руку и скомандовала:

– А сейчас оставьте меня. Я хочу остаться наедине с Эммануэль.

«Стражницы» ретировались так дисциплинированно, что это лишь добавило им привлекательности. Аурелия посмотрела на оголенные руки и платье гостьи с неприлично глубоким вырезом и спросила:

– Вы не надели вчерашнее платье?

– Оно не хотело меня слушаться, – объяснила Эммануэль. – Я его наказала.

Восхищенным жестом она обвела рукой мастерскую:

– Как же вам повезло, что вы можете работать в такой прекрасной мастерской! Просторной. Спокойной. Уединенной. Сразу понятно, что вы мастер точных линий.

Аурелия спокойно улыбнулась. Эммануэль больше не ощущала скрытого торжества художницы, которое та излучала накануне. И тон Аурелии был совсем иным – умиротворенным и сдержанным.

– Если вы думаете, что мне несвойственны эмоции, то глубоко заблуждаетесь. Если бы это было так, я бы не попросила вас прийти ко мне.

– Я пришла, чтобы стать вашей натурщицей, – напомнила Эммануэль. – Ведь, как мне кажется, модель должна держаться отстраненно. Кстати, мне совершенно непонятно, зачем я вам понадобилась, когда рядом с вами столько прекрасных женщин. Не думаю, что я обладаю чем-то особенным, разве что волшебным платьем.

– Я ищу женщину, которую смогу писать в течение длительного времени и очень тщательно. Ей придется долго позировать, и она не должна меня торопить. Эта женщина должна позволить «препарировать» себя. Я ищу ту, кто позволит себя разделать, я хочу сказать, разрезать на мелкие кусочки.

– Как тот японский гурман – голландку?[7]

– Совсем наоборот. Когда художник слишком увлечен объектом, который пишет, именно он оказывается уничтоженным.

Эммануэль было не так просто заставить изменить свое мнение.

– Нет никаких причин полагать, что вы в меня влюбитесь.

– Однако порой причины замечаешь уже после того, как дело сделано, – ответила Аурелия.

– Могу ли я присесть? – поинтересовалась Эммануэль. – И где?

Аурелия нашла ей оранжевую шелковую подушку и сама села на другую.

– Поймите, – продолжила она. – Когда я говорю о том, что «препарирую» вас, – это не метафора. Я надеюсь, что вы уделите мне достаточно времени, чтобы я смогла изобразить каждую отдельную часть вашего тела. Они будут жить своей, автономной жизнью. Например, на одной картине я изображу только ваши щеки. На другой – ресницы. На следующей – глаза, усыпанные звездами. Ваши зубы и ваши губы. Ваш язык, который тянется к листу, чтобы испить дождевой воды. Ваше ухо, на котором будут видны недавние следы от укусов любящей девушки. Затем шея. Потом локоть. Каждое колено. Нет! Что касается колен, я нарисую десять картин. Или даже сто. Буду повторять раз за разом, как Пикассо – своих фавнов.

Эммануэль рассмеялась:

– Кто заразил вас вирусом поэзии? Марк или Пэбб?

Ах, дрожь моих колен

Предчувствует испуг коленей беззащитных…[8]

А я-то думала, что вы пригласили меня, потому что заинтересовались моей грудью!

– Я оставлю ее для последних картин. Точнее, для предпоследних. На последних будет ваша вагина.

– Уф! – воскликнула Эммануэль. – Я еще легко отделалась. Был момент, когда я испугалась, что имею дело с фетишисткой. Знаете ли, я полна предрассудков. Извращения – не мой конек!

Улыбка осветила голубые глаза Аурелии. Было понятно, что она не собирается так просто сдаваться.

Эммануэль продолжила свою мысль:

– Ведь вы же хотите почерпнуть вдохновение только из отдельных частей моего тела, черт возьми! И покрой моего платья должен помочь вам разложить меня на части, не так ли?

Но ей не удалось взять верх над Аурелией.

– Ваше платье? – удивилась художница. – Думаю, вашему платью тоже нравится показывать ваше тело частями.

Этот очевидный факт заставил Эммануэль вздохнуть:

– Должно быть, такова моя участь. Мне даже не дано выбирать, какие части показывать.

– Но разве прошлым вечером не вы решали, что именно вам надеть?

– Конечно же, я. Но я могла управлять своим нарядом лишь в начале вечера. А потом что-то сломалось, и механизм начал действовать самостоятельно. Случилось настоящее восстание машин! Научная фантастика давным-давно предупреждала нас об этом, и наконец это случилось. К счастью, в моем случае никто не пострадал. И даже не ослеп! Разве кто-нибудь жаловался?

Аурелия вновь весело улыбнулась. Задумчиво помолчав, она спросила:

– Это ваш муж задумал эту хитрость?

Эммануэль скорчила презрительную гримасу:

– Зачем Марку заниматься такими глупостями? Это не для него.

Но Аурелия придерживалась иного мнения.

– Он же рекламщик, – заметила она.

Эммануэль приняла оскорбленный вид:

– Это изобретение не имеет отношения к рекламе. Оно ломает само представление об одежде. Нравственность и порядочность не смогут перед ним устоять.

– Но эти качества не могут устоять и перед рекламой, – отметила Аурелия. – Если это не Марк, то кому же принадлежит это потрясающее открытие?

– Лукасу Сен-Милану.

Аурелия подняла брови:

– Это новый кутюрье? – поинтересовалась она.

– Вовсе нет. Он – и химик и физик. И еще биолог. В общем, биохимик. Если не считать других специальностей. Он молод, как и все гении. И одинок. Но на это есть множество причин. Он даже какой-то дикий, я бы сказала. Поэтому никто о нем не знает.

– Кроме вас?

– Я знакома с ним недавно. Но расскажу вам о нем в другой раз. Когда он доведет до совершенства свою эффектную ткань.

– Мне кажется, что этот материал получился весьма удачным и вполне пригоден и сейчас, – сказала Аурелия. – Это настоящая революция в моде. И то, что платье само решает, когда и какую часть тела обнажить, кажется мне наиболее интересным.

– Я предпочитаю, – твердо заявила Эммануэль, – сама решать, что показывать. И кому показывать.

3

Эммануэль с сожалением произнесла:

– Вчера, к примеру, я хотела, чтобы мое платье увидел Жан. Но он не пришел на вашу выставку.

– Он был там и видел ваше платье.

Эммануэль была очень удивлена.

– Он прятался? Что на него нашло? Я больше ему не нравлюсь?

Аурелия едва уловимым жестом высказала осторожное непонимание:

– Я ничего не понимаю в мужской психологии.

– Вас интересуют только женщины?

– Вовсе нет! Вы же не думаете, что у женщин есть все необходимое, чтобы я интересовалась исключительно ими?

Огорошенное выражение собеседницы, которая, как известно, не была склонна к моносексуальности, казалось, очень развеселило Аурелию. Она спокойно подождала вопроса, который Эммануэль не могла ей не задать:

– А Жан?

– Он – мой муж.

Эммануэль покачала головой, подумала немного, а потом промямлила:

– Да я… Нет, ничего… Я лишь хотела спросить, изменился ли Жан.

Аурелия казалась задетой:

– Изменился? Что вы хотите этим сказать? Разве он без сожалений не делил вас с девушками, которых вы любили?

– И с мужчинами, которых я любила. Но и я их делила с ним, когда чувствовала, что ему это доставит удовольствие. Вы тоже так делаете?

– Не думаю, что он этого хочет.

Эммануэль воодушевилась:

– А это уже вы должны вызвать его интерес! Иначе какого черта вы вообще поженились?

Аурелия так резко наклонилась вперед, что Эммануэль подумала, будто та ее сейчас обнимет. Нет. Тогда, может, укусит? При этой мысли она рассмеялась.

Но Аурелия лишь приблизилась к ней, чтобы придать значимости своим словам:

– Я скажу, когда вы сами расскажете, по какой такой непонятной причине вы развелись с Жаном.

Эммануэль без промедления ответила:

– От любви.

Аурелия опешила. В конце концов она произнесла:

– Интересно… Но от любви к кому?

– От любви друг к другу. Не стоит подвергать риску брак, длящийся более десяти лет.

– Что же, это такой ужасный риск? – почти безразлично спросила Аурелия, которая, казалось, вновь прибегла к неприступной лаконичности, которую наблюдала Эммануэль накануне.

Женщины сидели на подушках друг напротив друга. Голые ноги Эммануэль прикрывала юбка. Она была счастлива, что Аурелия смотрит на них, и хотела, чтобы художнице захотелось к ним прикоснуться. Но сначала она страстно желала увидеть тело Аурелии, формы которого скрывал легкий комбинезон летчика. А эти формы, которые, как догадывалась Эммануэль, были очень красивы.

Они были почти одного роста. Без сомнения, одного веса. И одного возраста? Это было довольно трудно определить, ведь многие женщины практически не меняются с двадцати до тридцати лет. Были ли они похожи? Кажется, они обе опасались, что единственное их сходство – внешность…

Тем не менее Эммануэль упорно искала сходства с Аурелией. Ей хотелось спросить у своей визави: «Вам нравятся мои ноги? Или только колени? Доставляет ли вам удовольствие смотреть на них? Знаете ли вы, что ваш взгляд возбуждает мой клитор и мои соски? Я уже теку. Мне безумно хочется ласкать себя и чтобы вы видели, как я это делаю. Я хочу кончить прямо перед вами, прося лишь о том, чтобы вы продолжали смотреть на мои ноги именно таким взглядом».

Но Эммануэль решила, что Аурелия все же думала вовсе не о ее ногах, хотя продолжала смотреть на них. Она думала о браке Жана и Эммануэль, а также, без сомнения, о своей свадьбе с этим мужчиной. Хорошо было бы, чтобы она смогла понять Эммануэль: тогда бы у нее были причины ее желать. «И хотя она противится, лично я считаю, что мои ноги – лучший повод хотеть меня. Этого повода будет достаточно для нас обеих!»

Аурелия тихо спросила:

– Сколько, по-вашему, надо жить в браке?

Эммануэль не заставила ждать ответа:

– Пока помнишь, что любовь – это игра. Чтобы уметь над ней посмеяться.

Лицо Аурелии оставалось серьезным, Эммануэль продолжила:

– Зачем вместе стареть, когда уже не смешно?

Аурелия по-прежнему пыталась придать разговору персонифицированную форму:

– То есть вы с Жаном развелись от любви?

– Цель каждого брака – развод, – объяснила Эммануэль. – Некоторые иногда об этом забывают. Или предпочитают пустить все на самотек. Они следуют моде. Хотя, согласно статистике, сейчас круто скучать вместе как можно дольше. Неплохой аванс, если все равно придется расстаться, возненавидев друг друга!

Искренний тон возмущенной Эммануэль вернул Аурелию в хорошее расположение духа. Но все-таки она возразила:

– Разве брак придумали не для стабильности и уверенности в завтрашнем дне?

Эммануэль вынуждена была с этим согласиться. Но все же громко спросила:

– А разве стабильность возможна и вообще желательна, когда вселенная перевозит целые галактики на скоростных поездах? И действительно ли русская рулетка – лучшее успокоительное?

На этот раз Аурелия рассмеялась.

– Вас послушать, – сказала она, – так складывается впечатление, что вы развелись не от любви к мужу, а из-за любви к движению.

Внезапно Эммануэль разнервничалась:

– Не делайте вид, будто не понимаете меня. Если я кого-то люблю, разве я позволю ему привыкнуть к нашим отношениям? Разве бы вам понравилось, чтобы вас любили по привычке? Только потому, что с вами удобно находиться рядом? Что бы вы сказали, если бы влюбленные не захотели слушать друг друга только потому, что они наперед знают, что скажет другой? Настоящая любовь несовместима с бытовой рутиной. Любящий человек всегда найдет чем удивить свою вторую половинку.

– Чувствую, я с легкостью вас полюблю, – заметила Аурелия.

– Потому что вы хотите любить меня по частям. Часть не может стать вечностью. Страшат лишь воображаемые крайности. Мне достаточно мужчины, который скажет, что я для него – все, и я воспарю в облаках. На уроках физики мы знакомились с теорией относительности. Она распространяется и на меня, и это очень хорошо. Мне больше нравится быть относительной реальностью, чем выступать в роли химеры для неисправимых мечтателей.

* * *

Эммануэль неожиданно соскользнула со своей подушки и привалилась к подушке Аурелии.

– У меня, – она продолжила свой монолог, – одна любовь не убивает другую. Я украшаю старую любовь новыми деталями, которых ей не хватало. Я насыщаю эту любовь еще одной относительностью. Я делюсь с мужем теми моментами счастья, которые получаю от любовников. То же самое происходит, когда я развожусь. Я дарю своему старому партнеру возможность узнать перемены, произошедшие во мне благодаря моему новому мужу. Я не отдалилась от Жана, и мне трудно долго его видеть. После многих счастливых моментов, пережитых вместе, я поняла, что ничто и никогда, ни время, ни расстояние, не разделят нас. Мы можем постоянно менять место жительства, но никогда не расставаться.

Она посмотрела в глаза Аурелии.

– Я бы не говорила вам о нашей любви с Жаном, если бы не знала, что вы тоже любите друг друга, – завершила свою мысль Эммануэль. – Я рада, что вы с Жаном теперь пара, как и мы с Марком. Настанет день, и вы пригласите меня к себе. Тогда я увижу его еще более страстным, чем раньше, когда он был со мной.

– День? – удивилась Аурелия. – Как? Вы говорите о другом дне? А почему же не сегодня? Вы и так заставили меня слишком долго ждать!

4

Аурелия протянула Эммануэль руку, чтобы вместе с ней подняться с дивана. Ее голос казался более приветливым и непринужденным. Она поинтересовалась:

– Вы не голодны? Что скажете, если мы сделаем Жану сюрприз прямо во время обеда?

Эммануэль задумалась лишь на мгновение:

– У меня встреча с Лукасом… А, ничего! Приеду позже.

Она позвонила и быстро перенесла встречу на другое время. Потом Эммануэль расстегнула свое платье-рубашку на четыре пуговицы сверху, до груди, и четыре пуговицы снизу, до бедер, затем спросила:

– Пойдем к вам? Это далеко?

– Жан обедает в ресторане. Мы будем там через двадцать минут.

* * *

Они нашли Жана за столиком, он пил кофе.

– Жан! – вскрикнула Эммануэль и уселась к нему на колени еще до того, как он успел на нее взглянуть.

Он остался неподвижен, с поднятыми руками, отодвигая наполовину полную чашку с кофе, чтобы не дай бог не расплескать ее: его тело охватила дрожь. Спустя мгновение он рассмеялся, позволил Эммануэль обнять себя, взял ее за волосы и, оттянув их назад, внимательно посмотрел на пылкое лицо, а затем вновь рассмеялся:

– Откуда ты здесь? Где ты была все это время? Ты избегала меня? Я тебя чем-то обидел?

– Вовсе нет! Что ты! Можно сказать, что я повышала свою квалификацию.

– Потом обязательно расскажешь. Я видел тебя вчера. Ты неплохо выглядела.

– Тогда почему ты ускользнул?

Вместо ответа он обратился к Аурелии, которая села напротив и смотрела на них:

– Ты привела ее силой?

Та отрицательно покачала головой. Тогда Эммануэль насмешливо-официальным тоном объявила Жану:

– Мы с Аурелией делаем все с полного обоюдного согласия и по своей воле.

– Там, где Аурелия, всегда все прекрасно, – заметил Жан. – Как давно вы друг друга знаете?

– Целую вечность, – заявила Эммануэль.

Жан потормошил ее:

– Вставай, а то я сейчас свалюсь со стула. Хотите чего-нибудь поесть? Или выпить?

– Не сейчас, – отрезала Эммануэль. – Пойдемте к вам, здесь шумно.

– У меня работа, – сказал Жан.

– Перенеси на другой раз, – вмешалась Аурелия. – Давайте вместе проведем вторую половину дня.

Жан, не споря, оплатил счет, взял папку, лежавшую на столе, попросил официанта вызвать такси, обнял Эммануэль за плечо, а Аурелию за талию, и направился вперед, приветствуя кивками головы завсегдатаев, отрывавших глаза от газет или папок, чтобы поверх очков проследить за этим волнующим трио.

Машина переехала на другой берег, но маршрут Эммануэль не интересовал. Она изучала Жана так, будто он вернулся на космическую станцию после выхода на орбиту.

– Ты не поправился и не похудел, хорошо выглядишь. Загар сошел. Мне было интересно, есть ли у тебя борода. Ты всегда говорил, что хочешь отпустить ее в старости.

– Действительно, я так и намереваюсь сделать. Когда стану старым.

– Когда мы разведемся, – уточнила Аурелия, улыбнувшись Эммануэль.

– Можете жить спокойно восемь с половиной лет, – подсчитала та.

– Это точно, – улыбнулся Жан. Чем ты сейчас занимаешься?

– Теперь – только переводами, – извинилась Эммануэль.

– Тяжелые времена, – весело посочувствовал Жан.

5

Квартира была огромной и почти пустой, она совсем не походила на художественную галерею. Эммануэль заметила лишь одну картину Аурелии. Остальные шедевры принадлежали художникам, имена которых Эммануэль определить не могла, за исключением Луизы Занибелли и Пьера Молинье.

На столике, заполненном бумагами и книгами, ее внимание привлек огромный многогранник из незнакомого ей материала, чьи тридцать граней в виде ромбов, казалось, светились разными оттенками.

Эммануэль не стала подсчитывать грани этого странного предмета, она также не видела ничего плохого в вызове, который эта фигура бросала эвклидовому пространству. Она еще помнила научную переписку, перевод которой она только что закончила. Там присутствовала формулировка, которая очень ее рассмешила:

«Почти периодические объекты периодичнее, чем непериодические объекты».

Тем не менее она обратилась к Жану – инженеру, находившемуся в курсе всех технических новинок. По крайней мере, он был таким, когда жил с ней.

Она спросила:

– Откуда у тебя этот триаконтаэдр?

– Я же талантливый мастер, черт возьми! – ответил он. – Или у меня руки не из того места растут?

* * *

Поскольку разговор зашел о работе, Жан поинтересовался:

– Почему ты зарабатываешь фрилансом? Твой муж успешный рекламщик, и, мне кажется, он вполне может обеспечить вас обоих.

– Нельзя любить того, от кого зависишь, – объяснила Эммануэль.

Зря она это сказала. Жан тут же вспомнил эту цитату. И ответил другой, от той же датской романистки:

– «Я без ума от любви! Но доверие! Без доверия нельзя даже выпить чаю со старой дамой».

«Надо же! – подумала Эммануэль. – Этот мужчина ничего не забыл. И это хорошо!»

– Не откажусь от чая, – тут же парировала она. – Но, надеюсь, у вас есть и бутерброды. У меня от любви к тебе свело желудок.

Вместо чая Аурелия принесла шампанское и бутерброды с рыбой. Они с Эммануэль сели рядом на коврике.

– А где же ваши картины? – спросила гостья. – Я имею в виду то, что вы нарисовали до вчерашней выставки. Я здесь ничего не вижу.

Жан опередил жену:

– Публика раскупает картины Аурелии. Она признанный творец.

Эммануэль энергично закивала с набитым ртом. Проглотив бутерброд, она уточнила:

– Художник, который не соблазняет, – вовсе не художник. Искусство существует, чтобы изображать неописуемое искушение, перед которым невозможно устоять. Я презираю художников, которые не способны наделить свои творения особой энергетикой, благодаря которой их хочется желать.

– Но, помнится, ты любила говорить, – напомнил ей Жан, – что только искусство способно наглядно представлять будущее.

– Я не изменила своего мнения. Но не думаю, что будущее будет фригидным.

Аурелия задала следующий вопрос с осторожностью, которую Эммануэль посчитала излишней:

– Не кажется ли вам, когда вы смотрите на мои картины, что желание не имеет пола?

– Я не следую моде, – ответила Эммануэль, – я питаю слабость к красоте. Но воплощать красоту – не мужской удел.

– Хм! – возразил Жан. – Тебя просто окружали хорошие мужчины.

Он по-турецки сел рядом с женщинами.

– Кстати, теперь, когда у тебя ревнивый муж, ты ведь не можешь иметь любовников?

– С чего ты взял, что Марк ревнивый? – засмеялась Эммануэль, но потом невозмутимо уступила. – Я теряюсь в их числе…

– Понятно! – прервал ее Жан. – Почему же ты не хранишь верность мужу?

– Я всегда была верной, – подхватила Эммануэль. – И я остаюсь верной тебе, когда занимаюсь любовью с Марком, потому что остаюсь верна себе. Я так же верна Марку, когда развлекаюсь с любовником, потому что и тот и другой – часть меня.

– То есть у тебя по крайней мере один любовник? И хотя то, что он один, кажется мне странным, это тебе подходит больше, чем супружеские ограничения.

Эммануэль обратилась к Аурелии:

– Почему Жан смеется над моим темпераментом и в то же самое время считает глупым, что у вас нет любовника, помимо него?

Аурелия ответила с серьезным видом:

– Я тоже его об этом спрашивала, на что он мне ответил вашими словами, которые я помню наизусть. Вы сказали так: «Я занимаюсь любовью, будто леплю статую: не буду же я лепить лишь одну? Будь я поэтом, то высказывала бы нежность стихами. Будь я художником, то обогащала бы реальность форм и воображаемых цветов. Но я Эммануэль, и я оставлю на Земле след своего тела…» Очень мудрые слова, не так ли?

Слова юной Эммануэль, процитированные Аурелией, заключали в себе невероятную нежную силу, которая перенесла нынешнюю Эммануэль далеко от этого надежного дома и солнечного дня: в дождливый день на реку Чаупхрая, в лодку из тикового дерева, где она догадалась о том, что отличается от других женщин, и предположила, что многие другие отличаются и будут отличаться от нее еще больше, чем сейчас Аурелия. Она ответила хозяйке дома:

– Если у вас не получалась картина, что вы думаете? Может быть, так: «Мне все равно. В следующий раз все получится. И этого будет достаточно»? Или эта неудача заставляет вас так страдать, что вы вообще не хотите больше рисовать?

Аурелия ответила лишь дружеской улыбкой, которая помогла Эммануэль продолжить свою мысль:

– Как для вас уникально каждое произведение и его потеря невосполнима, так и для меня ни один мужчина и ни одна женщина из тех, кого я любила, не могут заменить друг друга и не заполнят пустоты забвения. Мне нужны все, кого я люблю и кого любила. Все. И я тоже им нужна.

– Именно поэтому я привела того, кто думал, что забыл о вас, – произнесла Аурелия.

Жан не захотел обращаться к прошлому.

– Я не люблю пускаться в воспоминания, – заявил он. – Мне не так уж интересно вспоминать прошлую Эммануэль. Мне гораздо интереснее свежий взгляд – увидеть, что вы можете дать друг другу. Это будет совсем новым ощущением, потому что вы только теперь оказались вместе.

– И тебе будет интересно, даже если мы займемся друг другом без тебя? – спросила Эммануэль.

– Ты же знаешь.

Затем он с насмешливой улыбкой добавил:

– Но не сегодня.

Эммануэль, казалось, задумалась над причиной этого ограничения. Жан наклонился к ней:

– Разве ты еще не заметила? У мужчины с эрекцией нет принципов.

Она изобразила приятное удивление:

– Это я на тебя так подействовала? Сейчас?

Затем она повернулась к Аурелии и вопросительно подняла брови, будто это она, а не Жан должен был подтвердить такое положение вещей.

Аурелия притворилась смущенной, и Жан настоял:

– Вы не можете все время принимать решения сами. На этот раз я сделаю выбор.

Он взял их за локти и резко встал, заставляя встать и женщин. Затем решительным движением развернул их к себе и объявил:

– Я выбираю обеих.

Они продолжали молча смотреть друг на друга, и Жан поспешил уточнить:

– Обеих сразу.

6

Эммануэль вдыхала запах обнаженного тела Аурелии.

Он напоминал ей запах теплой гальки тропических пляжей, когда стихает морской ветер, закрываются цветки плюмерии и воздух становится каким-то ватным.

«Нет двух похожих тел, – подумала она. – Чтобы действительно понимать, что такое любовь, нужно потрогать все тела, почувствовать их разницу, найти их красоту и потерять ее. Чтобы узнать, что такое любовь, нужно понять, что ничего никогда не бывает одинаковым. Безусловно, женщина любит мужчину по-другому, нежели женщину. Но я никогда не любила одного мужчину или одну женщину больше одного дня. Как только их руки перестают меня ласкать, они вновь становятся для меня незнакомцами, которых предстоит узнать. При каждом новом поцелуе рот становится другим, он уже не такой, как прежде. Каждый раз – как в первый раз. Меня еще не лишали девственности».

Она продолжила размышлять:

«Желать, чтобы любовь длилась вечно, – это значит желать невозможного. Единственное исполнимое желание – вновь полюбить, как будто снова бросить игральные кости, будь то тот же мужчина или другой, одна женщина или несколько амазонок. Любовь преображает человека, делая из него произведение искусства, ради этого стоит рискнуть».

* * *

Но Аурелии она ничего не сказала. Любовь – это действие, слова лишь отвлекают.

Действия не изобретают, так как способы любить не бесконечны: изобретают мысли.

Именно поэтому мысль Эммануэль укоренилась, проросла и расцвела очень быстро, потому что она занималась любовью, которая не присутствует в холодных телах, которые не способны разжечь искру страсти.

Лучше думать, что ее тело становится жаром и песком под пламенем дыхания.

* * *

Аурелия любила Эммануэль, как любят человека, в котором слишком долго сомневались.

Она не могла поверить, что ее грезы, то, о чем она мечтала до их встречи, вдруг стали явью. Она не желала ее по-настоящему до того момента, как они очутились рядом в этой комнате, на квадратной кровати, где Эммануэль была не только женщиной, которой Жан обладал в прошлой жизни, а той, кого Аурелия желала именно сейчас.

* * *

Каждая из них хотела понравиться другой, потому что ревность, сложная, мрачная и вульгарная, из-за которой, как того требуют обычаи, бывшая и настоящая супруги одного мужчины должны соперничать друг с другом, внушала им обеим огорчение и отвращение.

Но, бросив вызов этим жалким светским обычаям, они, не сговариваясь, показали себя умными и свободными женщинами, избежав предлогов для мелочного соперничества и глупого разочарования. Они доверились логике и хорошему вкусу, чтобы сблизиться – шаг за шагом, без опрометчивой спешки…

И вот их тела устремились друг к другу, сами поторопили события и быстро пришли к цели, которую они предполагали достичь посредством поступательного развития.

Эммануэль подумала, что выражение «положить ноги на шею»[9] лучше, чем она предполагала, подходит к их сближению с Аурелией. Ноги Эммануэль на шее у Аурелии. Ноги Аурелии на шее у Эммануэль. Самый краткий путь между двумя женщинами.

* * *

Женщины крепко обнялись, лицом к лицу, грудь к груди. Их сердца бились в унисон. Затем они переплели ноги наподобие ножниц. Когда Эммануэль принимала эту позу, она всегда вспоминала, как Марио Серджини опровергал эпиграмму Марциала:

Inter se germanos audit conjugere cunnos

Mentrique virum prodigiosa Venus…[10]

Флорентиец говорил, что Сапфо занималась этим не для того, чтобы имитировать мужчину, а чтобы преодолеть унылые нормы природы. Женское удовольствие изобрели лишь на восьмой день Сотворения.

В который уже раз Эммануэль возмутилась, что есть женщины, из страха отказывающиеся от несравненных открытий, которые принесло бы им это приключение: ласкать женщину, целовать ее, не спеша играть языком с ее вагиной, испить ее дивные соки, почувствовать, как трутся друг о друга вульвы.

Ей хотелось крикнуть этим невеждам:

«Трусихи, неужели вы никогда не задумывались над тем, чему одна грудь может научить другую?» Но ее рот был занят. В любом случае она больше не могла говорить, да никто ее бы и не услышал.

* * *

Никто, кроме Жана. Он не был женщиной, однако прекрасно понимал их, иногда даже лучше, чем они понимали друг друга. Он решил воспользоваться ситуацией.

Эммануэль чувствовала, как член Жана трется между ее грудями и грудями Аурелии. И она сделала вывод, что он дошел до точки, когда ему уже не нужно было на них смотреть.

Занимаясь любовью с Аурелией, она не переставала представлять, как Жан смотрит на их наслаждение и мастурбирует. Она знала, что это происходит так интенсивно и так быстро, что в любой момент можно было ожидать, что его сперма очутится на ее волосах или на лице, на шее или на ягодицах.

Когда они были женаты, Жан часто кончал на нее. Причем они друг друга не касались, лишь смотрели или иногда обменивались парой слов.

Она вспомнила, как признавалась ему в невероятных вещах, мастурбируя перед ним часами, днями напролет. Она умолкала лишь для небольшой передышки, а потом рассказывала о встрече с какой-нибудь девушкой или парнем, красивым, как, например, Тадзио, о котором она ему еще не рассказывала.

Она встретила этого нового поклонника десятью днями ранее на берегу моря. Сначала он был застенчивым; затем стал приходить туда каждое утро, чтобы встретиться с ней, потому что уже не мог не видеть ее. Эммануэль не смущало присутствие людей, она открыто демонстрировала свои формы и свои ласки. Свидетели лишь усиливали ее волнение и наслаждение.

Она заставила Тадзио снять футболку и загорать перед ней голышом. Эммануэль позволила ему скрыть эрекцию под песком. Затем, по мере того, как он все более возбуждался, не сводя взгляда с ее груди, с ее плоского и мускулистого живота, с черных кудряшек на лобке, она увидела, как бедра парня, несмотря на все его усилия, начали дрожать. Слева направо и сверху вниз. Сначала – незаметно, а затем – все более и более явно.

Тогда она спросила, не причиняют ли ему боли частички ракушек, крупицы горного хрусталя и розы пустыни, спрятанные в песке дюны. Он не ответил. Эммануэль сказала: «Дай посмотреть». Он немного повернулся на бок, но этого было недостаточно. Она мягко успокоила его и попросила повернуться еще больше.

Она была готова увидеть крупный член юноши, но даже представить себе не могла, насколько он велик. «Хвостик у молодых людей растет быстрее остального тела?» – громко спросила она. Он покраснел и что-то пробормотал, думая лишь об одной вещи, сказать о которой не решался.

Чтобы помочь ему, Эммануэль взяла в руку его аномально большой член и сжала, не шевеля пальцами. Но вдруг парень издал стон и сам начал двигать членом в руке Эммануэль.

Она не стала перехватывать инициативу и позволила ему продолжать. Девушка лишь все сильнее сжимала его член, пока сладострастное семяизвержение не избавило их от любовного напряжения.

Эммануэль вмешалась в процесс лишь для того, чтобы направить на свою кожу этот обильный поток расплавленного жемчуга, который она оставила в виде перламутрового украшения на своем голом теле, выставленном напоказ для посетителей пляжа, которые захотят мастурбировать.

«Я сохраню твою сперму, чтобы ее слизали другие», – говорила она Жану, когда он, бывало, кончал ей на лицо.

«Не проникай в меня, пока я не забуду ощущение твоего члена в своей киске и вкус твоей спермы на языке, – нежно говорила она ему. – Я хочу попытаться сделать так, чтобы ты потерял голову. Смотри, вот моя дырочка… Она вся влажная и готова тебя принять. Мастурбируй до изнеможения! Когда в твоем члене не останется ни капли твоей старой спермы, ты вновь наполнишь мою вагину, которая теперь уже другая. Ты можешь изменить, и никто не упрекнет тебя в развязности. Ты трахнешь женщину, мужем которой был еще совсем недавно. Ты без зазрения совести воспользуешься красотой ее тела – как мимолетный гость, который воспользовался кроватью своего старого друга. А я, как молодая супруга, отдамся требовательному незнакомцу, как в день своей свадьбы, и приложу все силы, чтобы доставить ему такие удовольствия, на которые он и надеяться не смеет. А этот неожиданный любовник постарается доставить наслаждение мне. Мой лучший любовник! Он даже лучше тех, кто будет любоваться слоем твоей спермы на моих ресницах».

* * *

Эммануэль уже довольно давно отвыкла от тела Жана. Но сегодня она вновь почувствовала его страсть, от которой покрылась мурашками, как от горячности того неожиданного любовника, которым она ему недавно хвасталась.

А этот любовник был самым лучшим, потому что он не стал думать, с кем ему заняться любовью, и сравнивать их. Более того, он не пытался их разделить. «Обеих сразу», – сказал Жан. Он присоединился к их ласкам, терся членом между их грудями. Эммануэль еще плотнее прижала свои ноги к ногам Аурелии и надавила клитором на бедро, которое сжимала бедрами. Затем она проникла языком в рот своей любовницы, облизала ее небо, чувствительные места за щеками, в безумном порыве мечтая достичь горла.

Ее соски терлись о соски Аурелии. Сможет ли она довести ее до оргазма, чтобы тот случился одновременно с оргазмом Жана, который все более распалялся, елозя членом между грудей обеих женщин?

Получилось! Все трое поперхнулись, оглушенные победой, добытой честно, без всякого жульничества.

7

Жан не позволил Эммануэль уйти.

– Нужно все сделать сегодня, – торжественно заявил он.

Потом объяснил почему:

– Идеи никогда не повторяются.

Его идея была проста.

– Я хочу вас трахнуть, – заявил он.

Но он поставил условия:

– Но не одну за другой. Вдвоем.

После этого Жан пояснил свою мысль:

– Когда я занимался любовью с каждой из вас, то это была лишь подготовка к важному событию – теперь мы будем делать это втроем.

Никто не стал ему возражать.

Однако Эммануэль засомневалась, потому что не хотела вновь переносить встречу, которую она назначила своему химику.

– Ты сможешь встретиться с ним и завтра, – начал уговаривать ее Жан. – Ученый может и подождать.

– Нет, – сказала она. – Я хочу встретиться с ним сегодня. Нужно все сделать сегодня. Я прекрасно помню твои слова.

Она позвонила ученому:

– Марка не будет до полуночи. Я могу, если захочешь, поужинать с тобой.

Видимо, химик согласился, потому что она, больше ничего не объясняя, с улыбкой окончила разговор.

Затем Эммануэль напомнила Жану и Аурелии, что они не все ей рассказали:

– Я все еще не знаю, почему вы поженились.

– Потому что сейчас время предаваться разврату, а не вопросам, – ответил Жан.

Но Эммануэль настаивала:

– Кто кого встретил первым?

Жан призвал в свидетели Аурелию:

– Прости ее, в ней заговорил математик.

Затем он повернулся к Эммануэль и прервал ее:

– Мы не рассказываем про свою жизнь.

Пришлось сменить тему. У них хватало общих интересов, менее тривиальных. Одним из них был вкус к женщинам. Тема была им очень близка, поэтому они не смогли говорить о ней долго и перешли к делу. Тела любовников вновь быстро сплелись.

* * *

Не сговариваясь, женщины тут же обняли Жана с двух сторон, так, как будто они долго тренировались. Они ласкали Жана четырьмя руками, четырьмя ногами, четырьмя грудями, четырьмя губами, четырьмя рядами зубов, совместной лаской ресниц, волос, животов, утроб, вагин, огня.

Затем они распределили между собой его тело.

Одна из них прижалась к его груди и начала сосать его язык, осаждая его проникновенными атаками и покрывая слюной.

Другая умело играла пальцами с его пенисом, который вновь обрел твердость. Затем – губами. Затем – всем своим ртом, да так решительно, что, казалось, она пыталась довести его до оргазма. Но женщина знала, что в конце концов он будет делать то, что захочет.

Пока вторая прибегала к любимым ласкам, первая проворно передвинулась вверх, чтобы очутиться прямо над его ртом, и дала ему свою вульву. Ее длинные половые губы приникли к чувственным губам мужчины, чтобы соединиться в едином поцелуе.

Мужской язык, который раздвинул провоцировавшие его губы, был настолько выносливым и закаленным, что казалось, будто это фаллос. Он проникал в слизистую оболочку Эммануэль в том же равномерном ритме, с которым Аурелия продолжала погружать его член в свое горло, заставляла его пульсировать, словно вырванное сердце в руках сладострастной жрицы майя.

Теперь Аурелия хотела запоздало ответить на вопрос Эммануэль: сказать, что Жан увлекся ею из-за незаметного возбудителя, который находился у нее во рту и которым она ласкала его член. Если бы рот Жана был в этот момент свободен, он заявил бы, что женился бы на Аурелии, даже если бы та была русалкой, с которой невозможно спариваться, Лилит, которая питалась лишь спермой[11], или другой великолепной глотательницей, обещанной грешнику Писанием. Но Жан был не в том положении, чтобы воплощать свои образы в слова, так как рот ему заткнула не менее прожорливая вагина.

Однако, когда стоны Эммануэль, пронзенной языком Жана до самых недр, прекратились, он взял ее за бедра и приподнял над собой, чтобы опустить щель ее влагалища на свой член.

Тогда Аурелия согласилась выпустить его пенис изо рта и двумя мастурбирующими его руками направить в лоно своей подруги. Затем она всем своим весом надавила на ее ягодицы, чтобы член проник как можно глубже. Аурелия распласталась вдоль тела своего мужа и начала страстно шептать ему на ухо:

– Кончи в нее! Кончи в нее, как я люблю! Отдай ей всю свою сперму. Наполни ее за меня. Пусть она останется нанизанной на тебя, чтобы не покидать нас больше!

* * *

Но Жан ее не слышал. Не отрываясь, он откинул Эммануэль назад, на спину, обнял Аурелию и заставил ее поместиться между ним и девушкой, которую они делили между собой. Жан положил ноги Аурелии на ноги Эммануэль, во всю их длину, чтобы оставить наиболее широкий угол, то же самое сделав и с руками. Оба тела теперь лежали одно на другом, рот ко рту, грудь к груди, лобок к лобку, как Андреевский крест, чьи части представляли собой спаренные части тела.

Руки Жана легли по бокам их талий, достаточно тонких, чтобы его вытянутые пальцы ухватились за них и заставили прижаться друг к другу.

Уверенный в своей хватке, Жан сперва начал входить и выходить из Эммануэль, пока на него не нахлынули развратные чувства, которые, как он знал, она умела в него вселять. «Я помню этот же член, помню, как это же влагалище уже было в моей сперме! Что может быть лучше девственницы или самой разнузданной гетеры?»

Однако он вышел из нее и без промедления вошел в Аурелию. Он подумал, что получает совершенно иное удовольствие: более порочное, одурманивающее, чрезвычайно похожее на то, которое дарит его язык. Оно было так прекрасно, что эта женщина покорила его с самого первого занятия любовью. Казалось, невероятный скачок эволюции наделил ее ртом богини Фавны с двух сторон ее тела!

Едва почувствовав приближение оргазма, он вновь сменил лоно.

Теперь Жан лишь единожды нырнул и вынырнул из него, затем вошел в другое, получив от него такое удовольствие, что чуть не кончил. Но в последний момент он вновь вынул из него свой член и вернулся к Эммануэль.

Он так умело выполнял этот обмен, что ему казалось, будто он занимается любовью не с двумя, а с одной женщиной – красавицей с двумя телами и двумя талиями. Женщиной, подходы к которой были выстланы пеной и так отличались друг от друга, что казалось, будто они принадлежали разным существам. А может, убеждал он себя в чувственном опьянении, так оно и было!

«Нужно помнить об этом феномене! – говорил он себе. – Не дать этому чудесному гибриду рассыпаться. Нужно возбудить у него желания и оставаться единым целым!»

Зная Эммануэль, он понимал, что это будет нелегко… Следовало ей напомнить, что в любви бывают и хорошие привычки.

В любом случае ему без труда удастся убедить своих партнерш, что этот опыт стоил многого. Вибрирующие бедра, которые Жан держал в своих руках, ноги, лежащие на других ногах, дикие стоны, которые один рот заглушал в другом, жар женщин-фавнов и крики нимф заявляли об их интимном удовольствии достаточно, чтобы он не боялся – сегодня, по крайней мере, – жалоб своих любовниц на то, что им приходится делить одного мужчину.

* * *

«Это действительно один мужчина и все тот же мужчина? – удивлялась Эммануэль, чей разум был затуманен бесконечными сладострастными спазмами. – Каждый раз, когда его фаллос возвращается в меня, он становится тверже, теплее, он разбухает и напрягается, становится нежнее и заходит еще глубже. Разве возможно, чтобы я забыла об этом?»

И еще она подумала: «Как же прекрасно шлепают по мне ягодицы моей наездницы, когда я передаю ей партнера! Теперь она не сможет убедить меня в том, что ее колчан не создан для стрел мужчины!» Вскоре всякие мысли оставили Эммануэль, и она кончила, так и не решив, что ей нравится больше: член Жана или тело Аурелии.

Когда же они начали так сводить ее с ума?

Как ей выпал этот шанс?

Какой закон или какое нарушение правил привело ее к этому моменту совершенства?

Какая цепь случайных встреч, какая игра зеркал, какая шутка, какое опьянение, какая счастливая луна и каменная Аурелия, какие пройденные бесконечности и непривычные многогранники привели ее в эти алгебраические дебри, где удовольствию нет предела и где у любви есть кричащее название: U.x = μx?..

III. Марамуй

1

Рядом с Порт-д’Итали в Париже есть несколько безлюдных улочек, которые лениво тянутся к площади Тополей. Там всегда царили тишина и спокойствие. Если кому-нибудь завязать глаза и переместить его в это место, то он с трудом смог бы сразу определить, в каком городе находятся и к какому веку принадлежат эти конструкции, которые высятся по бокам мостовой, не отбрасывая на нее тени.

Пространство было застроено низкими чопорными домиками, отделенными друг от друга скромными клумбами из тщательно подстриженной герани и бересклетов, огороженных от неуместного тротуара железными решетками или невысокой изгородью. В этих домах всегда жили врачи, бывшие капитаны судов, аналитики из стран третьего мира, часовщики, медальеры с Монетного двора и авторы книг по партеногенезу[12].

Общий стиль зданий выглядел несколько фальшиво. Фасады украшали выступающие веранды. Следует упомянуть и намеренно скромные остроконечные крыши, и аккуратные, но сдержанно-элитарные, если даже не сказать несколько надменные, навесы над ступеньками, ведущими в дом. Входные двери из старого дерева иногда были окованы железом. Здесь царила спокойная и безмятежная атмосфера, дополнявшаяся пением птиц. Все это было бы уместно в консервативном районе Лондона – в Кенсингтоне или в Челси. Но для Парижа этот район был не характерен, особенно если прийти сюда случайно, ведь он располагался в двух шагах от оживленных улиц, где возвышались виллы Эсте и другие фаллические башни, которые больше соответствовали нынешнему «футуристическому» времени.

Благодаря этому контрасту и хорошему настроению, которое посетило ее на этих парижских улочках, Эммануэль и познакомилась с Лукасом Сен-Миланом. В тот день она пришла сюда к эксперту по техническим терминам, который жил на улице де ля Вистюль. В оживленных местах Эммануэль всегда становилась рассеянной, поэтому она немного заплутала, свернув не в тот переулок с проспекта Италии.

Через пару минут она достаточно рассудительно решила немного побродить вдоль этих чудесных улочек, вместо того чтобы сразу бежать на встречу к эрудиту, который вечно опаздывал. В одном из одноэтажных домиков, перед фасадом которого она слонялась, было нечто смешное и откровенно фальшивое, решила Эммануэль. Он выделялся среди прочих построек какой-то неуместностью.

Чем больше Эммануэль на него смотрела, тем больше она замечала в особенностях этого дома какую-то тайну. Старомодная растительность, которая его окружала, была скорее вызывающей, чем невинной. Обманчиво-светлые стекла в раме полукруглого окна не позволяли взгляду проникнуть внутрь, хотя окна не были занавешены шторами. Эммануэль казалось, что даже краска, покрывавшая фасад дома, была какой-то необыкновенной, даже неестественной.

Она подумала, что было бы хорошо сделать этот дом местом действия для одного из ее непристойных рассказов, которые она любила придумывать для собственного удовольствия. Эммануэль решила, что по сюжету этот дом был предназначен для занятий любовью, но приходить сюда должны были только братья и сестры, не достигшие половой зрелости. Или другой сюжет: здесь будет размещаться фабрика роботов, которые влюбились в свою красавицу-хозяйку и доставляли ей оргазм в шестидесяти восьми измерениях посредством своих сканохромных языков.

Размышляя таким образом, она наткнулась взглядом на глупую дощечку деревенского вида, на которой было написано: «Марамуй».

«Я была права, – поздравила она себя. – Эта хибарка очень своеобразна».

– Что вас рассмешило? – услышала она голос позади себя.

Голос был молодым, веселым и доброжелательным. Эммануэль обернулась и увидела перед собой высокого молодого человека с черными бровями, острым носом, плотно сжатыми губами и массивным подбородком. Он был одет в коричнево-серый спортивный костюм. Ей показалось, что он был совсем ненамного моложе ее. Не красивый, но довольно приятный. От него исходила некая беспокойная сила, а дружелюбные глаза скрывали слишком выдающиеся скулы. В целом молодой человек казался несколько угловатым.

– У меня есть подруга по имени Мара, – произнесла Эммануэль, не вдаваясь в объяснения.

– Вот оно что… Марамуй? Если хотите знать, так называется мельница рядом с Баржемоном, в департаменте Вар.

– И как это связано с надписью на табличке?

– Я там родился, – сказал он.

Она подошла поближе.

– Так вы здесь живете?

– Судя по всему, да.

Эммануэль не смогла удержаться от расспросов:

– И чем же вы занимаетесь?

Сначала ей показалось, что вопрос молодому человеку не понравился. Он как-то подозрительно посмотрел на Эммануэль, но затем продолжил:

– Хотите посмотреть?

Эммануэль подумала: «Мое любопытство до добра не доведет».

Но она тут же себя оборвала:

«Но это же не значит, что нужно останавливаться».

Тогда молодой человек открыл решетку ограды и пригласил ее пройти первой. Она почувствовала себя очень храброй, переходя твердым шагом эту своеобразную линию невозврата. Однако она была уже не такой смелой, когда увидела, как мужчина достал ключ, словно от сейфа, и кончиками пальцев пощупал его стержень, прежде чем вставить его в замок входной двери. А потом Эммануэль стало совсем не по себе, когда она обнаружила, что щеколда обита стальной обшивкой – дом был защищен от воров гораздо серьезнее, чем жилище обычного гражданина.

– Вы так боитесь, что вас ограбят? – поинтересовалась она.

– Я боюсь, что у меня могут украсть все оборудование, – ответил молодой человек, не делая из этого никакого секрета.

У Эммануэль не было больше нужды ни о чем спрашивать, потому что она вдруг перенеслась в самое сердце персонифицированной Силиконовой долины. Скорее, даже не персонифицированной, а миниатюризированной. Снаружи дом ей показался обычных размеров. Внутри же он оказался просто громадным. Осматривая его, Эммануэль не могла не подумать об английской автомобильной фирме, создававшей машины, которые казались внутри гораздо больше, чем снаружи.

Ощущение безграничности складывалось из того факта, что внутри дом не был разделен ни порогами, ни перегородками. Весь его объем, от черного лакированного пола до перекладин крыши, состоял из одной комнаты. Деревянная балюстрада шириной более трех метров и высотой в половину стены окружала все помещение.

Стены же, как и пол с балюстрадой, были облицованы сосной, но не покрыты лаком. От дерева исходил запах свежести, напоминая скандинавский лес. Сразу захотелось вдохнуть полной грудью. Дом был наполнен свежим воздухом, но вот оттуда он шел? Нигде не было видно ни единого окна. Что же до проемов на веранде, то они были, как Эммануэль и подозревала, закрыты изнутри.

Ей казалось, что они вошли в четырехстороннюю галерею через опускающуюся дверцу, которая вела к грузовому лифту, состоящему из единой сосновой платформы, которая покачивалась на четырех чрезвычайно тонких кабелях, сверкающих так, будто они были сделаны из платины. Но Эммануэль напрасно напрягала глаза – она не заметила ничего, что походило бы на механизм лифта. Может, его еще не установили?

Она не стала вникать в детали, потому что вокруг было много чего интересного. Повсюду были разложены разнообразные инструменты. Они аккуратно лежали на длинных столах различной длины и высоты, но выполненных в едином стиле из плотного и прозрачного плексигласа. Эти столы не просто стояли параллельными рядами: они пересекались под прямыми углами, без какой-либо закономерности или симметрии, на манер вертикальных перегородок лабиринта, больше блокируя путь, чем открывая его, заставляя делать лишние повороты и создавая тупики.

Эммануэль быстро осознала, что это расположение, выглядящее случайным, таковым вовсе не было. Доступ к каждому рабочему месту, как и расстояние между ними, – все было рассчитано с математической точностью, которая, как она понимала, соединяла нужные проходы.

Некоторые инструменты были ей знакомы: микрокомпьютеры, электронные зонды, осцилляторы, электроскопы, различные излучатели, мини-лазеры, динамографы, высокоточные весы, измерительные приборы для микровеличин различных свойств. Она заметила также стеклянные сосуды, тигели, пробирки, конденсаторы, инкубаторы, а также большие и маленькие катализаторы химических реакций, скромно стоявшие на боковом столике и возвышающиеся над кранами и умилительными старенькими фильтрами, у которых, видимо, было свое назначение.

Зато большинство других приборов были ей незнакомы, за исключением двух или трех, на экране которых плясали разноцветные кривые. Эммануэль вспомнила, что видела их на иллюстрациях в описаниях, которые она недавно переводила. Но теоретическая подготовка не помогла ей понять назначение всех этих приборов. Хотя, подумала она, ее знания помогут ей не упасть лицом в грязь перед хозяином.

Пройдясь перед механизмами, которые были ей знакомы, Эммануэль непринужденно произносила их названия. Но произведенный эффект оказался совсем не таким, на который она рассчитывала.

– Ааа! Вас ко мне подослали! – пробормотал юноша. – Но мне плевать. То, что вы расскажете своим боссам, не поможет им узнать результаты моих исследований.

Эммануэль застыла в изумлении. О чем это он?

Но спустя мгновение она разозлилась. Назвать ее шпионкой – это уж слишком! Она кинулась на обидчика с явным намерением выцарапать его красивые глаза. Молодой человек отступил назад, отразил ее неловкие удары, сжал запястья и рассмеялся:

– Вас что, не научили карате или кунг-фу? Как-то несерьезно для ЦРУ!

Эммануэль поняла, что он и сам уже не верил в правдивость своих подозрений. Его насмешливо-снисходительный вид ее развеселил. Однако, сохраняя дистанцию, Эммануэль ответила со всей серьезностью:

– Хорошо, сдаюсь! Я раскрою вам свою шпионскую сеть.

Он освободил ее руки и улыбнулся.

– Нет нужды. На этот момент достаточно и вас.

Но Эммануэль с затаенной обидой колко ответила:

– «Достаточно» – это не для меня. Я не подхожу в качестве рациона для выживания. Вместо фастфуда я вас оставлю с пустым желудком.

Он в свою очередь испугался, что его неправильно поняли.

– Я не хотел вас обидеть, – пояснил молодой человек. – Давайте сменим тему.

– От меня не так легко увернуться!

– Я ни от кого не уворачиваюсь. У меня нет на это времени.

Молодой человек говорил правду. Многочисленные приборы свидетельствовали о том, что он действительно много работал. Эммануэль уже жалела о своем вызывающем поведении. И она вновь стала такой милой, что перед ней невозможно было устоять.

– Перед тем как расстаться, – предложила она, – давайте познакомимся чуть ближе.

Юноша стоял с опущенной головой. «Надеюсь, он смотрит на мои ноги, – подумала Эммануэль. Она оглянулась в поисках стула, чтобы присесть и расправить юбку, но юноша ей ничего не предложил. Тем хуже для него! Но в то же время она поняла, что, к сожалению, в этом юноше не было ничего от Адониса.

Стоя в центре лаборатории, чистой, как витрина ювелирного магазина, она вкратце объяснила хозяину дома, откуда пришла, чем занималась и почему так хорошо разбиралась в технике.

– Вот это да! – восхитился он. – Может, зря вы не пошли в научный отдел секретных служб.

– Не начинайте снова! – пригрозила Эммануэль. – Учтите, я и знать не хочу, над чем вы работаете. Я сейчас уйду.

– Чао! – фамильярно попрощался молодой человек. – До встречи!

Юноша проводил ее до выхода.

– Вежливость или предосторожность? – проворчала про себя Эммануэль, пока не услышала, как он издалека кричит:

– Приходите в любое время! Я всегда дома и выхожу лишь для того, чтобы выпить чашечку кофе.

2

Возвращаться в дом-лабораторию Эммануэль не хотела. Но ее снедало любопытство. Девушка сопротивлялась целую неделю, но потом все-таки позвонила в дверь с надписью «Марамуй».

Юноша встретил ее как старую знакомую и показал остальные свои сокровища, а потом пригласил ее встать вместе с ним на площадку лифта.

– Вверх! – скомандовал он.

И деревянная платформа плавно оторвалась от пола. Скользя по тонким кабелям, она начала поднимать пассажиров к закрытому люку.

Платформа бесшумно продолжала работать на полную мощность, пока молодые люди не стукнулись головами о потолок. Подъемник остановился.

Эммануэль обнаружила, что большой балкон обустроен под жилое помещение. Там стояли книжные полки, низкие столики, пуфы. Тонкий матрац с овечьей шерстью, раскрашенный в красные и черные полоски, служил кроватью. Все было очень аккуратно, никакого холостяцкого беспорядка.

В углу была устроена просторная душевая кабинка с различными насадками для душа. Рядом – умывальник, зеркала и шкафчики, расположенные прекрасно как с точки зрения эстетики, так и удобства. На полочке аккуратно лежали зубная щетка с бритвой. Даже туалетная бумага была убрана в шкафчик с подогревом. В противоположном углу находилась другая кабинка, с матовыми перегородками, для туалета и биде.

В следующем пролете был установлен кульман и обустроено место для винтов и рулеток; столы с новыми образцами машин для записи по памяти; целый ряд диктофонов; камеры и прожекторы; галогенные лампы и управляемые световые указатели; картотеки; папки – и опять компьютеры!

И здесь не было ни единого признака беспорядка, ни единой бумажки, не было даже мусорной корзины – просто идеальный порядок!

В последнем секторе квартиры-галереи стояли три телевизора, три видеомагнитофона, каких во Франции было не найти, большой экран и кресло космонавта, чтобы сидеть с максимальным комфортом. Бар с алкоголем, микроволновая печь, стеклянная электрическая плита, холодильник, такой же маленький, как и печь, мойка, спрятанная во вращающемся цилиндре, откидные полки, минимально необходимое количество посуды – все это так незаметно встраивалось в окружение, что Эммануэль почти ничего не заметила.

– Ну что ж! – подвела она итог. – Вы и вправду ни в чем не нуждаетесь. И ни в ком.

* * *

Но в следующий свой визит она изменила мнение. Этот технарь, который, как казалось, нуждался только лишь в одиночестве, не так уж отличался от всех остальных, как она подумала сначала: он страдал от отсутствия друзей и общения.

Он с большим удовольствием принимал у себя Эммануэль и, несомненно, ждал ее визитов. Может, у него и не было времени на любовь, но он мог слушать ее, говорить, смеяться и шутить с ней и даже дал попробовать неповторимый шоколад со сливками.

Он совершенно не был угрюмым. Эммануэль привлекали его простота, открытость и веселость. Но этих качеств было недостаточно, чтобы она к нему приходила так уж часто. Она его навещала вовсе не потому, что ее привлекал его ум, и не потому, что хотела больше узнать о природе его исследований. Нет. Она хотела подружиться с этим гением.

Эммануэль с самого начала поняла, чем подтолкнула его на повторное приглашение: Лукас боялся, что оскорбил ее, назвав шпионкой. Он также упрекал себя в том, что при первой встрече слишком сильно сжал ей запястье. Но юноша был совершенно не жесток. Он, скорее, страдал от переизбытка доброты и вежливости. Сам того не понимая, он инстинктивно искал поводы для самопожертвования.

Эммануэль, разумеется, самопожертвования от него не требовала. Ее намного больше интересовал он сам, чем то, что он мог для нее сделать. Но он так мало о себе рассказал, что ей приходилось заставлять его раскрываться.

Постепенно он поведал ей о своем детстве в Провансе, об учебе в Марселе, поступлении в Калифорнийский университет. Там он пробыл достаточно долго, чтобы завести знакомства и получить необходимые знания, чтобы окунуться в исследования, которые он хотел проводить самостоятельно.

Эммануэль вдруг высказала сомнение:

– А разве в наши дни возможно делать открытия без сотрудничества с научной группой? Неужели на самом деле существуют исследователи-одиночки, способные сделать важные открытия?

– С тех пор как у меня появились возможности делать открытия, я не занимаюсь фундаментальной наукой, – лаконично ответил Лукас.

Эммануэль решила проявить сдержанность и не стала пускаться в расспросы об открытиях Лукаса. Она лишь произнесла:

– Какие возможности?

Он жестом указал на приборы и добавил с мягкостью, которая нивелировала сухость его ответа:

– Я смог обучаться в Беркли, потому что мой отец был богат и стар, а я был его единственным сыном. Ему пришлось умереть, чтобы я подарил свои открытия миру.

Его голос был тверд, но Эммануэль поняла, что юноша страдал от того, что смог продвинуться на научном поприще такой дорогой ценой.

– Люк Сен-Милан умер, – продолжил юноша, – а я продал Марамуй с его оливковыми и виноградными рощами. Я получил достаточно, чтобы, как и хотел, модифицировать этот дом, построенный моей матерью, которую я даже не знал. Я купил все эти приборы и обеспечил себе безбедную жизнь на долгие годы.

Потом тоном, который положил конец воспоминаниям, он добавил:

– Этого более чем достаточно, чтобы завершить мою работу.

А затем, будучи очарованным Эммануэль, он доверительно признался:

– Вообще-то, я уже закончил.

* * *

Но она томилась еще на протяжении многих недель, прежде чем Лукас открыл, в чем состоит его изобретение.

Как только юноша решился на это, он просто спросил:

– Хотите быть первой, кто опробует мою новую ткань?

Эммануэль испытала разочарование. Получается, все эти великолепные приборы, все эти знания, все эти инвестиции, это заточение, секретность и все эти усилия нужны были лишь для нового слова в производстве текстиля!

Лукас заметил, какое впечатление произвели на нее его слова, и расхохотался. Но он часто смеялся…

– Я плохо знаком с высокой модой, – продолжил он. – Вы лучше меня знаете, кому доверить эту ткань, чтобы из нее сшили подходящее вам платье. Если, конечно, цвет придется вам по вкусу.

Она осмотрела отрез, который был свернут в плоский рулон, как в магазине тканей. Цвет? Да, на крайний случай сойдет. Белый всегда можно надеть. Переливчатые отблески этой ткани не были безумно оригинальны, но все же! Она не хотела открыто демонстрировать Лукасу свое разочарование: он потратил свое время и наследство на изобретение синтетических материалов, каких было немало! Ничего революционного они собой не представляли. Лукас без смущения разложил широкий кусок материала и набросил его на плечо и правую руку Эммануэль. Затем он, как заправский кутюрье, обернул ткань вокруг Эммануэль, чтобы она свисала до пола.

Эммануэль застыла с отрешенным видом, идеально соответствуя роли манекенщицы.

Затем она широко раскрыла глаза и приоткрыла рот, но оттуда не вылетело ни звука. Ткань была на месте – осязаемая, холодная на ощупь, хотя на самом деле теплая. Но Эммануэль стала невидимой.

* * *

Эммануэль посмотрела на свою руку, голую ногу и платье из оранжевой кисеи, которое было на ней в тот день: все, что мгновение назад скрывала непрозрачная белая ткань, накинутая на девушку. Все это: руки, платье, ноги – вновь было представлено взору Лукаса, причем ни их форма, ни цвет не изменились.

Она ясно ощущала шов своей юбки, изгиб икры и маленькую ссадину на левом колене, которое она поцарапала накануне в парке.

Интуитивным жестом, ставшим для нее привычным, Эммануэль склонилась набок, чтобы немного приподнять платье на бедре. Но ткань не пропустила ее руку… Однако в тот же момент она почувствовала, как та соскользнула с ее плеча, увлекаемая свои весом. Девушка услышала шорох ткани, упавшей на пол. Но ее нигде не было.

У ног молодого ученого лежала лишь длинная картонная коробка, в торой должна была находиться оставшаяся ткань – но та, по всей видимости, тоже исчезла!

* * *

– Ну, что? – спросил Лукас с триумфом. – Вы упорно продолжаете думать, не осмеливаясь мне об этом сказать, что месье Дюпон де Немур[13] разбирается в искусственном шелке лучше, чем я? Это потому, что вы еще серьезно не изучили мою ткань. Ведь вы начитанная девушка и прекрасно знаете, что все течет, все изменяется! Но я – славный малый, и я сотворю для вас еще одно чудо. Мы повернем время вспять, заставим Землю вращаться в другом направлении и придем туда, откуда начали.

Он хлопнул в ладоши.

И ткань вновь появилась.

Эммануэль прыгнула вперед, чтобы схватить его руки и увидеть, что находится внутри. Но она не рассчитала свои силы и толкнула Лукаса, который, не ожидая такого напора, упал навзничь на пол, утянув ее за собой.

Их губы почти соприкоснулись, Эммануэль захотела поцеловать молодого человека. В падении ее юбка задралась, и девушка почувствовала своими оголенными ногами мускулистые ноги юноши, которые ей тут же захотелось погладить. Желание побуждало ее обнажиться, раздеть Лукаса и заняться с ним любовью. Еще миг, и она бы больше не смогла противиться этому безумному желанию. Но тогда бы девушка не узнала, что ученый держит в руке…

Она с сожалением вздохнула и выпрямилась, совершив никому не нужный подвиг, тем более что ее лобок плотно прикасался к лобку Лукаса, и это дарило прекрасные ощущения! Но жребий был брошен – она перекатилась на бок, чтобы завершить свое расследование.

Широко раскрытые руки ее друга были пусты. Но из них выскользнуло то, что Эммануэль искала: гладкая сероватая незаметная прямоугольная коробочка размером с кусочек сахара неподвижно лежала на деревянном полу.

– Ну что же! – довольно произнесла она. – Вот и эта магическая штуковина. Теперь я хочу узнать все остальное.

3

Кающийся грешник, противящийся смертному греху, не будоражил свое сознание так, как это делала Эммануэль по дороге к Марамую.

«Как глупо было сегодня говорить Жану и Аурелии, что у меня есть любовник! Зачем я болтала всякий вздор! Если иметь любовника – это значит спать с ним, то у меня нет иных любовников, кроме Марка и теперь еще и Жана. Но в самом деле действительно ли это – необходимое условие? Нельзя ли быть любовниками, не занимаясь любовью? Разве степень близости определяется сроком знакомства? Почему я не могу называть Лукаса любовником? Только потому, что мы еще не целовались? Непростой вопрос! Если бы по крайней мере у меня была возможность узнать, с чего начать, спросить совета у «Маленького Робера» или у «Большого Робера»…[14] Но нет! Они мне процитируют Мольера и Корнеля, и я запутаюсь еще больше».

Она все еще размышляла об этой проблеме, когда пришла к дому человека, которому после всех своих изысканий так и не смогла подобрать определение.

На дверь был прилеплен квадратный листочек:

«Вернусь в 19 часов».

Именно на это время они и договаривались. Эммануэль пришла на пять минут раньше.

Часы на церкви уже начали отбивать начало часа, и в это время на углу улицы появился Лукас. Едва заметив Эммануэль, томившуюся в ожидании, он ускорил шаг, но бежать не стал. Возможно, чтобы не уронить пакеты, которые он нес в руках. В них были упакованы хлеб, продукты и бутылки.

– Мы не будем ужинать в арабском ресторанчике?

– Нет, сегодня у нас праздник.

– Отлично. Что ты купил?

Он загадочно посмотрел на Эммануэль, но потом, когда порыв ветра, примчавшийся со стороны небоскребов, внезапно охватил Эммануэль и взметнул ее волосы, прилепив к ним веточки, лепестки и листики, скрутил ее юбку в спираль, восходившую вдоль бедер, проник в вырез ее корсажа и наполовину раскрыл его, продемонстрировав Лукасу великолепную грудь, которую, казалось выпек сам Пуалан[15], ученый заинтересованно осмотрел обольстительную женскую фигуру.

Эммануэль была застигнута врасплох диким порывом ветра и неожиданно для самой себя засмущалась. Вместо того чтобы воспользоваться этим обстоятельством, чтобы подарить изобретателю своего фантастического платья такой же спонтанный спектакль, который она накануне вечером предоставила посетителям галереи, Эммануэль подчинилась рефлексу, известному еще со времен земного рая: она двумя руками попыталась собрать ткань платья, чтобы прикрыть тело.

Но это лишь добавило неловкости. Лукас увидел образ, будто бы созданный воображением художника, изображающего тела безумных женщин, плодов полной раскрепощенности и невероятной фантазии. Этот образ, казалось, был создан из дерева, еще покрытого корой, мхом и любовными шипами. Его окружало сияние робкой утренней зари, которое, казалось, вот-вот должно было испариться с их тел и обнажить наготу и сочность.

Можно было подумать, что эта картина была написана кистью художника XIX века, она казалась довольно непристойной: выбившаяся из корсажа грудь, полуоткрытые губы, сомкнутые ресницы, руки, сжатые между бедер…

Если бы Лукас разбирался в искусстве, то наверняка догадался бы, что этот «целомудренный» жест как раз и вызывал изысканную похоть. Все это напоминало копию образа Офелии, которая, по замыслу ее создателя, ласкает сама себя. И вихрь, который сорвал с нее одежду, был настолько прекрасен, что она готова была разделить удовольствие с возжелавшим ее тело.

Но в тот день у молодого человека не было времени для искусствоведческих изысканий: ветер стих и развеял все эти химеры с такой же внезапностью, с какой их и породил.

Эммануэль пришла в себя, быстро привела в порядок одежду и сунула руку в карман Лукаса, чтобы найти там ключ и открыть входную дверь.

Пронзительный свист заставил девушку отпрянуть назад с такой скоростью, будто ее укусил зверь.

– Виноват! – извинился ученый. – Я не обновил отпечатки пальцев.

Взяв пакеты поудобнее, он вытащил ключ, сдавил его большим и указательным пальцами и затем вновь вставил в замок. Дверь тут же открылась.

Эммануэль с запозданием подумала, что этот дом полон загадок. И она высказалась в свойственной ей манере:

– Ты мне еще не показывал свою гремучую змею.

– Я хочу научить ее распознавать твои отпечатки. Ведь лифт уже повинуется твоему голосу. Если получится, я смогу наконец дать тебе ключ.

– Зачем?

– Потому что ты – единственный человек, которого я принимаю в своем доме с удовольствием. Кто еще посмеет позвонить в мою дверь, когда я работаю, и при этом получит от ворот поворот?

– Ты хоть иногда не работаешь?

– Например, сейчас. Ты не заметила, что я надел фрак?

– Заметила. И мне очень нравится его цвет. Тебе он идет гораздо больше, чем твои каторжные одежды.

Но потом Эммануэль все же не удержалась от реплики:

– К чему эти излишества? Праздничная одежда, поход в магазины?

Но внезапно она прервала свою эскападу и восхищенно воскликнула:

– Святая Маргарита Мария Алакок![16]

Лукас нажал на выключатель, который управлял общим освещением лаборатории. Но прожекторы и потолочные светильники остались погашенными. Вместо их неподвижного света в широкий прямоугольник, куда дневной свет проникал лишь фильтрованным, смягченным – шепчущим, как любила говорить Эммануэль, – из бойниц, пробитых высоко на стенах, по всей комнате вдруг заискрилось, задрожало перемещающимися бликами сияние изумрудов, топазов, аквамаринов, бирюзы, гранатов, сапфиров, аметистов, карнеолов, опалов и рубинов.

– Как красиво! – воскликнула Эммануэль. – Я как будто в космосе! Как тебе удалось привлечь столько метеоритов и настроить игру их света?

Но ее практичность взяла верх над поэтическим настроением, и, прежде чем Лукас успел ответить на первый вопрос, она спросила:

– Все эти включенные приборы и лампочки не перегреют твое оборудование? Не повредят твоим микросхемам? Не взорвут мозг компьютерам? Я раньше замечала, что у тебя работают одновременно не больше четырех-пяти компьютеров.

– На самом деле они не работают, лишь включены в сеть. И только для того, чтобы украсить помещение. Ведь без должного освещения нет и праздничного настроения, не так ли? Пусть они выполнят роль китайских фонариков или фейерверков.

– Великолепно! Но что же мы празднуем? Первый показ твоей исчезающей ткани вчера вечером?

– Это, – ответил Лукас, – уже в прошлом. Сегодня после полудня я получил еще одну новость: результат биологических тестов, который я с нетерпением ожидал, хоть они и были формальными. В моей «Формуле 8» нет ни следа токсичности, и она полностью переносима! Я знал это и раньше, но хотел быть уверенным на все сто процентов, чтобы не отравить тебя. Все о’кей! Мыши и морские свинки остались такими же резвыми, как и я, когда переходил от белого вина к красному и от шампанского к шартрезу. Кстати, что будем пить сначала?

Эммануэль посмотрела на вино и воскликнула:

– Ну и поворот! Но почему же ты изменил своим винам из Прованса? Они в чем-то провинились перед тобой?

– Нет. Но я их пью каждый день: это своеобразное топливо для мыслей, оно не подходит для развлечений.

Эммануэль хотела бы, чтобы Лукас еще немного рассказал о результатах исследований, ей не все было понятно.

– Лукас, обычно ты выражаешься яснее. Что еще ты изобрел? Нечто съедобное?

Он почувствовал в ее голосе опасение и развеселился:

– Не бойся! Впрочем, узнаешь за ужином. А теперь – за дело!

Он положил в печь полупрозрачный контейнер, с которого снял крышку.

– Что это? – спросила Эммануэль.

– Пирог из гусиной печени.

– Самонагревающееся суфле!

– Нет, оно превращается в бабочку. Ты видишь лишь куколку. Пока она будет эволюционировать, у нас будет время для закуски.

– А есть еще и закуска?

– Да, но только одна: авокадо с икрой, королевской икрой, как меня уверяли. Очень бледной. Как жемчуг. Она – молочная.

Эммануэль восхищенно присвистнула.

– На десерт, – завершил Лукас, – мы вернемся к более привычной кухне: к торту с манго.

* * *

Эммануэль помогла Лукасу накрыть на стол. Она пожалела, что он не подумал о цветах, и предложила зажечь свечи.

Эта идея, по всей видимости, шокировала Лукаса:

– О чем ты говоришь? Оттуда у меня это старье? Может, тебе еще и цветы нужны?

«Даже у гениев есть свои недостатки, – мысленно утешила себя Эммануэль. – Так или иначе, для моего дыхания это пойдет на пользу. Нарциссы Аурелии меня прилично одурманили».

Ужин удался на славу, хорошее настроение Эммануэль и Лукаса преобразовалось в приятную эйфорию. Эммануэль свернулась калачиком в большом кресле из синтетической кожи и стали, которое служило Лукасу наблюдательным постом, когда тот был один. Сам он расположился на семицветной подушке. Эммануэль отметила, что не видела ее раньше.

– Она была в лаборатории. Я ею воспользовался, чтобы сориентироваться.

И чтобы не оставить гостье времени на вопрос «Сориентироваться в отношении чего?» – он добродушно вернулся к старой истории:

– Так ты говорила, что на выставке все прошло хорошо?

Эммануэль ответила философски:

– Для окружающих – да. Для науки – не очень. У твоей ткани есть некоторые недостатки.

– Это невозможно. Она саморегулируется, ткань абсолютно надежна.

– Видимо, неисправность в блоке управления.

Но Лукас был категоричен:

– Нет! Он тоже надежен на сто процентов. Я его испытывал.

– Возможно. Но все-таки можно предположить, что на пятьдесят процентов он барахлит.

– Он не подчинялся, когда нужно было сделать ткань невидимой?

– Скорее, он не хотел возвращать ее на место. Отдаю ему должное: ему присуща психологическая тонкость. В общем и целом он доставил удовольствие большому количеству людей. Без него я не могла бы добиться такого успеха. Что бы я ни говорила, но я не всегда такая смелая, какой могу показаться. Иногда я бываю трусоватой. Но твой механизм не оставил мне выбора.

Лукас немного успокоился:

– Я изготовил это прибор вовсе не для того, чтобы он вмешивался в твою жизнь, он не должен принимать решения за тебя. Он должен подчиняться тебе. Ты его принесла?

– Все здесь, – ответила Эммануэль.

Чтобы взять свою кожаную сумку, которая лежала на полу, ей пришлось соскочить с кресла космонавта и опуститься на колени. Эммануэль наклонилась вперед, протянула руку, но до сумки так и не смогла дотянуться.

Она вытянулась всем телом, словно гибкая змея, но все равно не смогла преодолеть это расстояние…

Эммануэль подняла на Лукаса взгляд, полный хитрого раскаяния, и заметила, что он следит за ее движениями и что они ему, похоже, нравятся. Он восхищался ее грацией и молодостью.

Возможно, признался он себе, эти аппетитные ягодицы под черной гривой волос, это шелковое платье, лишь наполовину прикрывающее бедра соблазнительницы, теплый румянец напряженных икр, матовость длинных рук – вся эта красота стоила цветов, которые он не удосужился купить.

Лукас ждал, что Эммануэль будет делать дальше. Но она все-таки дотянулась до сумки, открыла ее, достала оттуда свое платье в коробочке и протянула юноше.

Затем Эммануэль уселась в позе сфинкса и принялась внимательно наблюдать за ученым, который открывал коробочку с платьем.

Лукас разложил платье на полу и начал играть кончиками пальцев с одной из его сторон. Разные части ткани исчезали и вновь появлялись с непогрешимой покорностью.

Тогда молодой человек без слов передал пульт управления своей подруге. Та повторила операцию, результат был тем же. Она растерянно пожала плечами. Лукас же положил конец этой безмолвной сцене, высказав предположение:

– А что, если блоку просто-напросто не понравилось лежать в твоей пачке «Данхилла»?

– Да ты сноб! Он что, вел бы себя лучше, если бы ему предложили «Картье»?

– Посмотрим, – проговорил Лукас и вновь вставил сероватый блок внутрь пустой коробочки.

Сначала все шло хорошо. Но когда прибор вновь стал бунтовать, изобретатель признал: платье не подчиняется командам. Лукас прервал испытание.

– Понял! – отрезал он. – Кажется, я обнаружил дефект. Помехи дает колесико. Оно и фазор не могут долго совмещаться. Глупо было замаскировать прибор под зажигалку.

– Но это была моя идея, – сказала Эммануэль.

– Наша, потому что я ее принял. Придумаем что-нибудь получше. Это несложно.

Продолжая сидеть все в той же позе, Эммануэль волнующе поежилась. Лукас смотрел на нее все более и более восхищенным взглядом. Он спросил:

– А что твой муж? Он не был шокирован, когда увидел тебя обнаженной на вернисаже?

– Напротив! Он был горд, как отец, который ведет дочь к алтарю. Кстати, я проделала все это перед ним, еще до выхода из дома. Он снимает перед тобой шляпу! Несмотря на то что в глубине души он еще сомневается в твоем существовании. Открыто он о тебе не спрашивает, но иногда мне кажется, что он думает, будто ты – плод моего воображения.

– Но ведь он видел мою ткань?

– Если бы я ему сказала, что сама изобрела ее, он бы поверил мне на слово. Он бы не удивился, даже если бы увидел, как я воскресила Еву для воссоздания верха парижского панье[17].

– Почему же он не верит в мое существование? Может, ревнует? Но ведь я не грешил… – удивился Лукас.

Эммануэль засмеялась со снисходительной гримасой.

– Ты представляешь себе ревность как логическую модель? – спросила она. – Марк бы не знал, как себя вести, если бы увидел, как меня целуют, но он находится на седьмом небе от счастья, когда меня пожирают взглядами.

– Странно! – решил Лукас. – Особенно для человека его профессии. Разве реклама не старается убедить всех нас в том, что нам хочется чем-то обладать?

– Реклама – это не точная наука, – заметила Эммануэль. – Но у меня пока что не было времени обучить Марка математике.

– И что бы ему это дало? Я не люблю математиков, – проворчал Лукас. – Они все отрицают. Они получают садистское удовольствие, доказывая, что та или иная вещь невозможна и никогда возможной не станет. Почему я должен им верить? Я просто беру и делаю!

Эммануэль заговорщически улыбнулась:

– Не слушаешь музыку именно потому, что считаешь, что она как-то связана с математикой? У тебя нет ни музыкального центра, ни дисков, ни кассет, ни гитары, ни флейты. Даже барабана нет! Разве тебе это не нужно?

– Зачем? Я слушаю глазами.

– А у тебя никогда не было желания напевать себе что-нибудь под нос, когда работаешь или принимаешь душ? Или, например, когда направляешься выпить кофе?

– Для меня поют образы, подпевает видимая реальность, ритм сквозь линзу задает жизнь. Удары сердца проникают сквозь невидимую ткань, а свет придает своим гаммам цветную оболочку. Я вижу! Видеть – это самое важное.

Эммануэль восхитилась:

– Наконец-то! Я открыла в тебе поэта!

– Вовсе нет! Я – ученый.

Лукас тщетно пытался выцедить хоть каплю вина из последней бутылки.

– Невооруженному глазу кажется, что вино кончилось, – констатировал он. – Но ведь глаз-то не может залезть в бутылку.

Он вдруг резко встал, повернулся спиной, отошел на несколько шагов, а потом вернулся обратно.

Эммануэль не сомневалась, что он сейчас докажет свою теорему, но не с помощью новой бутылки.

4

– Когда ты мне все расскажешь, – предупредила Эммануэль, – тогда и я признаюсь тебе кое в чем.

Лукас вдруг неожиданно позеленел в буквальном смысле слова. Он весь стал зеленым.

Позеленело его лицо, за исключением глаз, которые по-прежнему остались черными, волос, бровей, ресниц, губ и зубов, которые сохранили свой натуральный цвет.

Он развязал свой шейный платок: его руки и шея тоже были зелеными, оливкового цвета, который отличался от цвета его вельветовых брюк и его рубашки, но совершенно с ними не дисгармонировал.

– Ты сказала, что мне идет этот цвет, – объяснил он. – Полагаю, ты имела в виду лишь одежду? Или ты хотела дать мне понять, что иной цвет кожи подойдет мне больше?

Эммануэль не знала, что ответить. «У него не было времени испачкаться в краске, – подумала она. – Что же тогда он сделал с собой?»

В конце концов она несколько недовольно спросила:

– Ты съел таблетку? Во время ужина?

– Нет. Двадцать секунд назад. Знаю, это слишком долго. Реакция должна быть мгновенной. Но у меня уже есть идея, как ее сократить. Ты увидишь: скоро я получу отличный результат Тогда у меня не возникнет никаких сложностей, чтобы разработать формулы для правильного использования других материалов.

Эммануэль знаком показала, что поддерживает его идею. Но самом деле она видела лишь то, что зеленый цвет кожи просто отвратителен.

– Ты долго будешь таким страшным? – в замешательстве спросила она.

Лукас расхохотался.

– А я надеялся, что тебе понравится! Вот и доказано: я ничегошеньки не знаю о женщинах.

И он упал на большую пеструю подушку, одна из полос на которой сливалась с цветом его кожи. Через мгновение Лукас притворно вздохнул.

– Мне кажется, что все мои выходки тебя разочаровывают. Помню, какой у тебя был вид, когда я в первый раз открыл тебе свой талант суконщика.

«Отлично сыграно! – решила про себя Эммануэль. – Прекрасный способ убедить меня в том, что его недооцениваю».

Эммануэль присела к нему на подушку, притронувшись плечом к его плечу:

– Возможно, я бы лучше оценила твои открытия, если бы ты не делал из них такой тайны. Ты знаешь мой каприз: чтобы мне понравилась практика, мне иногда нужно знать немного теории. О! Слава богу! Мне кажется, твоя кожа начинает обретать нормальный цвет.

– Я принял всего лишь одну дозу, а она действует только две минуты. Хотя, возможно, в конце концов, я знаю о женской чувственности больше, чем думаю… Коньяку?

– Давай!

Он налил две рюмки, посмотрел на свою и отставил ее.

– Как считаешь, его цвет лучше бы подошел к моей внешности?

Эммануэль вновь встревожилась:

– Ты не думаешь, что эти таблетки могут тебе навредить?

– Я не подопытный кролик. Безопасность этих таблеток подтверждена длительными исследованиями. Я бы не стал рисковать. Да и другим не позволил бы подвергаться опасности.

В голосе Эммануэль проскользнула нотка досады:

– Ага! То есть ты уже многим раздал свои пилюли?

Лукас возмутился:

– Ты действительно считаешь, что первую таблетку я мог отдать кому-то другому, а не тебе?

Настроение Эммануэль улучшилось. Сомнения рассеялись, и она пожалела, что высказала их.

– Это и есть то самое изобретение, которое мы сегодня отмечаем?

Лукас вновь огорчился. Потом задумался и вдруг смущенно произнес:

– На самом деле… Я праздную твое присутствие в моем доме. То есть я хочу сказать, что для меня праздник – праздновать это с тобой.

И хотя Эммануэль была сбита с толку, это заявление показалось ей таким прелестным, что ей тут же захотелось броситься Лукасу на шею. Однако девушка посмотрела на эту шею с сомнением. Нет, цвет его кожи вновь стал нормальным. Она сказала:

– Теперь я тоже хочу тебе кое в чем признаться. Увидев твои приготовления, я поначалу надеялась, что ты предпринял их в мою честь, и была немного поражена, когда ты сказал, что все это – в честь твоего нового гениального изобретения.

– Разве я так сказал? – возмутился Лукас. – В любом случае, если ты так подумала, значит, ты тоже не слишком-то хорошо понимаешь мужчин.

– Мужчин немного понимаю. Ученых – меньше. Но я их люблю.

* * *

Эммануэль сознавала, что первый поцелуй их отношения дальше не продвинет. И ей это нравилось. Девушка хотела хотя бы ненадолго продлить их дружбу, легкость в общении. И она пропела строчку, которую знала наизусть:

– Не думаешь ли ты, что любовь – это развлечение? Жиринно, это работа, причем самая тяжелая из всех[18].

– У тебя не такой уж уставший вид, – заметил Лукас.

– Однако я провела весь день, занимаясь любовью, – призналась Эммануэль.

Поскольку он не спросил, с кем же она была, девушка продолжила свое добровольное признание:

– С мужем.

– Но ведь ты сказала, что он уехал во Франкфурт.

– Уехал Марк. А любовью я занималась с Жаном, моим бывшим мужем.

Лукас улыбнулся:

– Тот, чья жена – художница!

Эммануэль мучилась сомнениями: ей хотелось поговорить о любви с Лукасом и услышать рассказ об изобретении тоже. В идеале было бы хорошо совместить обе эти темы, начав с той, о которой она знала меньше.

– Я просила тебя рассказать мне о теоретической схеме. Можно кратко, без уравнений, мне это помогло бы понять, почему ты так гордишься перекрашиванием кожи в зеленый цвет.

– Или в коньячный. Ты действительно не хочешь это увидеть?

«На него невозможно повлиять, – решила Эммануэль. – Вот осел! Ему повезло, что я, когда надо, умею уступить».

* * *

Янтарный, словно дорогое шампанское, Лукас Сен-Милан, решила она, выглядит совсем неплохо.

Третье перевоплощение, в пепельный цвет, тоже получилось неплохо. Когда же Лукас стал перламутрово-розового цвета, потом ультрамаринового, а затем бледно-голубого, ей тоже захотелось поучаствовать в этих экспериментах.

– Ты долго еще будешь принимать эти таблетки один? – запротестовала она. – Не хочешь со мной поделиться?

Лукас не заставил себя долго просить и открыл ей деревянную шкатулку, похожую на ту, где знатоки хранят свои сигары. Миниатюрные жемчужины в полупрозрачных облатках были разложены там по цветам.

– Эти отделения сделаны из аморфного металлического стекла, – уточнил исследователь, гордый такой отделкой. – Это предотвращает риск взаимодействия между гранулами и их упаковкой. Впрочем, я испытывал их по-разному. Так, например, их действие эффективнее, если гранулы класть под язык. Для больших доз лучше пользоваться подкожной инъекцией.

– Ну уж нет! – отказалась Эммануэль. – Достаточно! К твоим таблеткам можно привыкнуть, как к героину?

– Это не наркотик. Таблетка не дает никаких ощущений – ни хороших, ни плохих. Она биохимическим методом изменяет пигментацию кожи, вот и все. Единственное привыкание, которое пилюля может создать – это привыкание эстетического плана. Некоторые могут предпочесть оставаться бордовыми или светло-рыжими на всю жизнь.

– Проглатывая таблетки каждые две минуты?

– У меня уже есть капсулы, действие которых составляет от шести до десяти часов. Скоро я пролонгирую их действие до дня, месяца и года. Я предвижу лишь одну неприятность: прихоть потребителя может измениться прежде, чем пройдет действие принятой таблетки.

– Противоядие ты пока не изобрел?

– Оно обязательно будет. Это легко. С тех пор как я провожу неограниченное количество времени над синтезом квазикристаллов, которые лежат в основе моей «Формулы 8» и количество которых практически неограниченно, больше не существует препятствий для увеличения структур. И это еще не все! Мой алгоритм позволяет предусмотреть тональности, которые будут раз в сто удивительнее, чем те, что создала природа. Даже художник никогда не сможет так умело смешать свои краски, чтобы изобразить бесконечность цветовых нюансов. Боюсь, профессия живописца недолговечна. Единственным искусством будущего отныне будет самоокраска.

– Или же придется объединять людей, чей цвет кожи будет составлять картину. Аурелия сумеет это сделать. Но расскажи мне о квазикристаллах. Это периодические объекты, не так ли?

– Точно. Откуда ты знаешь?

– Я посещала лекции по математике. И, как видишь, небесполезно.

Лукас недовольно пожал плечами:

– Они все еще пытаются меня убедить, что кристалла с осью симметрии пятого порядка не существует. А ведь у меня их полная коробка!

– Это мнение глупцов. Я лично знаю тех, кто будет без ума от твоих квазимикробов.

– Мои искусственные кристаллы – не живые существа. Это дискретные соединения микроскопических триаконтаэдров. Я создал их по очень простой модели, разумеется, если использовать шестимерное пространство.

– Что ты сказал? – воскликнула Эммануэль, не веря своим ушам:

– Триаконтаэдр – это поли…

– Я знаю! – оборвала его она. – Я уже видела один.

Теперь удивился Лукас:

– Удивительно. Это не та вещь, которая валяется на каждом углу.

– У Жана и Аурелии есть такой. Не думаешь, что подобное совпадение – настоящая фантастика? У вас с Жаном разная работа. Нет никакой связи, кроме этого невероятного полиэдра!

Она хотела добавить нежным голосом: «И меня!» Но передумала, когда увидела, как нахмурился Лукас. Она угадала причину его волнения: какой ученый не разозлится, когда узнает, что его собрат, возможно, уже заткнул его за пояс?

Эммануэль приложила все силы, чтобы успокоить молодого человека. Нет, у его изобретения не было аналога. Триаконтаэдр Жана был создан лишь для декоративных целей. Лукас же, казалось, не хотел слушать голос разума.

– И мой тоже! – прервал он ее с еще более несчастным видом.

– Но это лишь совпадение! То, что служит тебе для изменения цвета кожи, также может изменять стиль безделушек на чайном столике. И это сделал не один из твоих коллег-биологов, а инженер, женатый на художнице. Не надо злиться! Давай! Выбери таблетку, которая придаст мне уникальный светло-желтый цвет.

Лукас протянул ей пилюлю, но его хорошее настроение уже улетучилось. Однако Эммануэль это не смутило. В глубине души она скорее радовалась, что интуиция ее не подвела: Лукас и Жан имели много общего.

«Придет день, – пообещала она себе, – и они похлопают друг друга по спине мощными ударами триаконтаэдров».

Подумав, она решила, что картина будет не из приятных: эти дружеские жесты могли пробить в их коже тридцатимерные дыры…

5

Когда Эммануэль положила под язык желтую таблетку, она почувствовала себя не слишком хорошо. От страха у нее перехватило дыхание. На протяжении двадцати секунд она успела перебрать тридцать сценариев возможных и невозможных несчастных случаев… Произошел лишь один: ее кожа перекрасилась в неожиданно яркий оттенок. Она подбежала к зеркалу и рассмеялась.

– Вот это страшилище! – закричала она. – Две минуты – очень долго! Лукас, боюсь, твою новую кожу можно будет надевать лишь на карнавал.

– Определись получше со своими вкусами, – проворчал он. – Научись выбирать пилюли в коробке.

«Ну и ладно! – подумала она. – Дуйся на здоровье! Я повеселюсь одна».

Эммануэль взяла шкатулку и принялась изучать ее содержимое. Но ни один из других доступных цветов ей особо не понравился. Она уже хотела спросить у ученого-ипохондрика, есть ли у него в запасе другие образцы, но ее отвлекло внезапное ощущение.

– Как же жарко! Ты точно уверен, что эти твои штуки не вгоняют в жар?

– Предполагается, что они защищают от холода. Это зимняя модель. У меня пока не было времени разработать летнюю версию, которая защитит от солнца и придаст ощущение свежести. Перекрашенная кожа защищает от холода и уберегает от жары.

«Какой прекрасный мальчик! – восхитилась Эммануэль. – И тридцати секунд не прошло, а он уже превозмог свою хандру и перестал дуться».

Она приблизилась к нему, намереваясь быстрее вернуть его безмятежность поцелуем, но внезапно она так ясно представила себе необыкновенные последствия изобретения, что остановилась на полпути и пришла в восторг:

– Получается, теперь можно быть голой каждый раз, когда этого захочешь!

«А также больше нет необходимости тратить время на дополнительные теории», – решила она. И громко заявила:

– Например, прямо сейчас.

Она мигом расстегнула свое платье, взмахнула им и забросила его на балюстраду. Она склонилась, чтобы посмотреть, как оно парит вдоль вертикального ряда полихромного каучука, и улыбнулась от удовольствия, когда импровизированный змей метко приземлился между приборами, не коснувшись ни одной горящей лампочки.

– Видишь, какая я меткая!

Но молодого человека совершенно не интересовало это бахвальство. Он во все глаза смотрел на обнаженную Эммануэль, которая казалась ему самой красивой девушкой на свете.

«Действительно, – подумала Эммануэль. – Он первый раз видит меня голой. Даже платье, сделанное из его исчезающей ткани, он осмелился предложить примерить лишь поверх того, что было на мне в тот день».

Но эффект фильтра уже ослаб. К Эммануэль вернулся повседневный цвет кожи. Она исподтишка усмехнулась, увидев, как ее друг потупил глаза при ее приближении. «И на этот раз не затем, чтобы украдкой посмотреть на мои колени!»

Лукас оказался еще более застенчивым, чем она предполагала. Эммануэль хотелось сказать ему: «Возьми пунцовую таблетку, тогда твое смущение будет не так заметно». Но ей пришло на ум более приятное предложение:

– Сейчас я хочу попробовать другой цвет. Почему бы не антрацитовый? Мне кажется, он мне очень подойдет.

«И меня будет не так видно», – пошутила она про себя.

Он быстро протянул ей нужную гранулу. Эммануэль спросила:

– А что бы произошло, если бы я была негритянкой? Или китаянкой? Или арабской внешности? Цвет, который содержится в твоей формуле, стал бы иным?

– Вовсе нет. Природная пигментация не влияет на окончательный цвет.

– Прощай, расизм! – возликовала Эммануэль. – Теперь в мире не будет рас.

– Если только сам не предпочтешь какую-нибудь из них, – предположил Лукас. – Те, кто захочет объединиться в ту или иную расовую группу, смогут распознавать друг друга по новому цвету кожи. Это будет более понятно, чем эмблема, браслет на лодыжке или красный флажок.

– При условии, – продолжила Эммануэль, – что сохранится свобода выбора своей группы. И цвета. Нет! Если хорошо подумать, то мне не нравятся ни секты, ни сектанты, ни униформа, ни сутаны, ни кришнаитские тоги, ни форма академиков. А вот эта кожа аспидного цвета, которую ты мне подарил, мне очень даже нравится.

Она стала щеголять перед Лукасом, забавляясь своим внешним видом. Нужно сказать, у него был намного менее смущенный вид, и он больше не бросал на нее осторожные восхищенные взгляды. Эммануэль пошла еще дальше:

– Почему бы нам тут же не испробовать новую форму искусства, о которой мы говорили? Давай подберем тебе цвет, который вместе с моим составит первую картину, ведь на стенах твоего дома нет ни одного полотна. Но и наша долго не продержится. Едва мы ее повесим, как она сотрется, и придется создавать новую. Таким образом, твоя галерея навсегда обогатится уникальными и эфемерными произведениями. Наконец-то! Пришло время для искусства, такого же скоротечного и обреченного на смерть, как и сама жизнь!

Ее тирада длилась почти столько же, сколько и действие антрацитовой пилюли. Не теряя времени, Эммануэль теперь проглотила таблетку сливового цвета. Для Лукаса она выбрала абрикосовую. Затем, не желая разрушать цветовую гамму, она обняла ученого и весело поцеловала в губы.

Но ее обнаженное тело соприкоснулось с его одеждой. Тогда она сняла с него все вещи, одну за одной. Лукас не возражал.

Эммануэль немного отстранилась, чтобы оценить результат, и воскликнула:

– А тебе идет быть красивым!

Их цветовой дуэт становился оранжевым и белым, фиолетовым и рыжеватым, фиалковым и голубым, малиновым и алым, бурым и темно-коричневым – сближаясь по цвету все больше и больше.

Каждый раз они целовались. Настал момент, когда Эммануэль подумала, что шоколадный цвет лучше подходит ее приятелю. Сама же она выбрала кожу цвета лилии, от которой отражался окружающий свет, как раньше – от ее выставочного платья.

Но ее губы, которые не покинула свежесть коралла, сомкнулись на коричневой коже фаллоса того, кого она наконец провозгласила своим любовником.

Прошло почти десять минут, и Лукас попытался освободиться, но Эммануэль вцепилась в его бедра с несгибаемой волей. Он ей уступил, не слишком сопротивляясь, и позволил направить свой член в глубину ее рта, пока Эммануэль не почувствовала на своих губах его сок, который она выпила с наслаждением. Этого напитка было с избытком.

* * *

Их кожа уже давно обрела свой естественный цвет, а у Эммануэль во рту все еще находился член Лукаса, который, казалось, совершенно не утратил своего размера и эрекции, а девушка только и мечтала, чтобы этот пенис вновь выпустил новую струю.

Но Лукас почувствовал, что, задержавшись во рту Эммануэль еще немного, он не сможет лишить себя наслаждения, он проник в ее влагалище.

Она обвила его руками и сжала, словно ствол большого дерева. Эммануэль, словно ветер, начала шелестеть в его листьях, облизывать их и приподнимать, будто юбку, чтобы увидеть, что под ней! Она лишила это дерево девственности, как тот самый ветер, который оголил ее тело на краю улицы и который, как она надеялась, будет изо всех сил дуть вновь, и вновь, и вновь еще долго-долго!..

«Почему, – подумала она, – всякий раз, когда в меня входит новый мужчина, мне хочется кричать так, будто раньше ни один из них не доставлял мне такого удовольствия? Здесь что-то не так… Хотя, вполне возможно, я пока еще до сих пор не испытывала истинного наслаждения. Правда в том, что, пока я занимаюсь с ним любовью, я думаю, что он единственный. Вполне вероятно, что я никогда не любила и не полюблю никого, кроме него. Я ничуть не покривлю душой, если скажу ему, что люблю его так, как никогда не любила других мужчин, потому что тех я любила и продолжаю любить совсем иначе».

Еще очень долго Эммануэль изобретала для своего любовника новые ласки, крепко обнимая его руками.

Она говорила ему о чудесах, которые выпали на ее долю и которые подарили ей мужчины и женщины.

Она ничего от него не утаивала. Эммануэль рассказала ему все, что до сих пор не осмеливалась сказать Марку, и все, чем не могла поделиться с Жаном, с тех пор как год назад они расстались.

Она рассказала Лукасу о своей первой женщине, которую звали Мара (хотя у той было множество других имен, из которых некоторые она употребляла, когда была девушкой, а другие – когда становилась парнем). Она поняла теперь, о чем говорила Аурелия и что Марио описывал как долг красоты. Но к мнению Аурелии Эммануэль теперь добавила что-то вроде лирического и волшебного обязательства, от которого она не стала отказываться как для своего образа, которого она придерживалась до сих пор, так и для роли, которую, как Эммануэль надеялась, она сыграет в будущем. Как для других, так и для себя.

Она сказала об этом Лукасу. Если он поймет, то станет своим. Если ее слова его шокируют, она не затаит злобы.

– Я хочу, чтобы после смерти мое тепло продолжало жить тысячелетиями. И для этого я познаю тысячи и тысячи тел: все они – моя любовь.

Лукас слушал ее. Он не пытался анализировать смысл услышанных слов. За этими словами он видел реальную Эммануэль, непознаваемую для тех, кто следует лишь критериям своего времени. Эта реальность, подумал он, самое важное сделанное им открытие, которое даст жизнь бесконечно большему числу трансформаций, чем его собственные материальные изобретения. И он этому радовался, он был счастлив. Лукас хотел быть свидетелем этих потрясений.

Эммануэль не была похожа ни на одну другую женщину, он встретил ее случайно и тут же влюбился. Он был уверен – как ученый уверен в своем знании, – ничто, ни сейчас, ни позже, не сможет изменить этот свершившийся факт.

6

Черное тело лежало на красных и черных полосах покрывала. Его очертания сияли на матовом покрывале таким блеском, что на ум приходили самые неожиданные сравнения: комета и ночь, как огонь и пепел.

Стоя, красный Лукас смотрел на черную Эммануэль, лежащую перед ним на кровати, ее ноги свешивались с края ложа. Вагина Эммануэль была открыта для него.

Чтобы убедить себя, что верит в эту красоту, что она – его счастье, его уверенность, он назвал ее невероятной и повторил:

– Невероятная вагина, настоящая вагина, опасная вагина, идеальная вагина.

Он засмеялся и не хотел говорить Эммануэль о причине своего смеха. Тогда уже она начала расхваливать его член.

– Твой член крепок. Твой член – мост, по которому я могу пройти. Твой член – это не кривая линия, это мостовой пролет с прямыми парапетами, связующий между затопленными островами, нашей бесконечностью островов. Для меня он как венецианский мост.

«Только круче моста подвешены ее груди, – подумал Лукас, но не сказал этого вслух, потому что испугался, что Эммануэль вновь заподозрит его в склонности к поэзии. – И тяжесть их прекрасна».

Его губы припали к маленьким красным точкам, возвышающимся на черных вершинах. Его красное тело вновь простерлось на черном теле Эммануэль, и блеск их кожи своей яркостью превосходил матовый рисунок покрывала.

* * *

– Теперь, когда ты стал сексуальным маньяком, – сказала Эммануэль, пока они переводили дыхание, – мне уже некогда теоретизировать. Но все же мне хотелось бы в тишине поразмышлять о недостатках твоей системы. Не хочу, чтобы она еще двести или триста лет оставалась на стадии какой-то колымаги, нужна эволюция!

– Слушай, а позицию колымаги мы еще не пробовали, – заметил Лукас с сожалением.

– Прошу тебя, дай мне немного передохнуть, – укорила его Эммануэль. – Вспомни, что в начале вечера ты был в моих глазах неуклюжим ученым. Видя, к чему ты пришел за несколько часов, я должна себя спросить, не стала ли твоя распущенность следствием моего тлетворного влияния?

– Гордячка! – прокомментировал Лукас, держа руки под затылком. – Ну, и что эта теория?

Эммануэль положила свою ногу поверх ноги своего друга и заключила ее в объятия своих бедер, пристроив свою вагину на лобке Лукаса.

– Видишь, у меня хватает средств тебя обнять. Первый вопрос: почему твое изобретение не окрашивает губы? Половые в том числе?

– Потому что эпителий слизистых оболочек отличается от эпителия кожи. По элементарным эстетическим соображениям я сделал так, что моя формула затрагивает только кожные клетки. Ты считаешь это ошибкой?

– Совсем наоборот! Вопрос второй: ты не думал о том, что многие захотят окрасить лишь часть тела? Или нанести разные цвета на разные части: одна рука белая, другая – желтая? Не говоря о том, что наполовину халцедоновое, наполовину бурое лицо, бронзовый торс и серебряные груди вполне могли бы прийтись по нраву какому-нибудь персонажу.

– Я это предусмотрел. Я хочу смешать вещество с лосьоном или кремом, которые наносились бы локально. Однако я должен проследить, чтобы краски не попадали друг на друга: не хочу, чтобы они растекались или ложились неровно.

– Согласна. Постарайся добиться достаточной точности, чтобы я смогла сделать ресницы в шахматную клетку, кружевные уши и подошвы в горошек.

– Без проблем!

– Также тебе следует решить вопрос с антидотом. Я бы хотела сменять цвет в любой момент, а не ждать целый час, как сейчас!

– Хорошо, учту. Какие еще пожелания?

– Пожеланий больше нет, но есть один прогноз. В долгосрочной перспективе люди устанут от обычных цветов. Они захотят окрасить свое тело в какой-нибудь обсидиановый, сардониксовый или агатовый цвета. А потом попросят полный ассортимент из коры деревьев, из чашелистиков, взбитых сливок, колосков, пчелиного меда, лавы, инея, озерной воды, дождя. Появится мода на кожу, имитирующую парчу, мех горностая и белки. Люди захотят иметь шпаги, вытканные на плащах шевалье. Или ноги, которые превращаются в русалочий хвост. Потом настанет черед фасеток и призм, как на глазах насекомых. Кто-то захочет иметь кожу, которая будет похожа на зеркало. Фосфоресцирующая или светящаяся в темноте. И, наконец, когда-нибудь потребуется такая прозрачная кожа, что сквозь нее будет проходить взгляд, а мускулы, нервы и кровеносные сосуды будут видны, как на анатомической иллюстрации.

– Не уверен, что это будет эстетично, – предупредил Лукас.

– Ты прав. Отказывай! Вместо этого создай кожу из рисунков, это поможет миру помечтать. Ты ведь сделаешь одну специально для меня, не так ли?

– Обещаю, – сказал Лукас. – Но дай мне немного времени.

– И ты полюбишь окружающий тебя мир как никто другой? – спросила Эммануэль. – Знаешь, откуда это? Это пожелание высказал поэт, который не хотел умирать. Хорошие слова. Когда мне было двадцать, я предложила жизни свой вариант: я хотела жить до тех пор, пока свет четырех солнц будет согревать меня. В обмен я буду восхвалять красоту жизни до конца своих дней.

Лукас разделил эмоции, услышанные им в этом обычно таком жизнерадостном голосе. Он обнял Эммануэль за плечи, будто желая не только ее защитить, но и увековечить. Неожиданно она уткнулась лицом в выемку ключицы. Так они сидели молча довольно долго, пока мечтательность не покинула их.

7

– Марк придет через час, – очнулась она. – Он не должен ждать меня в пустом доме, это некрасиво.

– Но ты же можешь дать мне еще столько прекрасных идей! – запротестовал Лукас.

– Я вернусь, чтобы сначала опробовать твои, – пообещала Эммануэль. – Я стану твоим подопытным кроликом, прекрасным и отважным.

– Ты должна помочь мне придумать названия для моих таблеток. Сам я способен лишь присвоить им номера.

– Действительно, «Формула 8» – это слишком похоже на «Формулу-1».

Но Эммануэль все же откликнулась на просьбу Лукаса:

– Давай разберемся. До этого момента у меня было лишь два цвета кожи: данная мне от рождения и та, которую мне дарили солнечные лучи. Сейчас может показаться, что ты предоставил в мое распоряжение другой способ загара, да и сам загар стал намного разнообразнее по цвету, это уже не золотистый и коричневые оттенки, которые моя кожа приобретает на пляже. Ты стал моим новым солнцем. Нужно подыскать имя, которое будет таким же светлым, как и твое собственное.

Эммануэль напряглась, мысленно перебрала все, что смогла вспомнить из астрономии, и в конце концов предложила:

– Что скажешь насчет Гелиака?[19]

– Гелиак?.. Да, мне нравится.

Лукас подумал еще немного и вновь спросил:

– А может, следует дополнить это название чем-нибудь еще? Например, цифрой, чтобы избежать возможного повтора? Мы же не знаем точно: вполне возможно, уже существуют духи, нейлоновые чулки или соломенные шляпы с таким же названием. Предлагаю «Гелиак 8», чтобы эта цифра превысила спектр цветов солнечного света… Нет? Мне кажется, у тебя есть идея получше.

Эммануэль покачала головой:

– Мне нужно немного подумать…

Лукас невозмутимо улыбнулся. Но, не желая отпускать возлюбленную из своего дома, задал еще один вопрос:

– А как мы назовем ткань? И вообще, действительно ли нужно давать ей имя? Да и нужна ли она еще? Кто захочет носить костюм из такой оригинальной ткани, если последним писком моды будет показ новых цветов кожи?

– Мне пора уходить, а тебе не мешало бы поспать. Ты устал, – пожалела Эммануэль Лукаса. – Разве ты не видишь, что оба твои изобретения прекрасно сочетаются? Одно заставляет сомневаться в другом, что порождает картезианскую[20] проблему, проделывает дыры в восприятии окружающего, оставляет белые пятна в системе понятий.

– Вот же оно! – обобщил Лукас. – Белая дыра[21].

Эммануэль идея понравилась, и она словно попробовала это слово на вкус:

– Неплохо! Черная дыра… Белая дыра. Хорошая аллюзия.

Он возразил:

– Уверен, ты придумаешь что-нибудь получше.

Эммануэль с ним не согласилась, но несколько рассеянно начала шарить вокруг.

– Где же мое платье? А, да! Вот оно. Ох, ну ладно! Я оставлю его тебе в залог. Сейчас мне лучше надеть выходное. Ты дашь мне электронный сахарок? А я подарю тебе зажигалку, она, к сожалению, оказалась неудачной. Так или иначе, я покупала ее для тебя.

Эммануэль обвила руками шею любовника.

– Но прежде я хочу, чтобы ты выбрал мне пилюлю, которую я приму, чтобы проверить, насколько хорошо Марк знает Библию, помнишь: «Жена добродетельная радует своего мужа»?[22] Что ты мне посоветуешь, чтобы его порадовать и ослепить?!

– Думаю, лучше всего подойдет цвет золота. На самом деле я уже создал один экземпляр, который сделает из тебя настоящий самородок. Впрочем, имеется одно «но»: это экспериментальная доза, ее действие будет длиться от восьми до десяти часов. Завтра ты не сможешь выйти из дома рано утром в таком виде, если только ты не захочешь спровоцировать новый приступ паники на бирже.

Эммануэль поколебалась и предложила компромисс:

– Чтобы не слишком сбивать курс, лучше всего, без сомнения, принять таблетку прямо сейчас. И тогда я проснусь уже с естественным цветом кожи.

– Но вдруг водитель такси, увидев тебя золотой, запихнет тебя в багажник на всю ночь?

– Я не боюсь неженатых мужчин, – ответила Эммануэль. – Я чувствую себя безопаснее с самыми худшими из них, чем с простодушными дураками.

Лукас открыл табакерку из слоновой кости с прозрачной обивкой и вынул единственную золотую горошинку: старомодную, темную, почти что красновато-коричневую.

Эммануэль без колебаний ее проглотила. Через определенное количество времени ее силуэт приобрел необычный блеск солнечного зернышка.

Она походила не на золотой самородок, а на одно из сокровенных буддистских перевоплощений, на чьей статуе тысячи золотых лепестков, тонких, как паутина, покрывали друг друга на протяжении долгих лет, слой за слоем, возложенные заботой верных последователей.

Рассеянный свет ламп не отражался от поверхности ее обнаженного тела бодхисатвы[23]: казалось, свечение исходило прямо от нее, являясь частью ее сущности.

Лукас, завороженный от восхищения, тем не менее не задавался вопросом, можно ли еще, несмотря на такое доказательство святости, дотрагиваться до этого преобразившегося тела. Он притянул Эммануэль к себе и прижал к груди, улыбаясь от удовольствия, металл при контакте остался податливым и мягким, он не затвердел от нирваны.

Счастливая девушка поласкала его своей грудью и сверхъестественными пальцами, но выскользнула из рук, когда рвение смертного стало более мирским.

– В другой раз! – урезонил его неизменный голос любовницы. – В десятки других раз! Сотни других раз! Тысячи! Так же часто, как ты будешь делать меня золотой, чтобы еще больше обожать.

* * *

– Не люблю одеваться, – вздохнула Эммануэль, надевая через голову длинное белое платье и позволяя ему скользнуть вниз.

Но ткань не достигла пола. Нижний край, едва дойдя до уровня груди, исчез.

Эммануэль была сбита с толку.

– Странно, – пробормотала она.

– Действительно, странно, – согласился Лукас.

– Это внеземное платье понимает наш язык?

– Для этого должно быть более рациональное объяснение. Куда ты положила пульт управления?

– Я его не трогала.

Она достала его из сумки. Лукас стал нажимать на все кнопочки. Платье осталось невидимым.

Он на мгновение задумался, а потом попросил:

– Пожалуйста, сними платье.

Эммануэль подчинилась. Платье тут же вновь стало видимым. Эммануэль по собственной инициативе вновь надела его. Ткань вновь стала прозрачной. Тогда она сама нажала на пульт управления: никакого эффекта.

– Все просто, – заявил Лукас. – Я должен был это предвидеть. До этого момента мне не хватало непредвиденного случая, который бы привел к важным открытиям. Хорошо, что ты здесь, ты принесла мне удачу.

– Так что же случилось? – нетерпеливо спросила Эммануэль.

– Два вещества, контактируя друг с другом, вступают в реакцию. Гелиак, который сейчас находится в пигментации твоей кожи, вызывает прозрачность текстильного волокна. Оно больше не подчиняется командам. Мне нужно исследовать это явление, потребуется еще несколько дней. Но я уже и сейчас вижу: ламедовые выбросы квазикристаллов одной и другой формулы, без сомнения, совместимы. И они поняли это, причем быстрее, чем я. Это нормально.

Эммануэль охотно бы об этом еще поговорила, но уже опаздывала. Она вновь сняла слишком хитрое платье и отдала его создателю. Тот среди своих многочисленных приборов отыскал ее собственное легкое платье.

– Это хотя бы не сделает из меня прихоть коллекционера, – сказала Эммануэль, застегиваясь.

– Хочешь, я принесу тебе непромокаемый плащ? – все же забеспокоился Лукас, посмотрев на золотые плечи, руки, грудь и ноги.

– Ну уж нет! Не хочу начинать карьеру светила, страшась собственной тени!

* * *

Пожилой сутулый водитель такси не удостоил Эммануэль и взглядом, когда та села в машину.

«Он даже не заметил моего одеяния, – подумала она. – Лукас зря беспокоился по поводу моей безопасности». Однако через пять минут мужчина бесстрастным голосом произнес:

– Да уж! Чего только не увидишь с моей профессией!

Эммануэль сжала колени и выдвинула бюст, чтобы поближе наклониться к нему и поговорить с этим философом:

– Вам не нравится цвет моей кожи?

– Хм! – выдавил он в ответ.

Затем четверть часа они проехали в полной тишине, после чего пожилой мужчина поведал о своих выводах:

– Без сомнения, вы художница.

Интересно, чем подобное заявление было в его устах: обвинением или комплиментом? По его тону понять это было нельзя. Так или иначе, Эммануэль решила расставить все точки над «i»:

– Нет, я просто влюблена.

В зеркало заднего вида девушка увидела, что морщинистое лицо водителя осветила слабая улыбка. Она услышала, как ее собеседник что-то бормочет, будто вспоминая что-то личное:

– Любовь… Когда-то и я знал, что это такое!

Эммануэль разволновалась и начала спорить:

– Вы же не будете мне говорить, что теперь о ней ничего не знаете?

По его грубоватому смеху было трудно понять, польщен ли он или же, наоборот, возмущен. Он заговорил лишь через несколько минут. Ему, казалось, была присуща медлительность.

– Думаете, так уж легко понравиться в моем возрасте?

– В моем не легче, – возразила Эммануэль. – Я обрела такой цвет, чтобы понравиться, и видите: все напрасно!

На этот раз он вдруг засмеялся вполне доброжелательно, и смех разгладил его глубокие морщины. Однако мужчина не произнес больше ни слова, пока не остановился перед дверью дома Эммануэль.

Затем, перед тем как открыть дверь такси с ее стороны, он обернулся и склонился к ней. Таксист впервые посмотрел ей в глаза и заговорщически подмигнул.

– Спокойной ночи, милая дама, – сказал он. – И не расстраивайтесь! Уверен, вы обязательно будете иметь успех.

«В целом изобретение Лукаса довольно удачно! – поздравила себя Эммануэль, вызвав лифт. – Уже при первом выходе я обзавелась новым другом».

IV. Кратчайший путь к Шеврёзу

1

«Другие меня трахают. Он же на меня кидается. Безумие, но мне это нравится!» – подумала Эммануэль, пока Марк занимался с ней любовью с чрезмерной пылкостью, которая так ее заводила.

«Можно подумать, будто он не видел женщины больше месяца. На самом деле и дня не проходит без того, чтобы он меня не отодрал. Хотя, если бы Марк вел себя иначе, я бы тут же от него сбежала. Я хочу, чтобы мой рот и моя вагина всегда были для него подарком, чтобы он постоянно чувствовал, что я вот-вот могу от него ускользнуть. Поэтому вполне понятна его пылкость и ненасытность. Я люблю своего мужа, но, без сомнения, быстро бы соскучилась, если бы он выступал в образе робкого трубадура. Мне кажется, ему не грозит эта архаическая томность».

Эммануэль могла кричать от удовольствия, не прерывая хода своих мыслей. Она продолжала размышлять, перелистывать в памяти бывшие и нынешние крайности плотской страсти мужа, пока Марк занимался с ней любовью:

«Он работает без устали вот уже около года, и во время отпуска он больше всего любит закрыться со мной в номере отеля! Ему неважно, куда выходят окна комнаты, главное, чтобы была кровать, которую мы не будем покидать ни днем, ни ночью. Он считает, что во время отпуска заниматься любовью можно везде и всегда, даже во время экскурсий, которые мне изредка удается посещать. Тем хуже, если перед нами будут останавливаться прохожие, разъяренные нашим бесстыдством. А может, это даже и лучше! Марку все еще очень нравится, когда наблюдатели следят за тем, как меня соблазняют на пляже».

Это воспоминание еще более возбудило Эммануэль, ей даже показалось, будто она слышит, как мириады ласточек чирикают одновременно в гнездах, созданных из водорослей на берегу моря, и в ее голове.

«У моего любимого есть один принцип, к лучшему это или к худшему: его доверия достойны лишь те, кто восхищается мною; у остальных же, по его мнению, не только отсутствует вкус, но на них также, в его глазах, нельзя положиться ни в дружбе, ни в работе. От меня же он требует, чтобы я гордо участвовала в постоянном отборе достойных. Важен каждый мой жест, значима каждая деталь моей внешности. Малейшая колкость, нанесенная по лучезарному уголочку сердца, где он хранит мой образ, ранит его, заставляет сомневаться в смысле жизни. Марк, будучи скептиком в отношении многих вопросов, становится абсолютно нетерпимым, когда его вера в мое сияние поставлена под угрозу».

Он также не прощает безнравственного поведения… Эммануэль вспомнила сцену, когда Марк едва не упал в обморок. В тот вечер, сев с женой за столик в ресторане, он тут же увидел, что на ней короткие трусики. Поскольку он находился там с официальными лицами, ему пришлось дождаться конца ужина, чтобы она смогла ему объяснить, что допустила эту оплошность из-за своей доброты. Этот подарок из шелка небесного цвета, расшитый голубками, сделала ей портниха. Эммануэль согласилась надеть их прямо при ней. А потом у нее не хватило духа снять их перед встречей со своим принципиальным мужем. Она тут же искупила свою вину, сняв объект недовольства на виду у публики и положив его прямо в пиджак моралиста.

Когда Марк этой ночью отошел от оргазма, который совершенно лишил его сил, Эммануэль решила громко подытожить изучение его особенностей, которые она мысленно вспоминала:

– Ты такой чуткий, такой услужливый, такой учтивый при любых обстоятельствах, даже слишком учтивый, с моей точки зрения. Твои коллеги и клиенты считают тебя образцом культуры и хладнокровия, такта, сдержанности, терпения. Ты никогда не повышаешь голоса и отвечаешь спорщикам с таким юмором, который обезоруживает самых неистовых противников. Какой паук тебя укусил, если с первых минут нашей близости ты все время бросаешься на меня?

Марк ответил неопределенным жестом. Он предпочел предоставить Эммануэль самой разбираться в таком противоречии. Однако он все же хотел услышать, как она сложит в новое фаблио все мастерски подобранные перипетии, плоды которых он пожинал до сих пор.

Эммануэль с готовностью ответила на это ожидание:

– Что ты делал тем утром у Алекса Ириса? Ты ведь говорил, что не знал о богатой истории его виллы, находящейся в самом сердце долины Шеврёз? Я тоже. Мы с Жаном расстались всего месяц назад, и я пыталась поговорить с этим великим человеком, которого я в дальнейшем могла гордо называть «моим издателем»: он только что подписал мой первый долгосрочный контракт переводчицы, что обеспечивало мне свободу и финансовую независимость! Я сказала ему, что решила навсегда стать лесбиянкой, потому что любила девушку с шевелюрой молодой львицы, которую держала тогда за руку. Я была без ума от ее груди, ее ног и ее киски. Казалось, он понимал меня, и это укрепляло мою решимость. И тут вдруг появился ты. Ты не слушал, что я говорила. Ты на меня посмотрел глазами Пророка Желания. Возможно, ты и сам считал себя Моисеем и подумал, что открывал Ханаан с вершин Аварима. Разница состояла лишь в том, что ты не был сторонним воздыхателем и не принял моего отказа. Ты вытащил мою ладонь из руки Мары, обхватил запястье и пошел к земле обетованной, которая представлялась тебе в форме небольшой рощи, находящейся совсем неподалеку. Ты все время смотрел на землю, пока не нашел более-менее приемлемый уголок. Он был довольно каменистым, и когда ты поднял меня с жертвенного алтаря, мои ягодицы и плечи находились в самом жалком состоянии. Но я была очень довольна твоими манерами и твоими действиями.

Они вместе рассмеялись, с одинаковым удовольствием вспоминая этот прекрасный день. Эммануэль потерлась об него и перешла к выводам:

– Мысль выйти за тебя ко мне пришла не сразу. Я не выхожу за всех своих хороших партнеров. Я начала об этом думать, лишь когда ты мне доказал, спустя недели и месяцы, что твои манеры и действия были такими постоянно и что ты не собирался их менять. Ты меня убедил, что близость с тобой – хороший выбор. У нас будет семья, но я буду чувствовать себя при этом обитательницей борделя. Мне это пришлось по вкусу. Да и кто бы отказался от такого?

– Согласен с тобой, – заметил Марк. – Ты вышла за меня из-за того, что тебе понравилось, как я занимаюсь любовью. Я же на тебе женился из-за твоей манеры беседовать.

– Я уж вижу, – сказала Эммануэль. – Если у тебя есть силы слушать мои речи после того, чему ты меня только что подверг, ты действительно должен быть интеллектуалом.

– Меня слишком возбудил твой золотой панцирь, он вызывает у меня слишком сильную эрекцию.

– Да что ты говоришь! – запротестовала Эммануэль. – Она у тебя все время такая. Не забывай, что и мне порой бывает нужен отдых.

Она рассказала Марку, как ее кожа приобрела цвет золотых лепестков и почему формула, с помощью которой происходит эта трансформация, получила предварительно название Гелиак. Марк признал:

– Очевидно, для своих лет этот Сен-Милан знает довольно много!

Эммануэль изумилась, уловив в тоне, которым Марк произнес слово «этот», нотку скептицизма. Когда муж говорил о Лукасе, он всегда становился скептиком. Эффект исчезающего платья и изменение пигментации кожи Эммануэль должны были бы его убедить, что автор этих изобретений – не плод воображения его жены.

«Чтобы покончить с этим недоверием, – решила она, – мне нужно представить своего любовника Марку. И сделать я это должна неожиданно. Это образумит Марка».

* * *

Прибыв из Германии в час ночи, Марк обнаружил Эммануэль в душе, но даже не стал спрашивать, почему мыло не смывает цвет, нанесенный на ее кожу. Он также не пытался узнать, почему Эммануэль решила сделать свою кожу золотой. В тот момент он решил оправдать свою невнимательность следующим:

– Я подумал, это Аурелия покрасила тебя в золотой, чтобы изобразить в таком цвете на своей картине. Ну что ж… В общем, для меня важно лишь одно: с каждым разом ты становилась все красивее.

– С каким каждым разом? – подзадорила его Эммануэль, которой хотелось, чтобы Марк говорил о ее теле, как он это умел, после того, как обрушился на нее, словно гигантская волна. – И красивее кого? – настаивала она лишь ради удовольствия поставить его в тупик.

Марк, который целыми днями убеждал упрямую аудиторию принять его рекламу и всегда делал это убедительно, мямлил, словно какой-то студент, что хочет, чтобы Эммануэль поняла, что в сексуальном плане его привлекает лишь она. Она обожала слушать его бормотанье. Только собственные аргументы казались Эммануэль более верными:

– А ведь во Франкфурте достаточно красивых девушек. Ты любовался ими?

– Не сказал бы, – уклончиво ответил Марк.

– Ты же знаешь, я не люблю моралистов.

– Это не про меня.

Эммануэль, смеясь, прикусила его губу, а потом вновь вернулась к непростому разговору.

– А вот я, – гордо заявила она, – весь день занималась любовью.

– Если бы это было правдой, у тебя бы не хватило сил на меня.

Упрямство мужа, который считал ее, несмотря на все известные ему факты, такой же моногамной, как и он сам, было просто поразительным, и Эммануэль возмутилась. Она подняла к потолку обе руки, а потом обе ноги. Оставаясь в позе скарабея, завалившегося на спину – золотого скарабея, любимца короля или королевского наследника, которого не привлекало ничего меньше двадцати четырех карат, – Эммануэль пожаловалась на непонимание:

– Что же такого я сделала этому мужчине, который то и дело бросается на меня и не понимает, чего лишается? Боюсь, свадьба затмила его разум. Свадьба – это не для него. Но меня это не изменило!

Поза и призыв Эммануэль так понравились Марку, что он немедленно решил воспользоваться ситуацией.

– Нет! – воскликнула она. – Я не запятнаю себя прикосновением фанатика. Если ты тотчас же не прекратишь делать из меня культ, который не сочетается с моими настоящими добродетелями, то я верну тебя Богу Авраама, который хвастался своей ревностью.

– Я отрекаюсь, – обманул ее Марк.

Для него это стало подвигом: раньше он и такого не мог из себя выдавить. Марк редко высказывал свое согласие словами, он предпочитал выражать его жестами. И поскольку речь шла о его жене, эти действия приняли самую убедительную форму, которую она знала: это была форма, которая объясняла все умозаключения, которые Эммануэль умела собирать воедино. Аргументы, нанесенные ударами великолепного фаллоса, не обсуждаются.

Эммануэль, которая обычно так не любила, когда ее мнение не принимают всерьез, не слишком страдала от пренебрежения, с которым Марк воспринял слово «нет», произнесенное ею. И она, ничего не объясняя, не помешала ему отправиться в ванную.

Эммануэль поняла: все, что бы она ему сейчас ни сказала, пройдет мимо его ушей.

2

Марк и Эммануэль завтракали на большой террасе, которая окружала их квартиру, расположенную на последнем этаже нового здания. Терраса нависала над парком, куда заходили все кто хотел: там спали нищие, чирикали воробьи, о чем-то мечтали геи, и дети играли в спасение утопающих в неглубоких водоемах. Это был парк, густо засаженный деревьями, в чаще которых можно было заниматься чем-нибудь хорошим или плохим. Повсюду были посажены цветы с высокими, как фонтаны, стеблями.

Если открыть большие деревянные двери, на которых висели циновки из плетеного бамбука, то взгляд, неважно из какой точки террасы, проходил через всю квартиру из одного конца в другой и мог охватить все, потому что комнаты закрывались только стеклянными дверями.

* * *

Эммануэль положила Марку половину яичницы и заявила:

– Все ясно, любовница, которая тебе нужна, – это Аурелия. Но она этого не хочет. Потому что вы с ней принадлежите к одному типу людей, которые присягают лишь одному мужчине и видят только его.

– Ну что же, это даже к лучшему, – рассудил Марк. – И мне кажется, что решение этой проблемы не входит ни в чью компетенцию, потому что оно состоит в том, чтобы оставить все как есть.

– Тогда почему же я тебе рассказывала об Аурелии?

– Потому что сегодня хорошая погода, и на фоне солнечного неба тебе в голову приходит еще больше идей, чем красавицам на ее картинах.

– Вот мы и пришли к правильному выводу. Я все еще разочарована тобой, потому что ты не использовал все козыри, когда эта Венера мечты пришла, чтобы броситься к твоим стопам.

Он попытался понять, о чем она говорит:

– Венера? К моим стопам?

– На вернисаже. Одетая в платье с узором из жасминов.

– А! Лона! Но она ни на шаг не приблизилась ко мне. И я тоже.

– В этом-то я тебя и укоряю. Ты должен был упасть на спину. Или на колени.

Марк отверг эту гипотезу взмахом руки, держащей поджаренный тост.

– Не будем возвращаться к этому упущению, – снисходительно произнесла Эммануэль. – А вот Аурелия, наоборот, представляет постоянный интерес.

– Я в этом уверен, – вежливо ответил Марк, но его безразличие было таким выразительным, что Эммануэль довольно сильно ударила его ложкой по руке.

Она четко выговорила:

– Я влюблена в Аурелию, а она – в меня. Важно, чтобы мы любили одних и тех же мужчин, для начала Жана и тебя.

– Вот как, то есть будут и другие?

– Ты же, надеюсь, не хотел бы, чтобы я была влюблена лишь в Жана и в тебя?

Марк укрылся за уклончивым выражением, которое, как Эммануэль знала, можно было трактовать лишь в одном ключе. Она решила проигнорировать новое проявление заблуждения Марка.

– И поэтому, – заключила она, – я хотела бы, чтобы ты влюбился в Аурелию.

– Ах, вот оно что! – сказал он и покачал головой с тем же недоверием, с каким сидел в офисе компании «Алеф Альфа» перед каким-нибудь программистом, который просил вдвое увеличить ему зарплату, но которому Марк не хотел объяснять, что тот витает в облаках. В таких случаях ему приходилось надевать на лицо маску любезности и отвечать, что этот вопрос обязательно будет рассмотрен.

Однако Марк, чтобы доказать свое внимание в заявлению Эммануэль, добавил:

– Зачем? Потому что ты сказала «нет» в ответ на мои чары?

Эммануэль начала проявлять нетерпение:

– Лучше я спрошу совета у кого-нибудь другого. Я не могу полагаться лишь на тебя, чтобы с пользой содействовать претворению в жизнь этой мудрой стратегии.

– И что тебе посоветует хороший советчик? Что я должен влюбляться в Аурелию?

– То, что ты должен, уже решено. Осталось определить лишь другой момент: как это сделать?

Марк склонился направо, затем налево, чтобы дать понять, что это будет не так уж и просто. Эммануэль пожала плечами:

– Ни о чем не волнуйся. Я все сделаю сама.

– Я хотел бы доставить тебе удовольствие, – сказал он. – Поэтому я действительно хочу знать, что доставит тебе наибольшее наслаждение.

Эммануэль не стала колебаться:

– То, о чем я тебе не рассказывала. И сегодня я тебе говорю об этом потому, что живу, все время что-то изобретая, и мне хотелось бы, чтобы ты пережил это вместе со мной. Сейчас я бы получила самое большое удовольствие, если бы смогла заняться любовью с тобой и другим мужчиной одновременно. Мужчиной, которому я верю и которого люблю. Мужчиной, которому ты тоже доверишься и которого сможешь полюбить: это Лукас, мой друг-изобретатель.

3

Марк ушел, не позволив себе ни капли эмоций. Но Эммануэль знала:

«Он думает: я говорю серьезно или просто забавляюсь, подвергая его испытанию? Он хочет выиграть немного времени, чтобы не отдавать отчета в том, что мое предложение – реальность. Неважно! Хочет он того или нет, он не сможет уничтожить мою идею, которую я ему озвучила. Он будет о ней думать сегодня и все последующие дни. Причем, боюсь, это продлится достаточно долго: я устроила ему основательную взбучку!»

* * *

Она оперлась подошвами ног о балюстраду, качнулась вперед на своем кресле из тростника и начала монолог:

«Я не уверена, что все пройдет как по маслу, но оставлять все как есть невозможно. Я боюсь хаоса. Мужчины и женщины созданы для того, чтобы делать друг друга счастливыми, неправильно лишать их внимания».

Она посмотрела на свою кожу, которая постепенно возвращала свой цвет.

«В это время дня цвет, хорошо гармонирующий с синевой неба, был бы как нельзя кстати. Надо было взять у Лукаса еще таблеток для смены цвета».

Затем она опомнилась и подумала:

– М-да! Нельзя допускать, чтобы эта забава стала для меня наркотиком, пусть и эстетическим. Нельзя попадать от него в полную зависимость. Свобода – хрупкое благо. Обретать привычку – значит стареть. Старики – самые несвободные живые существа.

Она потеряла равновесие, упала, вновь встала, затем поставила поудобнее свое кресло, съела яблоко и вернулась к своей мысли:

«Если ты считаешь себя неспособным на что-то новое – это значит, что твой потенциал уже иссяк. Дойти до границы можно лишь тогда, когда ты не останавливаешься на своем пути, познавая одну неизведанную вещь за другой».

Эммануэль наконец смогла сформулировать свою идею:

– Вот какой символ я должна предложить Лукасу! Ему нужно прибавить к Гелиаку мой личный математический амулет: μx. Это придаст его изобретению больше значимости, чем его отвратительная восьмерка.

Она подумала: «Надо бы сначала спросить, что об этом думает Пэбб. Но не сразу. Сначала мне надо обсудить с ним более важные темы».

Лежа на солнце обнаженной, она решила поиграть со своей грудью, затем с волосами на лобке и клитором.

«Теперь, начав, – поняла она, – я не остановлюсь».

И девушка решила: «Я не остановлюсь, пока не узнаю, смогу ли сегодня кончить по-другому, не так, как вчера. То есть я не знаю, когда остановлюсь, потому что не соблюдаю границ. То есть, конечно, границы у меня есть, но, пока я о них не думаю, они все время отступают».

Она заметила, что уже много раз использовала глагол «знать». Как много значил для нее этот глагол! Страстное желание знать было самым сильным из всех ее желаний. Но еще важнее также было осознание своего неведения. Она принимала его без грусти и была горда своим неведением, его величием.

«Каждый день говорить себе: «Я еще ничего не знаю, мне только предстоит все узнать» – вот как лучше всего прожить свой век. Я не знаю, сделают ли другие солнца меня еще счастливее. Важно, что я хочу это узнать, и я сделаю все, чтобы открыть это».

Она развела ноги настолько широко, насколько позволили мускулы, и приподняла свое влагалище вверх.

«Быть ученым, – продолжила она, думая о Лукасе, – не означает знать. В семнадцать лет я знала все, годом спустя я уже так не думала. Я не знала ничего. Я была ученым, я им и осталась».

Эммануэль почувствовала покалывание в сердце, когда к ней пришла следующая мысль:

«К несчастью, Марк, возможно, из тех, кто начиная с определенного возраста – а ведь он все-таки на семь лет старше – поддерживают в себе иллюзию, что все знают, и не пытаются научиться чему-либо еще? Это ужасно! Нет, я преувеличиваю. Это вовсе не потому, что он хочет заниматься любовью лишь со мной – или думает, что хочет, – а потому желает, чтобы я не считала его испорченным».

Мысль, которая не активизировала пальцы, лежавшие на лобке, была ограниченной мыслью, посчитала Эммануэль. Зачем же ею тогда довольствоваться? И она продолжила не спеша себя ласкать. Этим утром она никуда не торопилась. У нее не было незавершенных заказов, а намеченный визит она успешно нанесет в начале второй половины дня. Ничто ее не обязывало жертвовать настоящим в пользу будущего, которое она могла организовывать как сама того хотела.

«Бог знает, почему как в школе, так и в обществе меня упорно убеждали, будто, чтобы что-то заработать, нужно чем-то пожертвовать! Причем не так важно чем: важна жертва. Общество работает лишь благодаря жертвам. И жертва, о которой оно заботится тщательнее всего, безумнее всего, – это брак. Точнее, жертвами брака становятся и муж и жена. Свобода их желаний сводится на нет».

Эммануэль кончила. Подходящий момент, чтобы прочитать стихи, которые нравятся и ей, и Марку. И Дьёэду тоже, вспомнила она.

По жилам молния – мной обладавший яд.

Для скрытных девственниц огни его таят

Угрозу ревности – к кому же я ревную?

О боги! Ощутить в себе сестру иную…[24]

«Ревность важнее всего для ритуала жертвования желанием, – продолжила медитировать она. – Это самое успешное самоубийство. А Марк – наименее подходящий для него человек. Итак, он не ревнив и пытается произвести на всех, и на себя в том числе, такое впечатление. Но меня он не сможет обмануть!

В большинстве семей любовь рассматривается как болезнь, передающаяся половым путем, а свадьба считается лучшим презервативом. Нужно быть осмотрительным, чтобы ее не пропустить! Но Марку неведом страх. Он женился на мне не затем, чтобы я служила ему презервативом.

Однако если он более твердолоб, чем я предполагала, так это потому, что он слышал слишком много печальных историй. Их рассказывают хорошим детям, чтобы те верили в Ноев ковчег больше, чем в умение плавать.

Но теперь он слушает меня. В новых историях, которые я ему рассказываю, нет ни бича Божьего, ни карательных эпидемий. Я поведаю ему о водах, освещенных солнцем, где купаются обнаженными и где веселее работать всем вместе».

Перед глазами Эммануэль предстали лица Жана и Лукаса, ученых и новаторов, которые сознательно открыли свою свободу. Их лицам противопоставлялось лицо Марка. Они были похожи лишь тем, что одинаково запали ей в сердце и она их любила.

Все они значили для нее одинаково много. Ни один из них не мог занять место другого. Все трое освещали ее своим светом, но каждый делал это по-своему. Переливчатыми цветами своего счастья Эммануэль была обязана разнообразию их света. Но она никогда не отвернется ни от одного из своих солнц и ни одному из них не отдаст предпочтения.

Эммануэль завершила свой сложный анализ:

«Самое страшное, что грозит браку, – жить без воображения. Чтобы изобрести сверхчувственную любовь, нужно много фантазии. Нужно, подобно астроному, долгие ночи сидеть, наблюдая за небом, чтобы узнать, что интересна лишь та орбита, которую вычисляешь ты сам. И я, получив шанс это узнать, познакомившись с изобретателем невероятных вещей, преисполнена решимости поделиться этим шансом с моим мужем».

V. Планета для четырех солнц

1

«На улице так прекрасно, что лучше не спускаться в метро. Да и в автобус не хочется», – решила Эммануэль. Она вышла на площадь Согласия и пошла пешком вдоль Сены. Шла она довольно быстро, даже слишком быстро, поэтому прохожим было трудно любоваться удивительными ногами этой девушки.

Некоторым даже хотелось последовать за ней, но невозможно долго следовать за той, чья поступь была так решительна, если только вы не цените связь между эротизмом и гимнастикой. Таких знатоков было немного. Эммануэль была одной из них. Но, по-видимому, в тот день она так и не встретила никого, кто разделял это знание, потому что дошла до Дьёэда одна и довольно быстро.

Эммануэль ему не звонила, чтобы назначить встречу. Она хотела, чтобы этот визит стал для ее старого друга сюрпризом. Девушка называла его старым не из-за возраста, а потому, что те полтора дня, что прошли с момента их знакомства, были заполнены таким сладострастием и такими умными изобретениями, что это время ей представлялось пространством без границ, бесконечной свободой.

Она взглядом оценила крыльцо, оконные рамы, богатую строгость всего фасада, которую совершенно не портили ни простой вид берегов, засаженных зелеными деревьями, ни деревянные скамейки, где днем и ночью сидели влюбленные, ни непритязательность соседнего бара, который нисколько не походил на погреба Капетингов, где принимающие пищу эстеты украдкой воплощали в жизнь свои мечты об островах.

На звонок Эммануэль вышел гигант высотой с дверной проем, в официальном костюме. Он выглядел так, как вымирающая британская традиция описывает (скорее, правда, в театре, чем в жизни) своих джентльменских джентльменов. Наигранные высокомерие и чопорность, щеки, розовые от виски, небольшие баки – все было при нем.

Этот пережиток Викторианской эпохи смерил Эммануэль, одетую в брюки цвета хаки, закатанные до уровня бедер, и слишком облегающую блузку, презрительным взглядом. Он задержал взгляд на сосках, которые выпирали из невесомой блузки, опустил взгляд на носки ее теннисных тапочек и не произнес ни слова.

«На каком языке мне с ним говорить?» – подумала девушка, которая не хотела с самого начала внушать отвращение такой махине.

Поскольку она не была уверена, что сможет произнести имена хозяина, происходящие из многих культур, с безупречным оксфордским акцентом, то в конце концов решила остановиться на французском:

– Сможет ли месье Пайан-Эростен-Белиал-Барабба де Дьёэд меня принять?

Циклоп ответил спокойным голосом, в котором искушенное ухо посетительницы не смогло различить ни малейшего иностранного акцента:

– Как вас представить?

Эммануэль была приятно впечатлена этой немедленной готовностью ее принять. Она скорее ожидала, что этот высокопоставленный цербер отправится выяснять, готов ли его хозяин принимать посетителей. Но он этого не сделал. Казалось, его вышколили принимать незваных гостей так, будто они официально имели постоянное право входить в этот дом.

«Может быть, П. Э. Б. Б. де Д. настолько ничем не занят, что он любит, когда его беспокоят?» – подумала она.

Дворецкий вернулся еще до того, когда она успела придумать причины получше. В его достоинстве теперь присутствовало и почтение:

– Не соизволит ли мадам пройти со мной?

«Надо же! – подумала она. – Похоже, я была ему рекомендована».

Хозяин уже стоял перед ней, протягивая руки. Эммануэль взяла их, но этим не довольствовалась. Она чмокнула его в курчавую бороду, будто хозяин дома был ее старым другом. Мужчина, казалось, этому не удивился, но его улыбка стала гораздо теплее.

Девушка окинула взглядом большую комнату, в которую они вошли.

– Именно этого я от вас и ожидала, Пэбб! – обрадовалась она.

Все стены комнаты от пола до потолка были заставлены книгами, составляя внушительную библиотеку. На полках Эммануэль не заметила ни одной обложки: все книги были в переплетах из кожи или пергамента тускло-золотого цвета, на которых стоял оттиск орнамента из клинков.

Однако между некоторыми книгами стояли гравюры и небольшие картины, написанные акварелью. Иногда встречались даже иконы или какие-нибудь артефакты.

Прекрасно, что эта комната не производила впечатления строгой ученической кельи. Наоборот, такой уютный и сибаритский вид обычно придают своим библиотекам те, кто любит и ценит красивые вещи, но чтение ставит все же превыше всего.

«Главное, что все так приятно пахнет!» – решила Эммануэль, вдыхая пьянящий запах кожи.

* * *

Мягкий желтый бархат обоев освещал комнату мягким светом так же, как и большие оконные рамы, которые он обрамлял.

Эммануэль направилась к этим окнам, но остановилась по пути, чтобы вблизи изучить армиллярную сферу[25], чья подставка из векового дерева, круги из градуированной латуни и необычный размер заставили ее восторженно крикнуть:

– Какая прелесть! Она просто огромна! Думаю, что ее сделал сам Тихо Браге?[26]

Пэбб, казалось, совсем развеселился от того, что Эммануэль заметила эту редкую вещь.

– Автор неизвестен. Но мне хотелось бы так думать.

На низком столике между восточными чашами она разглядела фигурку обнаженной женщины, выполненную из слоновой кости.

– Наконец-то! – воскликнула она. – А то я уже начала было думать, что женское тело вас совсем не интересует.

– Неужели я произвел на вас такое впечатление при первой встрече? – удивился Дьёэд.

Эммануэль отметила недовольный взгляд Дьёэда, плохо сочетавшийся с его наигранно-вежливым тоном.

– Я помню, – ответила она, – тот эффект, который произвело на вас изображение трех сплетенных пар женских ног на картине Аурелии. И красный сосок, отраженный в глазу, который вы отметили. Но вы ничего не упоминали о своем отношении к двуногим женщинам и их прелестям.

– И именно поэтому вы при всех меня обвинили в том, что я спутал доску для серфинга и отварную форель?

– Вполне возможно! Я сразу догадалась, что вы не отсюда. Но даже сейчас, глядя на вас в вашем собственном доме, я пока не знаю, относится ли это «не отсюда» к месту или ко времени.

Лицо мужчины вновь осветила улыбка. «Улыбка юного лауреата, который держится скромнягой, – решила она. – Зря Дьёэд строит из себя такого тихоню! Я чувствую, что он вовсе не такой степенный ученый, которого трудно вырвать из кресла».

– На самом деле, – продолжила Эммануэль громким голосом, глядя в окно, – вам не нужно далеко ходить, чтобы путешествовать. Вы можете делать это у себя в комнате: мысленно сесть на один из кораблей, которые проплывают под вашими окнами.

– Полагаю, мне было бы тяжело жить где-либо еще, кроме берегов Сены. Возможно, я просто настоящий парижанин.

Эммануэль тоже улыбнулась и начала медленно бродить между полками, уподобляясь чувственной красавице из дворцов Сен-Клу или Багатель.

Эммануэль не нужно было поворачивать голову, чтобы убедиться в том, что она и так знала: Дьёэд следил за каждым ее шагом таким же взглядом, как и в тот вечер в художественной галерее.

«Хорошо, что я надела эти шорты, – подумала девушка. – Этот мужчина не делает тайны из того, что ему приятно смотреть на мои ноги».

Она решила никогда ему не отказывать в этой услуге:

«В следующие разы, когда для визита к нему я надену платье, нужно будет помнить о том, чтобы приподнимать его как можно выше, когда я буду садиться». Как будто она этого никогда не делала! Но, естественно, Эммануэль не отдавала себе в этом отчета.

Девушка положила ладони на шар из красной меди с размытыми контурами, который, возможно, был просто остатком очень древнего перегонного аппарата. Эпоха, богатая алхимиками, предположила она, или любителей виноградных выжимок!

– Я восхищаюсь вашей уборщицей: она не оставляет ни единой пылинки на этих сияющих сокровищах.

– У меня нет уборщицы, – ответил Пэбб извиняющимся тоном. – Я бы страдал от того, что заставляю работать женщину, и мне было бы стыдно, если бы она мне прислуживала. Достаточно услуг Пензифера: он тот еще палач, и уборка – его любимая казнь.

– Пенфизер? Ну что ж, я не ошиблась, подумав, что он англичанин. Но где он выучил французский?

– Он уже двадцать с лишним лет следит за моей библиотекой, у него было полно времени научиться говорить как Дидро. А точным интонациям он, скорее всего, обязан не слишком благовидным знакомствам.

– Едва ли могу себе представить, что он волочится за юбками, – расхохоталась Эммануэль.

– Не обманывайтесь. Это донжуан, чье реноме выходит далеко за пределы нашего района.

– Каков учитель, таков и ученик, – рассудила девушка.

Глаза Пэбба вновь засверкали, хотя он изо всех сил старался это скрыть.

* * *

Эммануэль попыталась угадать запах книг, расположенных на этажерке на уровне носа.

– Ваша библиотека пахнет не только английской кожей, но и английскими книгами, – сказала она. – А вы замечали, что их запах отличается от запаха французских книг? Я за метр могу почуять запах Краткого оксфордского словаря английского языка 1977 года издания.

– Почему именно этого издания? – неохотно поинтересовался Пэбб.

– Потому что я выучила его наизусть.

– Наизусть? – с сомнением переспросил хозяин дома.

– Все или ничего! – объявила она.

Она ожидала, что Пэбб захочет расспросить ее об этом подробнее, но он ни о чем не спрашивал. В конце концов Эммануэль, усевшись на подлокотник одного из диванчиков, решила рассказать эту историю сама:

– Когда я в семнадцать лет вышла замуж, я совсем не знала английский. В школе я изучала немецкий. Когда переехала в Бангкок, мне пришлось выучить самый распространенный там язык – помимо тайского, конечно! Я посещала интенсивные курсы английского. По прошествии года мне сказали, что у меня большие успехи. Но я подумала, что все-таки недостаточно большие. Да, недостаточно большие, посчитала я. Меня раздражало то, что приходилось говорить вокруг да около, потому что мне недоставало нужных слов. Тогда я взяла лучший словарь, который можно было там достать, и подсчитала количество его страниц – их было две тысячи пятьсот пятнадцать, и они составляли два больших тома Краткого оксфордского словаря. Шрифт был микроскопическим, а издатели умудрились запихнуть в три узкие колонки миллионы практически нечитаемых знаков. Но я взялась за это дело с энтузиазмом и, надо сказать, даже не переутомлялась: десять страниц в день, пять дней в неделю – вполне выполнимо! Сознаюсь, порой я даже увлекалась. Так увлекалась, что мне понадобилось чуть больше года, чтобы дойти до последнего слова – zymurgy[27]. Знаете, что оно означает?

Перед тем как ответить, Пэбб сделал вид, что немного поразмышлял:

– Не хотел бы ошибиться, но я склоняюсь к тому, что это относится к брожению.

Он дал ей время отсмеяться, чтобы затем выразить вежливое недоумение:

– А действительно ли такое тягостное изучение английского языка было необходимо?

Эммануэль обрадовалась:

– Я хотела, чтобы вы задали именно этот вопрос! Как вы считаете, кем я сейчас работаю?

– На выставке вашей подруги я сначала подумал, что вы – манекенщица. Затем – что вы просто супруга своего супруга.

– Жена своего мужа, – поправила она. – Справедливо или нет, но я считаю, что в наши дни слово «супруг» несколько устарело. А я не хочу смеяться над своим мужем. Так или иначе, но брак не означает профессию. Я – переводчица с английского и смогла ею стать благодаря своим усилиям в двадцатилетнем возрасте, а также благодаря знанию математики. Хотите, я дам вам прекрасный совет? Только никому о нем не говорите. Золотая жила для переводчика – книги математиков. Они на три четверти состоят из алгебраических знаков, которые можно просто переписывать. А оставшаяся четверть состоит из одних и тех же повторяющихся формулировок: «Если… или… тогда… что и требовалось доказать». Хорошо то, что платят за количество страниц, даже если сам перевод на самом деле занимает листов десять.

– Я не могу представить вас выполняющей эту работу.

– Видите: воображения никогда не бывает достаточно.

Пэбб согласно кивнул головой. Эммануэль пересела, согнула ногу и положила подбородок на колено. Она осталась довольна тем, что Пэбб сосредоточил свое внимание на ее прикрытой шортами промежности, которую демонстрировала эта поза: однако приоткрыла недостаточно, остальное – дело воображения.

– Теперь моя очередь угадывать, – произнесла Эммануэль, – чем вы занимаетесь. Не буду оскорблять вас, как вы меня, и предполагать, что вы ничем не занимаетесь. Удовлетворюсь иной мыслью: ничем полезным.

Вместо того чтобы возражать, он забеспокоился:

– Я же ничего не предложил вам выпить, и о чем я только думал! Вы, наверное, недавно пообедали: не хотите ликера?

– Нет, спасибо. Этот ваш Пендрагон хорошо варит кофе?

– Пенфизер. Он и так много для меня делает: я не осмелюсь его больше ни о чем спрашивать, если вы наречете его именем вождя воинственного племени.

2

Пэбб ненадолго покинул Эммануэль. Она воспользовалась этим, чтобы вновь побродить вдоль книжных рядов. Она остановилась перед барельефом, на выступе которого лежали поэмы Анакреона. Эммануэль вынула оттуда тяжелый том и присела, чтобы его полистать.

Печать, оригинальный текст, перевод и переплет были роскошными. Но иллюстрации сбили Эммануэль с толку. Она ожидала найти там нечто чувственное и утонченное, но эти рисунки представляли собой сочетание очень размытой абстракции с открытой и беспощадной грубостью. Это исследование разволновало Эммануэль.

Даже сама бумага на ощупь была скабрезной. Эммануэль уже была готова предпринять объективное сравнение между слизистой этой бумаги и своими слизистыми, но от этого опыта ее отвлек приход Пэбба и открытие, которое она сделала в тот же момент, увидев колофон[28] на последней странице. Его стиль так разительно отличался от других картинок, что шок, вызванный этим контрастом, усилил церебральный эротизм остального произведения. Эммануэль поинтересовалась:

– Этот рыцарь в кольчуге с крестом на щите, который сидит на лошади, покрытой попоной, и прямо держит свое копье, а также знамя, на котором можно прочитать: «Бог в помощь!» – это вы?

Лицо Пэбба приняло отчасти несчастное, отчасти хитрое выражение, какое бывает у провинившегося школьника, которого застукали за онанизмом:

– Ваши подозрения имеют некоторые основания. Однако в этой публикации нет ничего полезного.

– Но вы – издатель?

Пэбб становился все более неуклюжим. По его упавшему голосу можно было подумать, что в нем звучит лишь отголосок умирающей души.

«Ему не нравится, – поняла Эммануэль, – что я заставляю его рассказывать о себе. Ну что ж, пусть помучается!»

– Издатель – это громко сказано. Скажем так: я просто везде сую свой нос, потакая своей фантазии. Как только я нахожу рассказ, который мне нравится, я тотчас же принимаюсь искать подходящие иллюстрации, которые достойно отражали бы суть повествования. Затем принимаюсь искать подходящий шрифт, я любуюсь им, как произведением искусства. По мне, шрифт не менее важен, чем сами печатные знаки.

– Так вы работаете в типографии? – вновь спросила Эммануэль.

– Знаете, иногда печатные знаки так же любят друг друга, как и человеческие тела. Знаете ли вы, что Николя Ретиф де ля Бретонн был рабочим в Королевской типографии? Став писателем, он постоянно продолжал придавать своим текстам, так сказать, физическую красоту. Он продолжал отражать их на бумаге при помощи свинца, придавая им форму, которая, по его мнению, наиболее эротичным образом выражала их дух. Таким образом, одну фразу, если она выражала мораль, печатали кеглем цицеро[29], другую, которую он считал чувственной, – боргесом[30]. Сцены оргии, разумеется, печатались романским шрифтом, соблазнение – курсивом и так далее. Создавать книгу – то же самое, что заниматься любовью. Великолепное увлечение, не находите? Так или иначе, любое увлечение великолепно.

Дьёэд сиял, пока высказывал свою мысль, особенно увлеченно произнося слово «страсть».

– А какова ваша страсть? – спросила его Эммануэль. – Я имею в виду – помимо книг, конечно.

Казалось, он вновь сконфузился. Похоже, что Пэбб злился на то, что его, словно преступника, постоянно уличали в склонности к интеллектуальным занятиям. Вздохнув, он ответил:

– Я бы сказал, что любопытство. Но действительно ли это такая безумная страсть? Скорее, это инстинкт сохранения желания.

– Вы не похожи на любопытного человека! – не согласилась с ним Эммануэль. – Вы никогда не задаете вопросов.

Внезапно глаза Пэбба вновь заблестели, как тогда, на вернисаже, когда он внимательно изучал изысканную любовь мастурбирующих девушек Аурелии с педантичностью специалиста, мотивы которой она теперь начала понимать гораздо лучше:

«Он искал шрифт, который бы подошел к этим телам!»

В голосе Пэбба вновь послышались насмешливые нотки.

– Я люблю нескромные ответы, – произнес он. – Ответы, которые приходят ко мне без вопросов. Впрочем, мне нравится все, что мне рассказывают.

Эммануэль покачала головой, будто демонстрируя: я это ценю. И промолчала.

Так что в этот раз именно Пэббу пришлось решиться и задать вопрос:

– А что вы можете сказать по поводу вашей самой благовидной страсти?

– Я не умею ждать.

– А наименее благовидная?

– Я не хочу ждать.

Он ненадолго погрузился в размышления, а затем начал рассказывать о себе, не дожидаясь вопросов Эммануэль:

– Я же, наоборот, очень хорошо умею ждать. Я бы даже сказал, что умею ждать за двоих. Я склоняюсь к тому, чтобы растягивать счастливые моменты, но также и растягивать искушение. Без сомнения, это потому, что искушение, определенное искушение, делает меня счастливым.

Теперь Эммануэль в свою очередь подождала какое-то время, прежде чем спросить вновь:

– Какого сорта искушение представляют для вас картины Аурелии?

– Говорят, в русском языке есть лишь один глагол, который употребляется для разных целей. Это глагол «писать». Например: «писать письмо» и «писать картины». И меня это не удивляет, потому что мне кажется, что я подчиняюсь одинаковому влечению, когда интересуюсь старинной поэзией или любуюсь современной картиной. В самом деле, существует лишь желание.

– Какое? – вновь спросила его Эммануэль.

– Если вы еще не знаете ответа, что ж… Придется мне, в мои-то годы, вам об этом рассказать…

Пенфизер принес кофе и пирожные брауни, которые он только что достал из духовки.

– Если мне нечему у вас научиться, – возразила Эммануэль, – зачем же я сюда пришла?

– Просветить меня, – сказал Пэбб.

И добавил мягче, чем обычно:

– Просветить меня главным образом по поводу вас.

Эммануэль ответила ему довольно резко:

– Но ваш возраст? А стоит ли еще пытаться?

– Действительно, русские не только умело используют один и тот же глагол, но и демонстрируют лаконичность, когда им приходится иметь дело с безрассудными ожиданиями. Вы отсылаете меня к той сцене из «Чайки», где Петр Николаевич, брат Аркадиной, сказал: «Я рад бы лечиться». И семейный доктор, Евгений Сергеевич, ему ответил: «Лечиться в шестьдесят лет… это легкомыслие». Но я не такой реалист, как Чехов. А может быть, я просто иначе, не так, как врач, «смотрю действительности в лицо».

Он оживленно и весело улыбнулся, чтобы уточнить свою мысль:

– У меня будет что вспомнить в последние минуты. Потому что я чувствую, что эти минуты растянутся надолго.

Эммануэль его слушала, и у нее возникало ощущение, что она читает его монолог по губам. На них как будто вырисовывались буквы: старинные, новые, рисованные, кириллические, любовные, воображаемые.

Прошло уже достаточно времени с того момента, как Пэбб закончил говорить, и только тогда Эммануэль произнесла:

– Я в вас не ошиблась, Пэбб. Вы можете дать хороший совет. Скажите мне, пожалуйста, еще вот что: судя по интересу, который вы в тот вечер проявляли к моему платью, вы, случайно, не ученый?

– В таком случае можно считать, что все посетители выставки были лауреатами Нобелевской премии, – пошутил Дьёэд.

– Нет. Другие пытались разглядеть, что под платьем. Вы же думали об общей картине.

И тогда Пэбб зашагал по комнате, не слишком торопясь, но довольно живо и ловко. Казалось, он знает, куда идет. На самом деле Пэбб хотел взглянуть на небольшую абстрактную картину. Эммануэль было непонятно, что вдохновляет его в этом изображении, похожем на китайскую сеть, состоящем из линий и пятен. Пэбб обернулся и с юмором посмотрел на девушку.

– Если бы я был одарен способностью к наукам, которую вы мне приписываете, то я бы, возможно, признал, что часть стоит целого…

– Это также аксиома Аурелии, – оборвала его Эммануэль. – Вы ведете себя как художник!

– А если сказать наоборот, – невозмутимо продолжил Пэбб, – что целое важнее части. Однако у меня создается впечатление, что я веду себя как игрок.

Он какое-то время с удовольствием наблюдал ее смущение, которое было совсем не свойственно Эммануэль. Вернувшись к привычной вежливости, Пэбб задал ей еще один любезный вопрос:

– Но что заставляет вас полагать, что я смогу дать вам лучший совет, чем вы сами себе дадите?

– Потому что вы вдвое старше меня, – вяло бросила девушка, чья голова была теперь забита расчетом других вероятностей.

– Но вы знаете столько же, сколько и я, – подчеркнул Пэбб. – Женщины учатся в два раза быстрее мужчин.

– Что же, это хорошо, – одобрительно заметила Эммануэль. – Мы будем смотреть на ситуацию с одной точки зрения. Наших четырех глаз будет достаточно, чтобы рассмотреть астрономический вопрос, который я хочу вам задать. И не надо сейчас ловчить и уклоняться от темы, как вы это обычно делаете. Не надо говорить, что вы ничего не знаете о небе. Или лучше уж тогда отнесите армиллярную сферу туда, откуда вы ее взяли.

* * *

Пэбб ощутил, что его любопытство в полной мере будет удовлетворено. На этот раз он не спрашивал у посетительницы разрешения налить ей редкий сорт шампанского, который она никогда еще не пробовала. Удивительно, но бокал игристого напитка сделал ее лаконичной.

– Дело вот в чем, – сказала она. – Я – планета с четырьмя солнцами.

Она встала, подсела к Пэббу и расположилась поудобнее, касаясь его бедра и плеча. Эммануэль повернула к нему лицо и коснулась его голым коленом. Девушка буквально ослепила его своим солнечным взглядом и поведала:

– Я влюбилась в свои четыре солнца.

Сначала она, казалось, хотела на этом остановиться, будто этой фразы было достаточно. Однако через мгновение девушка передумала, увидев, что Пэббу не хватает некоторых существенных данных. И она дополнила:

– Три солнца – это мужчины. Четвертое – женщина.

После чего Эммануэль рассказала своему советчику том, что она от него ожидает:

– Я не так уж сильна в математике, чтобы самостоятельно рассчитать ходы, посредством которых можно доставить этим светилам совместное удовольствие.

* * *

Эммануэль посчитала справедливым сделать отсылку к своей встрече с Петрой:

– И еще я вам не рассказала о луне, о которой я не знаю почти ничего, но которая может добавить к моему небосводу некий таинственный свет.

* * *

Пэбб налил ей второй бокал.

– Я не знал, – сказал он, – что в современной астрономии принято объясняться аллегориями. Если это так, то она не слишком-то отличается от древней науки.

Эммануэль подумала, что настало время предоставить слово Дьёэду. И он начал говорить:

– Хочу быть с вами искренним. Когда вы заставили себя выучить двадцать, пятьдесят или, уж не знаю, сто тысяч слов, из которых, как вы изначально прекрасно знали, три четверти никогда вам не понадобятся, ваша сила воли вызвала мое уважение. Когда я узнал, что вы увлекаетесь астрономией, оно увеличилось еще в несколько раз. Но не этими качествами вы меня поразили. Вы покорили меня тем, как искусно вы распоряжаетесь своей красотой и какое удовольствие из нее извлекаете. Конечно, сейчас это делают и другие женщины. Но вы производите впечатление той единственной девушки на всем белом свете, которая делает это хорошо.

Эта чувственная мысль вновь осветила лицо Пэбба легкой улыбкой. Он добавил:

– Видимо, сейчас вы думаете, что в тот вечер я узнал о вас все. Вовсе нет! Лишь сегодня вы оказали мне любезность и показали себя такой, какая вы есть на самом деле.

Эммануэль была очень тронута этим признанием, которое подтвердило чувственность хозяина дома. Однако девушка постаралась сохранить шутливый тон.

– Это – еще цветочки! Чтобы отблагодарить вас за помощь, я покажу вам всю подноготную. Я думаю об одном человеке, который тоже вспомнит обо мне при последнем вздохе, но он сделает это намного раньше вас.

Пэбб вновь вернулся к своим изворотливым манерам:

– Я еще не до конца вас шокировал. Вы ведь думаете, что я наконец-то начну задавать вопросы, не так ли? Что ж, да будет так! Первый будет самым бестактным. С чего вы решили, что я захочу вам помочь стать счастливой с этими вашими солнцами? С чего бы это я вдруг должен вмешиваться в эту историю?

– Из интереса.

Пэбб был настолько озадачен, что даже не смог протестовать. Эммануэль продолжила:

– Потому что в этом случае вы откроете мне менее банальные причины интереса ко мне, чем те, что вы недавно привели.

Казалось, Пэбб на мгновение заколебался, а потом незаметно наклонился вперед, будто признав неопровержимую проницательность ее логики. Это молчаливое потворство подчеркнуло его улыбку. И Пэбб сказал, что, по его представлению, заключается в этом интересе:

– Расскажите мне, в чем, например, состоит отличие любви между двумя от любви на троих? А также от любви на четверых, на пятерых…

Он остановился и переспросил:

– А я знаю этих мужчин и эту женщину, которых вы любите?

– Единственный человек, которого вы еще не видели, даже со стороны, – это изобретатель ткани, чью способность исчезать вы могли наблюдать своими собственными глазами. Его зовут Лукас Сен-Милан, ему двадцать пять лет. Он также является автором еще более сногсшибательного открытия, благодаря которому можно менять цвет кожи, словно рубашку. И вообще обходиться без рубашки! Скоро я вам покажу это чудо!

Пэбб очередным кивком головы продемонстрировал, что верит ей. Затем он проявил свой талант в области дедукции:

– Насколько я понял, вы любите своего мужа Марка Солаля. Он – одно из ваших солнц. Другое – женщина, как вы говорите? Это, наверное, Аурелия Сальван? Не спешите хвалить мою интуицию: я слышал, как вы с ней разговаривали. Я с первого взгляда понял, что она вам нравится. Невелика заслуга представить, что с тех пор вы уже встречались: я лишь заметил тон, с которым вы несколько раз произнесли ее имя. Нужно с восхищением отметить, что у нее очень подходящее имя для наших солнечных исследований.

Эммануэль выжидательно коснулась его колена, подбадривая его продолжить ход своих мыслей. И Пэбб не заставил себя ждать:

– Тем вечером, на выставке, я заметил, как ведет себя муж Аурелии, и догадался, что вы для него много значите. Позволю себе сделать вывод, что четвертое солнце – Жан Сальван.

– Мы были мужем и женой на протяжении девяти лет. Ими мы, по-своему, остаемся и сейчас, – подтвердила Эммануэль. – У вас удивительная интуиция, Пэбб!

– Но этого недостаточно, чтобы я понял, каковы в точности ваши намерения по поводу этих солнц.

– Я хочу, чтобы все они любили меня вместе. И желаю, чтобы они полюбили друг друга.

* * *

Пайан-Эростен-Белиал-Барабба де Дьёэд, казалось, был впечатлен размахом проекта Эммануэль.

– Получается, мы должны найти решение? – решил убедиться он. – Но для этого по меньшей мере понадобится гений!

– Вы и есть гений, – заявила Эммануэль.

Он рассмеялся от всего сердца:

– А я надеялся на вашу гениальность! Я не чувствую в себе никаких исключительных способностей.

– Их ростки взойдут этой ночью, – пообещала она. – Хотите, чтобы я завтра пришла вновь?

Пэбб ответил ей угрозой:

– Если не придете, я о вас забуду.

– И будете сожалеть об этом на протяжении веков, – предсказала Эммануэль.

– А сожаление, если верить Спинозе, – это вторая ошибка.

Он проводил ее до улицы. Как и в прошлый раз, она попрощалась с ним со словами:

– Бай-бай, Пэбб!

«Это станет нашей традицией», – решила про себя девушка.

И она его поцеловала.

В губы.

3

В первый раз Эммануэль позировала не так уж долго. Главным образом она занималась любовью. Без Жана и без амазонок. Аурелия заявила, что она очень хотела бы побыть с Эммануэль наедине. Та не заставила себя упрашивать.

Вернувшись домой после обеда со своей любовницей, Эммануэль обнаружила на ступеньках Петру.

Она изумленно спросила девушку:

– Что ты здесь делаешь? Ты здесь давно?

– Жду тебя, – ответила Петра. – С утра.

– Я была у Аурелии. Ты не знала?

Зеленоглазая красавица недовольно выпятила губу.

«Что с ней такое? – всполошилась Эммануэль. – Она что, ревнует? Этого еще не хватало!»

Чтобы все прояснить, она уточнила:

– Я позировала Аурелии. И занималась с ней любовью! Ты делаешь то же самое, она сама мне сказала об этом. С ней и с другими ее подружками. Полагаю, тебе это нравится?

Петра утвердительно кивнула, пока Эммануэль открывала дверь в квартиру. Едва войдя, девушка скинула замшевое болеро, которое наполовину скрывало ее груди. Практически тем же движением она отстегнула свою мини-юбку из того же материала с таким высоким разрезом на бедрах, что он практически полностью демонстрировал ее бедра и при малейшем движении открывал взгляду светлый лобок.

Девушка положила болеро и юбку на руки коленопреклоненной статуи, которая, казалось, специально была поставлена здесь, чтобы получать подобные подарки.

– Где твоя комната? – спросила Петра.

Эммануэль засмеялась:

– Я смотрю, ты не теряешь времени на разговоры.

Петра строго оглядела легкое платье своей старшей подруги.

– Ты же не будешь оставаться одетой? – спросила она, будто испытывая отвращение.

– Ты называешь это «одетой»? – развеселилась Эммануэль, наклонив голову, чтобы рассмотреть свое одеяние.

Тончайший линон бледно-голубого цвета, который едва прикрывал ее тело, представлял собой намеренное покушение на целомудрие. Чтобы усугубить желание, портниха (не та, которая подарила ей трусики с голубями, а другая) его укоротила и украсила большими разрезами, словно маргаритками. Эти разрезы были расставлены так свободно, что невольно возникал логичный вопрос: а есть ли у платья еще какое-нибудь предназначение, кроме функции замочной скважины?

Но Петра была не из тех, кто довольствуется полумерами и кто бросает взгляды украдкой.

– Я хочу, чтобы ты была обнаженной, – уточнила она.

– Не сейчас, – объяснила Эммануэль. – Мне нужно уходить.

– О нет! – воскликнула девушка. – А может, я сначала доведу тебя до оргазма?

Она была так расстроена, что на ее глазах появились слезы. Эммануэль смутилась.

– Ты очень красивая!

– Но зачем мне красота? – почти расплакавшись, ответила Петра. – Ведь ты меня не хочешь.

– Что ты говоришь, птичка моя? Ты уже забыла, какое удовольствие доставила мне позавчера?

– Я все время об этом думаю и хочу сделать это вновь. Каждый день.

Эммануэль притворно выдохнула:

– Не уверена, что выдержу. Я несколько измотана!

– Я не займу у тебя много времени, – заспорила «птичка».

– И если в довершение всего ты еще и ревнивая, а у меня возникло такое впечатление, тогда действительно мы друг другу не подходим.

Петра энергично закивала головой:

– Ну что ты! Я хочу только одного: обладать тобой. Мне абсолютно безразлично, что ты спишь с другими.

– Ты слишком добра, – поблагодарила Эммануэль, сомневаясь в искренности ее слов.

Потеряв терпение от этих разговоров, Петра без колебаний начала раздевать свою собеседницу. Та сжала ее руки:

– Свет моей луны, я же тебе сказала: не сейчас. У меня встреча. Я не хочу заставлять себя ждать.

– А я прождала тебя четыре часа!

– Это просто неслыханно! Я не люблю заниматься любовью на скорую руку.

– Позволь мне лишь поласкать твою киску! И выпить хотя бы одну каплю твоего сока! – начала умолять ее девушка. – Все говорят, что она у тебя самая неуемная, самая щедрая, самая сочная, самая красивая из всех!

Эммануэль вновь разразилась смехом.

– Все? И кто же эти «все», хотелось бы знать?

– Все – это все, – настаивала Петра.

– Хорошо! – отрезала Эммануэль. – Я прошу прощения, что приходится тебя разочаровывать, любительница моей вагины, но у меня есть идея получше: возвращайся этим вечером, и мы заснем с тобой вместе.

* * *

Петра слабо запротестовала:

– У меня нет сил уходить.

Подобная слабость совершенно не соответствовала ее телу горной газели, поэтому Эммануэль заподозрила единственно возможную причину:

– Что с тобой, красавица моя? Ведь не влюбилась же ты в меня?

– Влюбилась, – пылко подтвердила Петра.

Эммануэль была ошеломлена. Она не ожидала, что эта девочка проявит к ней страсть – да еще и так решительно, от всей души!

Девушка сразу же затораторила:

– Ты мне не веришь? Вот увидишь! Я докажу тебе.

Если бы Эммануэль не должна была отправиться на встречу к Дьёэду, то она немедленно отдалась бы соблазнительнице. Но его она просто не могла подвести. И Эммануэль, ненавидевшая конфликты, возникающие на почве желания, разозлилась из-за необходимости делать выбор.

Ей казалось, что Петра могла бы ее и подождать, ведь у нее было больше времени.

– Тогда оставайся здесь, – сказала она. – Пока я не вернусь. Думай обо мне в моей кровати.

4

– Пэбб, что вы скажете насчет μx? Это послужило бы хорошим дополнением к названию Гелиак – последнему изобретению моего любовника?

Пэбб показался озадаченным.

– Я хотел бы знать, что это значит.

Эммануэль хотела бы станцевать с ним джигу, но подумала, что не умеет ее танцевать. Если и Пэбб тоже не мастер танцевать кельтские танцы, то Пенфизер, конечно, смог бы дать им несколько уроков. Нужно будет это обдумать. Но сначала следовало разрешить вопрос, который она поставила перед Пэббом:

– Вы ведь не будете говорить, что ничего не смыслите в математике? Вы хотя бы знаете, что такое состояние равновесия?

– Эмпирически.

– Уже лучше, чем ничего! Согласно теории, это состояние элемента, который зависит от конечного числа степеней свободы.

– Ах, вот как! Что ж… Это определение волнует душу. У меня практически создается впечатление, что я его понимаю. Полагаю, с вами я быстро начну разбираться в науке.

– Что делают тела, когда им грозит нестабильность? Пытаются от нее ускользнуть. И в итоге на самом деле лишь ухудшают свое положение.

Чтобы доказать свою готовность, Пэбб постарался перевести эту трагедию неодушевленной природы в человеческий эквивалент:

– Точно так же у некоторых из нас одиночество перетекает в агрессию; у других злоба перетекает в болезнь, разочарование в иллюзиях – в самоубийство, а скудность воображения – в чрезмерную заботу о семье. Все это никогда не устареет и всегда будет актуально.

– Видите, математика нужна многим! Если вы подставите в уравнение эти «собственные колебания», то какой у них будет общий фактор?

– Неустойчивость.

– Вы – гений! На языке математики мы скажем, что эти индивидуальные решения, мудрые они или ошибочные, ничтожные или эффективные, являются функциями времени. Не возражаете, если мы обозначим между нами время как x? Время ведь действительно является неизвестной величиной, не так ли? Своеобразным эталоном неизвестности.

Он нежно ей улыбнулся и сделал знак, что слушает. Эммануэль продолжила:

– Такие крупные знатоки, как вы, но более сведущие в математике, предчувствовали, что все несоответствия, которые сдерживают наши несчастные тела, могут привести к некой общей неизбежности, которую они обозначили как U.x. Уверяю вас, милее было бы назвать это именем греческой богини, но каждому свой миф! Для ученых, о которых я вам рассказываю, U означает квадратную симметричную матрицу. Думайте об этом что хотите. Что сын думает о матери или наоборот. Не в этом дело.

– Если я правильно помню, речь идет не о U.x, а о μx, – отметил Пэбб, чтобы показать, что его не так-то просто сбить с толку.

– На самом деле это одно и то же. Важно не рассказать вам, каким образом выявили это равенство, но изложить, что оно означает: вопреки тому, что думали испокон веков, наше условие не обречено наткнуться на свинцовую границу этого рокового конечного числа степеней свободы. Способ, с помощью которого мы можем избежать этих границ, в математическом анализе называется переходом от конечного числа к бесконечности. Вы следите за моей мыслью? Дело не в моральном или воображаемом переходе, а именно в переходе физическом. Материальном переходе. Паспортом, необходимым для перехода от конечного числа к бесконечности, как в абстракции, так и в повседневной жизни, является уравнение, простое, как все настоящие открытия. Выглядит оно так: U.x = μx.

Губы Пэбба бесшумно прошептали эту формулу, но взгляд его оставался отстраненным. Эммануэль почувствовала, что нужно объяснить ему покороче.

– В этом новом мире, где невозможное становится возможным, – сказала она, думая прежде всего о Лукасе, а не о математике, – матрица времени U.x считается идентичной неисчислимому количеству идей и вольных действий, которое позволит представить наше воображение и которое позволит исполнить наша отвага. Бесконечность этого предела обозначается как μx. Этим обозначением, которое мне очень дорого, я хочу назвать переход от конечного числа к бесконечности, μx в моих глазах заключается в солнечном открытии моего светоносного любовника.

* * *

Пэбб долго кивал головой, больше впечатленный лиричностью Эммануэль, чем убежденный ее расчетами.

Она опередила его возражения:

– Вы правы. В терминах строгой науки Гелиак μx не обозначает ровным счетом ничего. Но это допустимая поэзия, не так ли?

– Я в этом полностью уверен. Каждый раз, когда я буду слышать это название, мое сердце будет биться поэтическим биением. И этим я буду обязан нашей встрече.

Эммануэль была готова вскочить с дивана, на котором лежала, и обвить шею Пэбба руками, но у нее были еще и другие соображения, которые девушка хотела представить своему собеседнику:

– Вы услышите, как все будут говорить лишь о нашем Гелиаке, Пэбб! – вскричала она. – Скоро вы увидите его на коже всех людей! Помимо тех цветов, которые Лукас уже создал, он пообещал мне, что создаст покрытие в виде эмали, чешуек, шелка и надкрыльев. Мы станем скарабеями, рогатыми гадюками, уклейками, эротичными гольцами. Для нас не будет составлять проблемы стать животным, подружиться с представителями своего вида… Однажды у нас появится возможность обрести мех, оставаясь при этом обнаженными. Мы будем встречать на улице леопардов и ласкаться с ними в кровати. Однажды утром мы станем бобрами, в полдень – белыми мышками, вечером – гамадрилами. Вам не кажется, что длинная пепельно-белая шерсть староанглийской овчарки прекрасно подойдет вашему дворецкому?

– Но в свободе присутствует определенный риск, – беспокойно произнес Пэбб. – Пенфизер может захотеть стать бульдогом.

– В этом есть нечто привлекательное. А вы не хотите стать филином? А может, малиновкой или соловьем? Я же предпочла бы оперение горлицы. Вы не находите, что перья козодоя, крылья бабочки-эвфемы или перышки канарейки сделают меня менее яркой?

Пэбб скромно улыбнулся.

– Вам позволено все. Насчет остальных – не знаю. Оперение украшает лишь красивых людей.

– Аурелия сказала, что мы выбираем наш цвет прежде всего согласно нашему эстетическому суждению, а не форме. Если изобрести окраску или оперение, которое будет улучшать характер, больше не будет некрасивых людей и никто не назовет другого человека уродливым.

– До этого момента я предпочитал думать, что именно характер влияет на оперение. Но, возможно, я пойму, что под влиянием вашей красоты могу стать лучше. Лишь бы ваши друзья оставили мне достаточное количество вашего времени.

– Мое время не принадлежит моим друзьям… Им не принадлежит ни одна моя клеточка! – воскликнула Эммануэль. – К тому же, Пэбб, неужели вы считаете меня собственницей? Я таковой никогда не была, да и сама никому не принадлежала. Я не хочу ни удерживать, ни быть удерживаемой. «Тристан не любит то, чем он обладает…»

Эммануэль вновь инстинктивно приняла позу, в которой предпочитала размышлять: она села, приподняв колено, сжав двумя руками ногу и касаясь пяткой ягодиц; другую же ногу она наискось свесила к полу. Она знала, что Пэбб, сидящий напротив нее в широком кресле, внимательно ее слушает.

– Пэбб, мои солнца страдают вовсе не от того, что кому-то принадлежат: скорее наоборот. Им не хватает сознательности, чтобы принадлежать одной системе. Что же сделать, чтобы они начали это осознавать?

– По законам науки, на которые вы опираетесь, все должно быть очень просто, – ответил Пэбб. – Нужно, чтобы первая встреча солнц расположила их друг к другу.

– Действительно, просто! Но как же этого добиться?

– Этого я уже не знаю. Если хотите, давайте начнем с того, что устроим встречу. Пригласите их ко мне на ужин.

– Лукас не придет. Он считает, что светское общество – это дьявол во плоти.

– Он прав. Светское общество – это не средство коммуникации и не способ сближения. Это карикатура, как и дьявол: искусственное общение, ритуал двуличия. Вы меня подозреваете в общении с этим демоном? Я предлагаю вам не светский ужин. Я лишь рассматриваю все это как эксперимент на совместимость элементов в присутствии катализатора.

– Теперь вы стали химиком?

– Это вы меня заразили! Что же, этот план вам подходит? Если подходит, то давайте без промедления претворять его в жизнь. С завтрашнего дня.

– Как скажете, – объявила Эммануэль. – Я доверяю это дело вам, потому что не сильна в составлении планов и программ. Я следую по жизни спонтанно, не следуя никаким предварительно составленным планам. Я верю в будущее, но не готовлюсь к нему заранее.

– Подобный метод не рекомендуют использовать государственным деятелям. Однако мне кажется, что вы лучше управляете своей жизнью, чем они – нашей, – отметил Пэбб.

– Не судите политиков слишком строго, – пошутила она. – У меня с ними есть по меньшей мере одно сходство: я не боюсь, что что-то не получится, потому что каждый раз могу начать что-то новое. А потом начать снова! Наша самоуверенность не имеет границ!

* * *

Солнце зашло за крыши. Пенфизер принес крем-брюле, благоухавшее апельсиновым ликером.

– Мой ужин, – извинился Пэбб. – Хотите разделить его со мной?

– Из-за вас я стану алкоголичкой, – вздохнула Эммануэль.

– Уверен, что вам это не грозит, – заверил он. – Вы невосприимчивы к привыканию.

– Да уж, это точно. Но я способна быть верной. Однако эта верность не имеет ничего общего с расчетливостью жертвы, как об этом сказано в дурных книгах.

– Я не читаю дурных книг, – сказал Пэбб.

– Если бы единственная исключительная любовь, любовь обладания, ревнивая любовь действительно переполняла жизнь писателей таким блаженством, то разве они о ней столько бы писали?

– Они воспевают жизнь монахов в монастыре, чтобы действительно поверить в свои выдумки.

– И чтобы им за это воздалось в ином мире? Я же предпочитаю быть верной до глубины души этому миру, – возразила Эммануэль.

А потом, дружелюбно посмотрев на мужчину, она добавила:

– Петь меня заставляет не вера, а красота.

Пэбб с удивлением заметил, как Эммануэль мягко повысила голос и стала напевать мелодию, которую он не знал, но припоминал, что эти слова он где-то слышал или читал в какой-то книге. Но было это очень давно, и Пэбб так и не отгадал, почему они ему так знакомы. Где же он их слышал? Может быть, в пустыне?…

Бей ключом, колодец! Пойте, люди!

Колодец, который выкопали князья,

Который выкопали знатные народа сего,

Одни – жезлами своими, другие – палками своими.

Перед тем как уйти, Эммануэль сказала Пэббу:

– Почему я хочу петь для вас? Потому что, без всякого сомнения, нахожу вас красивым.

5

Петра ее не дождалась.

Эммануэль плашмя рухнула на кровать, пока еще не зная, кусать ли от сожаления подушку или встать спозаранку, чтобы воспеть восход Солнца, ее счастливой звезды.

Часть вторая

Брак в необыкновенном мире

Мини-юбка должна умереть!

Нина Тотенберг

I. Оксигарум[31], моя любовь

1

Марк старался заинтересовать Аурелию.

Пэбб предложил им посмотреть его самые интересные книги, которые он специально расставил в самом дальнем углу библиотеки, где уже находились Жан и Эммануэль. Хозяин дома то и дело предлагал гостям то один, то другой ликер, и это позволяло ему приходить и уходить, перемещаясь между двумя парами, и при этом достаточно много ухватывать из их разговоров, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Стимулирующая роль, которую он пообещал играть в течение вечера, вполне оправдывала его перемещения.

В данный момент Марк говорил:

– Когда я представляю себе последствия, которые мои действия оказывают на других, я поражаюсь осознанием собственной ответственности. Знаете, что случилось из-за меня с Алекс Ирис, хотя я этого даже и не знал?

Аурелия посмотрела на него с деланым интересом. Марк продолжал:

– В течение двадцати лет Ирис публиковал только любовные романы. Затем он вдруг занялся научными изданиями, потому что, как он заметил, у любви больше не было будущего. Он объяснил это Эммануэль и Маре в тот самый момент, когда я увел Эммануэль. Он остался один на один с Марой. И что он сделал потом? Он должен был попытаться успокоить ее. Но, увлекшись, он влюбился в нее. Результат – уведомительное письмо, которое мы получили сегодня утром: «Алекс Ирис и Мара Силоэ рады объявить о рождении их дочери Шевретты». Хотелось бы знать, что вы об этом думаете?

Аурелия не стала рисковать:

– Шевретта? Красивое имя и очень простое.

Тон Марка изменился:

– С ним девочке будет легче жить, чем, например, с именем Исис или Маррант[32]. Тем не менее это имя меня смущает. Я подумал, что, если бы меня не было в тот день в Шеврёзе, возможно, не появилось бы никакой Шевретты. Таким образом, я чувствую свою ответственность за то, что этот ребенок – плод любви людей, которые даже не были мне близки. Новорожденная – не мой ребенок, но она обязана мне в некотором роде своим существованием. В свою очередь я теперь должен беспокоиться о ней. А это беспокойство может оказаться лишь временным. Как, впрочем, временна и любая ответственность.

На этот раз Аурелия откровенно рассмеялась:

– Не слишком ли вы преувеличиваете свою роль в этой истории? Эммануэль также несет ответственность за свое похищение, как и вы. А эта Шевретта, может быть, очень даже довольна тем, что родилась и живет на белом свете.

– Если с ней случится несчастье, она будет вправе выставить мне счет, – настаивал Марк.

– Со временем она о вас забудет, – вмешался Пэбб. – Вы что, знаете эту историю из Талмуда? Там сказано, что, когда ребенок рождается, он знает абсолютно все. Но прилетает ангел и прикладывает палец к его губам, чтобы новорожденный молчал обо всем, что он знает. Со временем маленькое существо теряет память о прошлом. Но это позволяет ему выжить, потому что, чтобы жить, мы нуждаемся в забвении.

Хозяин присел рядом с парой и добавил:

– Что касается меня, то я боюсь того, что во мне остается все меньше и меньше чувства ответственности. Возможно, вы заметили, что я даже не озаботился подготовкой достойного ужина, на который я вас пригласил. Пенфизер сам выбрал блюда и сам назначил время трапезы.

– Таким образом вы обеспечиваете нашу свободу, – мягко отметила Аурелия.

Марк про себя удивился точности ее догадки. Он пообещал себе еще подумать об этом, ведь он часто старался быть гостеприимным, но вкладывал в это понятие совсем иной смысл.

Жан и Эммануэль, несомненно, решили, что Пэбб покинул их на более длительное время, чем позволяли правила радушия. Эммануэль подошла к Аурелии и прислонилась к ее бедрам.

– Мне кажется, что я кое-что начинаю понимать, – заявил Жан, – кто-то здесь человек ответственный, а кто-то и таковым не является? В добрый час! Я полностью согласен с теми, кто отрицает симметрию.

– Ты всегда умел находиться на гребне волны, – напомнила Эммануэль.

Она поцеловала его в подбородок. «Было ли это сделано для того, чтобы поощрить Марка к тому, чтобы он стал более непринужденным с Аурелией?» – прикинул Пэбб.

Но эти двое, казалось, не желали заходить за тот уровень интимности, которого они достигли во время завтрака. Они признали наличие общих вкусов в музыке, любили одни и те же фильмы и ненавидели одних и тех же политиков, а также довольно сдержанно хвалили своих супругов.

Марк избегал говорить с Аурелией о ее картинах, опасаясь сойти за подхалима, если бы он отозвался о них хорошо, или же наоборот – обидеть ее, выразив свое сожаление по поводу того, что она ограничивается всего одним сюжетом и выражает одну и ту же идею.

Он воспользовался тем, что после кофе оказался один на один с Пэббом, и признался ему в некотором недоумении от повторяющихся сюжетов на полотнах Аурелии.

П. Э. Б. Б. де Дьёэд в ответ предположил:

– Как и большинство мужчин, которые приходят в этот мир, чтобы совершить в своей жизни лишь один поступок, и этот поступок исчерпывает смысл их существования, есть основания полагать, что любой творец, будь то писатель, художник или, например, повар, действительно способен только к одному изобретению. А когда это дело завершено, ему больше нечего сказать. Но это не мешает ему продолжать высказываться.

Марк молча поставил под сомнение эту тираду. А он сам уже совершил свой главный поступок? В этом он сомневался. Возможно, он так и не сумеет внести свою лепту в создание всех этих материальных и идейных памятников, бросающих вызов логике и небесам?

И тут он вспомнил о своей матери:

«Может быть, миру больше не нужен Бог, – говорила она. – Но евреи нужны. Они будут нужны всегда!»

Но он практически не ощущал себя евреем! Его так мало заботило все, что было связано с особенностями его национальной принадлежности!

В этот момент эта, очевидно, важная мысль покинула его, но он стал слишком переживать из-за этого. О чем он должен думать? О какой иллюзии? Бесполезные вопросы!..

Он услышал, что Аурелия еще говорит о свободе. И Эммануэль отвечала ей:

– Мара будет более свободной через несколько лет. Алекс поможет ей вырасти. Свобода несвойственна юности.

Марк подумал, что его мать всегда была старой. И тем не менее она никогда не была свободной. Между ею и сыном всегда существовали все эти странности: возраст, подчинение, недуги. Все, достаточно об этом думать!..

– Совершить один поступок? – произнес он вслух. – Но некоторым нужно сделать тысячи попыток, чтобы совершить этот самый единственный поступок!

Никто, казалось, не удивился этому протестующему возгласу вне какого-либо контекста. Один Пэбб понял, что это означает, но промолчал.

– Чтобы научиться любить по-настоящему, нужно любить тысячу раз, – сделала вывод Эммануэль. – Нужно сделать это с тысячей мужчин и женщин, на тысячу ладов, чтобы обучиться искусству любви и стать счастливым человеком.

– Этот единственный поступок, о котором говорит Солаль… – подхватил Жан, – вот уже много веков люди думают, что совершают его ради тех, кого, как они говорят, они любят. Об этом написана не одна сотня романов. Но все это, как правило, стимулируется только одним чувством, которое уничтожает человека: это ревность. Мы становимся свободными, когда перестаем признавать это глупое чувство.

2

– Мне холодно, – пожаловалась Эммануэль, встревоженная внезапным ознобом.

– Холодно! – повторили одновременно все присутствующие в комнате.

– А теперь мне жарко. Очень жарко, – занервничала девушка.

Она резко изменила положение на диване, встала, потом села опять.

Подобное поведение было совершенно ей несвойственно, и ее друзья не знали, что и подумать. Теперь вот она снова вскочила на ноги, подбежала к окну, успев по дороге опрокинуть некое подобие птеродактиля, установленного на консоли.

Она глубоко вдыхала теплый ночной воздух, но это не приносило ей облегчения. Она как будто теряла сознание от паров, которые, как ей казалось, поднимались от Сены, словно из трещин в кратере вулкана.

– Все жарче и жарче! – воскликнула Эммануэль.

После этого она вдруг расстегнула пуговицы, сняла корсаж и начала обмахиваться им, как веером.

Но этого, похоже, было недостаточно. Тогда она развязала завязки платья на плечах и отбросила в сторону тонкое янтарное колье.

Потом она широко распахнула юбку, выставляя ноги, даже живот на обозрение всех, кто прогуливался в это время по набережной Сены. А может быть – и никому. Она даже не посмотрела, есть ли кто-то на улице.

Но мгновение спустя она вновь закуталась в одежду, дрожа от холода. Ее зубы стучали. Она снова застонала, как больной ребенок, и еле слышно произнесла:

– О, как же мне холодно!

Она попыталась было закрыть окно, но Пэбб, бросившийся ей на помощь, сделал это вместо нее. Он с недоумением посмотрел на свою гостью, но пока еще не волновался. Возможно, она просто играет и одновременно наблюдает за реакцией окружающих?

Он взял Эммануэль за руку. Не было заметно никаких признаков лихорадки. Напротив, ее кожа была прохладной.

Он обнял ее тело, едва укрытое шелковыми складками, которые оставляли обнаженными ее ноги цвета жемчуга. Наряд Эммануэль вызвал в нем восхищение в самом начале вечера, но теперь он просто восхитительно подчеркивал красоту девушки, тело которой напоминало морскую жемчужину. Но от нее неожиданно веяло нечеловеческим холодом, и все эти преображения произвели на него сейчас весьма неоднозначное впечатление.

Тем не менее, все еще сомневаясь в недомогании Эммануэль, он подвел страдалицу к дивану, с которого другие гости тотчас встревоженно поднялись. Пэбб уложил Эммануэль на диван с помощью Марка, который взглядом принялся искать вокруг что-нибудь теплое, чтобы прикрыть свою жену.

Прежде чем кто-то смог найти что-то подходящее, Пенфизер, которого не было видно после десерта, вдруг появился, неся большой мохеровый плед. Пока Эммануэль укутывали, Пенфизер, проявляя твердость характера, вновь зашел в комнату, неся в руках стакан грога.

Но Эммануэль лишь покачала головой, отказываясь пить. Вполне возможно, она просто не могла разжать зубы. Ее знобило все сильнее. Дворецкий покинул комнату, а потом принес поочередно кардиган, шарф, несколько пледов и, наконец, огромный черный плащ – и всем этим друзья покрыли несчастную больную. Но ничто не могло ее согреть.

– Нужно вызвать врача, – решил Марк.

Пэбб потянулся было к телефону, но Жан жестом попросил его подождать.

– А если это реакция на мазь, которую она нанесла себе на кожу, чтобы придать ей перламутровый оттенок? – предположил он. – Врач ничего не знает об этих снадобьях. И чем он сможет помочь? Лучше связаться с типом, который состряпал эту смесь: возможно, он изобрел и противоядие.

Аурелия встала на защиту гелиака:

– В таком случае мне должно быть так же плохо, как и Эммануэль. Я проглотила таблетку одновременно с ней.

– Но другого цвета, палисандрового, – заявил Жан.

И тут послышался спокойный голос Пенфизера:

– Мадам Сальван не ела моих дроздов с уксусным соусом.

Ко всеобщему облегчению Эммануэль наполовину высунулась из-под вороха одежды и попыталась оправдать подругу, ее голос дрожал уже значительно меньше:

– Это потому, что она до того съела слишком много прочих шедевров, приготовленных вами.

– Тебе лучше? – спросил Марк.

– Думаю, да, – подтвердила она.

Эммануэль сбросила с себя все покрывала.

– А теперь тебе снова не станет жарко?

– Надеюсь, что нет.

Жан постарался обобщить происходящее:

– Итак, это может быть реакцией, вызванной антагонизмом между отдельными ингредиентами жемчужной окраски и… этого…

Он повернулся к автору блюда, а тот быстро подсказал:

– Оксигарума…

– …этот соус, – продолжил Жан, – не может быть причиной происходящего, поскольку мы все, за исключением Аурелии, наелись его, и никаких проблем не возникло.

Несмотря на то что атмосфера была достаточно напряженной, Пэбба это забавляло. И он сказал:

– Я уверен, что пища была вполне безопасна. Пенфизер – не тот человек, который будет ставить под сомнение безвредность вкусов своих кельтских предков.

У Жана не было времени, чтобы потребовать дополнительных разъяснений: передышка, случившаяся у Эммануэль, вдруг закончилась, начался рецидив. Она объявила, что замерзает, ей казалось, что она будто бы покрывается льдом. И тут же вновь зарылась в ворох зимней одежды.

– Какой номер телефона у Лукаса Сен-Милана? – поинтересовался Марк.

Она пробормотала его, стуча зубами. Но сработал автоответчик.

Марк, как мог, описал симптомы, указал адрес Дьёэда и настоятельно попросил, чтобы изобретатель приехал в самом срочном порядке.

В то же самое время Эммануэль начала нервничать.

– От этих тряпок никакого толку, – простонала она, сердито отодвигая шерстяные вещи и тяжелые меха.

Но ее муж продемонстрировал свои лучшие качества. Он подобрал корсаж Эммануэль и ловко возвратил его на место, застегнув легкий шелк на соблазнительном бюсте.

Он заранее распутал юбку и спокойно расправил ее на бедрах Эммануэль. Затем, не торопясь, он разложил ее длинные полы оттенка сушеных водорослей на ногах, которые были покрыты испариной.

Ко всеобщему удивлению, Эммануэль даже не сопротивлялась знакам внимания Марка.

Марк отошел, чтобы взглянуть на жену со стороны, а потом вновь приблизился к ней и обнял ее.

Она сказала, что ничего не чувствует, что ее кожа не ощущает тепло, исходящее от рук мужа. А потом она раздраженно добавила:

– Я даже не чувствую, как ты ко мне прикасаешься!

А он в ответ заговорил с ней очень мягко. Он все меньше думал о ее ознобе, но все более – о нежности, которую он испытывал к своей жене. Он так хотел, чтобы она ежесекундно, каждый день вот так прижималась к нему. Он мечтал, чтобы она всегда испытывала недомогания, чтобы он мог заботиться о ней, всецело посвятить себя Эммануэль.

Марк, совсем забыв о присутствии окружающих, признался своей жене в любви.

Она улыбнулась и потянулась к нему губами. И он поцеловал ее с той же страстью, что и тем утром, когда они были вместе с Марой и Алексом.

Он не знал, как долго он целовал ее: год, час или одну минуту. Эммануэль отодвинулась, но лишь для того, чтобы радостно воскликнуть:

– Ты согрел меня! Да, да! Это чудо! Теперь мне жарко.

Она расслабилась, и к ней вновь вернулись ее юмор и общительность. Она объяснила своим друзьям, что не решалась ни двигаться, ни заговорить, опасаясь спровоцировать новое осложнение:

– Я никогда не чувствовала силу поцелуя так ясно, как четко, так физически ощутимо. Тепло пришло от Марка через губы, и оно осталось во мне. Оно втекло в мое тело, словно какая-то маслянистая жидкость, оно медленно распространилось по всем закоулкам моего организма, наполнив меня благополучием и здоровьем.

Но через мгновение Эммануэль заявила:

– Мне кажется, что тепло уже покидает меня. Может быть, оно уходит из меня через рот, как оно и вошло. Мне нужно помолчать.

Кончиками пальцев Аурелия коснулась своего рта.

Объяснение, да вот же оно!

– Твои губы! – воскликнула она.

– Губы? – повторил Жан, пока ничего не понимая.

Эммануэль энергично закивала, но не прекращая при этом сжимать зубы, верная своему решению не допускать теперь, чтобы тепло уходило через рот. Аурелия приблизилась к своей модели, чтобы передать свою интуитивную загадку:

– Лукас сказал тебе, не так ли, что его изобретение не влияет на слизистые оболочки? Я думаю, что все дело в том, что твоя слизистая пропускает тепло губ Марка, а кожа – нет.

Эммануэль снова согласно кивнула головой.

Жан присоединился в этому выводу:

– Вот оно – доказательство, – сказал он. – С пилюлями твоего химика что-то не так. Непонятно только, он специально это сделал или что-то упустил в расчетах? Но у нас будет достаточно времени подумать об этом позже. Теперь важно только одно – вернуть твое тепло.

Подтверждая мудрость этого соображения, Эммануэль предупредила:

– Я снова начинаю замерзать.

Марк сразу склонился над ней. И он снова прижался губами к ее губам. Но теперь ему, похоже, было все труднее согреть жену.

Аурелия поняла это и обменялась взглядами с Жаном. И она прочитала в его глазах обеспокоенность. Он казался напряженным. Он попеременно смотрел то на одного, то на другого, будто ища совета или поддержки.

Пэбб уже не улыбался. Едва заметные движения его век выражали не просто раздражение хозяина, убежденного в том, что вечер испорчен, они обозначали самую что ни на есть сердечную тревогу.

– Еще одна жертва Эммануэль! – едва слышно проговорил Жан.

И этот вывод его утешил.

А Пэббу нечего было возразить. Пенфизер, озабоченность которого бросалась в глаза, в настоящее время был вообще обезоружен.

* * *

И все же именно Аурелия начала действовать. Как всегда красивая и спокойная, независимая и уверенная, она опустилась на колени слева от кровати Эммануэль, положила руку на грудь своей подруги и молча замерла.

Марк, несколько смутившись, оторвался от губ Эммануэль и выпрямился. Но он все-таки не сдвинулся с места. Аурелия коснулась его руки.

Через секунду Эммануэль направила руку Аурелии под вырез своей блузки, прямо к груди.

Мужчины, не отрываясь, наблюдали за этой игрой.

Руки Аурелии искали эрогенные точки на груди Эммануэль, исследовали ее мягко, но настойчиво, скользили по ее ледяной поверхности, а потом обхватили восхитительные холмы. Эммануэль содрогнулась в чувственной конвульсии.

Аурелия снова и снова повторяла свои движения, пока не утомилась. Волнение плотно спаяло женские тела.

Все присутствующие мужчины только и думали об этой груди; они уже знали ее красоту, видели ее обнаженной, касались ее: Жан – тысячи раз, Марк – сотни, Пенфизер – случайно, ухаживая за приболевшей Эммануэль, Пэбб – лишь во сне. И все же, даже если они и не смели признаться себе в этом откровенно, все четверо почувствовали в этот момент искушение ласкать эту грудь, как делали это руки Аурелии. Они хотели разделить возникшую страсть.

3

Ум Аурелии оставался более ясным. Она знала, что ее рука передала Эммануэль ее любовь, а не тепло: оно же не может поддаваться обмену, кроме как от слизистой оболочки к слизистой оболочке.

Она положила губы к уху своей подруги и что-то горячо зашептала. Марк подумал, что она читает строфы из какой-то поэмы, возможно, песни. Но он не понимал слов, даже языка.

Потом он заметил, как Аурелия высвободила пальцы из пальцев Эммануэль и начала одну за другой расстегивать пуговицы. И вот обнажилась грудь, и она еще более возбудила окружающих мужчин – упругая и аппетитная.

Те, кто видел Аурелию только на выставке и был поражен ее спокойствием и отстраненностью, изумились ненасытности, с которой она ласкала грудь Эммануэль.

Воздействие этой любовной игры на мужчин было настолько сильным, что они даже ощутили своими рецепторами разные вкусы: одни – молоко, другие – что-то из морепродуктов. А кому-то причудилась русалка.

Марк видел, как Аурелия смочила слюной ареолу вокруг соска, что сделало ее цвет еще более насыщенным, чем обычно. Он даже забыл о том, что Эммануэль, возможно, все еще нуждалась в том, чтобы он согревал ее губы.

Эммануэль наблюдала за мужем краем глаза. Она стянула свою одежду, полностью обнажив верхнюю часть. Она посмотрела на Марка так откровенно, что тому пришлось старательно скрывать возникшие мысли.

Эммануэль содрогнулась, но на этот раз от удовольствия. Марк, отметив про себя, что не нужно бояться никакой длительной измены, прижался плечом к плечу Аурелии, виском к ее виску, щекой к щеке с той, кто лизал грудь Эммануэль, транслируя через нее удовольствие. И это оказалось более надежным средством, чем тепло поцелуев Марка.

Все это действо продолжалось на протяжении долгих минут, и он действительно не мог решить, что волновало его в большей степени: неожиданный контакт с той, с кем он до этого обменивался лишь рукопожатиями, сосок Эммануэль, который набух и затвердел под языком Аурелии, или соседство других мужчин, в полной тишине наблюдавших за развернувшейся сценой.

«Невероятно!» – попытался он убедить самого себя. Несмотря на все его старания, он все же не смог отыскать в этом эпизоде ничего неприличного. Но мужские взгляды явно способствовали тому, что дамы все более и более распалялись.

«Вполне естественная ситуация. То, что Эммануэль считает хорошим или плохим, имеет значение только для меня».

* * *

То, что это также имело важное значение и для Жана Сальвана, стало для Марка очевидным очень скоро.

На самом деле ослабление болезни Эммануэль, последовавшее за их совместными с Аурелией действиями, не стало менее кратковременным, чем предыдущие. Очень скоро последовал рецидив, который проявился из-за неоднозначного созерцания первого мужа Эммануэль.

Он подошел и сел на корточки возле дивана. Потом обнял бюст красавицы и начал ее ласкать. Он говорил с ней так, как будто жизнь отбросила их обоих на годы назад и заставила забыть о том, что они уже расстались.

– С тех пор как мы живем вместе, я видел тебя больной лишь один раз. И этого было достаточно, чтобы у меня появились дополнительные морщины, помнишь? Ты же не хочешь, чтобы я быстро состарился?

Она отрицательно покачала головой и даже слабо улыбнулась.

Когда холод заставил ее прикрыть грудь, она попросила Жана тихим голосом:

– Поцелуй меня, как раньше.

Он порывисто приложился к ее губам, с горячностью, которая подтверждала незабываемое обожание, что он испытывал к Эммануэль. Когда они впервые поцеловались? Он прекрасно это помнил, но сделал вид, что не в состоянии найти следы в столь отдаленном прошлом…

Какой тогда был день? Светило ли солнце тогда каким-то необычным блеском? Случилось ли это в лесу? И что последовало после поцелуя?

Столько дней прошло с тех пор!.. Прекрасных дней, которые не стали менее значимыми.

Жан думал о тысяче этих дней, пока он целовал жену своей молодости; и он говорил себе, что те дни никогда и не заканчивались и они будут длиться еще долго-долго…

* * *

Сегодняшний муж не возражал против того, чтобы у кровати больной его заменил бывший муж. Он читал мысли Жана и находил их правильными. Они не обижали его. Они ничего его не лишали. Они не заставляли его страдать.

«Надо полагать, – заключил он, – я уже не тот человек, каким был раньше. Или каким я думал, что являюсь. Или считал себя обязанным быть!»

Он хотел бы не мудрствуя лукаво сделать Эммануэль признание. Но та в данный момент явно не была готова к подобным откровениям. Несмотря на заботы Жана, она продолжала дрожать.

Чтобы поговорить с ней, Аурелия попросила мужа освободить ей немного места.

– Я думаю, что согрею тебя лучше, целуя и другие твои губы, – тихо прошептала она Эммануэль.

Та прикрыла веки в знак согласия и слабо улыбнулась.

– Я хочу этого, – произнесла она. – Но Жан ведь тоже продолжит заботиться обо мне?

И он снова продолжил целовать ее в губы, в то время как Аурелия, сев на корточки, откинула изрядно помятую юбку.

Похоже, она хотела устроить для себя и для других представление в стиле последовательных эмоций этой ночи, а для этого она с провокационной медлительностью сначала обнажила верхнюю часть бедра, потом – нижнюю часть паха, а затем – треугольник волос, который засверкал, как отливающая всеми цветами радуги жемчужина, засиял больше, чем когда-либо, всей своей роскошью.

В лобковые волосы Эммануэль один за другим вставила нежные цветки жасмина. После отъезда из Бангкока она осталась верна этой своей привычке – не столько для того, чтобы соблазнять, как она думала, сколько из вежливости. Другие сказали бы «по долгу красоты».

* * *

Грация, с которой она освободила от юбки свою ногу, подняла ее, согнула и положила на плечо своей подруги, была настолько абсолютной, что взгляды мужчин оказались буквально парализованы этим изяществом. На миг они даже предпочли эту ногу лобку, который увеличил скорость пульсации крови в венах, – и даже груди, которая так деспотично вторгалась в их фантазии…

В тот момент они убедили себя, что ничто и никогда не может сравниться с совершенством женской ноги – по крайней мере когда она так прекрасна, как эта!

Но после того, как Аурелия поцеловала вульву Эммануэль, эта незабываемая нога была тут же забыта.

Даже когда они уже не могли видеть ничего, кроме золотистых волос, скрывших черный треугольник, усеянный белыми лепестками, они продолжили мысленно праздновать это соприкосновение разнородных губ, одержимые тем, что это таинство спрятано от их глаз.

Они представляли себе алую пещеру, ароматные соки… Они уже ни о чем не могли думать, только о том общеукрепляющем тепле, которое рот Аурелии должен был передать телу Эммануэль через тот самый идеальный «рот», который она выбрала.

Перед столь чудесной картиной зрители почти полностью потеряли из виду Аурелию и Жана. Возможно, идентификация себя с любовниками их волновала больше, чем импровизации в роли спасателей?

С того момента как они ощутили любовные устремления, губы Жана на губах Эммануэль легко стали их губами. Они могли также непосредственно участвовать в действиях Аурелии, так как она стала для них транслятором желания, что было куда важнее, чем преданность.

Глаза Эммануэль тоже, когда мужчины порой замечали их, стали похожи на их глаза – теперь они поняли, что в них читается больше чувственного ожидания, чем желания быть исцеленной.

* * *

Неотразимые ласки Аурелии вызвали у Эммануэль взрыв счастливых вздохов, мелодичных и прекрасных. После чего она заверила, что ей стало лучше, намного лучше, и что она больше не нуждается в заботе.

Она тут же подтвердила это, показав себя такой же ловкой и элегантной, как и общительной. Она встала и попыталась привести свой туалет в порядок.

Пенфизер, следивший за каждым ее жестом с чрезвычайным вниманием, озабоченным тоном отметил:

– Ваша юбка совершенно измята.

Казалось, что потрепанность возмущала его больше, чем распущенность. Эммануэль дружелюбно ответила:

– Не думайте об этом!

Она быстро расстегнула пояс, сорвала мятую юбку и бросила ее на спинку сиденья.

– Чтобы ее больше не видеть! – пояснила она.

* * *

И она вновь вернулась к своим привычкам, собираясь выпить стаканчик лимонада с непринужденностью, свойственной ей всегда, когда она бывала максимально обнаженной.

Край ее корсажа едва доходил до верхнего края волос на лобке. Когда она поворачивалась на цыпочках босиком, к полной растерянности тех, кто ее видел, ее ягодицы в стиле курос[33] придавали сил Андрогину[34], который присутствовал в земных мыслях с первых шагов Великого Творения.

Видя ее столь великолепной, можно было подумать, что ничего и не случилось: не было озноба, страха, последующих ласк… Эммануэль уже не нуждалась в помощи. Некоторые из присутствующих мужчин задавались вопросом: рады ли они или разочарованы…

4

– Porca miseria![35] Все начинается снова!

Неожиданный плач Эммануэль резко оборвал наступившее замешательство.

Она бросилась плашмя на спину, но на этот раз на другой диван, где кожа не была такой грубой.

Ее лицо стало капризным.

– Пэбб! – воскликнула она. – Я давным-давно за вами наблюдаю: у вас есть свое мнение о выставках. Стала ли я для вас картиной? Не хотите ли вы еще оставить меня на некоторое время живой? Если да, то до каких пор вы будете перекладывать на других ответственность за поддержание во мне тепла?

Эти «другие» тоже повернулись к нему с осуждающим видом, как если бы они были солидарны с тяжестью подобного резкого замечания.

И хозяин сыграл роль хозяина.

– Я ничего так не желаю, поверьте мне, как уничтожить те плохие воспоминания, которые вы могли бы сохранить об этом вечере, – начал он.

Однако потом Пэбб вдруг отказался от своего холодного тона и обеспокоился ущербом, который понесла его протеже. Его голос обрел необыкновенную нежность.

– Я сделаю все возможное, чтобы вернуть вам радость жизни! – пробормотал он. – Но мне как-то неловко…

– Если так будет продолжаться, скоро я вообще ничего не буду чувствовать, – перебила его Эммануэль. – А когда я заледенею, вы наконец сочтете меня достаточно желанной, чтобы попытаться воскресить меня методом «рот в рот»?

Он сел на краю дивана рядом с Эммануэль и окунулся в изучение ее форм, как будто выбирая, какое сказочное продолжение можно было бы подобрать для священнодействия с телом девушки…

Вся дрожа, Эммануэль еще нашла в себе силы, чтобы подсказать ему:

– Вы похожи на дикого фавна, Пэбб. Вам это не подходит. Это слишком старомодно.

В ответ на это он даже не улыбнулся, продолжая быть озабоченным.

Но Эммануэль настаивала:

– Если, конечно, у вас нет склонности к замороженным нимфам?

Пэбб понял, что окружение в новом романтическом единодушии вполне одобряет оргию этих слов. Молчание большинства подчеркивало, что время уходит.

«Эти сторонники Эммануэль, – подумал он, – были бы они столь же нетерпеливыми, если бы речь для нее шла не только о принятии зелья из трав? Остались бы они стоять вокруг меня с такой надеждой в глазах? Связывали бы они мои чувства фавна с тем местом, что находится в пределах моей досягаемости, между ног этой нимфы?»

Он задавал себе эти вопросы скорее с ликованием, чем с укоризной. Его мысли тоже все время останавливались на том самом месте, которое так притягивало восхищенные взгляды окружающих. И он решил действовать смело и решительно, чтобы отвага тел не имела границ…

* * *

Однако он приблизился лишь к лицу Эммануэль.

Он искал ее губы, вспомнив, как однажды они уже приняли его, но очень легко, мимолетно, словно это был поцелуй ветра.

Он сначала коснулся губ девушки лишь дыханием, больше похожим на сон. Он оставил между ней и собой незаметное расстояние, некий вымышленный тюль носового платка, который сыграл такую важную роль в старинных любовных историях, которыми была так богата его библиотека. Прекрасно хрупкую роль, прозрачную роль, служившую для возбуждения желания. Восхитительно нежную роль, блестяще порочную и отчаянно требовательную.

Между ними было столько всего недосказанного, умышленно недосказанного! Эти непроизнесенные слова до сих пор будто бы связывали их. И сегодня вечером они утопят их невысказанные чувства в красивом поцелуе.

* * *

Их невысказанные чувства непроизвольно и элегантно будоражили и мозг Пэбба, и мозг Эммануэль.

Но все усложнялось, все становилось таким ускользающим по мере того, как каждый пытался угадать, что желает другой: самого невероятного, самого логичного и самого опасного.

Эммануэль закрыла глаза, чтобы лучше ощущать то, что подарил ей Пэбб: эти ощущения были новыми и необыкновенно нежными. А он, зная, на какие прыжки в неизвестность способна девушка, без колебаний готов был сопровождать ее во всех бесчинствах удовольствий.

Они ничего не боялись, ничего себе не запрещали, делая мысленно все, что им хотелось, обмениваясь своим опытом и невежеством, меняясь разумом и телами, осмеливаясь на то, на что никто еще не осмеливался на этой земле.

* * *

А что же делал в это время Марк?

Он весь напрягся.

Он напрягся, задаваясь вопросом:

«Неизвестный целует мою жену, чтобы спасти ее, а я напрягаюсь! Что же должен делать я?»

Он считал, что у него есть оправдание…

«Все всегда нуждается в оправдании. Юбки нуждаются в теннисе, чтобы были видны трусики, а трусики – в нейлоне, чтобы были видны ягодицы. Очарование барабана является оправданием для прилежных участниц военных парадов. И если красивые клиентки столь часто посещают примерочные кабинки, так это лишь потому, что их занавески никогда плотно не закрываются».

Эта медитация привела его к открытию, которое вызвало улыбку сострадания:

«В обществе полного оправдания больше всего притягивает возможность не всегда чувствовать ответственность».

Но действительно имел ли он, Марк, сегодня вечером основания жаловаться на каникулы, устроенные для своей совести? А почему бы ему не воспользоваться этой возможностью для некоей случайной связи?

«Что плохого в том, если я воспользуюсь состоянием моей жены, чтобы заняться любовью с Аурелией?»

И он честно ответил сам себе:

«Я тоже мог бы найти оправдание этому поступку!»

И тут к нему пришла еще одна отличная мысль:

«Но, вероятно, я тут не единственный, кто испытывает подобные сомнения?»

Эта мысль вызвала у него такую откровенную усмешку, что Пэбб и Эммануэль отстранились друг от друга и выпрямились, уставившись на него.

Подобные размышления позволили Марку не участвовать в эпизоде, который вскоре последовал. Взгляд Эммануэль привлек вернувшийся в комнату Пенфизер. Тот какое-то время отсутствовал: может быть, чтобы подготовить грелку или горчичники? Неизвестно, но он, видимо, изменил свое решение, поскольку пришел с пустыми руками. Эммануэль отметила, что к нему вернулась его загадочность и уверенная манера держаться.

Она протянула ему обе руки, как спасителю из романов, прихода которого она долго ожидала. Не говоря ни слова, дворецкий запечатлел на ее губах княжеский поцелуй.

Спасенная красавица обняла одной рукой его могучую шею, и в этом импульсе не было ни малейшего намека на страх разочарования.

Жан оценил эту сцену вполне удовлетворенным взглядом. И все же он сформулировал только для себя самого следующий результат своего анализа:

«Если эта легендарная личность – психолог, как я и предполагал, то он уже понял, что Эммануэль совсем не случайно выбрала его».

5

А затем произошло несколько событий, причем в довольно быстрой последовательности.

Сначала часы пробили полночь. Затем ударил молоток у парадной двери. Пенфизер оторвался от губ Эммануэль. Вскоре после этого ее кожа восстановила свой обычный цвет. И почти одновременно кожа Аурелии тоже приобрела свой цвет оттенка свежей розы.

Вслед за этим в дом вошел Лукас Сен-Милан, и его приход Пэбб сравнил с неожиданным появлением солнца в ненастную погоду.

Все повернулись к нему с доверием, которое вполне можно было бы назвать наивным. Никто не думал о нем плохо, связывая произошедшие события с его изобретением. Несколько человек одновременно начали описывать ему странные симптомы Эммануэль, умоляя его, чтобы он исправил свой просчет.

Но Эммануэль прервала эту какофонию:

– Уже не стоит. Я вылечилась.

А затем она мечтательно добавила:

– К сожалению!

Решив, что это сожаление могут посчитать неоднозначным, она ограничила возможные интерпретации:

– Ты мог бы помочь моим друзьям согреть меня.

Лукас еще не до конца понял, что случилось, но его поведение указывало на то, что он и не думал преувеличивать значение происходящего.

Уже одетая Эммануэль чмокнула его в щеку.

– Во всем виноват, безусловно, уксусный соус, – сообщила она ему.

– Не сомневаюсь.

– Ты знаешь, что это такое? – удивилась она.

– Как и все.

Жан посмотрел на него с хитрой улыбкой соучастника. И добавил каламбур в привычной ему манере:

– Эммануэль не сказала – закись азота[36].

– К счастью, – констатировал Лукас, чья привлекательная внешность и хорошее настроение весьма впечатлили присутствующих.

Эммануэль же увещевательным тоном заявила:

– Долго же мы тебя ждали! Где ты был?

– В местном баре.

– Что! Ты проводишь ночи в кафе?

– Я праздновал свою Нобелевскую премию с японскими друзьями.

– Сейчас не сезон для Нобелевских премий, – заметила Эммануэль.

– Ничего страшного, – ответил он. – Нет времени ждать.

Пенфизер протянул ему поднос.

– Нет, спасибо, – отказался молодой человек. – Я не пью после полуночи.

Потом он обратился к Эммануэль:

– Тебя, возможно, согрел коньяк?

Он с интересом осмотрел ее с ног до головы. И этот интерес был скорее эстетическим, чем медицинским, и все это почувствовали. Эммануэль ненадолго уединилась с ним. А потом объявила окружающим:

– Я могу снова надеть юбку, мне больше не холодно.

Она поискала глазами свою одежду и, обнаружив юбку, взяла ее кончиками пальцев ног, затем – пальцами рук, но при этом не торопилась надеть ее.

– Итак, вы считаете, что мои препараты способны кого-то заморозить? – спросил Лукас.

– Любое исследование может потерпеть неудачу, – хмыкнул Жан. – Но вы обязательно сумеете отразить удар.

– Достаточно не принимать одновременно гелиак µx и уксусный соус, – заявила Эммануэль.

Лукас в конце концов выразил интерес к этому каббалистическому элементу, о котором все уже прожужжали ему уши.

– Что это за ерунда? – поинтересовался он.

Пэбб подумал, что Эммануэль могла бы сделать презентацию на эту тему. «Аллергия от всего мирского», – сказал он себе. И тут же уточнил:

– Это приправа. Мой дворецкий укажет вам более точный состав, сам я, к сожалению, не знаю ингредиентов.

Он сделал знак Пенфизеру, который весьма неохотно смирился с тем, что нужно будет выдать тайну своего блюда:

– Возьмите пол-унции перца, немного горчичника, который также называют галльским бензоином, шесть щепоток семян кардамона, шесть щепоток тмина, щепотку листьев, шесть щепоток сухих цветов мяты. Смешайте все это с медом. В момент подачи добавьте бульон, водку и уксус. Дав уксусу настояться, добавьте фильтрат из внутренностей карфагенской скумбрии.

Лукас покачал головой.

– Очевидно, что этот состав несовместим с моими препаратами, – наконец заключил он.

Аурелия заволновалась:

– Вы заметили в этом соусе что-то, что могло бы вступить в противоречие с гелиаком?

Лукас адресовал ей довольный взгляд, который, очевидно, не имел ничего общего с существом вопроса. Тем не менее он ответил:

– Я не очень хорошо разбираюсь в том, что может вызвать такую реакцию.

Пенфизер решил продемонстрировать, что ему совсем не смешно. А молодой человек попытался смягчить ситуацию:

– Я бы с удовольствием попробовал на вкус то, что было в тарелке, если у вас осталось, – предложил Лукас.

Но дворецкий сделал вид, что не услышал его предложения.

– Разве вы сначала не проанализируете соус в лаборатории? – удивилась Аурелия, которая меньше всех была расположена говорить о подозрительной приправе, будучи единственной, кто ее не попробовал.

Едва эта фраза была произнесена, как она поняла, что теперь ей будет трудно бороться за то, чтобы вернуть себе благосклонность Пенфизера. Она отвернулась, чтобы избежать взгляда валлийца, но тут же почувствовала тяжесть в затылке.

К счастью, Лукас, похоже, счел, что исследование проводить не следует, и подтвердил свое решение неопределенным жестом. Затем он спросил:

– А, кроме этого, что нового?

Марк снисходительно расхохотался, отчего его лицо покрылось сетью тонких морщинок. Эммануэль нашла, что они ему очень идут, и приблизилась, чтобы сказать об этом.

Всем стало очевидно, что девушка передумала одеваться. Она бросила юбку на табурет.

Наверное, Лукас истолковал это как прелюдию к коллективным любовным играм. Во всяком случае, он провозгласил:

– Я иду спать. У меня много работы. Я должен во всем этом разобраться.

– Только не снесите все там к черту, – озабоченно сказал Жан.

– Уф! – выдохнул Лукас.

– Эй! – запротестовала Эммануэль. – Я надеюсь, я всегда буду твоим подопытным кроликом?

– А я? – предложила себя Аурелия.

И снова Лукас адресовал ей одобрительный взгляд. Но при этом он не отказался от своего решения:

– Кроликов не потребуется. Ну что ж, доброго всем вечера.

– Мы вас проводим, – вмешался Марк.

Лукас показался удивленным, узнав, что вечер уже закончен. Он вдруг стал более внимательным:

– Лучше всего будет, если Эммануэль останется спать здесь. Ни к чему ей долгие ночные прогулки до дома.

– Жан и Аурелия проводят ее прямо до дома. А я в это время подброшу вас на автомобиле, – решил Марк.

– Да? Ну хорошо, – согласился Лукас.

Он довольно застенчиво обнял Эммануэль, затем пожал руку Пэббу, Жану и Пенфизеру, что несколько смутило последнего.

Проходя мимо Аурелии, он игриво подмигнул ей и протянул руку.

Она потянулась к нему и поцеловала его в уголок рта.

– Хорошо! – воскликнул он с видимым удовлетворением.

И все выглядели так, будто они довольны так же, как и он.

6

– Я хочу вас кое о чем спросить, – сказал Марк, когда они остались одни в автомобиле.

– Я ожидал этого, – покорно ответил Лукас.

– Не о том, о чем вы думаете. Как раз наоборот.

На этот раз Лукас показался заинтригованным. Но он дал своему собеседнику возможность объясниться.

– Дело в том, что Эммануэль вам доверяет, и я тоже, – уточнил сначала Марк.

– Это осложнение меня немного беспокоит. Хотя…

– Все это не серьезно: на Эммануэль это не скажется, она будет в лучшей форме, чем раньше. Я хотел бы поговорить с вами о ее дне рождения.

– О, мне и в голову не приходило спросить ее о возрасте: а сколько ей лет?

– Через двадцать дней ей будет двадцать семь.

– Ух ты! Забавно: я думал, что я старше ее, а оказалось, что я на два года моложе. А вам сколько лет?

– Мне тридцать четыре. В этом возрасте Жан Сальван познакомился с ней. А Эммануэль было тогда семнадцать. То есть он был вдвое старше. А Алекс Ирис был в два с половиной раза старше двадцатилетней Мары, когда они встретились.

Лукас переспросил:

– А кто это такие?

– Люди, которым я сделал ребенка.

– Ах, вот как? Мои поздравления. А блондинка? Это она художница? Сколько ей лет?

– Она одного возраста с Эммануэль.

– Ах, вот как! И что же мне делать теперь? Ввести все эти цифры в компьютер и получить новую формулу, которая позволила бы нивелировать возрастные различия и превратить в пар временные сдвиги в разных поколениях?

Марк с интересом посмотрел на ученого.

– Вот как! – воскликнул он. – Это могло бы оказаться именно тем, к чему я стремлюсь.

Лукас снова косо посмотрел на Марка, отказываясь допускать другие догадки. А Марк попытался прояснить свою реплику:

– Я ожидаю от вас помощи следующего рода: я хотел бы подарить Эммануэль на день рождения что-нибудь совершенно необычное. А поскольку вы преуспеваете в оригинальных находках…

Марк сочувственно улыбнулся, и его искренность при этом была очевидна. Затем он продолжил:

– У меня были все основания рассчитывать на вас, так как вы создали потрясающий продукт. К тому же вы работаете очень быстро. Думаю, что вы сумеете изобрести подарок, который обрадует Эммануэль.

Лукас выглядел ошеломленным:

– Вы хотите сделать подарок, а я должен его изобрести?

– Именно так. А Эммануэль об этом ничего не должна знать. Я оплачу все расходы, разумеется. Я буду вашим первым заказчиком.

Лукас рассмеялся:

– Вы должны понимать, что мои находки все еще находятся в стадии экспериментов. Вы думаете, что я соглашусь продавать их прямо сейчас? Не рассчитывайте на это! Я не хочу, чтобы Эммануэль покрылась мурашками, или бы у нее крыша поехала, или ее поразил Антониев огонь[37], и все из-за того, что ей привиделось, что она покрылась инеем от меда, почернев от гелиака в память о герое Алезья[38]?

– Я верю в героев, – парировал Марк. – Я родился в Греции.

Видя, что Лукас настроен весьма критически, Марк не дал ему времени для дальнейших протестов и произнес:

– Я прекрасно знаю, что настоящие герои не играют жизнью других. Или их здоровьем. Или их счастьем. Но, безусловно, будет нелишним изучить реакцию вашего продукта на этот несносный соус. В самом деле, что вы предлагаете использовать в качестве антидота для ингредиентов этого соуса? Ферментные биосенсоры, иммуносенсоры на базе лазерных колебаний или же простое обоняние?

Химик не показал, что поражен подобными познаниями. Тем не менее он позволил себе преподать урок логики:

– Конечно, ничего подобного я предпринимать не буду. Если гелиак так среагировал на соус, то подобным же образом он может взаимодействовать с чем угодно. И в анализе нуждается вовсе не галльский бензоин, а предполагаемая склонность моего продукта править бал. Гелиак μx является достижением свободы лишь в том случае, когда он совместим со всем.

Но Марк продолжил настаивать на своем:

– Думаю, что не потребуется много времени, чтобы ваш продукт достиг совершенства. Как вы думаете, вам удастся довести его до ума за двадцать дней?

– Что за сюрприз? – испугался Лукас.

– Это ваш продукт, который вы создадите, чтобы отпраздновать день рождения вашей лучшей подруги.

Молодой человек тряхнул своей пышной шевелюрой:

– Я не совсем уверен, что смогу создать что-то существенное. Неужели вы действительно думаете, что можно добиться чего-то выдающегося всего за три недели?

– Три недели минус один день, – поправил его Марк. – Думаю, что для вас это – вечность. Сегодня вечером было достаточно лишь пяти минут, чтобы поразить шесть человек.

– Вы можете высадить меня здесь, мы уже в двух шагах от моего дома. Не советую ехать до площади Пёплие: там все выезды запрещены.

Марк остановил машину и спросил очень мягким голосом:

– Когда вы позволите мне посетить вашу лабораторию?

Лукас открыл дверь и ответил с подчеркнутой иронией:

– Через девятнадцать дней. Когда вы придете забрать подарок!

II. Пастушка из Лалибэлы[39]

1

Эммануэль сказала Жану и Аурелии, проводившим ее до самого дома:

– Я испортила весь вечер. Теперь я должна искупить свою вину; в следующий раз я сама устрою для вас ужин.

– Ты считаешь, что испортила вечер? – удивленно воскликнул Жан. – Да когда еще увидишь что-то более интересное!

Аурелия мягко скользнула двумя пальцами по щеке Эммануэль.

– Что мне нравится больше всего, – сказала она, – так это видеть, до какой степени Жан все еще влюблен в тебя.

Эммануэль согласно кивнула, слегка коснувшись лицом руки своей подруги, словно кошка, выпрашивающая ласку. Но потом она констатировала самым непреклонным тоном:

– Если бы Жан уже не любил меня так сильно, это не обнадежило бы тебя, Аурелия: время так же быстро уничтожило бы его любовь и к тебе тоже. Ведь ты либо верен любимым тебе людям, либо остаешься ни с чем.

Когда Марк вернулся и друзья оставили его наедине с Эммануэль, Аурелия и Жан начали обмениваться впечатлениями о новом муже их подруги:

– Его до сих пор удивляет, что он добился ее, – высказала свое мнение Аурелия.

– Он по-прежнему находится в стадии ломки, – решил Жан. – Ломки, которую холод и жара этой ночи лишь усилили. Он испытал настоящий шок от удовольствия, ибо Эммануэль вырвала его из обычного мира и перевела в мир удивительный.

– Как и тебя.

– Ты единственная, без всякого сомнения, кто не нуждался в Эммануэль, чтобы освободиться от своих старых страхов, – усмехнулся Жан.

– Вовсе нет! Я нуждалась в тебе.

2

Жан с Аурелией предались любви и воспоминаниям.

Она, всегда очень неразговорчивая с другими, не забыла, что Жан стал первым мужчиной, с которым ей действительно нравилось разговаривать. И с тех пор они никогда не занимались любовью молча.

– Эммануэль нравится, когда я занимаюсь с тобой любовью, – произнесла Аурелия. – Но она считает, что будет лучше, если я буду заниматься этим и с Марком тоже.

– Она права, – прошептал Жан сквозь зубы, скользя пальцами по спине Аурелии.

– Проблема в том, что я не хочу быть любовницей Марка, а он не хочет быть моим любовником.

– Я заметил сегодня вечером, что вы с ним не слишком ладите.

– Но что нужно сделать, чтобы не огорчать Эммануэль? – обеспокоенно спросила Аурелия.

– В отличие от недоверчивых женщин и ухоженных кошек, Эммануэль не нуждается в доказательствах любви. Так что не считай себя обязанной урезать свою свободу, чтобы ей понравиться. Напротив: если ты станешь менее свободна, она будет меньше любить тебя.

– Но я люблю ее и хотела бы сделать ей подарок.

– Только не надо жертв. Это не должно тебя никоим образом напрягать или лишать чего-то.

Жан был не из тех, кто увлекается отвлеченными понятиями. Он всегда предлагал рассматривать проблему, основываясь на их личном опыте:

– Давай попробуем найти эфиопское решение.

– Ты займешься любовью с Марком вместо меня? – с надеждой спросила Аурелия.

– В Лалибэле это не пройдет, – запротестовал он.

Мышцами живота она поддержала эрекцию своего мужа. Ее слова были словами искусительницы:

– Мне любопытно знать, какой будет твоя версия.

Марк вступил в игру:

– Я не скажу ничего, кроме того, что твой рот заставит меня сказать.

– Ты абсолютно не можешь обходиться без моего рта, не так ли?

– Абсолютно.

– То есть я получила то, что хотела, – восторжествовала Аурелия.

– Но ты же не хотела этого прямо сейчас, не так ли?

Аурелия попыталась оспорить это предположение:

– Мой разум подсказывает мне, что я должна была это хотеть до того, как узнала. Наши действия в тот день опережали наши мысли.

И сейчас, быстрее, чем обычно, она скользнула губами к основанию его члена, головка которого сразу же уткнулась ей в горло. Она стала ритмично сжимать его между языком и небом; потом почти полностью взяла его в рот, как будто семяизвержение, которое вскоре случилось, должно было утолить ее жажду.

Раз Жану это так нравится, то понравится и другому мужчине. Так зачем же проводить опыты с Марком? Доказательства тут ни к чему!

Или, возразил ей внутренний голос, который она слышала сотни раз, эта прелюдия мудрости – не означает ли она, что Аурелия просто-напросто может заниматься любовью только с тем, кого любит?

Но послышался и другой голос, новый, он утверждал, что заниматься любовью – это значит любить. И это был голос Эммануэль.

Отлично! Но пусть ее оставят в покое хоть на миг, чтобы она могла насытиться удовольствием от полного доверия и близости с единственным человеком, с которым она научилась думать одинаково и рядом с которым она засыпала с улыбкой.

* * *

Аурелия в порыве призналась Жану: «Я люблю тебя!» Но ее заполненное спермой горло испустило лишь счастливое мычание.

«Ну и что! – заключила она. – Жан все поймет. И моя откровенность была бы излишней. Некоторые признания нелегко даются людям, которые любят друг друга по-настоящему».

* * *

Жан так хорошо чувствовал состояние Аурелии, что предпочел промолчать. Однако, когда его жена дополнила свои поцелуи легкими касаниями пальцами, он снова захотел кончить, но потом все же решил продержаться еще. Это был великолепный минет.

Чтобы притормозить процесс, он должен был как-то отвлечь Аурелию и отвлечься сам от их согласованных чувственных желаний:

– Я вижу самолет «Дуглас DC-3», который недавно прилетел из Аддис-Абебы. Ты занимаешь место впереди. Я сижу сзади. Я не обращаю на тебя внимания.

Как он и ожидал, Аурелия ослабила хватку своих губ и ответила:

– Я тоже.

Одновременно она остановила и неугомонную работу своей руки. Но член Марка по-прежнему оставался у нее во рту, и он был так же напряжен. Вся эта игра его не смягчила.

А тем временем Жан продолжал:

– Этот день был очень жарким. Ты встала и сняла свитер. Я перестал смотреть наружу и сделал о тебе простой вывод: это женщина, которая любит купаться обнаженной на пляже, где есть мужчины.

– Ты абсолютно ошибался на мой счет.

– Это потому, что, когда ты снимала свитер, я заметил краешек твоей обнаженной и загорелой груди. И я наивно, как это обычно бывает у путешественников, предположил, что эта якобы случайная демонстрация красоты была предназначена именно для меня.

– Ты же не знал, что я тебя даже не заметила, – извинилась Аурелия.

– Не заметить такого мужчину, как я! Можно ли в это поверить?

Вместо ответа она несколько раз энергично помассировала член мужа.

Жан отметил про себя, что это выглядит вполне убедительно.

Но Аурелия снова приостановила свои движения и удивленно воззрилась на головку члена, которую она ласкала. Она улыбнулась улыбкой, которую Жан называл улыбкой нильской суккубы[40]. Аурелия объяснила:

– Мои глаза не видят мужчин.

– Никогда?

– Марка я тоже не видела. Вот так!

– Очень хорошо, – отметил Жан. – Мне нравится меняться. Даже хуже того: мне нравится пытаться понять неизведанное.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Помнишь, как ты затащил меня на берег озера Тана, когда наша посудина зашла там в гавань. Ты не сказал мне про разрезы в моей рубашке, а начал говорить про трещины в старинных церквях и очарование кракелюра. Ты тогда сказал, что какая-то международная организация поручила тебе найти способ спасения шедевров. Хотя, и ты сам об этом упомянул, ты вовсе не был экспертом в области искусства.

– А ты сказала: «А я в этом специалист».

– Ты же понял позже, что я сказала правду. Помнишь, я тогда внимательно рассматривала старинные фрески и статуи? Именно они подарили мне новые идеи для картин с обнаженными женщинами.

– Да, я помню ту нашу встречу на берегу красивого, но какого-то грустного озера, из которого рождался голубой Нил. В тот день я не узнал ничего особенно нового для себя: я понял, что ты можешь быть далеко, находясь очень близко, и что я, очевидно, тебе не интересен. Больше ты мне свою грудь не показывала, и мы вернулись на борт.

– А почему ты не сел рядом со мной?

– Я еще не любил тебя.

– Когда же ты начал меня любить?

Жан рискнул приблизиться к той части тела Аурелии, которую он знал лучше всего. То есть знал еще довольно плохо, и он сам признавал это, но это место постоянно находилось рядом с ним, чтобы можно было изучить его гораздо лучше… Несмотря на то что формула Эммануэль отпускала ему лишь девять лет брака…

Он решил, что и после истечения этого срока останется любовником Аурелии, как это уже случилось с его первой женой и как это будет и с последующими.

Но Аурелия перехватила его любопытную руку и положила ее вместо своей руки на фаллос, который уже готов был снов взорваться спермой. Она стала делать его рукой те же самые движения, что делала до того сама. А потом она предоставила Жану заниматься этим самому.

Убедившись, что Жан получает удовольствие, она повторила свой вопрос:

– Когда?

– Когда мы прибыли в Лалибэлу, именно в тот момент, когда маленькие попрошайки прилипли к твоей юбке и ты стала от них вырываться. Подтянув юбку, ты обнажила ноги до верхней части бедер. Но этого оказалось достаточно, чтобы я думал о них днем и ночью, они стали моей навязчивой идеей. И останутся таковыми до конца моих дней.

Аурелия передвинулась таким образом, чтобы ее гибкое бедро надавило на член Жана так, чтобы он мог оставить там след, прокопать борозду – расколоть ее!

– Ты любишь только мои ноги. Но еще не меня, – сказала она.

* * *

Затем она сменила тон. Ее голос изменился от желания, которое всегда настигало Аурелию в объятиях Жана. Она стала умолять:

– Поцелуй мои ноги! Трахни их, как ты сделал это той ночью. Расскажи мне снова, как ты это делал!

– Меня обступили чиновники, и я потерял тебя из виду.

– Ты забыл про меня.

– Да. До ночи. Но ночью, когда я оказался в своей комнате в одиночестве, я попался. Я думал о твоих ногах. О том, что на тебя, цивилизованную даму, набросились дети – малолетние насильники.

– Мои ноги красивы?

– Ты была красива.

– А что насильники сделали со мной?

– Они с любовью разложили тебя на каменистой почве. Их пальцы схватили твои лодыжки. Потянув твои ноги в разные стороны, они начали тщательно разрывать тебя.

– А ты им сказал, что я девственница?

– Они сами это проверили. Черные любители любовных приключений в светлых лохмотьях, они взгромоздились верхом на твоих красивых бедрах цвета слегка поджаренного хлеба. Постепенно они полностью покрыли их своими членами, которых было так много, что я не мог их сосчитать.

– А ты, что ты делал в это время?

– Я был так же счастлив, как и они. Но так как они в конце концов не оставили на твоем теле ни малейшего свободного места, причем и внутри – тоже, ни кусочка плоти, которой я мог бы коснуться или увидеть, мне пришлось довольствоваться наблюдением за этими развратными призраками, которые повсюду трогали тебя.

– Долго? Хорошо?

– Очень долго, столько времени, сколько им всем понадобилось, чтобы тебя трахнуть, и не раз.

– А потом? Ты кончил?

– Они своими черными концами, а я – своим красным концом, мы все прекрасно кончили. Мы наслаждались своими концами, кончали, но только благодаря тебе. Это была моя первая ночь любви в этом далеком краю.

* * *

Он заметил, что Аурелия закрыла глаза и прикусила нижнюю губу. И он приказал ей:

– А теперь ты будешь делать то, что той ночью делал я.

– Хорошо, – согласилась она. – Я очень этого хочу.

Она сжала клитор двумя пальцами и принялась возбуждать края уже набухшего бугорка, раскрывая влагалище. Она не останавливалась и не сбавляла темпа до тех пор, пока из ее горла не вырвался первый крик.

– Достаточно, – произнес Жан.

Она медленно покачала головой и простонала:

– Я не могу остановиться.

– Оставь местечко для детей Лалибэлы.

– Нет, сам займись с ними любовью.

– Они в тебе, – сказал Жан. – Твоя киска наполнена ими. Ты ведь прекрасно знаешь, что именно их ты сейчас возбуждаешь своими пальцами.

– Нет, себя! Я возбуждаю себя! Смотри! Смотри, как я себя возбуждаю! – повторяла она в такт сотрясавшим ее судорогам. – О, как приятно мастурбировать, когда ты смотришь на меня! Видишь, Эммануэль тоже мастурбирует! Она смотрит на меня. А я смотрю на нее. Ах, как она мастурбирует!

– Из меня сейчас выльется целый литр, – проворчал Жан.

Находясь в состоянии оргастического бреда, Аурелия все же услышала слова мужа, потому как вдруг исступленно воскликнула:

– Прошу тебя, кончи в рот Эммануэль!

Но в тот момент он уже вошел в рот Аурелии. Вошел так легко и так неистово, словно все дети Лалибэлы переполняли его детородный орган потоками спермы. Так, будто член его, принадлежа одновременно и Лукасу, и Марку, и Пенфизеру, и Пэббу, наполнял жаром тело Эммануэль через все трещинки ее расписного тела.

Вместе с тем Эммануэль, будто виртуально присутствуя в доме супругов, крепко вцепилась в руки Аурелии. Ее сладострастные стоны наполнили дом, находившийся вдалеке отсюда, где она занималась любовью с Марком, рассказывая ему об Аурелии.

К удовольствию Жана, образы слились воедино, не смешиваясь, звучали в унисон, не повторяясь. В этой бесконечной череде исполненных желаний время и пространство начали мерно раскачиваться, точно ажурные двери смежных спален, где творятся чудеса.

3

Когда Жан и Аурелия проснулись, день уже был в самом разгаре.

– Давай все воскресенье проведем в постели, – предложил Жан. – Мы долгие месяцы не могли позволить себе такой праздник.

– И никто не будет за нами подглядывать? И подслушивать никто не станет? – с деланым возмущением отозвалась Аурелия.

– Это ты о ком?

– Ну, например, одна из моих моделей.

– То есть? Ты что, избегаешь женщин? Изменяешь своим принципам? С чего это ты вдруг поступилась своими принципами о разделении полов?

– Я что, должна быть единственной, кто никогда не нарушает принципов? А что, если на меня тоже кое-кто оказал влияние?

Улыбка Жана лучше всяких слов передала то невероятное восхищение, которое он испытывал по отношению к Аурелии.

Она уточнила:

– Ну что, я зову ее?

– Кто это будет?

– Лона.

– Почему именно она?

– Потому что она на меня похожа. Так ты не будешь чувствовать себя неловко. Или у тебя есть какие-то другие предпочтения?

– Я не стану изменять своему вкусу! К тому же ты прекрасно знаешь, какую слабость я питаю к зеркалам… В особенности если они кривые!

* * *

Лона ответила по телефону, что тотчас же придет. Аурелия поставила на кровать большой поднос, заставленный всевозможными яствами. Но девушка задерживалась, так что к тому моменту, как она наконец пришла, Жан и Аурелия уже все съели.

– В принципе можно повторить, – предложил Жан. – Я могу кое-что приготовить. Хотите мюсли или?..

– Только не сейчас, – ответила Лона. – Я только что съела пару булочек.

Переговоры прервал телефонный звонок. Аурелия приложила трубку к уху и казалась озадаченной. Жан с Лоной услышали, как она виновато говорит:

– Нет, нет! Я вовсе не забыла. Просто немного опаздываю. Я постараюсь побыстрее. Подождешь меня? Да?.. Да. Очень мило с твоей стороны!

Она положила трубку и объяснила:

– Кто-то из нас перепутал день недели. Очевидно, это я.

Разумеется, Жан сразу понял, что речь идет о встрече с Эммануэль. И что ошиблась именно она.

– Она уже в мастерской, – подтвердила его догадку Аурелия, чей голос выдавал крайнее сожаление тем, что их постельные забавы придется прервать.

Ни Жан, ни Аурелия даже не задумались о том, чтобы перенести встречу с Эммануэль на другой день. Но вот Лона настойчиво предложила отменить мероприятие.

– Могу я хотя бы пойти с тобой? – чуть ли не с мольбой в голосе спросила она.

Но у Аурелии были свои планы.

– Нет. Ты останешься с Жаном до моего возвращения. Он расскажет тебе, как мы познакомились. Ты ведь всегда хотела это знать, не так ли?

– Так и есть, – согласилась Лона.

Сложно было сказать, говорила ли она искренне или же просто подчинилась воле Аурелии.

– А он, в свою очередь, очень хочет поделиться с тобой этой историей, – добавила та.

Она снова села на кровать и запустила руку под простыню, желая возбудить член своего мужа. Совершая манипуляции, она заметила, что Лона не спускает глаз с колышущейся простыни, которая скорее подчеркивала непристойный характер действа, чем скрывала его.

Когда член Жана достаточно возбудился, Аурелия поднялась с кровати, поцеловала мужа, а затем – Лону, обоих долгим поцелуем в губы, и вышла из комнаты.

4

«Как следует вести себя при подобных обстоятельствах? – раздумывал Жан. – Мне нужно подрочить? Или попросить об этом малышку? Или же, как вариант, по-отечески лишить ее невинности?»

Начать он решил с первого варианта, говоря себе, что третий понравился бы ему куда больше, вот только, к сожалению, едва ли это возможно. То немногое, что он знал о моделях Аурелии, не позволяло ему заблуждаться.

Впрочем, безмятежность, с которой Лона наблюдала за его занятиями, свидетельствовала, по его мнению, не о широте ее взглядов, а скорее о полном безразличии к мужчинам как к человеческой особи.

«Если я хочу возбудить эту неприступную девицу и заставить ее получить эстетическое удовлетворение, рассчитывать мне нужно вовсе не на член, – трезво расценил Жан. – Эрекция нам в этом случае не пригодится».

– Что вы знаете о Лалибэле? – спросил он.

Она покачала головой и ответила таким соблазнительным тоном, что Жан сразу понял – успокоиться ему будет крайне сложно:

– Абсолютно ничего.

– Хотите, расскажу вам про это?

Она вновь покачала головой.

– Нет, – мелодично прозвучал ее категоричный отказ.

Дыхание Жана слегка пресеклось. Быть может, она неправильно поняла его слова? Он предпринял очередную попытку:

– Это уникальное место. Вероятно, вы согласитесь, если я вам его вкратце опишу?

Лона посмотрела ему прямо в глаза бесконечно невинным взглядом и повторила:

– Нет.

На этот раз у Жана не осталось никаких сомнений.

– Что же вас интересует? – дружелюбно спросил он.

Ответ не заставил себя долго ждать:

– Аурелия.

Жану пришлось признать себя побежденным. Лона вдруг стала чуть более разговорчивой:

– Я пришла посмотреть, как она проводит с вами время. Но она покинула нас.

В голосе ее слышалось неподдельное разочарование. Жан воспрянул духом:

– А хотите, я тогда вам расскажу, как у нас с ней было в первый раз?

Но Лону не удовлетворило и это его предложение. Она сообщила ему, что некоторые вещи остаются для нее совершенно непостижимыми:

– Почему она вышла замуж за мужчину?

Жан ответил первое, что пришло ему в голову:

– Вы же прекрасно знаете: от творческой личности можно ожидать чего угодно.

Не умея как следует объяснить пристрастие Аурелии, Жан воспользовался этой отговоркой, а сам подумал:

«Не буду же лежать тут голым перед этой одетой самочкой? Да и торчать весь день в кровати, не имея ни единой возможности затащить ее к себе, тоже не хотелось бы».

– Подождите минуту, пока я приведу себя в порядок, – произнес он. – Закройте ваши невинные глазки.

Но Лона продолжала смотреть на него, словно выражая свое пренебрежение к подобной мужской стыдливости. С серьезным видом она наблюдала за тем, как Жан направился к ванной комнате. Лона смотрела на его опавший член так, словно пыталась найти в нем разгадку занимавшей ее тайны.

Судя по ее растерянному выражению лица, попытка эта не увенчалась успехом.

Умывшись, побрившись и одевшись, Жан взял Лону под руку и отвел в соседнюю комнату. Там он усадил ее в кресло, наблюдая за тем, как при каждом движении ее головы свет играет с ее роскошными локонами, окрашивая их то в рыжий, то в золотистый цвета.

Ее роскошную шевелюру украшали многочисленные мелкие косички: мода, которую Лона, вероятно, переняла у африканцев. А может быть, девушка инстинктивно чувствовала, насколько соблазнительно могут выглядеть эти косички, оплетавшие ее волосы, подобно лианам и терновникам сказочного леса.

«Почему Аурелия сказала, что эта девушка на нее похожа? – удивлялся про себя Жан. – У Лоны волосы очень длинные, а у моей охотницы они короткие. Конечно, у обеих темные глаза, но у Лоны они все же намного темнее. Скулы у них, пожалуй, похожи… Да и вообще, они обе чрезвычайно красивы! По крайней мере, лицом, потому как откуда мне знать, что скрывается под этой старомодной ночной рубашкой, возведенной в ранг бесстыдного выходного наряда?»

Девушка-модель разместилась в кресле так, что платье ни на сантиметр не приоткрыло ее наготы ни сверху, ни снизу. В тот момент Жан был готов залепить ей пощечину.

5

– Хорошо! – сказал он. – С чего мне нужно начать? Я имею в виду, с какой части Аурелии?

Лона бросила на него полный невинности взгляд, тем самым пробудив в нем очередной порыв острого желания. Чтобы хоть как-то его подавить, Жан начал рассказ со всей сухостью и отрешенностью, на какую только был способен:

– Первого ноября в Эфиопии отмечают религиозный праздник: причины те же, что и у нас, поскольку Эфиопия по большей части населена христианами. Разумеется, христианство у них проявляется иначе.

«Она решит, что все это не имеет к Аурелии ровным счетом никакого отношения, и начнется скандал, – подумал Жан. – Что ж, пусть так! Надо, черт возьми, продолжать!»

– Мне поручили отправиться в Лалибэлу на празднование Дня Всех Святых, предварительно объяснив мне, как проходит местная литургия и какие в городе бытуют обычаи. Заметьте, ни то, ни другое меня по-настоящему не интересовало.

Жану было достаточно одного лишь быстрого взгляда, чтобы понять: Лоне был абсолютно безразличен его рассказ. Тогда он попытался вырулить на нужный путь повествования:

– За ту неделю, что предшествовала празднеству, я видел Аурелию всего пару раз. И всякий раз – в одном и том же месте: на окраине деревни, на холме, где росло одинокое дерево. Оно было величественно-огромно, так что, вероятно, ему пришлось впитать в себя все земные соки в округе, потому как вдалеке, насколько хватало глаз, не было ни кустика, ни травинки: ничего, кроме ссохшейся грязи цвета кожи Аурелии.

«Я уже дважды произнес имя, способное пробудить интерес в моей слушательнице. А она все равно выглядит рассеянной и скучающей», – размышлял Жан. Когда он вновь заговорил, голос его звучал уже несколько раздраженно:

– Кожу Аурелии я мог разглядывать как угодно долго: она стояла на коленях, а ее юбка была очень короткой. Это позволяло мне восхищаться изгибами ее обнаженных бедер. Вы ведь знаете, насколько они хороши.

Лона медленно и грациозно пошевелилась. Жан увидел, как ее руки с длинными тонкими пальцами легли на полушария грудей. Ткань натянулась, и под воздушной ночной рубашкой обозначились возбужденные девичьи соски – настолько четко, что, казалось, они с легкостью могут пройти сквозь легкий хлопок.

Неотрывно глядя на это неожиданное явление, рассказчик продолжил:

– У подножия этого гигантского дерева, чьи извилистые корни доходили порой до высоты человеческого роста, стояла молоденькая пастушка. Она была одета в коричневые лохмотья. Голова девушки была обмотана тряпкой, но из-под нее выбивались роскошные волнистые волосы. Длинным густым каскадом они ниспадали до низа ее спины, перевитые косами и трепещущие при малейшем дуновении ветра. Они были украшены черными перьями, как ваши – листьями и терновником.

«Раз уж я ударился в поэзию, – подумал Жан, – мог бы тогда уж сравнить ее волосы с гривой Мелюзины[41]. А почему бы и нет, собственно? Мелюзина всегда возвращается… Но правильно ли награждать Лону рыбьим хвостом? Впрочем, учитывая то, как мало показывает мне эта ее треклятая ночная рубашка, разницы не вижу никакой: что ноги, что хвост. В любом случае ей наплевать!»

Он продолжил рассказ:

– Аурелия неотрывно смотрела на нее и меня не замечала. На следующий день я встретил ее на том же месте: Аурелия глядела на пастушку, а та уставилась в пустоту. Через некоторое время я сообразил, что они не разговаривали, но при этом каким-то непостижимым для меня образом понимали друг друга. Пустота в глазах пастушки уже была наполнена Аурелией, в то время как сама она освещала своим темным счастьем лицо иностранки. За всю свою жизнь я редко наблюдал, как две женщины любят друг друга столь полной любовью. Я мог днями напролет наблюдать за ними. Но эта сцена, в свою очередь, наполняла меня самого живительной любовью. Никогда я не испытывал ничего подобного. Эта любовь, побуждавшая меня оставить их наедине, до сих пор привязывает меня к той женщине, которую вы тоже любите.

6

Жан заметил, что Лона постепенно вошла во вкус.

Пальцы девушки исступленно теребили грудь, а взгляд ее в тот момент разительно напоминал взгляд пресловутой пастушки, какой ее запомнил Жан.

– Я больше не возвращался к дереву. В день праздника мне волей-неволей пришлось идти в храмы, где проводились церемонии. Я уже видел их раньше, но они были пустыми. Увидеть их снова, пестрящими многочисленными религиозными деятелями, представлялось мне довольно сомнительной авантюрой.

Предвидя возможное безразличие Лоны к этой теме, Жан не без некоторого колебания решил пояснить:

– В начале 1200-х годов в этой местности, известной раньше под названием Роха, тогдашний правитель, называвший себя потомком Моисея, дабы потеснить своих соперников из рода Соломона и царицы Савской, решил увековечить свою узурпаторскую династию в камне. И ему в голову пришла идея, позволившая навсегда остаться запечатленным на страницах истории. Вместо того чтобы строить ввысь, он стал копать вглубь.

Лона продолжала удерживать пальцами соски, однако больше не играла с ними. Жан не позволил себе отвлекаться. Он продолжал:

– Те двенадцать церквей, что правитель приказал построить, а вернее – выкопать, не устремляют к небесам ни куполов, ни шпилей. Крыши их находятся на уровне земли. Чтобы их увидеть, нужно чуть ли ни в буквальном смысле в них свалиться. Снаружи на них можно посмотреть только сверху вниз, как в колодец. А чтобы попасть внутрь, необходимо преодолеть десятки метров подземных тоннелей и переходов. Освещают эти церкви не витражные окна, а яркие фрески на стенах.

Глядя на неподвижно сидящую Лону, Жан испугался, что та попросту уснула с открытыми глазами. Но вдруг она протяжно вздохнула, словно придя в себя, и Жан поспешил закончить свою мысль:

– Не пустовал ни один квадратный метр стены. Все они были украшены огромными иконами, золотом и сияющими статуями. Сложно было судить о подлинных размерах этих храмов: настолько они были испещрены лабиринтами нефов, пролетов, закоулков и ниш. Арки, колонны, барельефы, скульптуры, баптистерии, алтари – все это было вырезано прямо в скале. Хотя лучше было бы сказать «высечено», поскольку их округлые очертания придавали им мнимое сходство с камеями.

«Уж лучше бы я вовсе ничего не говорил», – стыдливо подумал Жан, видя, как на лице Лоны все больше сгущаются тучи. Теперь ее руки опустились, и в голову Жана вдруг пришло драматическое сравнение со страной, пренебрегающей своим культурным достоянием.

Дабы положить конец этой несправедливости, он придумал, как можно приукрасить повествование таким образом, чтобы это не ускользнуло от внимания Лоны:

– Потом я понял, почему Аурелия решила остановиться в том забытом местечке, и этот выбор очень многое говорил о ее интуиции. Нужно было непременно обладать артистической натурой, чтобы среди множества звуков Лалибэлы уловить предчувствие того, что город этот был в некотором смысле уготован тебе самой судьбой.

Он ненадолго приумолк, отмечая, как в глазах Лоны вновь загорелись искорки интереса.

– Только там действительно религия и природа связаны самым тесным образом. В Лалибэле пейзаж повсюду изобилует фаллическими символами. Взять, к примеру, причудливые угловатые горы, которые местные жители называют «амба» и которые заполняют все Абиссинское плато гротескными эрегированными изваяниями. Подобный приапизм[42], очевидно, нагнал на Аурелию тоску, когда столь унылый ландшафт открылся ей из иллюминатора в самолете. Но, слава богу, Лалибэла с ее подземными чудесами дарила ей иные перспективы!

Лона наградила этого развратника взглядом степенного психолога. Жан решил, что это был знак благосклонности, и продолжил:

– Когда я добрался до места проведения церемонии, то увидел, что по всему периметру обрыва, внизу которого располагалась одна из вышеупомянутых церквей, стояли люди. Они пели. Казалось, эти верующие, облаченные в белые одежды, были веселы и радостны. Тут мимо меня прошла другая толпа – серая и печальная. Это была группа местных священнослужителей – единственных, кто в тот день допускался в святилище. В тот момент я подумал, что население Лалибэлы действительно наполовину состоит из священников, а наполовину из нищих: все они были голодными калеками в грязных рубищах.

Жану было невыносимо видеть грудь Лоны.

– А как же Аурелия? – забеспокоился я тогда. – Отказалась ли она, как вы сейчас, узнать город получше, познакомиться как с хорошими, так и с плохими его сторонами? Или, быть может, она уже стояла возле какой-нибудь другой монолитной церкви? Я спросил моего переводчика, не слышал ли он случайно что-либо о молодой женщине… Но тот прервал меня и жестом указал на скалу. Прищурившись, я сумел различить на ней силуэт в цветной одежде, сильно отличавшийся от изодранных ряс жителей Лалибэлы.

«Она там, – подтвердил переводчик, – но ей нельзя спускаться». «Приведите ее», – авторитетно приказал я. Этому я научился на работе. На меня возлагались большие надежды, которые я, впрочем, не оправдал.

Он подчинился, а точнее, выловил из толпы какого-то несчастного дьячка и отправил его на скалу. Мы видели, как он подошел к девушке, и та вдруг отделилась от толпы верующих и направилась к нам по извилистой тропинке, что вела ко входу в запретное место.

Жан даже не пытался скрыть улыбку облегчения, когда заметил, что пальцы его слушательницы вновь сдавили соски. Тон его стал чуть более непринужденным:

– По мере того как она приближалась, я постепенно замечал некоторые детали: например, что каблуки ее обуви были слишком высоки для местной почвы; что обувь эта на поверку оказалась сапогами из кожи и ткани, поднимавшимися до самого подола юбки; что юбка доходила ей до колен, а сверху прекрасное тело было прикрыто просторной блузой с длинными рукавами; сама блуза была застегнута по самую шею.

Она еще смеется!

– Я отправил за этой женщиной, потому что рассчитывал вновь увидеть не только ее грудь и ноги, но и ее взгляд! Но у нас не оказалось ни минуты для разговоров. Священники с воплями кинулись к ней, потрясая своими дубинами.

«Они говорят, что эта женщина не имеет права войти в церковь», – сообщил мне переводчик.

Я снова примерил на себя личину командира и заорал во все горло, стараясь перекричать толпу:

«Это моя жена!»

Глаза Лоны от изумления расширились. Жан усмехнулся:

– Вы удивлены, а вот монахам эта связь показалась куда более естественной. Так что даже не дослушав перевода моей фразы, они мигом поутихли, опустили палки и образовали живой проход между Аурелией и мной. Она, улыбаясь, приблизилась ко мне. В тот же миг я простил ей даже этот дурацкий закрытый наряд. Да к тому же еще и голубой! Обычно я этот цвет на дух не переношу.

Лона тоже сдержанно улыбнулась, и Жан отметил про себя, что, вероятно, между ней и Аурелией действительно наблюдалось некоторое сходство.

– Священники посторонились, так что мы смогли пройти внутрь святилища. Мириады свечей освещали статуи святых дев, архангелов, Марии Магдалины и Иисуса Христа. Побывав в этой церкви, мы с Аурелией направились в другие, еще более внушительные, чем предыдущая, где на стенах были изображены зебу[43], всадники с копьями и надписи на древнеэфиопском языке (на первый взгляд чертовски загадочные, но терявшие всякую таинственность, если их перевести).

Жан был несказанно рад тому, что эти культурные детали не вызвали у Лоны новых симптомов безразличия. Напротив, при описании следующей сцены она опять начала умело теребить соски, что оказывало на Жана вполне ощутимый гедонистический эффект.

– Так мы провели почти целый день, гуляя от приделов к притворам, от хоров – к туманным от фимиама трансептам. Мы практически не разговаривали, поскольку вокруг нас было очень шумно. Дабтара[44] то наперебой читали церковные книги, то все вместе пели разные, как нам показалось, псалмы, то поодиночке повторяли какой-то заунывный мотив, то молились, то громко плакали с выражением невероятной радости на лицах. Но, что бы они ни делали, все это так или иначе заканчивалось восхвалением земли и небес на древнем языке (значение которого, как мне объяснили, сами эфиопы уже давно позабыли) и танцами.

И вот затанцевали и пальцы Лоны на набухших сосках! И вокруг грудей. И снова на сосках. А в черных глазах заплясали крохотные искорки… От подобного зрелища Жан начал вдруг забывать цепь своего повествования, так что ему пришлось сосредоточиться.

– Во время того ритуала, – припомнил он, – все священники танцевали. Утомившись, они опирались на палки либо вовсе валились на землю, но затем снова продолжали плясать.

Воспоминание внезапно стало настолько четким, что Жан смог воспроизвести его в мельчайших подробностях:

– А знаете, что было самого примечательного в этих монахах? Их дубины! Казалось бы, грубые палки, высотой с человеческий рост, увенчанные короткой перекладиной на манер средневековых костылей. Впрочем, это и были костыли. В течение дня монахи безумно уставали от бесконечных песен и танцев. И, как сейчас помню, позы, которые они принимали, были совершенно отличны от поз христиан. Они упирались костылями в пол таким образом, чтобы перекладина оказалась под мышкой. Но вот сами монахи при этом стояли не прямо: они как бы «ложились» на костыли под углом, при этом опираясь друг на друга, как костяшки домино. Будто зависнув на полпути между жизнью и смертью, эти монахи лучше любой теологической науки объясняли своими позами неисповедимость путей Господних.

Жан Сальван склонил голову набок и пояснил:

– Порой эта накрененная толпа народа сильно сбивала с толку, поскольку казалось, что кренится сама церковь!

О чудо: Лона засмеялась!

Жану показалось, что еще немного – и он бросится ее целовать.

7

Но все же, не торопясь, он продолжил:

– Спустя несколько часов мы с Аурелией вдруг поняли, что тоже можем смеяться вместе. Более того, пользуясь шумной обстановкой в церкви, мы мало-помалу завязали разговор.

«Лона, – думал он, – разговаривает со своей грудью пальцами. Ах, если бы эти соски могли отвечать! Я бы напился их словами».

Пока же пальцы девушки возобновили с грудью увлекательный немой диалог, к которому Жан все еще не был допущен. Но тот философски рассудил, что уж лучше такой односторонний диалог, чем какая-то неясная тишина.

– Как я уже сказал, юбка Аурелии была гораздо длиннее, чем обычно. Но она была узкой, так что иногда, приподнимаясь, приоткрывала несколько вожделенных сантиметров над сапогами, когда Аурелия поднималась и спускалась по ступеням, наклонялась, чтобы рассмотреть изображения внизу стен, или же просто присаживалась: в церкви не было ни скамеек, ни стульев – только лишь пьедесталы или выступающие над полом большие квадратные плиты, которые и способствовали обнажению ног девушки.

Образ Аурелии, сидящей у основания колонны, пробудил в нем то же внезапное непреодолимое желание, что он испытал в церкви. Это желание сдавливало горло, виски. Когда Жан вновь заговорил, он почувствовал легкую боль на пересохших губах:

– Аурелия сидела, а пастушка смотрела на ее колени… Преисполненная безумной любви пастушка, со всей красотой принимавшая в дар эти колени, что были сексуальнее любой наготы…

Жан вовремя заметил, что отвлекся, и почти с сожалением вернулся к рассказу:

– Вскоре я заметил, что обнаженные колени Аурелии приводили монахов чуть ли не в состояние шока. Сначала я решил, что это было своеобразное проявление их чрезмерного целомудрия. Но потом я припомнил, что некоторые пасторы не раз проходили мимо Аурелии в тот день, когда я стал свидетелем их немого восхищенного диалога с пастушкой.

(«Не слишком ли часто я упоминаю в своем повествовании это чудо?» – забеспокоился Жан. И он решил следить за своими эмоциями.)

– И тогда ни один из них не проявил ни малейшего интереса к ногам и бедрам, которые были обнажены куда более нескромно, чем теперь, в церкви. Помнится, их отчужденность вызвала у меня даже некоторое отвращение. По мере того как день клонился к вечеру, я стал уделять все меньше внимания фрескам на стенах и начал осматриваться по сторонам, подмечая взгляды монахов. Вскоре стало очевидно: причиной не только возмущения, но и сильного вожделения монахов были именно колени девушки и ничто иное.

(«Почему я не говорю Лоне о своем возбуждении? Не потому ли, что у монахов оно возымело куда больше последствий? Или, быть может, потому, что чувства священников для Лоны понятнее, чем мои? С другой стороны, что я вообще знаю о том, что она сейчас ощущает?»)

– Вне зависимости от того, как Аурелия невольно демонстрировала свои колени (сзади, спереди или сбоку), эффект был одинаково бурный. Губы служителей культа начинали дрожать, взгляды стекленели, пальцы судорожно сжимали рукояти костылей. Если они в тот момент танцевали или пели, то сам танец превращался в какое-то идиотское топтание, а пение обращалось нелепым блеянием. Молитвы стихали на полуслове. Я не мог видеть, что творилось под их изодранным подобием ряс. Но судя по тому, что среди них присутствовали мужчины всех возрастов, реакция должна была быть индивидуальной.

– А что об этом думала Аурелия?

Внезапный звук голоса Лоны поверг Жана в еще большее замешательство, чем монахов – колени Аурелии. Однако он куда быстрее их обрел хладнокровие.

– Сначала я ее ни о чем не спрашивал. С течением времени и по мере нашего общения лед между нами растаял, так что, когда она перешагнула через очередное невысокое заграждение, я рискнул заметить:

«Монахов фактически сводит с ума та небольшая часть ваших обнаженных ног, которую вы демонстрируете».

Она посмотрела на свое колено так, словно видела его впервые, и, помедлив некоторое время, ответила:

«И я их прекрасно понимаю».

Несколько минут спустя она обнаружила в стене, на высоте пилястра, какой-то провал и попросила меня помочь ей забраться внутрь. Я сцепил ладони, она встала на них и без особого труда пробралась в дыру. Оказавшись внутри этой ниши, она села, выставив наружу свои белые круглые колени. В тот момент я, как никогда ранее, был тронут их изящным рельефом. На меня словно снизошло озарение, я постиг таинство их ямочек и восславил веру в коленные чашечки… Как правило, запоздалые адепты становятся самыми ярыми обожателями своего идола.

– А как на это отреагировали священники? – требовательно спросила Лона.

Ее дыхание стало прерывистым. Сложно было объяснить почему: то ли так на нее подействовала история Жана, то ли давали о себе знать непрерывные движения пальцев. Вероятно, девушка уже была готова к оргазму.

– Ну, они решили поклониться коленям Аурелии, торчавшим из табернакля[45]. Монахи принялись раскачиваться, опираясь на свои посохи. Какое-то время они замирали, наклонившись в одну сторону, а затем, подобно маятнику метронома, склонялись в другую. Потом они принялись хором бормотать нечто неразборчивое. Постепенно гул нарастал и вскоре уже громом шумел под сводами церкви.

Из горла Лоны вырвалось некое подобие мяуканья и тут же стихло. Жан, слишком увлеченный своей историей, этого не заметил.

– Было ли это выражением идолопоклонничества существу из плоти и крови или же духовным гимном, присутствующим во всех элементах нашего мироздания, но, так или иначе, этот священный шум пробудил во мне смирение истинного новообращенного. А ведь я до той поры, если видел ногу женщины, хотел тут же заполучить ее всю целиком. О красоте женской ноги я мог судить лишь по степени ее обнаженности. Завидев одну только лодыжку, я уже сгорал от нетерпения увидеть бедра и вагину… Но в ту минуту я обрел познание того, что эфиопские монахи осознают чисто инстинктивно: вся женская красота или уродство может уместиться в одном ее колене.

Лона в этот момент была сосредоточена на своей груди. Как же давно она знала все то, что ей только что с таким восторгом рассказывал Жан! «Бедные мужчины!» – с жалостью подумала она, и сердце ее преисполнилось глубочайшей нежностью к Аурелии, к этой смелой проповеднице земель куда более миссионерских, чем вся Абиссиния!

– Аурелия, – сказал Жан, – догадалась, о чем я думал, и жестом попросила меня поймать ее: она собиралась спрыгнуть. Так она впервые оказалась в моих объятиях, и я тотчас же позабыл о монашеском фетишизме и об их воинствующем либидо.

(«А о фетишизме Лоны ты забыл, Жан? А о ее либидо? Легко сказать!..»)

– Но ненадолго. Шум вокруг стал еще более угрожающим, чем раньше. Быть может, эти подземные святоши сердились на меня за то, что я осквернил объект их священного поклонения? Или, возможно, они рассчитывали, что их молитва о благих коленях превратит их в скульптурные изваяния, которые останутся в этой нише навечно, чтобы монахи могли и дальше боготворить ее, стесывая камень своими поцелуями?

– Если бы только эти монахи не были мужчинами! – мечтательно произнесла Лона.

– Хотите сказать: «Если бы они были пастушками»?.. Увы, я уверен, что во всей Лалибэле есть лишь одна пастушка, достойная любви Аурелии. Остальные же ничем не отличались от пресловутых монахов, чей культ я имел неосторожность оскорбить.

– Вы позволили им изнасиловать Аурелию? – забеспокоилась Лона.

– Когда мы с Аурелией решили уберечь их от подобного грехопадения и отправились прочь, единственный выход из церкви нам преградили четыре ряда разъяренных священников. А поскольку понять их в таком гомоне было еще труднее обычного, я криком подозвал знакомого монаха, который выполнял роль переводчика. Вообще-то я опасался, что тот тоже попадет под влияние всеобщего помешательства. Но нет. Он вышел из тени и сразу ответил на все мои вопросы:

«Мои братья говорят, что эта женщина не имеет права выйти из церкви, потому что ей нельзя было сюда входить».

Я напомнил, что войти в Бет Амануэль, первую церковь, Аурелии разрешили, потому что она была моей женой. Разве это разрешение не распространялось на все святилища? Если одна группа прихожан дозволила войти в церковь, разве другая могла оспорить это решение?

Мой официальный представитель терпеливо разъяснил, что проблема заключалась вовсе не в этом:

«Они сначала поверили, что это ваша жена. Но больше они не верят».

«Почему же?» – удивился я.

«Потому что вы ведете себя не как муж и жена».

Но тут, к моему удивлению, вмешалась Аурелия. Она спросила:

«А если мы начнем вести себя так, как, по их мнению, полагается мужу и жене, они оставят нас в покое?»

«Если только не решат, что вы ломаете комедию, – возразил переводчик. – В этом деле их не проведешь».

* * *

Жан умолк, увлеченный собственными воспоминаниями, и совсем забыл о Лоне.

Она тихонько застонала, приведя его в чувство. Он поспешно заговорил:

– Тогда Аурелия насмешливо поинтересовалась:

«Насколько чисты и невинны эти монахи? Известно ли им, например, что любовью можно заниматься и до свадьбы?»

Я не услышал ответа переводчика – настолько был оглушен этими ее словами. Аурелия являлась для моих физических желаний чем-то совершенно запретным, будто весталка, покинувшая бренное тело по желанию своей богини. И вот она преспокойно предлагала мне решение, о котором я даже и подумать не смел!

«Если мы займемся любовью у них на глазах, то они поверят, что мы муж и жена», – объяснила она.

Свой необдуманный ответ я услышал гулко, как бы со стороны:

«Я и сам в это поверю».

Она же проявила куда больше здравомыслия:

«Ну а я поверю в это потом».

8

Если раньше Лона мягко поглаживала свои груди, то теперь она нервно терзала их своими изящными пальцами. С видом полнейшего возмущения она спросила:

– Надеюсь, вы не обошлись с Аурелией как с какой-то шлюхой на глазах у этих лицемерных извращенцев?

– У меня иные представления о свободе. И я не так тонко разбираюсь в ее категориях. К примеру, мне бы и в голову не пришло навесить на вас тот или иной ярлык. Поэтому я не думал, что монахи, эти раскаявшиеся грешники, были извращенцами. А уж тем более не мог представить Аурелию в качестве шлюхи!…

Его смех прозвучал настолько заразительно, что Лона даже умерила свой пыл и принялась ласкать себя медленнее и нежнее. Она спросила:

– И как же вы все устроили?

– Милая моя, ваше любопытство не знает границ. Но тут уж, как говорится, око за око. Вы отказали мне в удовольствии рассказать вам все, что я знаю об эфиопской архитектуре, тогда как я буквально сгорал от желания это сделать. Теперь ваш черед мучиться в тщетных попытках узнать, каким образом Аурелии удалось решить эту проблему, по степени сложности сравнимую с искусством огранки церковных нефов. Зуб за зуб. Так что я ничего не расскажу вам о том, как мы решили заняться любовью стоя, чтобы не испачкаться на грязном полу; о том, как лопнула ткань сорванной юбки… Не поведаю вам ничего и о томительном удовольствии избавления от прочих, куда более интимных препятствий. Не стану я описывать и то упоение, с которым наша амазонка – эта невеста пастушки – в одно мгновение стала любовницей мужчины. И уж точно не стану объяснять, каким образом я помог ей и сделал то, что никогда не смогу повторить.

– Но ведь именно об этом вы и обещали мне рассказать.

– И я выполню свое обещание. Но сейчас мне кажется, что вам бы куда больше понравились описания того, до чего вы могли бы дотронуться.

Они уставились друг на друга. Лона позволила ему заговорить первым.

– Если бы вы были одним из монахов, – спросил он, – что бы вы захотели потрогать?

Она ответила искренне, как он и надеялся:

– То, что было под юбкой.

– Они бы показали вам мой напряженный член, вертикально входящий во влагалище Аурелии.

– А потом? – настаивала Лона.

– Вы бы увидели, как он выходит, и заметили бы, что он красного цвета. Потом он бы входил все легче и легче, потому что лоно Аурелии стало бы более податливым.

Жан снова испытующе поглядел на Лону и продолжил:

– Все это вы могли бы увидеть и потрогать в тот день. Доводилось ли вам когда-либо прикасаться к вагине Аурелии, когда в ней находится член?

Она ответила не моргнув глазом:

– Нет. Но за этим-то я и пришла сегодня.

– Монахи же пришли в церковь вовсе не за этим. А в итоге получили нас с Аурелией… У нас все было серьезно.

Он дружелюбно посмотрел на пальцы Лоны и рискнул дать девушке совет:

– Быть может, эта история со священниками научит вас кое-чему: например, умению вовремя предпринимать какие-либо активные действия.

– А нельзя ли действовать как-то по-другому в подобной ситуации? – поинтересовалась Лона.

– Существуют десятки способов разрешения этой проблемы! – заверил ее Жан. – Но мы с Аурелией не стали тратить время на их поиски. Сказать по правде, мы очень быстро забыли о грозившей нам опасности, о том, что подчинялись в тот момент местным законам и так далее. Любовь мы выбрали не в качестве инструмента для побега или реакции на брошенный монахами вызов… Мы занялись любовью, потому что оба этого хотели и потому что подвернулась неплохая возможность.

Мыслями он вновь находился в Лалибэле вместе с Аурелией.

– Подозрения наших религиозных зрителей помешали нам заняться предварительными ласками, которые могли бы отбить у нас всякое желание продолжать утехи. Их присутствие избавляло нас от обязанности искать оправдания или причины. К тому же они освободили нас от известного рода формальностей. Короче говоря, монахи оказали нам огромную услугу! Так что мы уцепились за этот предлог, как, буквально говоря, уцепились и друг за друга под взглядами наскальных изображений зебу.

– И монахов, – напомнила Лона.

– Радуйтесь: вы с ними похожи, поскольку те тоже не желали довольствоваться одним лишь созерцанием.

Казалось, Лона немало удивилась тому, что Жан сравнил ее с этими отшельниками из далеких земель. Однако об этом замешательстве свидетельствовали лишь ее пальцы, на время оставившие в покое грудь.

Рассказчик поспешил поднять девушке настроение:

– В какой-то момент я почувствовал легкое покалывание на бедрах и ягодицах. Как потом мне сказала Аурелия, она ощутила то же самое. Это не было похоже на укусы насекомых, скорее на прикосновение крыльев бабочек, круживших вокруг нас и искусно щекотавших своими усиками обнаженные участки наших тел.

Руки Лоны замерли.

– Я говорю «искусно», – развил свою мысль Жан, – потому как это нас еще больше заводило. Возбуждало. Лично я тогда почувствовал нахлынувшую на меня горячую волну, которую я не преминул передать Аурелии в особенно мощных, страстных фрикциях. Она потом мне рассказала, что секс со мной под такой тактильный аккомпанемент был просто невероятным.

Жан решил, что предпочтительнее было бы ответить на немой вопрос Лоны:

– По правде говоря, первые ощущения, которые испытала Аурелия от нашего соития, были скорее болезненными. Затем – странными. И лишь потом они переросли в удовольствие. Разумеется, оно сильно отличалось от того удовольствия, что дарят друг другу женщины, но Аурелии оно понравилось…

«Стоит ли мне сейчас разъяснять, в чем именно заключалась разница? Сможет ли она меня понять? – задавался вопросом Жан. – Не стоит теоретизировать! Только факты и ничего, кроме фактов!»

– Но мы довольно скоро обнаружили причину этой необычной акупунктуры. Оказывается, эти легкие покалывания производили своими костылями священники. Воспользовавшись тем, что мы не обращаем на них никакого внимания, они окружили нас на расстоянии вытянутой руки с палкой. И теперь они легонько тыкали нас этими самыми костылями.

Лона была так же сбита с толку, как некогда и Жан с Аурелией.

– Но больше всего нас удивило не подобное странное использование этих предметов, а те легкость и точность, с которыми монахи управляли своими палками. В конце-то концов, эти пресловутые костыли имели довольно внушительные размеры! Как вообще мы могли с расстояния двух метров не заметить их и спутать тычки палок с прикосновением крыльев бабочек?! Еще большую странность всему придавал тот факт, что с другим концом костыля, тем, что был оснащен короткой перекладиной, монахи вообще вытворяли нечто непотребное: они мелко трясли перекладиной, плотно прижимая ее к паховой области. Таким вот способом монахи мастурбировали. Подобный метод, вне всяких сомнений, блистал оригинальностью, а судя по горящим взглядам отшельников, был еще и весьма действенным.

Пальцы Лоны вновь пришли в движение.

– Дерево неумолимо двигалось вверх-вниз по всей длине их членов, чья эрекция была столь же заметна через хлопковую ткань их белых одежд, как и моя – под простыней сегодня утром, когда вы пришли. Или, если хотите, их концы торчали так же, как сейчас торчат ваши соски.

Увы, оба этих сравнения Лону никоим образом не взволновали. Жан усилил давление:

– Я с удовольствием отметил, что их исступленно вибрирующие поршни, работавшие на грани человеческих возможностей, передавали нам свою энергию посредством простейшего, в сущности, механизма. Я также заметил, что концы палок обычно касались самых интимных зон: они скользили меж ягодиц, достигая промежности, умело играя с нашими гениталиями. Очевидно, именно этим и объяснялся тот приток неописуемого наслаждения, который мы с Аурелией испытывали вплоть до последней минуты. Подобного рода практика, скорее всего, восходит к древнейшим традициям. Монахам наверняка понадобились столетия, чтобы увесистые посохи в их руках смогли легко и изящно порхать, подобно смычкам.

«К слову сказать, – размышлял Жан, – у Лоны пальцы тоже – как у опытной скрипачки. Хотя ее учение зародилось не слишком давно!»

– Кстати, я должен добавить, что на этом заслуги монахов не исчерпались. Они не только продолжали возбуждать нас своими костылями, при этом как-то умудряясь сохранять равновесие в толпе и одновременно мастурбировать. Однако спустя некоторое время они вновь принялись покачиваться в танце, размахивая палками в такт, дабы добиться оптимальной комбинации движений. Разумеется, свои хореографические экзерсисы они дополняли монотонным пением, ритмично гармонировавшим с пульсацией их членов. На нас это пение также оказало самое благотворное воздействие. Я сумел подстроить свои движения под его ритм, и стоны Аурелии ясно давали мне понять, насколько ей было хорошо.

Для Лоны совершенно очевидным было то, насколько значимы для Жана эти воспоминания. Для нее они были сравнимы разве что с ее собственными воспоминаниями об Аурелии, когда та услужливо согласилась на демонстрацию, которая, ко всеобщему сожалению, так быстро закончилась.

Жан заметил, что Лона неотрывно смотрит на его возбудившийся член. Это зрелище подстегивало девушку, она все быстрее и быстрее теребила свои затвердевшие соски, придававшие ее груди совершенно потрясающий вид.

Он решил, что рано или поздно их эрекции должны были перетечь в нечто большее. И ему как никогда хотелось, чтобы это «большее» длилось как можно дольше и повторялось снова и снова…

Он с благодарностью вспомнил о бесчисленных всплесках удовольствия, которые они делили с Аурелией в ходе их неожиданной встречи с дабтара. Необходимо было, чтобы Лона тоже познала это удивительное ощущение, когда рассудок граничит с безрассудством. Он как мог попытался ей объяснить:

– Смысл этого загадочного ритуала дошел до меня лишь тогда, когда Аурелия в изнеможении испустила протяжный, полный невыразимого счастья стон. Монахов было слишком много, поэтому они не могли по очереди ее услаждать. Нить того наслаждения, что испытывали мы все, попросту бы исчезла. Обязательно возникло бы некое неравенство, напряжение; монахи стали бы проявлять нетерпение. Вот почему им хватило мудрости выбрать именно этот способ: все они одновременно занимались с ней сексом, используя меня в качестве посредника.

До сих пор поступок монахов вкупе с подобным интересным объяснением приводили Жана в восхищение. Почтив эти воспоминания несколькими секундами молчания, он продолжил:

– Священники в некотором роде поручили мне исполнить то, что сами они сделать не могли. Но через этот сексуальный канал, установленный с помощью пресловутых посохов, ставших настоящим символом их культа, они получали ровно столько же наслаждения, сколько отдавали нам. Так что можно сказать, что я наполнил Аурелию не только своей спермой, но и спермой всех, кто находился в церкви: она выплеснулась из их членов в тот же самый момент, как кончил я сам.

«Хотел бы я знать, что Лоне известно об этом явлении? – думал Жан. – Я имею в виду не эфиопских монахов и их нравы, а мужской оргазм в целом». Но этот вопрос он решил отложить на потом.

– Когда мы потом стали обсуждать с ней наедине все произошедшее, Аурелия сказала, что испытывала такие же ощущения, что и я. Во время ее первого секса с мужчиной ей показалось, что ее пронзают сразу все монашеские члены одновременно. И она до сих пор уверена, что в тот день, когда она потеряла девственность, ее влагалище заполнилось спермой двадцати пяти эякуляций.

Лона вдруг так протяжно застонала, что Жан едва удержался от расспросов. Дополнить свое повествование он решил следующим:

– Более того, это ощущение Аурелия испытывает почти всякий раз, как мы занимаемся любовью. Так что, похоже, монахи и по сей день считают ее своей любовницей, хотя с тех пор, как она покинула Лалибэлу, прошли месяцы. Надеюсь, монахи, как и мы, осознают тот факт, что каждый раз, когда я тружусь за них на супружеском ложе, они могут беззастенчиво наполнять эту прекрасную женщину спермой, сколько им заблагорассудится.

Теперь не оставалось никаких сомнений: Лона кончила. Жану приходилось выбирать: либо кончить самому, либо приглушить яркость воспоминаний.

– И все же к концу церемонии Дня Всех Святых в этой подземной церкви, даже продолжая ощущать на себе прикосновения фантастических «антенн» и все глубже погружаясь в пульсирующую пучину монашеской мастурбации, мы с Аурелией постепенно забывали о том, кто именно причастил нас к этой мистерии.

Предвосхищая разочарование Лоны, он перешел к главному:

– Мы больше не думали о них. Наши сердца бешено стучали в унисон не по причине вожделения священников. Нас сводило с ума, уносило куда-то далеко-далеко, делало нас совершенно иными, будто заново родившимися, обещало нам новое будущее – осознание того, что мы любим друг друга.

Лона недоверчиво спросила:

– Разве можно полюбить так быстро?

Жан моментально отреагировал каким-то изменившимся голосом:

– Если быстро не полюбить, иного шанса может и не представиться. Настоящая любовь бывает лишь с первого взгляда. Именно так любят дети, а взрослые со временем забывают, как это делается. Это чувство сродни той безграничной радости, которую мы испытывали, когда кто-то кричал нам: «Бежим к морю!», или «Искупнемся в бухте!», или «Поплыли вон к тому острову!» И с этого момента мы начинаем сомневаться, прозвучит ли в нашей памяти этот голос, когда мы уже будем не в том возрасте, чтобы бегать, ходить голышом или плавать. В минуту этого исключительно чистого детского чувства жизнь представляется нам в розовом цвете, наполняет наши сердца радостью, а от ощущения счастья и любви ко всему миру захватывает дух.

– В тех горах вы думали о море?

– Да. Тот каменный колодец, наполненный запахами фимиама и воска, казался нам с Аурелией открытым морем. А тело Аурелии было морским дном и его истоком. И на нашем подземном пляже я безмолвно говорил ей, что буду любить ее, любить день за днем, и с еще большим упоением. Я буду восхищаться ею, обожествлять; она будет для меня единственной и неповторимой. Я пройду вместе с ней до самой старости, навсегда запомнив ее молодой. Я рискну. И наша любовь нам никогда не наскучит и не будет похожа ни на какую другую. В любви мы никогда не повторяемся.

– Вы бы ругались с ней из-за ее любовниц?

– Я бы любил ее, чтобы дополнять, а не ограничивать.

– Ну и что же? Все ваши обещания воплотились в жизнь?

– В конце концов мы заметили, что монахи уже не поют свои псалмы. Мы оторвались друг от друга, чтобы посмотреть, чем они были заняты. Но они исчезли. Мы были одни. Никто нас не поучал, не наставлял, не тыкал палками, никто не преграждал нам путь.

Жан широко улыбнулся, как и тогда, в тот памятный день.

– Мы были настолько свободны, что не ощущали никакой надобности куда-либо бежать или от кого-то прятаться. И мы снова принялись бродить под каменистыми сводами церкви. И мы увидели тысячи прекрасных вещей, которых просто не замечали ранее. И тогда мы поняли, что эта красота исчезнет, если мы перестанем любить друг друга.

9

– И поэтому вы поженились? – скептически произнесла Лона.

– Вы достаточно умны, поэтому относитесь к свадьбе с недоверием, – отозвался Жан. – Супружеская жизнь – это выживание, и зачастую – выживание безвольное. Свадьба снова обретет смысл лишь в том случае, если люди начнут писать приглашения, чуть более интересные, чем то, которое Марк получил вчера. Ну, например:

«Жан и Аурелия Сальван рады объявить вам о свадьбе с Лоной Лильясдроттир».

Он посмотрел на девушку с возрастающей симпатией, и тотчас ему в голову пришла новая идея:

– Или вот еще, тоже неплохо:

«Сегодня утром Лона Лильясдроттир стала законной женой Эммануэль и Аурелии Сальван-Солаль и Петры Сен-Милан. В этой связи трое мужей вышеупомянутых особ совместно женились на Алекс Ирис, Маре Силоэ и их дочери Шевретте».

* * *

К удивлению Жана, Лона не стала оспаривать его новаторские идеи. Ее доверительный ответ резко изменил мнение Жана насчет ее неприступности и сексуальных предпочтений:

– Вообще-то я не стану возражать против брака, пусть даже с мужчиной, если только буду уверена, что смогу выходить замуж достаточно часто и при этом не прослыву нимфоманкой или шлюхой. Как вы думаете, наступят ли времена, когда женщину будут считать тем более нравственной, чем большее количество обручальных колец поместится на ее пальце?

– Все возможно, – произнес Жан, – при условии, если в обществе изменится само представление о верности. Вместо того чтобы выполнять роль своего рода контракта по приватизации, брак будет учить мужчину любить в своей жене влечение, которое она испытывает к другим. И напротив, женщина перестанет осуждать достойного мужа за его связи с другими женщинами. И тогда исчезнут вечно молчащие мужья и женщины – частная собственность. Семейный очаг перестанет быть просто надежной крепостью. Он будет игровым полем, отправной базой.

– Но без детей?

– Почему же? Но только это будут дети ветра, дети облаков, которые уже в юном возрасте смогут исследовать планеты, освещаемые разными солнцами одновременно.

– Как по-вашему, я уже слишком стара для исследования новых миров?

– Если вы считаете, что уже все повидали в этом мире, тогда у вас есть время найти способ попасть в другой. Но нельзя терять ни минуты!

* * *

Глаза девушки засверкали. Жан жалел лишь об одном: что она перестала теребить свои соски под рубашкой.

– Я видел вас уже с десяток раз на картинах Аурелии и все равно не узнаю, – сказал он. – Быть может, потому, что на этих картинах вы всегда обнажены?

– Я раздеваюсь лишь в том случае, если хочу заняться сексом, – ответила Лона.

– А если вы хотите поплескаться в море?

– На море я всегда занимаюсь сексом.

– А если вы принимаете ванну или спите?

– Тогда я занимаюсь сексом сама с собой.

Лона рассмеялась:

– А иначе почему бы Аурелия стала меня рисовать?

Затем она посерьезнела и спросила:

– Вот вы рассказали, как колени Аурелии помогли вам влюбиться. Знали ли вы, что сегодня она собиралась нарисовать колени Эммануэль?

– Нет. Но я не удивлен. В некоторых вселенных параллельные прямые иногда пересекаются.

Лона вдруг резко задрала юбку, обнажив колени.

– Как по-вашему, – спросила она, – что бы со мной произошло, если бы я поехала в Лалибэлу?

– Эфиопского аскета не следует искушать дважды, – ответил Жан.

III. Прелесть, которая не должна[46]

1

Неожиданно, без какого-либо звукового или светового оповещения, из одного из магнитофонов раздался гнусавый голос: причудливая смесь просторечного говора и неуместных возвышенных интонаций.

– Привет, Лукас! Это Хироши. Я так и не нашел никаких противопоказаний для твоего кристаллоида. Я ввел дополнительные дозы всем простейшим и многоклеточным в моем зверинце, предварительно покормив их недоваренным сукияки[47] и испортившейся тэмпурой[48]. Им от этого не стало ни горячо, ни холодно. Даже гусиной кожей не покрылись. Из этого можно сделать вывод, что твоя пациентка замерзла не из-за твоей оригинальной идеи. Причина явно в другом. Чао!

* * *

Эммануэль попыталась завязать разговор:

– Эй! А сама пациентка имеет право высказать свое мнение?

Но короткий звуковой сигнал дал понять, что Хироши уже отключился.

– Что ж, ладно! Однако вам бы следовало знать, самурай, что некоторые очень даже большие огорчения не оставляют следов, – процедила она сквозь зубы.

«Здесь никогда нельзя знать наверняка, записывает ли ваши слова казалось бы выключенный робот».

Но вот в том, чтобы ее тайком снимали на камеру, она не видела никаких неудобств: скажем, ноги, которые она закинула на подлокотник кресла космонавта, по мнению самой Эммануэль, были довольно фотогеничны.

У нее не было времени, чтобы начать беспокоиться по поводу отсутствия Лукаса. Ключ с цифровыми отпечатками пальцев теперь работал исправно, так что теперь Эммануэль могла непринужденно расположиться в доме, даже когда приходила раньше хозяина.

Однако же время шло, и это приводило девушку в недоумение. Никогда еще ее любовник не заставлял Эммануэль так долго ждать.

«Придется снова все делать самой!» – посетовала она вслух.

Не то чтобы она подозревала его в некоторой невнимательности или рассеянности: напротив, она бы была только рада, если бы он расслабился. На протяжении последних дней Лукас походил на комок нервов. Но девушка знала, что спрашивать Лукаса о занимавших его проблемах было пустым занятием. Не помогли бы никакие ухищрения: про трудности в лаборатории Лукас не рассказывал никому.

С изумлением Эммануэль вдруг осознала, что задремала прямо так, сидя поперек кресла… и что Лукас все еще не пришел.

С ощущением некоторого беспокойства и досады она ушла, предварительно нацарапав на черной доске:

«Господа из Марамуйя, вам нужно усовершенствовать свою технику. Чтобы вылечить фригидность, я готова на использование лазера».

2

Марк не узнал ничего нового, когда попытался связаться с молодым ученым по телефону:

– Вы не забыли про подарок?

– Только о нем и думаю, – проворчал Лукас.

– Превосходно. Вы нашли какую-то оригинальную идею?

– Найти – еще ничего не значит. Нужно, чтобы это работало.

– У вас проблемы?

– Проблемы – это моя работа.

Марк попытался разговорить Лукаса:

– У вас осталась всего неделя!

– Время в данном случает не играет никакой роли. Мне нужно все как следует обдумать.

– Ну, тогда я спокоен, – заверил его Марк.

– Я рад за вас, – коротко отозвался Лукас.

* * *

Через некоторое время Марк повторил звонок:

– Ну, как дела? Ваш прибор работает?

– Похоже на то.

– Превосходно! Когда я смогу его получить?

– Я вам позвоню послезавтра.

– Но это уже последний день!

– Ничего. В любом случае раньше закончить не получится.

– Вот как? Почему же?.. Впрочем… Ладно, хорошо.

Марк не решился пригласить Лукаса на обед или ужин. Эммануэль заверила его, что молодой человек не ест, не пьет и не занимается любовью, когда речь идет об общепринятых обычаях.

Марк честно пытался подавить в себе нетерпение. Вплоть до назначенного дня. Но именно в тот самый день все его волнения, все переживания разом обнаружились. Целый день он провел у телефона, беспрестанно натыкаясь на автоответчик Лукаса. Он не мог знать, что тот в свою очередь тщетно пытался дозвониться до Марка, а в итоге говорил с его секретаршами. Эти куклы настолько вывели его из себя, что он даже сообщения не оставил.

Впрочем, ближе к вечеру им все же удалось переговорить.

– Мне нужно срочно вас увидеть, – сказал Лукас.

Марк сокрушенно ответил:

– Это невозможно! Через четверть часа я должен быть с женой на собрании Общества друзей Кьеркегора[49]. Не смейтесь! Вы знаете Пелсажа, шофера из «Алеф Альфа»? Это он нас пригласил, и я не могу ему отказать. К тому же там будет выступать с докладом одна моя давняя знакомая. Она настоящий гений.

Помолчав несколько секунд, Марк добавил:

– Я вишу лишь одно решение проблемы: после конференции я уйду с ужина, сославшись на то, что у меня есть срочные дела по работе. Таким образом, у меня будет время забрать подарок из лаборатории и вернуться домой до прихода Эммануэль.

– Нет, это я приду к вам, – отрезал Лукас.

Момент для выяснения отношений был крайне неподходящий, и Марк, с плохо скрываемым раздражением в голосе оттого, что собеседник отказывается пускать его на свою территорию, сухо произнес:

– Как пожелаете. Приезжайте к одиннадцати или к половине двенадцатого.

– Договорились.

* * *

После этой беседы у Марка несколько испортилось настроение, хотя сам он не мог понять почему. Возможно, виной всему небольшая натянутость в их разговоре?

На протяжении всего вечера Марк был крайне неразговорчив, так что Эммануэль почувствовала большое облегчение, увидев, как этот хмурый медведь покидает ресторан после первого блюда.

– Что это на твоего мужа нашло? – неодобрительно полюбопытствовала Сюзанна Брёггер. – Ему так не понравилось мое выступление?

Тут вмешался Пелсаж: он знал, что Эммануэль не слишком хорошо умеет успокаивать людей.

– Напротив! – заверил он. – Месье и мадам Солаль слушали вас с большим интересом, особенно когда вы делились с нами предложением Сёрена Кьеркегора покрасить всем женщинам головы в зеленый цвет, чтобы по невнимательности не перепутать их издалека с человеческими существами.

Эммануэль с сожалением вздохнула:

– Если бы я только знала об этом раньше!

Она подмигнула водителю, но никто из гостей не догадался о ее намеке. В самом деле, в тот вечер цвет ее кожи ничем не отличался от цвета кожи всех присутствующих за столом.

А в это время вернувшийся домой Марк прямо-таки сгорал от нетерпения.

Наконец долгожданный звонок в дверь успокоил его расшатанные нервы. В результате он чуть было не набросился на своего гостя. И ему понадобилось некоторое время, чтобы в полной мере осознать ужас своего положения, когда Лукас прямо с порога заявил ему:

– Подарка не будет, черт возьми.

– Как так? – невнятно проговорил Марк.

– То, что я хотел вам принести, не работает.

– Не могу в это поверить, – отозвался Марк тоном человека, которому вдруг сообщили о кончине близкого родственника.

– Ну, так уж получилось.

– Что же произошло?

– Понятия не имею. Не работает, и все тут.

– А… когда это заработает?

– Возможно, никогда.

Марк все еще держался за соломинку:

– Но, может быть, у вас есть другая идея?

– До завтра я точно ничего не придумаю. А вот вы – вполне.

Марк ответил с горечью в голосе:

– Неужели вы действительно думаете, что за одну ночь я смогу изобрести то, что вам не удалось сделать за целый месяц?

– А кто вам сказал, что Эммануэль должна получить в подарок именно изобретение? – с насмешкой произнес Лукас, которого взбесило смятение собеседника. – Вам нужно просто встать пораньше и купить ей, ну не знаю, норковую шубу, например!

– В это время года?

– Ну, тогда резиновые сапоги.

– А это уж ваш конек. Тут я вам не советчик.

Неожиданно Лукас расхохотался и подытожил:

– Короче говоря, мы ссоримся, не так ли?

На что Марк ответил:

– Давайте чего-нибудь выпьем. Может, воображение заработает.

* * *

Честно говоря, они оба уже и не надеялись найти решение проблемы. Оставалось только просить Эммануэль отсрочить празднование дня рождения и ждать, пока Лукас завершит наконец свое изобретение.

– Боюсь, это уже будет подарок на Новый год! – честно предупредил Лукас.

– Ну, теперь-то уж вы, я полагаю, скажете мне, о чем идет речь, – сказал Марк. – Вы уже достаточно держали меня в неведении.

– Я никогда не рассказываю о моих неудавшихся изобретениях, – вывел его из заблуждения Лукас. – Я же дорожу своей репутацией.

Очередную словесную перепалку неожиданно прервал звонок в дверь.

– Это Эммануэль! – воскликнул Марк.

– Спрячьте меня где-нибудь, – шепотом отозвался Лукас.

– Зачем? – возразил Марк. – Сюрприза для нее у нас все равно нет.

Так или иначе, было уже слишком поздно: она стояла прямо перед ними.

– О! Какая неожиданность! – восторженно воскликнула Эммануэль.

Их в высшей степени растерянный вид порядком ее рассмешил:

– Чем это вы тут вдвоем занимаетесь? Вы сейчас словно улитки, которые запрятались в свои раковины.

– Мы строим тайные планы, – затравленно пояснил Марк.

– Тайные? Что ж, замечательно! Выкладывайте поскорее, чтобы я могла вам сказать, насколько они хороши.

На помощь слабохарактерному Марку пришел Лукас:

– Вообще-то это планы планов, которые касаются будущих проектов. Не стоит говорить о них раньше времени.

Затем он с обеспокоенным видом взглянул на часы и воскликнул:

– Говорить об этом, быть может, еще и рано, но вот время уже весьма позднее! Вы в курсе, что уже за полночь? Пожалуй, я поеду к себе и лягу спать. Спокойной но…

Но внезапное возмущение Эммануэль пресекло все его попытки к бегству:

– Полночь? И ты собираешься уйти? Именно в тот момент, когда я появилась на свет? Ты что, не знал? Ну да, так и есть! Я родилась ровно в ноль часов ноль минут двадцать семь лет назад. Итак, чем вы собираетесь меня порадовать?

Она обняла обоих мужчин, пока те нескладно бормотали: «С днем рождения». Они вовсе не ожидали, что Эммануэль станет отмечать праздник так скоро. Во всяком случае, они полагали, что поздравления девушка начнет принимать уже после восхода солнца.

К слову, Эммануэль осталась не слишком довольна этими неуклюжими излияниями:

– А подарок? У вас ведь есть для меня подарок? Вы же об этом переговаривались, когда я вошла? Вообще-то однажды Марк уже хотел втайне от меня повязать ленту на подарок, подготовленный для меня, и тогда, помнится, он оставил меня одну в какой-то пивной перед вечным выбором: «Отварная говядина или же вареная недосоленная свинина?..» Так что теперь не надейтесь, что сможете водить меня за нос со всеми этими «проектами проектов». Вам следует вручить мне подарок здесь и сейчас!

Мужчины тоскливо переглянулись, впрочем, это никак не помогло им выпутаться из сложившейся неприятной ситуации. После чего Лукас широко развел руками, что в его понимании означало:

«Легко сказать: подарок, подарок! Увы! Видишь: мы с пустыми руками. У нас ничего нет».

Марк взглянул на его руки и счел этот жест оскорбительным: руки Лукаса были неприемлемо пусты.

Он, в свою очередь, тоже развел руками и бросил на свои ладони все тот же негодующий взгляд.

При виде этой картины Эммануэль, казалось, специально усугубила ситуацию, настойчиво повторив:

– Ну и? Когда же я получу свой подарок?

Марка вдруг посетила внезапная надежда на то, что какая-нибудь шальная догадка, озарение сможет спасти положение. Вероятно, его память все же сжалилась и вняла его мольбам, иначе как объяснить то, что неожиданно даже для самого себя он выдал совершенно странный ответ:

– Твой подарок здесь, – сказал он. – Твой подарок – это мы.

3

Но даже несмотря на то, что слова эти были абсолютно необдуманными, а сам Марк слабо понимал их значение, Эммануэль, казалось, только их и ждала.

В ответ на них она захлопала в ладоши и радостно воскликнула:

– Ну наконец-то!.. Подарок, который я ждала больше всего на свете! Я так желала его, и в итоге теперь он мой!

Она схватила мужчин за руки и увлекла их в безумный хоровод. Она пела, смеялась, прыгала, танцевала. Они послушно подчинялись всем ее прихотям, поскольку такая суета давала им повод не думать о неловкости.

Однако Лукас уже воспринимал перспективы неожиданного предложения Марка не с волнением, а скорее с опаской. Он не был уверен, что последствия этой сумасбродной идеи ему действительно понравятся.

Впрочем, он готов был признать, что главное – Эммануэль их затея понравилась. Но все же! Ему казалось, что этот совместный «подарок» мог повлечь за собой некоторые риски гомосексуального толка, которые были ему явно не по вкусу.

«Эммануэль гордится своей бисексуальностью, и она ей и правда идет, – размышлял он. – Для меня же она – как корове седло».

* * *

Главная героиня вечера сразу заметила его нерешительность. Поэтому уже на кровати она позаботилась о том, чтобы ее тело, жгучее и сияющее, словно шпага из куртуазных романов, умело вклинилось между мужчинами.

Оба в этот момент думали: «Ее тело – самое красивое из всех».

Но даже для воссоздания подобной рыцарской картины Эммануэль пришлось пойти на ухищрения. Сначала она уединилась с Лукасом в душе, где она поцелуями и ласками возбудила его до такого состояния, что его желание взяло верх над стеснением.

Несмотря на то что обнаженная Эммануэль вызывала лишь самые приятные ощущения, Марк в свою очередь тоже был мрачнее тучи. Он оставил Эммануэль и Лукаса в душе не для того, чтобы дать им время адаптироваться к ситуации, а скорее, чтобы привыкнуть самому. Не так уж часто ему доводилось приглашать в постель любовника своей жены!

Впрочем, в тот момент, когда они легли на кровать, он заметил, что среди обуревавших его чувств ревности и близко не было.

Разве бедро Лукаса, прижатое к ягодицам Эммануэль, могло само по себе стать поводом для ревности? Ведь девушка не забывала ласкать и его.

Возбужденный член Лукаса в руке Эммануэль? Но другой рукой она держит его собственный член. Такое равенство показалось ему забавным, разумным и даже эстетически приятным.

Он чувствовал, что еще немного, и его неопытность уступит место эйфории от новых ощущений.

Марк спрашивал себя: ревновал бы он, будь на месте Лукаса другой мужчина?

Поначалу он решил, что – да: если бы этот незнакомец был недостоин Эммануэль. Но что, если бы она все равно любила его? Смог бы в этом случае Марк не принимать недостойного?..

«Довольно! Вернусь к этому позже! А пока лучше постараюсь в полной мере насладиться тем, как она ласкает мой член. Ласкает лишь одной ей известным способом».

* * *

Способ этот был известен и Лукасу, поскольку обеими руками Эммануэль проделывала с их членами одинаковые действия. Марка даже охватило чувство гордости:

«Он должен признать, что ни одна женщина не способна на такие потрясающие ласки».

И это еще что! Лукас испытает поистине ни с чем не сравнимое удовольствие, когда проникнет внутрь этого чуда, заставит ее кончить и сам кончит в нее!

Марк уже не просто отринул от себя всякую ревность – он был готов разделить с другим мужчиной то наслаждение, те восхищение и искренность, что воплощала в себе любовь Эммануэль.

И даже если она уже занималась с Лукасом сексом где-то в другом месте – это было не в счет. Настоящими любовниками они станут именно здесь. И даже больше, чем любовниками, решил вдруг Марк, они станут мужем и женой! Этой ночью у Эммануэль станет одним мужем больше.

Марк не представлял себе уз крепче семейных. Что ж, подумал он, пусть в этот день они свяжут их троицу.

Более того, ему хотелось, чтобы эта связь материализовалась в нечто более растяжимое, чем традиционное обручальное кольцо: к примеру, в длинную цепь, которой он бы скрепил руки Эммануэль, удерживавшие два напряженных члена.

Он перетряхивал эти идеи у себя в голове на все лады и при этом молчал, однако Эммануэль знала его слишком хорошо, чтобы не заметить охватившее его возбуждение, которое показалось ей несколько излишним. Столь же излишней ей показалась и скованность Лукаса.

«Надо срочно как-то рассмешить этих мальчиков!» – сказала она себе.

– Видишь, Лукас, к математике иногда стоит относиться серьезно! Как бы я смогла отметить мой двадцать седьмой день рождения, если бы нас было меньше трех человек? Двадцать семь – это ведь три в третьей степени, не так ли? И если это степень готовности ваших концов, что я сжимаю в руках, то она просто великолепна!

Она удовлетворенно присвистнула, нежно, едва слышно, однако этот звук еще больше усилил эрекции мужчин. Эммануэль воскликнула:

– Разве существует для женщины большее счастье, чем иметь под рукой такое великолепие?

* * *

В качестве благодарности за этот необычный подарок девушка по очереди поцеловала их в губы, стараясь по возможности не забывать о работе руками. Эти поцелуи продолжались до тех пор, пока у нее не закружилась голова.

«Теперь они тоже меньше думают и больше чувствуют!» – решила Эммануэль.

Она решила нарушить изначальную симметрию и склонилась над Лукасом, лаская его лицо грудью. Он тотчас же обнял ее за талию.

Она ловко отстранилась и, упершись ягодицами Марку в живот, склонилась таким образом, что член Лукаса оказался прямо напротив ее рта. Покрыв его пылкими поцелуями, она сомкнула на нем губы и аккуратно лизнула головку. Потом она заглотила его полностью, но ненадолго: Эммануэль хотела раззадорить мужчин.

Марку же одной только попки было мало, ему не терпелось войти в свою женщину. Она, будто почувствовав его нетерпение, повернулась к нему и переключилась на его фаллос.

Ягодицы же достались Лукасу, который принялся их самозабвенно облизывать.

Руки молодого человека блуждали по ее телу. Эммануэль перехватила его ладонь и направила в сторону лобка Марка.

Продолжая ласкать член Марка, она сомкнула на его основании пальцы Лукаса, и рука мужчины задвигалась в такт ее губам.

Лукас не проявлял особой инициативы, но и не сопротивлялся. Он позволил Эммануэль вытворять с собой то, что до этого делал лишь с самим собой, но никогда – с другим мужчиной.

Невольно он подумал:

«Какая, по сути, разница? Мастурбирую я свой член или чужой, если подумать, оба случая являются проявлением гомосексуальности».

Если бы Эммануэль могла говорить, она бы сказала своему любовнику:

«Я хочу, чтобы ты помог Марку кончить мне в рот».

Но через мгновение ее поза вновь изменилась. Эммануэль опять переключилась на член Лукаса, но на этот раз выпускать его изо рта она не собиралась.

Лежа на боку, она подставила Марку свою аппетитную попку. Тот сразу же ухватился за ее бедра и начал по очереди пробовать каждую из ее дырочек. Эммануэль охотно предоставила ему это право выбора.

В конце концов Марк остановился на той, что была влажнее и в которую было легче проникнуть. Она раздвинула ноги, чтобы он смог войти в нее до конца. Она постаралась сосредоточиться, чтобы не кончить раньше времени, поскольку хотела, чтобы Лукас в полной мере смог насладиться ее ртом. Она старалась как можно дольше сохранять трезвость ума и тела, чувствуя в себе двух мужчин одновременно.

В какой-то момент она даже испугалась, что они захотят овладеть ею по очереди, тогда как она хотела обоих сразу.

Эммануэль вдруг поумерила свой пыл, стала пассивнее:

«Теперь настал их черед действовать!»

Она знала, что мужчины начнут совершать одинаковые движения. Эти движения, вне зависимости от их воли, будут иметь равные амплитуду, темп и возрастающую грубость.

«Я научила мой рот быть вагиной, а вагину – ртом! – ликовала она. – И вот он, результат!»

Подумав так, она мысленно сказала себе:

«Не думаю, что один из них будет завидовать другому, ведь у каждого – лучшие мои части!»

А следующая мысль, которая посетила ее, была своего рода воззванием к богу похоти и разврата:

«Только бы они одновременно кончили в меня!»

Она так и не поняла, внял ли бог ее мольбам. Ее собственный оргазм был настолько неистовым и долгим, что она не заметила, как желаемые струи единовременно заполнили ее рот и вагину.

4

Они лежали втроем, сплетясь ногами, руками, губами, членами. Они молчали, застыв на грани полуяви-полусна, пока судороги в конечностях не заставили их распутать этот клубок.

– Ночь выдалась непростой, чтобы спать, – отметил Марк.

– Ты говоришь как Лукас, – заметила Эммануэль.

Но Марк ничуть не смутился и закончил свою мысль:

– Кто хочет ко мне присоединиться и заниматься любовью до самого утра?

Лукас непринужденно вытянулся на кровати во всю длину своего крупного тела, которое всего несколько часов назад он вовсе не горел желанием обнажать.

– Все зависит от потенциальных возможностей подарка. Думаю, они еще не до конца изучены.

Эммануэль потянулась и подхватила:

– Увы и ах! Придется начать все сначала, и на этот раз подойти к вопросу со всей серьезностью, без каких-либо импровизаций и путаницы. Не кажется ли вам, что небольшой поздний ужин поможет нам соображать более здраво?

Она спрыгнула с кровати, рассекая себе путь телом, похожим на меч, – сильная и гибкая. Мужчины наблюдали за ней в некоторой растерянности: эта женщина – уникальная, счастливая, надежная, настолько красивая, что даже дрожь пробирает – не слишком ли это много для двух посредственных мужчин?

Она принесла им всевозможной еды, совершенно неуместной в это время и в этом месте. А вместе с едой – вино, водку и холодную воду.

Они с удовольствием принялись за трапезу и с упоением предались чревоугодию, ласкам и объятиям, точно мушкетеры, уединившиеся с развеселой молодкой в самый разгар уличного празднества.

В результате шутливой борьбы Эммануэль оседлала Лукаса и плотно сжала его бедрами. В ответ он обхватил губами ее язык, а затем, после долгого поцелуя, начал вылизывать ее соски и вульву. При этом она сказала:

– Я сама буду направлять, как мне нравится, твой нож. Я хочу, чтобы он вонзился прямо в мое сердце.

Введя в себя член Лукаса, она вдруг замерла и выдохнула:

– Вот так, хорошо. Останься во мне до тех пор, пока не забудешь меня, – попросила она.

Лукас не вполне уяснил, что она хотела этим сказать, но ему уже было все равно. Этот загадочный голос был так сладок! Эта женщина была так притягательна! Все, чего бы она ни пожелала, она делает по любви. Вот и ему не хотелось ничего иного, кроме как любить ее. И быть любимым. Любить ее… и то, что любит она…

– Марк, – проговорила Эммануэль. – Возьми меня полностью, как Лукас.

Дважды просить Марка не пришлось, тем более что он сам и так уже сгорал от желания.

Он осторожно проник в Эммануэль сзади. Она знала, как сделать так, чтобы облегчить ему задачу и самой не испытывать боли.

Это спровоцировало движение члена Лукаса, что, в свою очередь, повлекло за собой крик пронзенной двумя шпагами Эммануэль. Крик, переросший в любовный приказ:

– Трахайте меня! Трахайте меня!

В голосе Эммануэль звучала откровенная похоть:

– Ну же, вместе! Трахайте меня оба! Трахайте изо всех сил!

* * *

Марк получал от процесса истинное удовольствие, которое он не преминул описать в необычайно витиеватых для себя словах и выражениях. Но, быть может, эти образы поселились не только в его голове? Возможно, слова, которые он произносил, не принадлежали исключительно ему? И произносил ли он их вообще?

Совершенно точно – в пылу секса он иногда обращался к Лукасу. Новизна ощущений наполняла его поистине космической, солнечной энергией, которой он спешил поделиться со своими партнерами: Эммануэль и Лукас чувствовали, как его словесные излияния, подобно таинственным чарам, проникают в них, как проникает член в разгоряченное тело на пляже. Ослепительный, всепоглощающий секс побуждал Марка повторять свою мантру снова и снова:

– Трахай ее, Лукас! Трахай ее хорошенько! Трахай ее подольше!

А потом уже было не до слов.

Два члена, все еще довольно неопытные в подобных тройственных делах, исступленно боролись за место внутри этой удивительной женщины. Эта возня, по мнению мужчин, уже сама по себе была наслаждением. Их члены страстно терлись бок о бок, горячие и крепкие.

Отделенные друг от друга слизистыми тканями их любовницы, они двигались со все большей сноровкой и ловкостью. Казалось, что похоть передавалась от одного члена к другому. Они встречались, расходились, задевали друг друга. При этом мужчины тщетно пытались отвлечься от мысли о том, что если тонкая перегородка в этом грациозном теле вдруг прорвется, не выдержав их обоюдных шлифований, то им придется кончить друг в друга и перепачкаться чужой спермой.

Это немое противостояние не могло укрыться от внимания Эммануэль. Она даже временно забыла о собственном удовольствии, поскольку вдруг с гордостью осознала:

«Я люблю их! – мысленно закричала она. – Так вот что такое любовь!»

* * *

И даже на пике физического наслаждения Эммануэль мысленно ликовала лишь в одной ей свойственной манере:

«Давным-давно, в другом краю, один человек сказал мне: «В руках одного мужчины женщина уже наполовину покинута». Мало на свете женщин, которые понимают эту мысль. Но мужчин – еще меньше!»

Она слышала, как ее любовники рычат в унисон. Их голоса стали практически неотличимыми друг от друга.

«А вдруг случится так, что им настолько понравится наше ночное приключение, что они потом захотят повторять его снова и снова?»

Она клятвенно пообещала себе больше никогда не заниматься сексом более чем с двумя любовниками за один раз. Когда Эммануэль находилась на волне эротического наслаждения, ей нравилось давать себе обещания, а потом непринужденно нарушать их. От этого она получала особенное удовольствие.

Впрочем, в этой клятве, как ей показалось, крылось логическое несоответствие:

«А почему с двумя, а не с тремя? Я вроде никогда не накладывала на себя неестественных ограничений. Разве женщина не устроена так, чтобы ее рот, влагалище и анус могли дарить любовь одновременно? Правильным ли будет держать одну из этих составных частей незадействованной? И, кстати, даже с тремя мужчинами внутри, у женщины ведь есть еще и руки!»

* * *

От секса уже кружилась голова и в глазах плясали искры. Эммануэль из последних сил пыталась вести с собой внутренний диалог:

«Жан был прав: быть может, я и математик, но уж точно не счетовод. Мне кажется, я уже и думать не могу. Но, к счастью, я еще могу кончать! Я могу кончать до бесконечности, обратившись в бессчетное количество женщин. А вместе со мной будут бесконечно кончать и мои мужчины…»

5

К полудню курьеры доставили по адресу Эммануэль огромный ящик. В нем лежала астролябия Пэбба и записка следующего содержания:

«Вам она более необходима, чем мне, и уж точно – вам она прослужит намного дольше.

Доказательством тому служит надпись, оставленная изобретателем. По его словам, астролябия принадлежит вам вот уже четыреста лет».

* * *

На подставке действительно была сделана надпись. Эммануэль прочитала:

«Merveille qui ja ne fault».

* * *

Лукас спросил:

– Это значит «та, кто никогда не обманывается» или «та, кто никогда не обманывает»?

– Вероятно, и то, и другое, – предположила Эммануэль. – А еще это может означать: «та, которая не должна совершать ошибок» или же «та, которая никогда не изменяет тому, что от нее ждут; которая никогда не разочаровывает».

* * *

Она бросилась к телефону:

– Нет, Пэбб! Я не хочу! Вы с ума сошли. Это же самое ценное, что у вас есть.

– А вам бы больше понравилось, если бы я подарил вам какую-нибудь пустяковую безделицу? – отшутился Дьёэд. – И потом, вы же сами видели: имя, коим я вас нарек в своем воображении, было уже начертано на этом инструменте, причем задолго до моего рождения!

Марк попытался отвлечь Эммануэль от обуревавших ее в тот момент эмоций:

– Не слишком верно будет полагать, что твой друг действительно расстался с самой большой своей драгоценностью специально ради тебя. В подобной ситуации ты бы получила ее и от Пенфизера.

Эммануэль начала размышлять вслух:

– Эта сфера – как живое существо. Истинное творение жизни. Этому изобретению несвойственно даровать смерть.

* * *

Вскоре доставили еще две посылки.

В одной из них лежал портрет Петры. Эммануэль вспомнила, как сказала когда-то: из всех картин Аурелии эта была самой эротичной и притягательной. Невозможно было смотреть на нее и не рукоблудничать!

В другой посылке находился триаконтаэдр Жана.

«Тебе он пригодится больше, чем Лукасу Сен-Милану», – значилось в приложенной записке.

* * *

– Но почему все отдают мне самое дорогое, что у них есть? – воскликнула Эммануэль чуть ли не в слезах.

Марк снова решил вмешаться и как-то разрядить обстановку:

– Это еще цветочки. Я так и вижу, чем нас с минуты на минуту одарят Алекс и Мара.

Эммануэль улыбнулась, и они вместе хором пропели по слогам:

– Шев-рет-та!

Затем она устроилась напротив Марка и Лукаса в своей излюбленной позе и заявила:

– Единственным ребенком, которого я готова принять в качестве подарка, должна быть девочка, зачатая с помощью вас, меня и еще какой-нибудь женщины. В противном случае новорожденный получится совершенно заурядным ребенком. А раз так, то зачем мы вообще живем на этом свете, я вас спрашиваю?

IV. Идеальные тела

1

С тех пор Марка Солаля неотрывно преследовала следующая идея: «Нужно срочно внедрить Гелиак μx и Белую дыру на рынок».

Нужно сделать так, чтобы Жан, сотрудничавший с крупными компаниями, обладавшими необходимым оборудованием, оказал Лукасу любую посильную помощь по экспорту его новейших разработок в мировых масштабах.

Со своей стороны Марк без дальнейших отлагательств подготовит коллективное сознание к появлению нового продукта. Он заставит людей полюбить необычные окраски для кожи, исчезновение одежды и прочее. И они полюбят. Так бывает всякий раз, когда мода задает тон, обезличивая устаревшие тренды. На смену стилю ретро придет калейдоскопическое ню третьего тысячелетия.

Он уже придумал множество вариантов будущих рекламных слоганов, которые в дальнейшем послужат для создания песен, видео и аудиоклипов на тему новомодных трендов. Разумеется, пока все эти идеи шли, как говорится, «в стол», поскольку Марк уважал желание Лукаса хранить проект в секрете, однако он уже насвистывал кое-что из потенциальных шлягеров:

«Двухтысячный год – скажи одежде «нет»! Лучшие стилисты – твоя кожа и цвет!»

Или:

«Не забудьте противозачаточное для вашего гардероба!» и т. п.

Эммануэль если не поддерживала, то хотя бы не возражала против его планов по внедрению и распространению товара на мировые рынки. Она надеялась, что это нововведение изменит в людях их привычные стереотипы и нравы.

Но Лукас и слышать ничего не желал.

– Никакой шумихи, пока исследования не буду окончены! – ворчал он.

* * *

Куда больше внимания он проявлял к доводам Пэбба, к которому он периодически заглядывал – один или в компании Эммануэль.

– Не отрицаю, что торговать незавершенными изобретениями было бы, пожалуй, рановато, – советовал тот. – Но что, если представить ваше открытие общественности как произведение искусства?

Он знал, как заинтересовать молодого человека:

– Если Аурелия попросит у вас однажды пилюли для своих творений, разве вы упустите свой шанс продемонстрировать таким образом разноцветные лица и тела, которые, возможно, в будущем станут реальностью и будут восприниматься людьми как нечто само собой разумеющееся?

Произнеся эту сентенцию, Пэбб не смог отказать себе в удовольствии развить эту тему:

– Провоцировать общественность, являя им нечто новое и совершенно необычное, – вот суть настоящего художника. Ученый тоже, по сути своей, художник, а уж тем более когда свои знания он применяет для блага и развития красоты.

Лукас вспомнил, что первой подобное применение гелиака придумала именно Эммануэль.

– Если речь идет лишь о том, чтобы разнообразить палитру Аурелии для личного пользования, то это не страшно, – сдался Лукас.

– Для тебя это тоже будет ценнейший опыт! – пообещала она. – Когда гелиаком начнут пользоваться хорошенькие девушки, ты узнаешь об истинных возможностях своих формул.

– А что, если люди воспримут его без особого интереса, холодно? – усмехнулся Лукас.

– На этот счет я спокойна: ты растопишь их лед своим обаянием.

2

Не слишком вдаваясь в подробности нового изобретения, Аурелия решила поискать добровольцев среди своих амазонок:

– Если вы откажетесь, я не обижусь, – сказала она.

Разумеется, некоторые отказались сразу же. Две девушки были заняты. Но вот остальные к возможным рискам отнеслись с удивительным безразличием. Более того, они прямо-таки горели желанием принять участие в новом проекте.

Дожидаясь Лукаса в мастерской, Аурелия сказала Эммануэль:

– Знаешь, а ведь я тут, пожалуй, самая безумная: я работаю над уничтожением собственной профессии. Скоро в художниках отпадет всякая необходимость: достаточно будет изобретений биохимиков и моделей.

– Нет, – ответила Эммануэль. – Разве исчезли художники, когда у них отпала надобность вручную растирать свои краски? Что Лукас будет делать с твоими красками и девушками-полотнами, когда ты их ему предоставишь? Да и как он будет руководить твоими амазонками, если тебя не будет рядом, чтобы ему помочь?

* * *

Однако, когда Лукасу показали прекрасные модели, будущее искусства уже не казалось ему такой большой проблемой. Он даже не старался скрыть изумление от такого количества ослепительно красивых девушек, собравшихся в одном месте.

Но кандидатки не испытывали к нему подобного восхищения. Они окружили его и буквально засыпали вопросами, среди которых преобладало слово «наркотики» (так они называли таинственный препарат). И хотя Эммануэль заранее предупредила их, что это слово действует на Лукаса как красная тряпка на быка, девушки были настолько возбуждены, что уже не следили за своей речью.

Лукас в ответ лишь глупо отшучивался, но девушек наказывать не стал: в тот момент он был куда больше увлечен анализом их форм, чем провалами в образовании. Глядя на эту картину, Аурелия мягко улыбнулась. Немое восхищение ее избранными – вот лучшая похвала, на какую только способен зритель.

* * *

– Что получится, если смешать черную капсулу с белой? – спросила художница.

– Ничего неожиданного, – ответил химик, – получится серый цвет.

– Тот же принцип, что и у обычных красок?

– Именно. Трудностей при смешивании быть не должно, исключая, разумеется, вероятность того, что придется начать все сначала, если оттенок будет подобран неверно. Но вы можете выверять его сколько угодно: я разработал специальные дозировки, действующие в течение пятнадцати секунд и минуты.

– Вы сделали это специально для меня, не так ли?

Это неприкрытое кокетство смутило Лукаса еще больше, чем даже любопытство девушек-моделей. Поэтому он попросту ответил: «Да».

– Что ж, в таком случае, чтобы мне не запутаться, почему бы не начать с оттенков серого? – проговорила Аурелия.

Лукас пытался понять, какое отношение этот выбор имеет к только что высказанному им предупреждению, ведь принес он не только черный и белый, а целую гамму цветов!

Но Аурелия уже приняла решение:

– Только серые тона. Которые будут менять насыщенность и глубину каждые пятнадцать секунд. А некоторые из них – каждую минуту.

После чего она объяснила своим девушкам-полотнам:

– Прежде всего, каждая из вас должна проглотить по белой капсуле, действие которой продлится примерно полчаса. В случае необходимости я попрошу вас принять дозу повторно. Также я раздам вам черную и желтую капсулы, длительность их эффекта различна. Их вы должны проглотить ровно в тот момент, когда я вас об этом попрошу. Вы согласны?

Все без исключения подтвердили свое согласие одобрительными кивками. Затем девушки, словно по команде, машинально вскинули руки, чтобы снять с себя саронги[50], служившие им в мастерской своего рода рабочей формой.

Аурелия их остановила:

– Пока не раздевайтесь! Хочу посмотреть, как одежда будет смотреться на вашей серой коже.

Лукас с досадой поджал губы. Эммануэль заметила это и сочувственно улыбнулась.

* * *

В целом эксперимент начался довольно неплохо. Лукас про себя перечислял свои первые наблюдения:

«Вижу большое многообразие серых оттенков, начиная от светлого, почти белого, и заканчивая черным. Плечи цвета серой куропатки, а ноги – цвета беличьего меха. Руки приобрели оттенок кварца, как у апсары[51]. На янтарно-серых лицах – ониксовые и сапфировые глаза, глаза цвета абсента. По спинам цвета белого золота стекают пепельно-серые, угольно-серые волосы. Цветов действительно много, и каждый из них уникален. Тут и серое вещество, и серая мазь, и серый табак, дымчато-серый, серая патина, серый рассвет, серые тени, серый цвет ядерной зимы, кораблекрушения, цвет серого кардинала, свадебно-серый, серый…»

Были и такие оттенки серого, которые Лукас не смог бы описать даже при всем желании. Но одно он знал точно: именно такие тона нужны были женской половине человечества, чтобы стать столь же простыми и ясными, как сама жизнь в черно-белом цвете.

* * *

Аурелия решила расставить девушек иначе. Она попросила их встать рядом как можно плотнее.

Позади них она принялась размещать то плоские поверхности, то рельефные, то оранжевый экран, за которым сразу же последовал другой – гранатовый, а следом – темно-синий и черный. На последнем она и остановила свой выбор: он ей пришелся по вкусу.

К большому облегчению Лукаса, на некоторых она все же развязала накидки. Но не на всех. И не полностью. Она с какой-то извращенной скупостью являла на свет то одну грудь здесь, то две – там, совсем как в Песне песней[52].

«Они совсем как горлицы, вскормленные Суламитой», – восхищенно подумал Лукас, не придавая особого значения точности, да и смыслу самой цитаты.

Впрочем, его глаза уже привлек пупок. И он мысленно затянул песнь ветра, обрушившую на это лебединое озеро последний дождь из его серого песка – эта была другая цитата, рожденная его сознанием.

* * *

Не переставая отдавать распоряжения, Аурелия незаметно приподняла шелковую полу саронга одной из девушек, обнажив ее лобок. Но нет! Такая белизна ей не подходила. Тогда она переключилась на другой лобок, но его антрацитовое руно совершенно не сочеталось с общей цветовой гаммой.

Лукас заметил, что каждый жест художницы сам по себе был нежным и почти невесомым. Аурелия не просто делала тела красивыми: эта красота делала ее поистине счастливой; она по-настоящему любила тела девушек. Ее чувственность упивалась численностью и общностью этих тел. А от прикосновений желание только усиливалось.

Лукас понял, что Аурелия была вынуждена вести себя с ними резко и порой даже несколько грубо, иначе она бы уже давно присоединилась к девушкам, встала в их ряды и разделила бы с ними удовольствие от взаимных прикосновений.

Пытаясь оценить ситуацию с научной точки зрения, он вдруг осознал, что серые девичьи были как будто связаны общим продолжительным движением. Ему удалось определить роль, которую в этой колышущейся живой цепи играли пальцы девушек, блуждавшие друг у друга между ног; плавные покачивания бедер и груди; горящие от желания алые губы и появлявшиеся время от времени жадные языки и другие губы, те, что пониже, ненасытные, сочащиеся влагой.

Эти разрозненные элементы, думал Лукас, постепенно складывались в общую картину, принимая вид застывшей потрескавшейся лавы, под которой бурлила и дожидалась своего выхода раскаленная магма будущих оргазмов – их еще не видывала наша планета.

Эта целомудренная планета, размышлял он, где гамма человеческих эмоций столь же бедна, как и цветовой спектр рыночной продукции.

Планета, страдающая от недопонимания, где люди говорят лишь о том, какого цвета верхняя одежда будет модной в этом сезоне. Потому что, даже если бы они мечтали о другом, им бы не хватило слов выразить свои желания.

* * *

– Что ты об это думаешь? – спросила Эммануэль шепотом, словно они находились в соборе.

– Как зовут вон ту, с голой грудью? – рассеянно спросил он.

– Которую? Теперь их уже двое.

– Ту, чьи формы сделаны как будто с использованием сферического циркуля и чья кожа только что так потемнела.

– Если ты про брюнетку, то это – Санча. А блондинку зовут Вивек. Кто из них тебе больше нравится?

– А вон та, у которой виден лишь один живот, потому что все остальное скрыто за телами ее подруг?

– Это Ирмина. Я знала, что она тебе приглянется.

– Живот и впрямь классный, – отметил Лукас.

Потом он указал куда-то пальцем:

– А вон там! Слева. Эта задница как раз меняет свой серый цвет пиджака генерального директора на серый-цвет-взволнованного-детеныша-тюленя. А эти формы, ты посмотри, такими не может похвастаться сама риманова геометрия![53] Трудновато будет написать функцию для подобной кривой, хотя и формула груди будет выглядеть не проще. Вот ты все время хвастаешься, а смогла бы ты написать эти формулы?

– Я хвастаюсь? Разве только тем, что у нас с обладательницей этой роскошной задницы похожие имена.

– И как же ее зовут?

– Самуэль.

– А как тебе вон та спина? Ты рассчитала ее новомодный коэффициент сопротивления, который позволит без потери скорости достичь искомой точки безотносительно полушария, в котором мы в итоге окажемся?

– Я тебя умоляю! Разумеется, ты бы хотел, чтобы все закончилось в заднице Мари!

Лукас тихонько пропел:

– Задница Мари или киска Ирмины: за что приняться в первую очередь? Итак: эгоистичная попка Мари или же надменная давалка Ирмины? That is the question[54]. На что поставить? Четное или нечетное? Красное или черное? На какие полагаться критерии? И то и другое скрыто одеждой; в такой игре нет никаких преимуществ.

– Не драматизируй. В любом случае ты всегда сможешь изменить свой выбор. Да и потом, к чему все эти ограничения? Следуя твоей логике, ко рту Фужер тоже стоит относиться с недоверием. Его ведь не видно: он закрыт плотоядной шевелюрой Анатты. Но все же представь ее губы, кроваво-красные от жестоких поцелуев, на фоне мышино-серых щек и подбородка цвета серой кошки.

– Я сюда не фантазировать пришел, – заверил ее Лукас.

– Ну а зачем же ты на самом деле пришел? Будешь страдать, глядя на этот девичий ковчег? Или упадешь перед ним на колени и продолжишь захлебываться своими цветистыми фразами? Насколько я вижу, ты вдруг стал болтливее, чем даже мой муж.

3

– Это все печально!

Грустный голос, раздавшийся как будто против воли своего владельца, принадлежал Аурелии.

Лукас и Эммануэль, прервав беседу, подошли к ней.

– Что именно?

– У нас больше не осталось красок, – отозвалась Аурелия.

По достижении определенного времени кожа девушек потеряла свою интересную окраску. Художница явно была сбита с толку:

– Я никогда не смогу восстановить прежней картины.

– Но это-то и здорово! – воскликнула Эммануэль. – Разве недостаточно того, что все пришли в восторг от созданной тобой красоты? Может, мы пребывали в восхищении именно потому, что знали: увидеть такое дважды нам не доведется.

Казалось, этот довод Аурелию не убедил:

– Видимо, сказывается мой возраст, хотя мы с тобой и ровесницы. А для меня важны те принципы, которым меня научили в школе:

Все отомрет. Но искусство

Зиждется раз навсегда.

Вечные бюсты

Переживут города.[55]

Лукас постарался ее приободрить:

– Сейчас вы просто экспериментируете с новыми для вас инструментами. Настоящие произведения искусства вы создадите потом, когда в полной мере овладеете техникой. И вот они уже останутся с вами навсегда.

– Каким образом?

– Вам достаточно будет просто фотографировать каждый из этапов. А еще лучше – снять их на пленку. У вас есть видеокамера? Я могу вам ее одолжить.

Аурелия не отреагировала на этот вопрос, поэтому Лукас нерешительно добавил:

– Я не хочу, чтобы вы грустили.

Аурелия ответила ему легкой полуулыбкой. Но даже этого молодому человеку было достаточно, чтобы пробудить в себе жажду решительных действий:

– Почему бы вам сейчас же не попробовать остальные капсулы? Я, правда, еще не придумал способ окрашивать каждую часть тела по отдельности, однако ваше умение гармонично размещать модели в данном случае даже важнее, чем моя химия. В какой-то момент я даже увидел руку, скрещенную с бедром, а еще – губы, целующие ногу.

Он умолк, пытаясь понять, какой результат возымела его торжественная речь. Ничего особенного. Тогда он повторил попытку:

– Попробуйте теперь синий и красный цвета или желтый с зеленым. С ними вам откроются все жанровые горизонты: и абстракция, и ташизм, и…

– А почему бы не использовать Белую дыру в качестве скальпеля? – с воодушевлением воскликнула Эммануэль. – Тогда Аурелия смогла бы кроить и перекраивать своих амазонок как ей вздумается.

Но художница заявила, что устала и что ее девушки тоже имеют право на заслуженный отдых. Им было бы куда приятнее вернуться к работе на следующий день.

Тихие протестующие возгласы и полные любопытства лица девушек отрицали всякую усталость, однако хозяйка предпочла их попросту не замечать. И они с явным сожалением покинули зал, отправившись в гардеробную, где оставили свои пальто и сумки.

– А что с Петрой? – обеспокоенно поинтересовалась Эммануэль. – Я ее уже несколько недель не видела.

– Она записалась на балетные курсы, – ответила Аурелия. – А поскольку она человек увлеченный, то трудится там до самого вечера. Впрочем, иногда она находит время и для меня.

– Не слишком ли она зрелая для подобной карьеры? – улыбнулась Эммануэль. – Ей же лет восемнадцать, если не больше, разве нет? Мне всегда казалось, что занятия танцами стоит начинать еще до того, как ты станешь учить таблицу умножения.

– Она занимается балетом не профессионально, – объяснила Аурелия, – а просто ради удовольствия.

Юные львицы одна за другой возвращались в мастерскую, чтобы на прощание поцеловать Аурелию и Эммануэль. Лукаса они наградили лишь грациозными кивками.

– И ты позволишь им вот так вот уйти? – разочарованно протянула Эммануэль. – Ты так быстро перегорел?

Лукас скромно вздохнул:

– Но чем я могу их удержать?

Он как раз провожал взглядом последнюю девушку, неуловимо, точно призрак, ускользавшую в сторону выхода. Возможно, в тот момент он принимал ее за голографическую проекцию, трогать которую было бы совсем уж большим заблуждением?

* * *

Впрочем, его пронзительный неотрывный взгляд, которым он затем наградил Аурелию, говорил о том, что насчет этой женщины у него никаких сомнений не было. Лукас решил, что наступило подходящее время просветить Эммануэль относительно своих предпочтений:

– Думаю, это один из тех редчайших случаев, когда творец интереснее своих творений.

* * *

На лице Аурелии не осталось и следа того уныния, что снедало ее буквально минутой ранее.

Она подошла к Лукасу вплотную, так что он невольно спросил себя, не поцелует ли она его снова, как тогда, у Пэбба? Но в следующее мгновение он с удивлением заметил, что высказывает свои мысли вслух:

– Помните, той ночью, у Пэбба, вы поцеловали меня. Это случилось, потому что вы меня тогда не знали?

– Я вас и сейчас не знаю, – заверила его Аурелия.

И они слились в поцелуе. Но, в отличие от предыдущего, этот раз был очень и очень долгим…

* * *

Лукас воспринял этот поцелуй совсем не как знак простой дружбы. Он ответил на него так пылко, что Эммануэль, наблюдавшую со стороны, захлестнула волна ликования, как если бы она снова очутилась с Марком и Лукасом в одной постели.

Вот и другие два ее солнца теперь любят друг друга! Выходит, все ее надежды были не напрасны! Величайший проект Пэбба постепенно становился реальностью!

«Я хочу, чтобы те, кого я люблю, любили друг друга. И хочу, чтобы они любили меня вместе», – сказала она себе. Эти двое влюбились даже еще раньше, чем она предполагала. Идею же о том, что они могут заниматься любовью вдвоем, без какого-либо участия с ее стороны, она даже не рассматривала всерьез. Ведь Эммануэль знала, что мысль эта и Лукасу, и Аурелии тоже покажется совершенно нелепой.

Этим вечером, как и в день ее рождения, в постели снова окажутся трое! Эммануэль присоединилась к их поцелую и заключила Лукаса и Аурелию в объятия.

Те приняли ее со страстным возбуждением. Так, обнявшись, они стояли довольно долго, обмениваясь жаркими поцелуями, пробуя языки друг друга на вкус. Лукас поочередно прижимался то к одной, то к другой женщине и с каждым разом ощущал, как его член пульсирует все сильнее, стремительно увеличиваясь в размерах. У каждой была особая манера приводить мужчину в состояние боеготовности; каждая дарила удовольствие по-своему.

«Живот Эммануэль немного мягче, – размышлял Лукас. – Я как бы сливаюсь с ним воедино, когда прижимаюсь к ней. Такое впечатление, что я нахожусь внутри ее, даже будучи снаружи».

«А вот живот Аурелии тверже, он более агрессивен. С ней, должно быть, невозможно танцевать в паре и при этом не кончить. О, как же мне нравится эта женщина! Та, которую Эммануэль называет девственницей, потому что она не спит ни с кем, кроме собственного мужа. Та, которая может одним своим животом заставить кончить любого мужчину быстрее, чем тайская массажистка – двумя руками! Все это слишком напоминает картину древнего Лесбоса в современных декорациях. Во всяком случае, выглядит процесс куда достовернее, чем в книгах».

Мораль этой истории, по мнению Лукаса, была достойна первого мудреца:

«В поисках женской земли никогда не бывает слишком много народу. Чем больше женщин найдут ее, тем быстрее человечество получит искомый результат».

Эммануэль с улыбкой напомнила:

– Мне отрадно видеть, что Лукас не забыл мой недавний урок: заниматься любовью втроем в двадцать семь раз приятнее, чем вдвоем.

Он прикинулся дурачком:

– На мой взгляд, сейчас у нас возникнет куда больше сложностей, чем тогда. Как можно заниматься сексом с двумя женщинами, имея лишь один член?

Своим ответом Аурелия, сама того не ведая, подтвердила его недавние философские размышления.

– Это уж вам решать, – промолвила она.

4

Лукас занимался любовью не с двумя, а с восьмью женщинами. Воображаемые тела, ласкавшие его кожей цвета серебра, железа, свинцовых туч и облаков, были для него столь же осязаемы, как и те, что по-настоящему касались его губ, рук и члена. И эти девушки в его голове позволяли делать с собой что угодно, были в полной мере доступны и открыты для всех его сказочных желаний.

Неудержимо, будто смерч, он принялся претворять в жизнь одно за другим все свои сиюминутные и самые сокровенные желания, которые никогда бы не осмелился исполнить в реальной жизни. В тот момент он наслаждался всеми девушками, которых созерцал у Аурелии на подиуме. От этих фантазий он незамедлительно кончил. Более того, каким-то невероятным образом он умудрился кончить несколько раз подряд.

Но даже эти мифические силы в конце концов ослабли и оставили его. После чего Лукас с наслаждением предался размышлениям о том, какие возможности открывает перед ним подобный бесценный опыт. Совершенно новым для него было то, что он мог познать и оценить все одновременно. В отличие от его предыдущих любовных похождений, ничто не обязывало его соблюдать для пущего правдоподобия какие-то там ритуалы, никто не обременял его правом выбора.

Он испил росы с ресниц Санчи, испробовал кислых ягод с ее груди. Он мог до бесконечности сверлить неутомимые ягодицы Мари и при этом кончать сколь угодно долго – в рот Ирмины или в киску Вивек…

Впрочем, вскоре он уже слабо понимал, кто есть кто и где он находится. Кому принадлежат зеленые локоны у него во рту – Аурелии или Эммануэль? Или, быть может, эти спутанные волосы со вкусом мерзлой листвы принадлежат Фужер? Куда утекает его сперма: неужели в горло Самуэль? Вивек вылизывает ему зад или же он сам кусает ее бедра? Лукас даже не был уверен в том, что он – это действительно он, Лукас. В этой круговерти сплетенных тел он не чувствовал ни одного мужского. Вероятно, мужчина все же должен был фигурировать на этой картине, вот только, скорее всего, он принял форму какого-нибудь языка или пениса.

Он чувствовал свой новый запах, который раньше, до их совместной метаморфозы, принадлежал Фужер. Кожей ощущал влажную плоть Ирмины, цвет глаз Аурелии, аромат Эммануэль. Их половые органы слились в единое целое, в один прекрасный пульсирующий комок, готовый взорваться от наслаждения.

Позднее Лукас попытался восстановить картину произошедшего. Поначалу его очаровательные львицы были лишь плодом воображения, клубящимся в пустоте паром, движением молекул, первичным импульсом.

Затем они представились ему в облике зарождающихся клеточных организмов, которые постепенно обретали знакомые женские формы. Они сплетались меж собой с поразительной грацией и изобретательностью. Подобные картины Лукас встречал разве что в литературе или на старинных гравюрах. Но тут действия девушек были куда разнообразней, а сами образы – детальнее, чем на бумаге. Лукас почувствовал прилив невообразимого счастья.

Их язычки порхали подобно крошечным крыльям. Глаза игриво сияли ярким, чистым светом, который ни в чем не уступал электрическому освещению. Евы будущего, эти сексуальные андроиды манили его к себе, обещая незабываемое плотское наслаждение. Их лесбийские ладошки ласкали Лукаса, пронзая его тело мириадами кодированных сигналов, которые он считывал со скоростью света. Они ослепляли, оглушали его, так что в его сознании не оставалось ничего, кроме волшебных серых иллюзий.

С наступлением темноты исчезли также и Эммануэль с Аурелией. Он пытался удержать их, сказать, что урок выдался слишком коротким, что изобретателю нужно еще немного времени, чтобы закончить свое творение… Но тщетно.

Ведь он никогда не умел разговаривать!

V. Бесконечное число градусов свободы

1

We have all the time in the world…[56]

Зверек склонил голову и поднял ухо, прислушиваясь к звучавшему голосу.

Полным задумчивости взглядом он смотрел на человека, который поставил диск с песней, а тот смотрел на него. Огромные выпученные глаза зверька блестели, что придавало им сходство с добрыми инопланетянами, посетившими нашу планету из любопытства или от желания помочь землянам.

Контраст между глазами лемура, буквально выходящими за пределы его смешной мордочки, и глазами биолога-меломана, почти полностью скрытыми под полуопущенными веками, был столь же разителен, как и разница в габаритах: лемур был ростом с кошку; молодой же ученый, державший животное на руках, ростом и габаритами больше походил на баскетболиста.

И все же, глядя на них, Лукас ни секунды не сомневался, что в словах и музыке легендарного Армстронга и хрупкий зверек, и его мускулистый компаньон нашли один и тот же смысл. Такие понятия, как жизнь и любовь, знакомы не только сильным мира сего.

Он молча слушал песню, не желая беспокоить приятелей:

У нас есть все время мира.

Времени достаточно, чтобы за жизнь

Раскрыть все драгоценные сюрпризы,

Что приготовила любовь.

У нас есть вся любовь мира.

И даже если это все, что мы имеем,

То ты поймешь,

Что большего нам и не надо.

Каждый шаг на этом пути мы совершим,

Оставив все заботы мира далеко позади.

Да! У нас есть все время мира

Лишь для любви!

И не больше, и не меньше:

Только любви!

Когда песня закончилась, он спросил:

– Это последняя песня, которую он записал перед смертью, не так ли?

– Да, – отозвался Хироши. – Девятнадцать лет назад. Мы тогда еще были детьми. Но я ее выучил наизусть сразу же, как только услышал.

Вероятно, считая, что про него забыли, большеглазый зверек решил напомнить о себе. Пользуясь своим богатым вокальным репертуаром, он издал характерный щелчок, за которым последовало урчание, не нуждавшееся в толковании.

Собеседники виновато переглянулись, и Лукас долгое время молча смотрел на лемура, прежде чем наконец задать очередной вопрос своему собеседнику:

– Ну что? Действительно ничего нельзя больше сделать?

– Если бы можно было, Пентесилея[57] уже сделала бы это для меня, – заверил его Хироши.

– Кто знает… Быть может, ей так понравилась ее новая шерстка, что она не хочет с ней расставаться.

В тот момент он все же испытал некое чувство гордости от того, что сумел создать столь чудодейственное зелье красоты. Химик преобразил окрас самки лемура до неузнаваемости. Ее шкура и до этого была на редкость красивой, но теперь шерсть стала гуще и засияла всеми цветами радуги.

Серую спинку, белый живот, черные пятна вокруг глаз и полосатый хвост теперь покрывала переливающаяся разноцветная шерстка.

Благодаря этому интересному эффекту зверек казался неосязаемым, точно мираж, как бы сотканным из чистого света, из всех нитей цветового спектра. Лемур мягко светился, и его шерстка выглядела почти прозрачной, как воздух после грозы. И, похоже, сама Пентесилея так же, как и Лукас Сен-Милан, гордилась переменами в своей внешности.

Яркие радужные тона не были просто зафиксированы на ее шерстке: они смешивались, скользили, словно танцуя под ритмы некой загадочной музыки.

Позднее Лукас осознал, что в этом и заключалось его субъективное понимание вариативности, сравнимое, пожалуй, с потоком солнечного ветра, эффекты которого менялись в соответствии с тем, пропускают ли космические частицы звездный свет или нет.

Даже через телескоп, даже когда луна была скрыта тончайшей пеленой тумана – даже тогда Лукас не видал такого удивительного сияющего ореола. Так мог бы изобразить звезду какой-нибудь неопытный художник, наградив ее золотистым свечением всего многообразия драгоценных камней. Так, вероятно, мерцают сказочные феи, но никак не небесные светила.

* * *

Лукас обошел лабораторию и с удовольствием отметил, что первый подопытный – бывший пасюк по кличке Фалес – также ничуть не расстроился по поводу своей новой цветной окраски. Скорее, даже наоборот.

Каллиопа и Каллипига, некогда бледные безволосые мыши, тоже преобразились до неузнаваемости и теперь были чудо как хороши.

Уистити[58] по кличке Гиппарх, который до преображения явно чувствовал себя не в своей тарелке, теперь остепенился, стал спокойным, независимым и осмотрительным, чем вызывал немалое уважение Лукаса.

«Похоже на то, – думал ученый, – что мой препарат сделал их не только красивее, но и умнее!»

– Что ж! – проговорил он. – Раз уж мы можем наблюдать за ними сколь угодно долго, вовсе не обязательно развивать в них комплекс преждевременного взросления, и эксперимент можно приостановить. Можешь разрешить им вернуться в вольеры.

Сказав это, он горько вздохнул, словно все его надежды и мечты разбились в пух и прах. Следующее решение далось ему с трудом:

– Ну а я пока сообщу кому следует плохую новость.

– Что-то не так? – обеспокоенно спросил Хироши.

– Я больше не могу умалчивать о своих ошибках. Красавице, для которой предназначался препарат, пора бы узнать, что она связалась с опасным кретином.

* * *

Глаза Хироши под полуопущенными веками иронично улыбались. Его было не так-то просто смутить.

Не сказав больше ни слова, он снова принялся гладить Пентесилею.

Самка лемура в ответ обвила его шею лапками и свернулась клубочком у него на груди. Сияя всеми цветами радуги, она посмотрела своими огромными выпученными глазами на Лукаса, но тот уже повернулся к ним с Хироши спиной и направился к телефону.

2

Первой в Pousse-cafe[59] приехала Эммануэль. Когда ей по телефону позвонил Лукас, она ответила ему:

– Плохая новость? Сейчас все расскажешь: я бегу к тебе.

– Я не в Марамуйе, – предупредил он. – Встретимся где-нибудь на полпути.

В этом бистро несколькими годами ранее Эммануэль встречалась с Марой: школа девушки располагалась в двух шагах от заведения. Но теперь Эммануэль хотела обниматься у всех на глазах с мужчиной.

– Я хотел поговорить с тобой о подарке на день рождения, – начал Лукас, едва они сели за столик.

– Хочешь его забрать? – усмехнулась она. – Предупреждаю, это будет не так уж просто устроить!

– Вообще-то мы готовили тебе другой подарок. Но не успели в срок. Хуже всего то, что он не будет готов никогда: ни к Новому году, ни даже ко второму пришествию Иисуса Христа.

– Ну и что же? Мне вовсе не нужно, чтобы ты постоянно мне что-то дарил. Если хочешь, можешь просто сказать мне, что это был за подарок. Будет достаточно и твоего внимания.

– Ты сама подарила мне идею для этого подарка, когда мы испытывали мои первые формулы. Ты тогда высказала идею о коже, которая меняет цвет… Я же мечтал создать такое средство, чтобы ты постоянно менялась и при этом не старела… И я почти сразу понял, как можно объединить наши идеи. И все это время я думал: как же назвать новый препарат? Название должно было ассоциироваться с тобой и быть понятным только тебе. И я придумал: Гелиак Три-в-третьей-степени.

– Ты и впрямь запоминаешь все, что я говорю! – нежно проговорила Эммануэль.

– Для меня важно лишь одно: это изобретение предназначалось тебе, – скромно произнес Лукас.

Эммануэль изо всех сил старалась не выдать свое волнение.

– Почему ты говоришь в прошедшем времени? Продолжай работать, у тебя все получится!

– Это как сказать. Некоторые считают, что у меня уже получилось! Мое изобретение работает. Причем работает так, что его уже не остановить.

– Я не слишком хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, Лукас.

– Я протестировал формулу на лабораторных животных. И они начали светиться в буквальном смысле этого слова. Проблема состоит в том, что они теперь светятся всегда. Вернуть их в прежнее состояние невозможно.

Но слова Лукаса, казалось, не расстроили, а развеселили Эммануэль. Она засмеялась и поцеловала его.

Но ученый совершенно не разделял ее позитивного настроя. С кислой миной он продолжал:

– Я давал им разные дозы: и десятисекундные, и двухчасовые – результат один. Их трансформация необратима. Окончательна. Ты ведь знаешь, я довольно терпелив. Я перепробовал все мыслимые и немыслимые антидоты. Ничего! Надежды больше нет. Теперь я уверен: стоит кому-то выпить хоть каплю гелиака, и он уже никогда не будет прежним.

– Любимый мой ученый, ты меня удивляешь! Слово «никогда» антинаучно! Как ты можешь знать наверняка? Вдруг эффект твоих пилюль исчезнет через три месяца или через двадцать семь? Просто нужно подождать!

Лукас угрюмо пробормотал что-то неразборчивое, но Эммануэль это не убедило:

– Не ты ли мне однажды процитировал китайскую поговорку (они у тебя все китайские, конечно, но не в этом дело): «Не стоит делать поспешных выводов, коли речь идет о будущем»?

Услышав эти слова, Лукас буквально взорвался:

– У меня есть приятель, который гораздо умнее меня, да и к Китаю имеет куда большее отношение. Он реалист и по поводу всей этой ситуации думает вот что: даже если свечение от моего дьявольского зелья пройдет через год, десять лет или и того больше, как это поможет на практике секретарше или домработнице, которым придется ходить в магазин или на работу разрисованными всеми цветами радуги?!

– Так, я что-то плохо понимаю, – призналась Эммануэль. – Мне нужно самой все увидеть. Скажи, что у тебя за подопытные?

– Самец плосконосой мартышки из семейства игрунковых по кличке Гиппарх, самка лемура из семейства…

– Пожалуйста, не надо ерничать оттого, что у тебя плохое настроение. Я вовсе не смеюсь над твоей неудачей. Я хочу, чтобы ты мне верил. Где сейчас твои расписные красавцы?

– В закрытом питомнике.

– О, так я знаю владельца этого питомника. Он пышет здоровьем, как новехонькая «Хонда». Пожалуй, я не рискну нарушить его священную территорию.

Лукас был попросту ошеломлен:

– Как и когда вы умудрились познакомиться?

– Да я его в глаза не видела, – призналась она. – Просто увидела его сообщение в твоей электронной почте.

– Нет никаких сомнений: тебе известно все! – в восхищении воскликнул Лукас. – Вот только Хироши не хозяин питомника. Он фармаколог и врач. Не стоит рассчитывать, что он вот так просто отпустит своих пациентов. Но я могу попросить одолжить мне кого-нибудь одного и показать его тебе в моей лаборатории.

– Отвези его лучше к Аурелии. Ей понравится. И потом, нам ведь одинаково дорого число двадцать семь.

Лукас посмотрел на Эммануэль с каким-то благоговейным трепетом:

– Мне у тебя еще учиться и учиться!

– Разве я могу чему-то научить ученого? – удивилась она.

– Любви, – ответил он. – Я хочу научиться любить, как ты.

Она рассмеялась:

– Мой конек скорее брак, а не любовь.

Но Лукас не успел возразить. Эммануэль быстро условилась с ним о дне следующей встречи и умчалась по делам.

3

– Пэбб, правда ли, что некоторым мужчинам нужно учиться любить?

– Любить женщин – это уж точно. Вообще любовь мужчины к женщине – это всегда актуальное!

– Вот как!

– Причем актуально во всех смыслах. Зародилось оно в год, когда Абеляр влюбился в Элоизу. До этого мужчины любили только друг друга, называли это дружбой и считали этот обычай прообразом рая на земле.

– Это и было настоящее Средневековье?

– Многие до сих пор живут по такому принципу. Впрочем, этот анахронизм не имеет ничего общего с гомосексуальностью. Это своего рода гендерный апартеид, где мужчины и женщины развиваются порознь и стараются жить счастливо, обходясь друг без друга.

– Я всегда знала, что с раем что-то не так, – сказала Эммануэль. – Держу пари, это то еще адское местечко.

* * *

Из чистого любопытства Дьёэд решил спросить:

– Интересно, почему Жан не рассказал нам про вернисаж?

– Думаю, он хотел защитить мою личную свободу. Он не стал навязываться, пользоваться случаем, а просто позволил мне самостоятельно принимать решение.

Пожилой человек замолчал.

Эммануэль знала, о чем он думает: о том, что любовь сродни свободе; разумнее наслаждаться ею вместе с кем-то, чем пытаться обрести ее в полном одиночестве.

* * *

Она обвила его шею руками:

– Пэбб! Я так рада, что мы встретились. Когда степень моей свободы перейдет на качественно новый уровень, я бы хотела выйти за вас замуж!

– Буду ждать сколько понадобится, – ответил Пэбб.

4

К тому моменту, как Хироши с Лукасом пришли в мастерскую Аурелии, Эммануэль уже была там.

Лукас был несколько удивлен видеть здесь также и Лону, с которой даже не был знаком, и еще Фужер. Последняя, наполовину закутанная в черную ткань, позировала для Лоны, а та писала ее портрет.

В мастерской была еще одна незнакомая девушка, по имени Илона. Лукас припомнил, что о ней ему уже кто-то рассказывал. До сего дня она представлялась ему эдакой взбалмошной эмансипированной девицей. Но в реальности все оказалось куда лучше, если, конечно, учесть, что на девушке, кроме драгоценностей, не было ровным счетом ничего.

– Лона рисует меньше двух месяцев, и только посмотрите, какие у нее успехи! – радостно заявила Аурелия.

Лукас и Эммануэль наклонились поближе к этюднику, но не увидели ничего, кроме нескольких линий, которые, разумеется, отдаленно напоминали женский силуэт, но сами по себе едва ли оправдывали неподдельную гордость, звучащую в голосе Аурелии.

Сама же Лона только скромно улыбнулась.

Лукас одобрительно присвистнул, а Эммануэль воскликнула:

– О, Лона, да у тебя талант!

– Я просто много работаю, – поправила ее ученица.

* * *

Искусно уложенную прическу Илоны венчала жемчужная тиара, украшенная драгоценными камнями. Мочки ушей оттягивали тяжелые серьги из кусочков вулканической лавы, обрамленных паутиной белого золота. Шею девушки охватывал вычурный торквес[60] в три пальца шириной. Подвеска с бусинами опускалась прямо в заманчивую ложбинку между грудей, подчеркивая выпуклость рельефа. Такие же бусины красовались в качестве пирсинга и в пупке. Пояс с выгравированным восточным орнаментом так плотно охватывал талию девушки, что его вполне можно было назвать инструментом варварского женоненавистничества (а быть может, Илона сама этого хотела). С пояса на манер юбки свисали металлические звенья, чья непристойная длина не столько скрывала, сколько подчеркивала запретный треугольник промежности. На руках, предплечьях и лодыжках девушки красовались браслеты различной формы и толщины. Пальцы были увенчаны такими же разномастными кольцами, большая часть которых обладала шипами или же острыми гранями, что придавало им сходство с диковинными орудиями убийства. Клитор Илоны был украшен крупной жемчужиной, а вдоль половых губ свисала изящная ажурная цепочка, проходящая между ног девушки и заманчиво разделявшая полушария ее ягодиц. К цепочке был прикреплен жетон с выгравированным именем. Все это карандаш Лоны сумел передать с такой сладострастной точностью, что даже без массы украшений, островерхих обнаженных грудей или прорисованных волос зритель по одним только контурам узнал бы Илону. Художнице и впрямь удалось изобразить волнительный шарм сладострастия и соблазна.

И если только что Лона довольно скромно отзывалась о своем творчестве, то теперь – словно в противоречие – она с беспокойством следила за реакцией людей, изучавших ее рисунок (который Хироши позднее назовет «каденцией», по аналогии с музыкальными импровизациями солистов оркестра).

Девушка, напрягшись, ожидала услышать слова критики или снисхождения: эти две реакции были для нее особенно ненавистны. Однако, похоже, ей ничто не угрожало, и тучи на ее лице в конце концов рассеялись.

После этого ее интерес к посетителям пропал, и она улыбнулась Аурелии счастливой, безмятежной улыбкой.

* * *

Решив, что эскиз подруги лучше познакомит Эммануэль и Лукаса с ее душой и телом, Илона перестала позировать и подошла к Хироши, который держался немного в стороне, около принесенного ящика.

– А что в этом ящике? – поинтересовалась девушка.

Он прислушался к ее мелодичному голосу, решил, что он превосходно сочетается с ее наготой, нарочито подчеркнутой обилием металлических аксессуаров и драгоценностей, счел великолепной всю картину в целом и… ничего не ответил.

Аурелия, чьи глаза и уши, казалось, находились повсюду, приняла это молчание за упрек и обратилась к Лукасу:

– Можно ли моим подругам посмотреть на твои образцы или мне их отослать?

Тот сразу же позабыл о своем первоначальном решении посвятить в ход эксперимента только одних лишь Эммануэль и Аурелию:

– Ну разумеется!

Он заметил, как Хироши едва заметно улыбнулся, и добавил смущенно, словно его уличили в чем-то непотребном:

– Только одна просьба: пусть они никому об этом не рассказывают, хорошо?

Фужер, задрапированная в полупрозрачный шарф, вплотную приблизилась к Лукасу и произнесла:

– Вы нам не доверяете? Думаете, мы не сможем держать язык за зубами?

Эммануэль не хотела, чтобы пошлые намеки испортили суть дела, и решила расставить все точки над «i»:

– Лукас всегда доверяет нам с Аурелией. А Лона и Илона уже стали ее частью.

Решив, что пришло наконец время расширить круг доверия, он представил (пусть и несколько запоздало) своего коллегу:

– Мой друг, доктор Канеко, – произнес он.

Илона, казалось, только этого и дожидалась. Привстав на цыпочки, будто балерина, она запечатлела на нижней губе Хироши легкий поцелуй.

Тот прикрыл веки чуть больше своего обыкновения, осторожно обнял обнаженную девушку, стараясь не зацепиться за ее колючие украшения, и ответил на поцелуй со всей чувственностью, на какую только был способен.

После этого, не выпуская девушку из объятий, он стянул ткань с ящика, которая на самом деле оказалась клеткой, открыл дверцу и извлек на свет существо, доселе мирно дремавшее внутри и уцепившееся четырьмя лапками за прутья клетки.

Самка лемура потянулась, лениво открыла глаза и чуть не подскочила от удивления: пока она спала, человеческая самка воспользовалась моментом и теперь терлась возле ее героя!

* * *

И все же удивление животного не шло ни в какое сравнение с неподдельным изумлением девушек, чья реакция выразилась полным набором прилагательных в превосходной степени:

– Какая красотища!

– Чудеснейший! Ослепительнейший!

– Великолепнейший! И тело светится!

– Невероятнейший! Шерстка – словно солнечные лучи!

– Какой же он странный!

– Она, – поправил Хироши. – Пентесилея – моя подруга.

* * *

Илона уже знала о гелиаке от своих подруг, опробовавших серые вариации продукта на себе, поэтому она сразу догадалась, что своим радужным свечением лемур обязан какой-то новой формуле. Она спросила:

– А как раньше выглядела ваша подруга?

– Вполне неплохо. Почти как вы.

– Но к какому виду она принадлежит? – поинтересовалась Аурелия.

– Есть мнение, что к нашему, – невозмутимо усмехнулся исследователь. – Считается, что несколько миллионов лет назад ее предки эволюционировали из нашей общей филогенетической ветви.

На этот раз удивилась Лона:

– Получается, у нас с лемурами общие предки и мы на них чем-то похожи?

Некоторое время Хироши просто смотрел на нее и улыбался. Наконец он ответил:

– Вероятно, так оно и есть. Наверняка утверждать нельзя. Вот почему я отношусь к Пентесилее как к юной девушке.

Предмет разговора в это время, вцепившись обеими лапками в своего защитника, недружелюбно поглядывал на окружавших его женщин.

– А она у вас ревнивая, – отметила Эммануэль.

– Говорю же, у этих существ много общего с человеком, – будто извиняясь, произнес Хироши. – Но дайте ей время привыкнуть, избавиться от своих древних инстинктов, и вы увидите, как она изменится!

Эммануэль дружелюбно посмотрела на зверька:

– Вы довольны, что она теперь так сияет?

– Да, потому что, похоже, ей и самой это нравится.

* * *

Фужер неожиданно положила на руку Лукаса свою нежную ладошку:

– Когда вы собираетесь испытать на нас ваши новые пилюли? Это ведь ваше творение, я правильно поняла?

– Увы! – признал Лукас.

Все девушки, за исключением Эммануэль, наперебой затараторили:

– Это просто сногсшибательное открытие еще лучше, чем предыдущее… Выглядит просто потрясающе… Мы хотим попробовать… Давайте же немедленно приступим!

Лукас с удрученным видом попытался объяснить им, почему, по его мнению, пробовать не стоило: вероятнее всего, эффект будет необратимым.

Однако девушки отнеслись к его доводам с явным недоверием.

– Почему так получилось, – спросила Аурелия, – что предыдущий препарат был безвреден, а этот вдруг стал опасен?

– Вообще-то он тоже безвреден, если не считать постоянного времени действия. Все те четвероногие, которым Хироши давал препарат, чувствуют себя великолепно и даже лучше, чем до трансформации. Теперь они всегда в хорошем настроении. И всегда в хорошей – повторюсь, увы! – форме.

Лона логически предположила:

– То есть препарат можно использовать в качестве антидепрессанта?

Лукас наотрез отказался обсуждать эту тему. Аурелия, на лице которой наконец появилось некое подобие беспокойства, взяла любовника за руку:

– Главное, чтобы эта проблема тебя самого не ввергла в депрессию. Ничего, ты еще разработаешь множество формул, у которых не будет таких побочных эффектов.

Ученый с благодарностью посмотрел на нее, но ничего не ответил.

Лона заговорила снова:

– Что ж, это открытие должно понравиться любителям приключений.

Фужер, все еще державшая Лукаса за руку, решила перехватить инициативу:

– Действительно, разве может смена цвета кожи напугать тех, кто записался в космическое путешествие, тех, кто будет представлять марсианам земную моду и исследует берега Амазонки?

* * *

Аурелия задала Эммануэль вопрос, которого та ждала с самого начала этого разговора:

– А ты сама согласишься рискнуть?

– Нет, – ответила Эммануэль.

Ее отказ произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Все взгляды мгновенно устремились на нее. Аурелия напомнила:

– Но ведь ты до этого добровольно соглашалась на куда более опасные авантюры!

Она произнесла эти слова с неподдельным восхищением, так что упрек в них был едва различим. Эммануэль решила объяснить свою позицию:

– Единственное, чего я по-настоящему боюсь, – это навсегда потерять возможность меняться.

– Но быть красивой до конца жизни – это что-то! – вслух высказала свои мысли Лона.

Эммануэль отреагировала мягко, но уверенно:

– «До конца жизни» – весьма расплывчатое понятие. Залог успеха и безопасности заключается именно в переменах.

Илона поддержала ее с готовностью рыцаря, рвущегося атаковать крепость противника:

– Тут я на твоей стороне! Ни к чему все время оставаться в одном образе!

Хироши с невозмутимым видом сдавил торчащие соски девушки, а затем облизал пальцы. Лона обратилась к нему, чтобы хоть как-то вовлечь его в разговор:

– Положим, ваша симпатичная зверушка так и будет до конца своих дней переливаться всеми цветами радуги. Но вы на самом деле уверены, что на женщину препарат окажет такой же эффект?

– Презумпции достаточно, чтобы исключить любые тесты in vivo[61].

Понимая, что презумпция, то есть предположение, которое считается истинным до тех пор, пока его ложность не будет бесспорно доказана, – это еще не доказательство, Аурелия ухватилась за эту мысль и обратилась к Эммануэль:

– Если бы я знала, что смогу изменить твое решение, я бы согласилась протестировать препарат на себе. Когда еще мне представится возможность сделать что-то исключительное ради моей любви к тебе?

Эммануэль надолго замолчала, крепко обняв свою любовницу. Наконец она произнесла:

– Я никогда и ни за что не позволю другим делать ради меня то, чего бы я не захотела делать сама. Даже и думать забудь!

Лукас решил закончить спор:

– Как по-вашему, кому я вообще могу позволить участвовать в столь опасном эксперименте с необратимым результатом?

– Мне!

* * *

Реплика прозвучала спокойно и ясно; в ней не было и тени шутки или лихачества. Повисла неловкая тишина. Какую-то секунду все ошарашенно переглядывались, но даже этого времени было достаточно, чтобы понять: никто из присутствовавших эту фразу не произносил.

Тогда они, повинуясь некому единому порыву, повернулись в ту сторону, откуда донесся голос.

Увлеченные спором, они совершенно не заметили, как в комнату вошла девушка и некоторое время незаметно следила за ходом беседы.

Судя по ее возбужденно сверкавшим глазам, услышала она достаточно, и решение ее было принято вполне обоснованно.

Лукас не знал, кто она такая, однако восхищенное лицо Эммануэль освободило его от ненужных расспросов.

Девушка подошла к нему. Ее волосы были заплетены в светлую – почти белую – косу, а глаза цвета зеленой листвы почему-то вызвали у молодого ученого легкое головокружение. Он чуть было не воскликнул:

– Но почему? Почему ты? Зачем? Ты и так сияешь красотой! Ты – уже радуга! К чему тебе мои квазикристаллы, когда ты и без них – настоящий самородок!

* * *

Но он промолчал.

Видимо, девушка испугалась, что тот ее не услышал, поэтому она сказала, твердо и спокойно, так, что у Лукаса не осталось никаких сомнений: от своего решения она не отступится.

– Я хочу, чтобы ты меня изменил. Я не боюсь.

5

Петра предпочитала ковать железо, пока оно было горячо.

На следующий же день она пришла к Эммануэль.

– Почему ты отказываешься меня поддержать? – с ходу возмутилась она.

– Превратиться в радугу – это ребячество.

– А тебе не кажется, что люди должны быть свободны в своем выборе? И могут изменяться так, как захотят?

– Я тебе о том и говорю! Если ты изменишься раз и навсегда, то ты уже не будешь свободна! Ты будешь щеголять радужной окраской день за днем, до конца жизни. Как думаешь, когда это тебе надоест? И когда это надоест другим?

– Но ведь по сути ничего не изменится? Ведь я и так до самой смерти вынуждена ходить с волосами, глазами и кожей одних и тех же цветов!

Эммануэль смягчилась:

– И все же сейчас ты не так бросаешься в глаза.

– Вот как? И тем не менее все смотрят на меня как на какую-то диковинку.

– Потому что ты красива.

– Что ж, пусть я красива, пусть люди и так глазеют на меня, разинув рты, но ведь я могу быть еще красивее! Я стану абсолютно красивой, понимаешь? И поможет мне в этом только зелье твоего ученого.

Тут в голову Петре пришла какая-то мысль, и она звонко рассмеялась:

– И я не понимаю: почему вся эта запретная красота должна утомить меня быстрее, чем красота настоящая?

– Сейчас твоя красота естественная и неповторимая.

– Ну, кто-то же должен попробовать, – отозвалась Петра.

«Она права», – подумала Эммануэль.

Но при все же ответила:

– Будь благоразумна.

– А ты сама-то благоразумна? Много ли людей поддерживают твои начинания, твои идеи в отношении любви или брака? Думаешь, они считают тебя нормальной? Нет. Ты тоже неповторима.

– Не знаю, что думают о моих идеях люди, да мне это и неважно, – сказала Эммануэль. – Мне достаточно любить тех, кто, так же как и я, находится в поисках лучшего мира.

– Я тоже хочу жить в лучшем мире. Но я не умею мыслить как ты, у меня другое сознание. Я не могу делать то, что делаешь ты, у меня другое тело. Поэтому я хочу действовать иначе. Быстро и наверняка, как комета.

«Действительно, а что мы на самом деле знаем об этом препарате? – подумала Эммануэль. – А ведь именно с ним мы ассоциируем лучшее будущее».

Глаза Петры возбужденно блестели.

– Даже если я не могу быть такой, как ты, – произнесла она, – я хочу быть рядом с тобой, в твоем мире. И тогда ты меня полюбишь.

– Разве я тебя не люблю?

– Недостаточно.

* * *

Эммануэль бы не хватило духу заниматься с Петрой любовью. Впрочем, та и не пыталась ее соблазнить. Она ушла, не сказав больше ни слова, поскольку понимала: хозяйку убедить не удалось.

Но несколькими днями позже она все же вернулась. Петра не стала повторяться; на этот раз она привела новые аргументы.

С каждым разом Эммануэль было все труднее разубедить ее. Не то чтобы доводы Петры были такими уж неопровержимыми, но просто их становилось слишком много.

* * *

При этом, похоже, Аурелия поддерживала Петру в ее начинаниях:

– Быть с тобой, – говорила она Эммануэль, – это значит всегда опережать время. Ты всегда впереди других. И всегда делаешь то, что другие еще и не думают делать. Петра старается вести себя как ты, когда хочет узнать то, чего ты не знаешь, желать то, чего ты не умеешь желать, совершить такие поступки, которые тебе показались бы попросту сумасшедшими. Когда она стремится выйти за общепринятые рамки, она следует твоему примеру. Она мечтает перейти от конечного в бесконечному.

– Все мои совершенные модели, – добавила она, – проникнуты тем пониманием и той логикой любви, которые они переняли от тебя, Эммануэль. Когда мы с тобой еще не были знакомы, признаюсь, я несколько беспокоилась за девушек: смогут ли они преуспеть в жизни? Но ты дала мне ответ. Теперь я знаю, что у совершенства есть будущее.

А когда Эммануэль начинала возмущенно открещиваться от роли модели для подражания, Аурелия сказала ей:

– Я не считаю тебя кумиром, и уж тем более – легендой. Просто ты тот человек, рядом с которым становится легко и свободно. Ты меняешь траектории людских судеб, которые их потом выводят к новым горизонтам.

* * *

Пэбб рассуждал так:

– Петра не ищет возможности вырваться из своего круга. Она просто хочет попасть на свою орбиту. Именно поэтому она боится пойти по уже пройденному маршруту и стремится найти новые пути.

Помолчав некоторое время, он добавил:

– По правде сказать, вы и сами никогда не возвращаетесь к пройденным этапам. Или по крайней мере не тратите на это больших усилий!

Затем последовала еще одна пауза, после чего Пэбб предположил:

– Вероятно, Лукас особенно остро воспримет геометрический аспект этой проблемы.

– Но для Лукаса не существует никакой проблемы, – возразила Эммануэль, – потому что ответ является окончательным и обсуждению не подлежит: этот ответ – нет.

* * *

Жан разделял позицию Лукаса:

– Ученый никогда не будет ставить эксперимент, ход которого не сможет контролировать. Тем более – эксперимент над себе подобными. Профессиональная этика обязывает! Однако, если рассуждать с позиции гражданского долга, никто не просит Лукаса Сен-Милана быть святым, он должен быть просветителем!

– Стало быть, ты за науку без совести? – осадила его Эммануэль.

* * *

Марк спросил Эммануэль:

– Разве истинная совесть нужна не для того, чтобы от ограниченной ответственности переходить к более значительной? У любого поступка, открытия или изобретения есть как положительные, так и отрицательные стороны. Но как мы можем знать наверняка, что проект Лукаса принесет вред, если только не подвергнув анализу последствия эксперимента?

– Ты удочерил Шевретту? – парировала Эммануэль. – Или, по-твоему, Лукас должен удочерить Петру, после того как она проглотит его таблетки?

– Ну, такое раскаяние будет хотя бы приятным, – рассудил Жан.

* * *

В какой-то момент Эммануэль даже примерила на себя роль юриста:

– Лукас вообще из-за этого рискует угодить в тюрьму!

– По идее, его уже должны были посадить за незаконное использование гелиака μx на тебе и Аурелии, – заметил Жан. – Ты его предупредила?

Пелсаж не нашелся, что ответить, и поэтому процитировал отрывок из оперы Вагнера «Гибель богов» – фразу Брунгильды, которую та произнесла, узнав о смерти Зигфрида:

Мне он изменил, непорочный,

Чтоб все открылось жене.

Никто так и не понял, какой смысл он вложил в эту цитату.

Да он и сам не знал.

* * *

Но самым радикальным из заступников Петры оказался Пэбб:

– Право выбирать, какой смертью умереть, должно быть у каждого, – говорил он. – И уж тем более каждый должен самостоятельно выбирать, как и в каком образе ему жить. Короче говоря, Петра всего лишь просит у Лукаса сделать ее более человечной, то есть более извращенной.

* * *

Разумеется, Эммануэль посоветовалась также и с Пенфизером.

– Лично я удивлен, – сказал он, – что ученым мы права на ошибку не даем, а вот парикмахерам – запросто. Сдается мне, нам стоит действовать по принципу «меньше нравоучений – больше любви», и тогда все у нас получится.

* * *

Эммануэль держала Лукаса в курсе дела, пересказывая ему высказывания того или иного персонажа из их компании. Вскоре стало ясно, что чаша весов явно склонилась в сторону Петры.

– Быть может, эта одержимая права? – в растерянности говорил Лукас. – Но я не должен поддаваться, чего бы мне это ни стоило.

Пытаясь успокоить его и как-то смягчить его душевные терзания, Эммануэль и сама не заметила, как мало-помалу тоже стала поддерживать Петру.

Вскоре у нее не осталось на этот счет никаких сомнений, и она была готова всецело принять точку зрения девушки, вот только сама Петра этого пока не знала. В какой-то момент она неожиданно прекратила докучать Эммануэль своими требованиями и с подозрительным рвением предавалась балетным упражнениям.

– Как и у всех нас, жизнь у Петры одна, так что отрепетировать действия, события и поступки невозможно, – объясняла Лукасу Эммануэль. – И никакие астрономические метаморфозы, к которым я, похоже, приобщила Аурелию и Пэбба, не должны сбить нас с толку. Петра вовсе не хочет нас покидать, потерявшись в некой гипотетической бесконечности. Она просто хочет блистать и дарить свою любовь всем и каждому в этом мире. В нашем мире. Это с нами, для нас и из-за нас она стремится сиять и быть счастливой.

Лукас слушал девушку, но ему, скорее, больше нравилось слышать звуки ее голоса, а не вникать в смысл сказанного.

Она, сама того не желая, воскресила в памяти знакомые образы:

– Понимаешь, гелиак 3і позволит Петре на несколько световых лет ускорить ее путь, чтобы стать звездой.

Эммануэль говорила увлеченно, с волнением в голосе, словно защищая тот невероятный мир, частью которого с недавних пор стал и сам Лукас:

– Разве будущее Петры должно зависеть от законов планеты, освещаемой только одним солнцем?

* * *

Эммануэль чувствовала, что под напором ее защитных речей Лукас начинает постепенно поддаваться. Если его еще что-то и останавливало от перемены решения, то это было не столько самолюбие, сколько неуверенность в собственных силах. Ученый считал себя неспособным освоить в своей жизни два подхода: первый – рациональный – умение трезво оценить сложность той или иной ситуации; второй (его Эммануэль, не найдя ничего более подходящего, окрестила просто: «эротический») – навык понимания того, на что способна женщина и как ей в этом помочь.

В конце концов Эммануэль убедилась, что светлое будущее Петры попросту не может быть взвешено на весах рациональности. Если она и дальше продолжит эти приятные академические беседы с Лукасом, Петра быстрее станет прабабушкой, чем дотошный изобретатель выполнит ее просьбу.

Нужно было поскорее собрать всю команду, выбрать четверых человек покрепче, схватить ретивого изобретателя в охапку и как следует прочистить ему мозги.

«Мудрость должна подкрепляться силой, – рассудила Эммануэль. – Случай Петры надо обсуждать не с этической точки зрения, а с любовной».

6

«Жар четырех солнц… Но что он должен растопить? Ледяное сердце Лукаса? Ну уж нет, он еще, чего доброго, перевозбудится!»

Эммануэль уже не считала свою первоначальную задачу такой уж важной. Основной причиной, заставившей ее изменить свое решение, стало то, что в Марамуйе наконец впервые собрались все ее возлюбленные. Отныне это место стало для нее символом всеобщей любви.

«Именно здесь все присутствующие, которых я так люблю, и каждого в отдельности тоже, смогут объединить свои силы, слиться воедино в нечто совершенно выдающееся. Колоссальный потенциал нашей группы не поддается никаким математическим подсчетам! В полной мере ощутить эту живую энергию можно лишь в танце!»

В танце! В песне! В крике! В смехе! Повинуясь внезапному порыву, Эммануэль кинулась Лукасу на шею, да так, что тот даже потерял равновесие. Девушка вспомнила о том дне, когда он вот так же упал. Это падение стало по-настоящему счастливым!

«Мы оба созданы для того, чтобы кататься по земле!»

Они поднялись с пола лишь для того, чтобы насладиться удивленными лицами гостей, рассматривавших бесчисленные лабораторные диковинки.

Марк выглядел весьма довольным. Его терпение было наконец-то вознаграждено. Жан тоже был рад, что сделал правильный выбор. Аурелия была в восторге от места встречи. Она сказала, что по своей красоте оно напомнило ей Кордовскую мечеть, которую каким-то непостижимым образом – кирпичик за кирпичиком, колонну за колонной – удалось перенести на орбитальную станцию Лукаса.

* * *

Энтузиазм Аурелии внезапно заставил Эммануэль по-новому взглянуть на Петру и переосмыслить ее, возможно, головокружительное будущее. «Я тебя никогда не забуду!» – заверила она ее украдкой, стыдливо отворачивая голову и боясь нахлынувших на нее чувств.

«Обещаю тебе, мой лунный камушек! Я помогу тебе стать кометой. Моя лунная Петра!.. Мой песчаный единорог!.. Мой свет в колодце!..»

В своем воображении Эммануэль любила ее так сильно, что в тот момент все вокруг, кроме самой Петры, для нее исчезли. Она говорила, обращаясь к Петре:

«Ты хочешь стать для меня еще одним солнцем? Но ты ведь не просто солнце! Ты – зарождающийся центр целой солнечной системы. Ты создашь планеты и измерения… Увидишь восход еще не сотворенных звезд. Перенесешься в новую бесконечность, в новую реальность».

Эммануэль знала, что снова объясняется нелепыми космическими терминами, но ей было уже все равно… На ее глазах выступили слезы счастья…

О, как прекрасен этот мир! В нем действительно стоило жить! И для того, чтобы претворить в жизнь этот единственный, уникальный в своем роде шанс, хороши были любые средства, дозволены любые преувеличения, оправданны любые безумства.

* * *

Едва только Эммануэль осуществила свою мечту, как у нее тут же появилась новая, еще более далекая. Всякий успех для девушки служил своего рода отправной точкой для поиска новых возможностей. И все же менялась она не так сильно, как ей казалось, поскольку ее жизненные ценности оставались прежними: самоотверженность, бескорыстие, дружба и любовь.

И даже если эти качества в современном мире несколько устарели, Эммануэль не слишком переживала по этому поводу:

«Эти иллюзии слишком хороши, чтобы я от них отказалась. В мире существует достаточно мужчин и женщины, которых заботит исключительно их ничтожное эго. Нет надобности пополнять их ряды!»

Бывший марамуйский затворник тоже совсем не сожалел о своем желании выйти в люди. Приняв это поспешное и бесповоротное решение, Лукас теперь думал лишь об одном: как бы еще угодить гостям? Какие еще удовольствия он мог им подарить?

От этих мыслей его отвлекла Аурелия, а точнее, ее поведение. Было очевидно, что куда больше внимания она уделяла Марку, нежели каким-то лабораторным склянкам.

«Нельзя сказать, что Аурелия весела или рада, однако, когда она смотрит на Марка, ее глаза прямо-таки сияют! – пробормотал Лукас. – Более того, я бы сказал, что она пожирает его своим взглядом. Подобные эмоции необычны для женщин ее типа. Они-то скорее влюбляют в себя, чем влюбляются сами».

И потом, не так давно, говоря о Марке, Аурелия произнесла следующую фразу: «Я не воспринимаю его ни как мужа, ни как любовника», тем самым ясно давая понять, что никакого будущего у них и быть не может. Что ж, либо у Лукаса наступило временное помрачение зрения, либо Аурелия теперь действовала наперекор собственным словам. Интересно почему?

Первые минут пятнадцать после их приезда она вела себя как обычно, демонстрируя сдержанное дружелюбие и независимость. Но потом, совершенно внезапно, ее будто подменили.

Быть может, причиной тому был некий загадочный лабораторный эффект? Ведь и место, и сама ситуация были просто идеальны для того, чтобы Марк ответил Аурелии взаимностью, доказав тем самым, насколько он любит Эммануэль. Продемонстрировать, что он способен любить тех, кого любит она, и несказанно ее этим обрадовать.

Осанка, манера держаться и говорить сейчас выдавали в Аурелии опытную охотницу, одержимую лишь одной, только что пришедшей в голову идеей: поймать оленя-недотрогу.

Удивленный Лукас зачарованно следил за тем, как Аурелия взяла Марка за руку и больше ее не выпускала; как она увлекла его в узкий проход между шкафами с пробирками, настолько тесный, что вдвоем они могли там поместиться, лишь плотно прижавшись друг к другу; как ей чудом удалось расстегнуть верх блузы, так что обе ее груди оказались во власти рук мужчины; как Аурелия попросила Марка обнять ее за талию и посадить на одну из полок, а сама задрала юбку, обнажив свои бесконечно длинные идеальные ноги вакханки, так резко вторгшиеся в это святилище науки; как, наконец, блаженно откинулась назад и, не зная, как еще выразить захлестнувший ее порыв страсти, закинула ноги Марку на плечи…

* * *

Доверчиво застыв в этой позе, она дожидалась реакции Марка, надеясь, что в этой череде чистых случайностей он возьмет инициативу в свои руки.

Прозрел ли он в тот момент, когда безупречные ноги коснулись его тела? Осознал ли он, что нужно было быть полнейшим тупицей, чтобы отказаться от столь соблазнительного подарка? Или, быть может, осознание того, что святая святых Лукаса наконец открылась ему, преисполнило его душу возбужденным желанием соответствовать таинственной обстановке лаборатории? Понял ли он в тот момент, что слишком долго противился доводам жены, и теперь хотел искупить свою вину?

Эммануэль заметила перемену во взгляде своего мужа. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Это был знак, предшествующий кульбиту (в прямом и в переносном смысле), который тот совершил в один прекрасный день на залитой солнцем поляне средь листвы, цветов, фруктовых деревьев и кустов ежевики.

«Только бы в нем снова не взыграла его сельская натура!» – взмолилась Эммануэль.

Краем глаза она увидела, что Жан питал те же надежды. Но Марк был в явной растерянности: лабораторные полки куда меньше привлекали его, чем шеврёзские чащи.

Тогда Лукас подумал, что, если всем присутствовавшим так уж хотелось любви, почему бы ему не помочь им перейти непосредственно к вожделенному акту.

Стараясь не думать о том, какую чепуху он несет, Лукас громко объявил своим гостям, что наверху можно посмотреть на удивительный голографический прибор и что лифт может единовременно перевозить не более трех человек.

– У него есть и другой недостаток, – добавил он, – механизм реагирует на команды, произнесенные либо моим голосом, либо голосом Эммануэль. Поэтому первыми в лифт нужно зайти Марку и Аурелии.

Эта нелепая по своей сути логика тем не менее произвела незамедлительный эффект. Не успели эти двое опомниться, как Лукас мигом отвез их к себе в апартаменты на верхнем этаже. Там он театрально хлопнул себя по лбу и воскликнул так, чтобы это звучало более-менее убедительно:

– Чуть не забыл! Мне нужно спуститься к Жану: он обещал помочь мне с починкой осциллографа.

Но прежде чем произнести команду «Down!»[62], он добавил:

– Предупреждаю, это может занять некоторое время. Располагайтесь, а мы потом к вам присоединимся.

* * *

Сорок минут спустя Эммануэль, Лукас и Жан сели в лифт, опасаясь одного и того же: уж не застанут ли они Аурелию и Марка за платоническим обсуждением искусства или чего-то подобного?

Войдя в комнату, троица с облегчением дружно вздохнула.

Однако новоиспеченным любовникам это совсем не помешало. Их буйные утехи проходили на узкой полоске ткани на полу, чью спартанскую жесткость Эммануэль несколько месяцев назад ощутила сама. Их нагота проглядывала из-под красно-черного покрывала, и это еще больше убедило Эммануэль в мысли, что цвета эти по праву считаются счастливыми.

* * *

Ликование, обуревавшее Лукаса от созерцания всеобщей эротизации, начинало его понемногу беспокоить:

«Только вот не стоит думать, что мне воздастся по заслугам!»

Это проявление скромности навело его на другую мысль:

«Облегчив Аурелии контакт с Марком, я всего лишь исполнил свой долг любовника».

Он также отметил про себя, что Жан, как соучастник, способствовал их соитию ничуть не меньше.

«Иначе это был бы просто абсурд. Каков смысл в любви без сговора? И каков интерес? Даже мазохист на такое бы не согласился!

Что же касается Эммануэль, то она продолжает получать подарки! На этот раз Марк и Аурелия подарили ей свое соитие».

Он углубился в воспоминания:

«Она на это уже и не рассчитывала. Более того, для Эммануэль это даже стало частью ее теории. Та одержимость, с которой Марк и Аурелия поддерживали дружеские отношения, отказываясь вступить в любовную связь, воспринималась ею как некая особая степень личной свободы. Так что Эммануэль отрадно было видеть, как с каждым днем их отношения становились все интимнее. Она поняла, что и у шкалы свобод есть свои сюрпризы».

Он подумал:

«Впрочем, так можно сказать и о попытках измерить любовь».

Он встрепенулся:

«Ответом на парадоксальный конфликт может быть только другой парадокс. Интуиция у Эммануэль сработала как надо! Она еще не знала, что Аурелия и Марк займутся сексом из любви к ней, но зато уже поняла, что их пример заставит меня переосмыслить мои собственные принципы, спорить с самим собой, а не с Эммануэль и друзьями!»

* * *

Лукас засмеялся. Он смеялся над остальными, но мысленно высмеивал самого себя:

«Эти заступники специально пришли сюда, чтобы поговорить о Петре, но пока еще ни слова о ней не сказали! Можно ли вообразить себе подобную рассеянность? Или это просто хитрость?

А может быть, они просто хотят убедить меня своими поступками, а не словами?

Что ж, они победили! Так или иначе, перед влюбленными всякая логика бессильна. Марк и Аурелия уже даже любовью занимаются. Им уже все ясно. А что же я? Когда друзья вчетвером пытаются объяснить, что значит любовь, я же не стану ссылаться на профессиональную этику!»

7

Не медля ни секунды, Лукас хотел поделиться своими соображениями с товарищами.

Слишком поздно! Слушать его уже никто не был в состоянии.

Эммануэль всем телом прижалась к Аурелии, при этом не отвлекая ее от объятий своего мужа: это зрелище доставляло ей небывалое удовольствие!

Если бы она не решила молчать, она бы уже давно закричала, нежно и всепрощающе:

– Долго же вы к этому шли!

Девушка скользнула губами по золотистому затылку своей подруги; зарылась лицом в ее волосы; лизнула плечо вкуса лаврового листа, точеную, будто у лани, спину, ягодицы, сжавшиеся от малейшего прикосновения: упругие полушария сначала напряглись, затвердели, а мгновение спустя стали мягкими и доступными.

Она силой раздвинула бедра, по которым еще пробегала волна сладких мурашек. Губами ей удалось достичь вожделенной вульвы, заставлявшей ее сердце биться, как в момент ее первого любовного переживания.

Член Марка был еще внутри Аурелии, однако сам он, застыв, лежал рядом с Аурелией. Почувствовав язык Эммануэль, он вынул свой пенис, чтобы девушка смогла в полной мере насладиться удивительным коктейлем из спермы и женских выделений, наполнявшим лоно восхитительной любовницы.

Эммануэль старательно слизала с обмякающего члена все остатки так любимого ею нектара, впитала каждую каплю с губ Аурелии, с клитора и – насколько хватило языка – из самой дырочки, тем самым вызвав новый взрыв сладострастных судорог подруги.

Она продолжала до тех пор, пока Аурелия вновь не кончила. Этот оргазм был другим, но по силе своей он ничем не уступал тому, что она испытала с Марком.

Кстати, о Марке. Неожиданно Эммануэль почувствовала, что хочет его, и взяла в рот его член.

Он взмолился о передышке. «Ну уж нет! – решила она. – Он ее не получит». Да и сам Марк понимал, что любовное искусство его жены не оставит ему ни единого шанса!..

Марк стоически терпел сладкую сексуальную пытку, пока Эммануэль не превратила его член в настоящую дубину.

* * *

За все это время никто не проронил ни слова. Аурелия первой нарушила молчание, просто чтобы вслух произнести то, о чем думала ее любовница:

– Жан! Почему бы тебе к нам не присоединиться?

На самом деле и Жан, и Марк уже давно мечтали об этом.

Они проникли в Эммануэль одновременно. Разумеется, Жан принял меры предосторожности, вошедшие у него в привычку еще с тех пор, когда Эммануэль потеряла с ним девственность. Тогда она пела ему одну песенку, запомнившуюся ей со школьных лет. Заканчивалась она так:

О, неприступный мой замок,

Тот парень, что проник в твое сердце,

Явился к тебе на рассвете,

Так открой ему переднюю дверцу.

А ежели дня тебе мало

И хочет любви твое здание,

Будь с ним поласковей, замок,

Открой ему дверцу заднюю!

В ходе их совместной жизни эта практика казалась ей особенно привлекательной. И все же ей стоило немалых усилий сдержать крик боли, когда она почувствовала, как два члена с равным рвением входят в нее сзади и спереди.

Тело ее протестовало, однако разум победоносно ликовал, так что телу пришлось подчиниться. Вот оно – неопровержимое доказательство пользы хороших семейных традиций: оба ее мужа стали единым целым!

* * *

Вскоре она подстроилась под синхронные движения супругов и даже начала получать удовольствие. И вот уже в ее голову пришла новая затея: почему бы не добавить к их двухплоскостным утехам третье измерение? Не оставить ни одного пустого отверстия!

Но Лукас уже обнимал Аурелию. Отвлекать их она не собиралась. Ей вообще не хотелось предпринимать каких-либо активных действий:

«Я даю другим возможность найти вдохновение в моем теле!»

Как-то раз ее портретистка уже сумела распознать эти порочные желания. Ей оставалось лишь прочувствовать этот жест, что превращает простую картину в настоящий шедевр.

Аурелия помогла члену Лукаса проскользнуть в рот Эммануэль.

Затем в одну руку она взяла свою грудь, в другую – грудь Эммануэль, и ей показалось, что она ласкает одну и ту же женщину.

* * *

Впервые за всю свою жизнь Эммануэль ни о чем не думала.

Почти ни о чем.

8

Два дня спустя обстановка в Марамуйе претерпела некоторые изменения.

Аппаратура все еще была там, но платформы, на которых она была установлена, теперь поставили на рельсы и расположили почти по всему периметру лаборатории, освобождая в центре помещения свободное пространство. Там и сям были расставлены разномастные стулья и табуреты, правда, никто ими не пользовался.

Взволнованные, возбужденные или делано спокойные, Пэбб, Жан, Марк, Эммануэль и все остальные неуклюже переминались с ноги на ногу. Все молчали, а если и говорили, то исключительно шепотом.

Лукас не хотел раздувать лишней шумихи вокруг полупрозрачного яйцеобразного предмета, которому предстояло стать концом и началом жизни Петры. Поэтому крошечная капсула с дозой препарата одиноко посверкивала на большом (пожалуй, слишком большом для нее) фарфоровом баке.

Несмотря на ее вполне безобидный вид, взгляды присутствовавших то и дело возвращались к капсуле, и в них было не меньше беспокойства, чем в глазах заложников, следящих за гранатой в руке террориста.

Не хватало лишь Аурелии. Она вызвалась самолично привести Петру.

В назначенный срок Лукас распахнул двери, и почти тотчас порог пересекла Аурелия.

Она была одна.

Девушка обвела взглядом каждого из присутствовавших, а затем разразилась рыданиями.

– Петра умерла. Вчера вечером ее закололи ножами какие-то уличные хулиганы.

Ужас, смятение, скорбь отобразились на лицах, ставших вдруг пепельно-серыми, как у жертв извержения вулкана.

Аурелия добавила чуть слышно, сдавленным голосом:

– Убийцы даже не попытались бежать. Они заявили, что, если бы Петра одевалась и вела себя как все, с ней бы ничего не случилось.

* * *

Двое из присутствующих в зале смогли одновременно перебороть сковавшее их оцепенение.

Лукас, мертвенно-бледный от гнева, закричал:

– Вот она, несправедливость! Они убьют всех, кто хоть как-то отличается от общей толпы!

Недослушав его, Эммануэль сняла с себя платье и разорвала его надвое.

Затем с быстротой молнии она метнулась к фарфоровому баку, схватила капсулу гелиака 3і, положила ее на язык и проглотила.

* * *

Наступил бесконечно долгий миг ее преображения, ее новой свободы.

Примечания

1

Парки – три богини судьбы в древнеримской мифологии: Нона (Nona) – тянет пряжу, прядя нить человеческой жизни, Децима (Decima) – наматывает кудель на веретено, распределяя судьбу, а Морта (Morta) – перерезает нить, заканчивая жизнь человека. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания переводчика).

2

Из поэмы Поля Валери «Юная Парка», перевод Р. Дубровкина.

3

Строчка из поэмы Поля Валери «Юная Парка».

4

Фильм Луиса Бунюэля (1977). В главных ролях Фернандо Рей и Кароль Буке. (Прим. ред.).

5

Муштабель – приспособление, которое используют живописцы, чтобы поддерживать правую руку при работе над мелкими деталями картины.

6

Verga (ит.) – прут, рея, половой орган.

7

В июне 1981 года японец Сагава выстрелом из карабина убил свою любовницу – голландскую студентку Рене Хартевильт. Потом он аккуратно разрезал тело подруги на куски и часть из них съел.

8

Стихотворение Поля Валери «Юная Парка», перевод Б. К. Лившица.

9

Буквальный перевод с французского.

10

«Непревзойденная Венера соединила женские половые органы и сделала один из них похожим на мужской…» А эпиграмма древнеримского поэта Марка Валерия Марциала выглядит так: «Inter se geminos audes committere cunnos mentiturque virum prodigiosa Venus». Это означает: «Женским местом о женское место ты трешься и трешься, и превращает тебя в мужа преступная страсть» (перевод Ф. А. Петровского).

11

Лилит – первая жена Адама в каббалистической теории. Согласно преданиям, расставшись с Адамом, Лилит стала злым демоном, убивающим младенцев. Также утверждается, что Лилит стала женой Сатаны. Ее сравнивают со змеем, и она якобы постоянно плодилась – от ворованной мужской спермы.

12

Так называемое «девственное размножение», одна из форм полового размножения организмов. (Прим. ред.)

13

Элетер Ирене Дюпон де Немур (1771–1834) – химик и промышленник, основатель и первый президент фирмы «Дюпон», крупнейшей химической компании в мире. (Прим. ред.)

14

Le Petit Robert и Le Grand Robert – французские толковые словари. Дословно: «Маленький Робер» и «Большой Робер».

15

Пьер Пуалан – знаменитый парижский булочник, открывший свою первую пекарню в 1932 году.

16

Святая Маргарита Мария Алакок (1647–1690) – французская монахиня, учредительница культа «Святейшего Сердца Иисуса». (Прим. ред.)

17

Панье (фр. panier – «корзина») – каркас из ивовых или стальных прутьев или из пластин китового уса для придания пышности женской юбке. В России и Германии подобные каркасы назывались фижмами.

18

Пьер Луи, «Песни Билитис». Это произведение, изданное в 1894 году, первоначально представлялось как перевод на французский язык поэмы до тех пор неизвестной древнегреческой поэтессы Билитис из окружения Сапфо.

19

Гелиакический восход – первый восход небесного светила (звезды или планеты), непосредственно перед восходом Солнца, после некоторого периода невидимости («восход в лучах утренней зари»).

20

Картезианство – направление в истории философии, идеи которого восходят к Декарту. Для картезианства характерны скептицизм, рационализм, критика предшествующей схоластической философской традиции. Помимо этого картезианство характеризуется последовательным дуализмом – предельно четким разделением мира на две самостоятельные (независимые) субстанции: протяженную и мыслящую, при этом проблема их взаимодействия в мыслящем существе оказалась в принципе неразрешимой в рамках учения самого Декарта. Для картезианства характерно также развитие рационалистического математического (геометрического) метода. (Прим. ред.)

21

Белая дыра – гипотетический физический объект во Вселенной, в область которого ничто не может войти. Белая дыра является временно́й противоположностью черной дыры.

22

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 26 гл. (Прим. ред.)

23

Бодхисатва – буквально: «существо, стремящееся к пробуждению». В буддизме это существо (или человек), которое приняло решение стать буддой для блага всех существ. Побуждением к такому решению считают стремление спасти все живые существа от страданий и выйти из бесконечности перерождений – сансары.

24

Поль Валери, «Юная Парка». Перевод Б. К. Лившица.

25

Армиллярная сфера – астрономический инструмент, употреблявшийся для определения координат небесных светил. Ее изобретение приписывают древнегреческому ученому Эратосфену (III век до н. э.).

26

Тихо Браге (1546–1601) – датский астроном, астролог и алхимик эпохи Возрождения, который первым в Европе начал проводить систематические и высокоточные астрономические наблюдения, на основании которых Кеплер вывел законы движения планет.

27

Биохимический процесс, протекающий под воздействием ферментов. Часто используется в пивоварении. (Прим. ред.)

28

Колофон – текст на последней странице рукописной или старинной печатной книги, в котором сообщаются данные об авторе, времени и месте создания этого произведения.

29

Цицеро – типографский шрифт, кегль которого равен 12 пунктам (4,23333… мм).

30

Боргес – типографский шрифт, кегль которого равен 9 пунктам (примерно 3,38 мм). Применяется главным образом для набора газетного текста.

31

Oxygarum (греч.) – рыбный соус с уксусом.

32

Chevrette в переводе с французского – это «козочка», Marrante – «смешная» или «забавная», а Isis (Исида) – это одна из величайших богинь древности, ставшая образцом для египетского идеала женственности и материнства.

33

Курос – древнегреческая статуя, изображающая обнаженного юношу.

34

Андрогин – человек, наделенный внешними признаками обоих полов, объединяющий в себе оба пола либо лишенный каких бы то ни было половых признаков. Человек, который чувствует себя и мужчиной, и женщиной.

35

Дословно это переводится как «свинская нищета», но в итальянском языке это выражение используется в качестве ругательства «черт подери!».

36

Закись азота – соединение с химической формулой N_2O. Иногда его называют «веселящим газом» из-за производимого им опьяняющего эффекта.

37

Огонь святого Антония (Антониев огонь) – так называют отравление человека и животных алкалоидами спорыньи, попавшими в муку из зерен ржи, зараженных склероциями. Алкалоиды вызывают сокращения мышц. Большие их дозы приводят к мучительной смерти, а малые – к сильным болям, умственным расстройствам, агрессивному поведению.

38

В деревне Алезья (в районе современного Дижона) в 52 году до н. э. Верцингеторикс, предводитель галлов, поднял восстание против Юлия Цезаря и два месяца держал осаду против римлян, пока его люди не оказались на грани голодной смерти. Лишь после этого он сдался, был отправлен в Рим и там отравлен.

39

Лалибэла – город на севере Эфиопии. Одно из святых мест страны, центр паломничества. В отличие от Аксума, почти все жители Лалибэлы являются христианами. В свое время Лалибэла должна была стать Новым Иерусалимом в ответ на захват Иерусалима мусульманами.

40

Суккуба – в средневековых легендах так называлась демоница, посещающая ночью молодых мужчин и вызывающая у них сладострастные сны.

41

Мелюзина – фея из кельтских и средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба от талии и ниже, иногда с двумя хвостами.

42

Приапизм – длительная, обычно болезненная эрекция, не связанная с половым возбуждением.

43

Зебу – подвид дикого быка, распространенный на территории Индийского субконтинента.

44

Дабтара – разновидность эфиопского белого духовенства.

45

Табернакль – в католических храмах сооружение для хранения предметов религиозного поклонения, чаще всего богато украшенное (резьбой, скульптурными изображениями).

46

«Прелесть, которая не должна». Строка на старофранцузском языке, заимствованная из средневековых сказов о Мелюзине – фее, духе свежей воды в святых источниках и реках. Ее часто изображали в виде женщины-змеи или женщины-рыбы, иногда с двумя хвостами.

47

Сукияки – блюдо японской кухни, главным компонентом которого традиционно являются тонко нарезанные ломтики говяжьего мяса.

48

Тэмпура – популярная категория блюд японской кухни из рыбы, морепродуктов и овощей, приготовленных в кляре и обжаренных во фритюре.

49

Сёрен Обю Кьеркегор (1813–1855) – датский философ, протестантский теолог и писатель.

50

Саронг – национальная одежда малайцев или индонезийцев.

51

Апсара – полубожественное женское существо в индуистской мифологии.

52

Песнь песней – каноническая книга Ветхого Завета, приписываемая царю Соломону. В настоящее время обычно толкуется как сборник свадебных песен без единого сюжета (возможно, воспроизводящий структуру свадебных обрядов), но может интерпретироваться и как история любви царя Соломона и девушки Суламиты либо как противопоставление чистой любви Суламиты к пастуху и участи женщин в гареме Соломона.

53

Риманова геометрия – это раздел дифференциальной геометрии, главным объектом изучения которого являются римановы многообразия, то есть гладкие многообразия с дополнительной структурой.

54

Вот в чем вопрос (англ.).

55

Стихотворение Теофиля Готье «Искусство». Перевод с французского В. М. Кормана.

56

«У нас есть все время мира» – музыкальная тема из кинофильма о Джеймсе Бонде и популярная песня Луи Армстронга.

57

Пентесилея – царица амазонок в древнегреческой мифологии.

58

Уистити – обезьяна южно-американского семейства игрунков.

59

Pousse-cafe (фр.) – рюмка ликера или коньяку к черному кофе.

60

Торквес – кельтское украшение: шейное кольцо с несомкнутыми концами.

61

На живых существах (лат.).

62

«Вниз!» (англ.)

Content

Эммануэль Арсан
Эммануэль. Верность как порок

Часть первая Хочу, чтобы мое тело принадлежало всем

I. Обнаженная красота

1

2

3

4

5

6

7

II. Муж моего детства

1

2

3

4

5

6

7

III. Марамуй

1

2

3

4

5

6

7

IV. Кратчайший путь к Шеврёзу

1

2

3

V. Планета для четырех солнц

1

2

3

4

5

Часть вторая Брак в необыкновенном мире

I. Оксигарум, моя любовь

1

2

3

4

5

6

II. Пастушка из Лалибэлы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

III. Прелесть, которая не должна

1

2

3

4

5

IV. Идеальные тела

1

2

3

4

V. Бесконечное число градусов свободы

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания