Ладлэм Роберт

Уик-энд

Глава первая

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОЛДЕНЬ

1

Сэддл-Уолли, что в Нью-Джерси, можно было бы назвать классической Деревней.

Торговцы недвижимостью, прислушиваясь к сигналам тревоги, которые подавали задыхающиеся в городах и, в частности, в Манхэттене представители высших слоев среднего класса, обнаружили наконец Деревню, первые лесистые акры которой были заложены в конце тридцатых годов.

Надпись на белоснежном дорожном знаке, выполненном в виде щита, гласила:

«СЭДДЛ-УОЛЛИ

Поселение основано в 1862 году.

Добро пожаловать»

«Добро пожаловать» было выполнено куда более мелкими буквами по сравнению с остальными, потому что на самом деле в Сэддл-Уолли не очень-то жаловали пришельцев, всех этих воскресных водителей, что приезжают поглазеть на обитателей Деревни. Две полицейские машины Сэддл-Уолли патрулировали по воскресеньям окрестные дороги.

Хотелось бы также отметить, что на дорожном знаке было написано не

«СЭДДЛ-УОЛЛИ, НЬЮ-ДЖЕРСИ»

и даже не

«СЭДДЛ-УОЛЛИ, Н.-Д.»

а просто —

«СЭДДЛ-УОЛЛИ».

Для обитателей Деревни не было выше власти, чем они сами. Они жили спокойно, в полной безопасности, отгороженные от всего мира.

В один из таких воскресных дней прошедшего июля патрульная машина Сэддл-Уолли проявляла исключительную, из ряда вон выходящую активность. Белый автомобиль с синей полосой курсировал по селению на скорости чуть большей, чем обычная. Он пересек Деревню вдоль и поперек, подъезжая близко к домам и не оставляя без внимания обширные ухоженные посадки, находящиеся сбоку, сзади и спереди домов.

Некоторые из обитателей Сэддл-Уолли поднимали глаза на эту обыкновенную патрульную машину, не проявляя, впрочем, излишнего любопытства — полиция занималась привычным делом.

Так оно и должно быть.

Джон Таннер, надев старые теннисные шорты и вчерашнюю рубашку, в кроссовках на босу ногу, приводил в порядок свой гараж на две машины, краем уха прислушиваясь к голосам у бассейна. Его двенадцатилетний сын Реймонд пригласил друзей, и Таннер периодически выходил на дорожку, откуда ему был виден задний двор с бассейном и веселящиеся ребята. Честно говоря, он выходил только тогда, когда ребячий гам переходил в разговор или у бассейна наступало молчание.

Эллис, жена Таннера, с занудной регулярностью спускалась из кухни в гараж и давала мужу указания, что надо выбросить. Джон упорно хранил даже совершенно негодные, давно отслужившие вещи, и в результате в гараже накопились кучи барахла. На этот раз Эллис ткнула пальцем в сломанную газонокосилку, которая вот уже несколько недель подпирала заднюю стенку гаража.

Джон понял, что означал ее жест.

— Я водружу ее на кучу мятого железа, — сказал он, — и продам в музей современного искусства. Как память о былых тяготах. Досадовый период.

Эллис Таннер рассмеялась. Ее муж машинально отметил, что, несмотря на проведенные вместе годы, ее смех все так же волнует его.

— А я бы отволокла ее на угол. В понедельник ее заберут. — Эллис ткнула ногой реликвию.

— Ладно. Так я и сделаю.

— Да ты по пути передумаешь.

Ее муж взвалил газонокосилку на разбрызгиватель фирмы «Бриггс и Страттон», а Эллис любовно посмотрела на маленький «Триумф», которым она гордилась, воспринимая его как показатель «социального статуса». Когда Джон покатил свой груз по дорожке, правое колесико соскочило. Они рассмеялись, теперь уже вместе.

— Тебе явно придется иметь дело с музеем.

Подняв глаза, Эллис оборвала смех. В сорока ярдах от их дома на Орчард-драйв медленно разворачивалась патрульная машина.

— Сегодня спецслужба не спускает глаз с мирных крестьян, — сказала она.

— Что? — Таннер старался приладить колесо на ось.

— Лучшие люди Сэддл-Уолли трудятся не покладая рук. Сегодня они уже во второй или третий раз проехали мимо нас.

Таннер глянул на медленно ползущую патрульную машину. Водитель, полицейский Дженкинс, встретился с ним взглядом, но не кивнул ему в знак приветствия, не махнул рукой. Он даже не подал виду, что они знакомы. А ведь они были приятелями, если не друзьями.

— Может, прошлым вечером собака лаяла слишком громко?

— Няня ничего не сказала.

— Не хватало еще, чтобы она за полтора доллара и тишину тебе наводила.

— Ты бы лучше оттащил это вниз, мой дорогой. — С полицейской машины Эллис переключила внимание на более важный предмет. — Когда отлетает колесо, за дело должен браться глава семьи. Я посмотрю, что там дети делают.

Таннер, толкая перед собой разбрызгиватель, спустился по дорожке до поворота, который был от него примерно в шестидесяти ярдах. Яркие отблески заставили его зажмуриться. Орчард-драйв, уходившая к западу, слева огибала рощицу. В нескольких сотнях футов, как раз напротив изгиба дороги, размещались ближайшие соседи Таннеров — Скенланы.

Яркие блики были отражением солнца в окнах патрульного автомобиля. Он стоял на краю дороги.

Двое полицейских сидели, повернувшись и глядя в заднее окно, и он не сомневался, что они смотрели на него. Он застыл всего на пару секунд. Затем двинулся прямо к машине. Двое полицейских повернулись, включили двигатель, и машина сорвалась с места.

Таннер с удивлением следил за автомобилем, пока он не скрылся из виду. Потом вернулся в дом.

Полицейская машина Сэддл-Уолли направилась к Пичтри-лайн, где, развернувшись, продолжила патрулирование.

Ричард Тремьян с удовольствием вдыхал кондиционированный воздух гостиной, наблюдая, как «Мет» забивает шестой мяч. Занавеси на большом овальном окне были отдернуты.

Внезапно Тремьян встал и подошел к окну. Мимо опять проезжала патрульная машина. Только на этот раз она еле ползла.

— Эй, Джинни! — позвал он жену. — Иди-ка на минутку сюда.

Вирджиния Тремьян изящно сбежала по трем ступенькам, что вели в гостиную.

— В чем дело? Надеюсь, ты звал меня не для того, чтобы сообщить, как твои «Меты» или «Джеты» что-то там забили?

— Когда мы прошлым вечером были у Джона с Эллис… у нас все было в порядке? Я хочу сказать, мы не очень орали… или что-то там такое?

— Оба вы были пьяны в стельку. Но вели себя в общем пристойно. А что?

— Я-то знаю, как мы надрались. Была жутко тяжелая неделя. Но мы ничего такого не откалывали?

— Конечно, нет. Юристы и журналисты должны быть просто образцами добропорядочности. Почему ты спрашиваешь?

— Эта чертова полицейская машина уже в пятый раз проезжает мимо нас.

— Ох! — Вирджиния почувствовала, что желудок у нее сжало спазмой. — Ты уверен?

— При свете эту машину не спутаешь ни с какой другой.

— Нет, я хочу сказать, что… Ты говорил, что была тяжелая неделя. А не мог ли тот противный человек попытаться…

— О Господи, конечно же, нет. Я же говорил тебе, чтобы ты все выкинула из головы. Он просто крикун. И слишком близко все принимает к сердцу. — Тремьян продолжал смотреть в окно. Патрульной машины уже не было видно.

— Но ведь он может угрожать тебе. Ты сам говорил, что может. Он сказал, что у него есть связи…

Медленно повернувшись, Тремьян уставился на жену.

— У всех у нас есть связи, не так ли? Даже в Швейцарии, не так ли?

— Дик, прошу тебя. Это совершенный абсурд.

— О, конечно. Итак, машины уже не видно… Может, и впрямь пустяки. Они к нам подкатывались в октябре. Скорее всего приценивались к нашему дому. Подонки! Они могут выложить куда больше, чем я заработал за пять лет после юридического колледжа.

— Я думаю, что ты просто немного не в себе. Мне так кажется. — Вполне возможно, что ты и права.

Вирджиния внимательно смотрела на мужа. Он продолжал стоять спиной к ней, глядя в окно.

— Служанка хочет в среду взять выходной. Мы поедим где-нибудь вне дома, хорошо?

— Безусловно. — Он не поворачивался.

Его жена вышла в холл. Глянув из-за плеча на мужа, она увидела, что он тоже смотрит на нее. На лбу его блестели капли пота. А в комнате было прохладно.

Патрульная машина Сэддл-Уолли направилась к востоку, к пересечению с трассой № 5, основной магистралью, которая вела к Манхэттену, что лежал в двадцати пяти милях отсюда. Они остановились у дороги, наблюдая за съездом 10-А. Полицейский, сидевший справа от водителя, достал бинокль и принялся внимательно изучать машины, поворачивающие с дороги. В бинокле были линзы фирмы «Цейс-Икон».

Через несколько минут он прикоснулся к руке Дженкинса, и тот глянул через открытое окно. Протянув руку, он взял у напарника бинокль, чтобы получше рассмотреть автомобиль, на который обратил внимание второй патрульный. Он сказал лишь одно слово:

— Похоже…

Снявшись с места, Дженкинс двинулся к югу. Он включил рацию.

— Вызывает вторая машина. Направляемся к югу по Регистер-роуд. Сидим на хвосте у зеленого «форд-седана». Нью-йоркский номер. Набит ниггерами…

Из наушника раздались скрипучие звуки:

— Машина-два, вас понял. Гоните их к чертовой матери.

— Так и сделаем. Не потей. Конец связи.

Затем патрульная машина развернулась и по длинной пологой дороге выехала на автотрассу. Очутившись на ней, Дженкинс выжал акселератор до полу, и машина понеслась по гладкому полотну дороги. Через минуту на спидометре было уже девяносто две мили.

Через четыре минуты патрульная машина сбросила скорость и описала пологую дугу. В нескольких сотнях ярдов от того места, где она развернулась, стояли две алюминиевые телефонные будочки, в металлических каркасах и стеклах которых отражалось жаркое июльское солнце.

Полицейские остановились рядом с будочками, и напарник Дженкинса вылез.

— У тебя есть мелочь?

— Ну ты даешь, Макдермотт! — засмеялся Дженкинс. — Ты пятнадцать лет в полиции, и никогда у тебя нет мелочи, чтобы позвонить!

— Да ладно тебе. И куда это завалился тот никель с головой индейца?

— Держи. — Дженкинс вытащил из кармана монетку и протянул ее Макдермотту. — Когда-нибудь ты из-за этого сорвешь операцию.

— Вот уж не думаю. — Распахнув блеснувшую на солнце скрипучую дверь, Макдермотт вошел в будку и, набрав ноль, вышел на оператора. В застоявшемся воздухе телефона-автомата было так жарко, что он придерживал дверь ногой.

— Я подъеду к развороту! — крикнул Дженкинс из окна. — Подхвачу тебя на другой стороне.

— О’кей… Оператор? Оплаченный звонок в Нью-Хэмпшир. Код района три-один-два. Номер шесть-пять-четыре-ноль-один. Фамилия Маклизер.

Он не ошибся ни в одном слове. Макдермотт просил соединить его с Нью-Хэмпширом, и оператор принял заказ. Тем не менее оператор не мог знать, что после набора этого номера в штате Нью-Хэмпшир не зазвонит ни один телефон. В подземном комплексе зданий, куда стекались тысячи и тысячи вызовов, придет в действие одно крохотное реле, на четверть дюйма сдвинув маленькую магнитную защелку, после чего вызов направится совсем по другому пути. Связь состоялась — и в двухстах шестидесяти милях к югу от Сэддл-Уолли, в Нью-Джерси, раздался не звонок, а тихое жужжание телефонного зуммера.

Телефон стоял во втором этаже здания из красного кирпича, расположенного в пятидесяти ярдах от двенадцатифутовой изгороди, находящейся под напряжением. Здание это было одним из десяти, представлявших в совокупности единый комплекс. Изгородь была почти не видна в густой листве окружавшего леса. Местность эта располагалась в Маклине, Вирджиния. И комплекс принадлежал Центральному Разведывательному Управлению — изолированный, охраняемый и как бы застывший в покое.

Человек, сидя за столом в кабинете второго этажа, вздохнув, потушил сигарету. Он нетерпеливо ожидал этого звонка. С удовлетворением отметив, что крохотные катушки записывающего устройства автоматически пришли в действие, он снял трубку.

— Говорит Эндрю. Да, оператор, все в порядке.

— Маклизер на проводе, — донеслись до него слова, источник которых якобы был в Нью-Хэмпшире. — Все подозреваемые на месте. Семейство Кардоне только что вернулось из аэропорта Кеннеди.

— Нам сообщили, что они приземлились…

— Тогда какого черта надо было их тут выслеживать?

— Это опасная трасса. Он мог попасть в аварию.

— В воскресенье днем?

— Так же как и в любое другое время. Вам известна статистика происшествий на этой дороге?

— Справьтесь со своим чертовым компьютером…

Эндрю пожал плечами. Полевых агентов вечно раздражает то одно, то другое.

— Насколько я вас понял, все трое подозреваемых в наличии. Так?

— Так. Таннеры, Тремьяны и Кардоне. Все на месте. Первые двое довольно взволнованны. Через несколько минут мы отправляемся к Кардоне.

— Что-нибудь еще?

— Пока нет.

— Как поживает ваша жена?

— Дженкинсу везет. Он холостяк. Лилиан продолжает приглядываться к этим домикам, один из которых хочет приобрести.

— Ну, уж не с вашей зарплатой, Макдермотт.

— Об этом я ей и говорю. Она толкает меня на порочный путь.

Эндрю тут же отреагировал на неудачную шутку Макдермотта:

— Вы мне уже вторично напоминаете о вашей зарплате.

— Не может быть… Это все Дженкинс. Будьте на связи.

Джозеф Кардоне описал дугу и остановил «кадиллак» у каменных ступенек, ведущих к массивной дубовой двери своего дома. Выключив двигатель, он потянулся, упершись локтями в крышу машины, и, вздохнув, разбудил своих мальчишек шести и семи лет. Третий ребенок, девочка лет десяти, читала книжку комиксов.

Рядом с Кардоне сидела его жена Бетти. Она глянула из окна на их дом.

— Хорошо путешествовать, но еще лучше вернуться домой.

Кардоне засмеялся и положил крупную руку на плечо жены.

— Ты-то должна это знать.

— Так я и делаю, Джой.

— Еще бы. Ты говоришь это каждый раз, когда мы снова возвращаемся. Слово в слово.

— У нас прекрасный дом.

Кардоне распахнул дверцу.

— Эй, Принцесса… Вытаскивай братьев и помоги матери справиться с багажом. — Кардоне выдернул ключ зажигания и направился к багажнику. — А где Луиза?

— Скорее всего ее не будет до среды. Мы же приехали на три дня раньше. И я отпустила ее.

Кардоне вздохнул. Мысль о том, что готовить будет жена, не обрадовала его.

— Давай поужинаем сегодня где-нибудь…

— Так и так придется. Слишком долго размораживать продукты. — Вынимая из сумочки ключик, Бетти Кардоне поднялась по ступенькам парадного входа.

Джой не стал больше ни о чем спрашивать. Он любил поесть, но ему решительно не нравились кулинарные опыты жены. Респектабельные дамы из богатых семей Честнат-хилла, конечно же, не могут автоматически перенять опыт добрых старых итальянских мам из Филадельфии.

Примерно через час работы центрального кондиционирования воздух в доме, застоявшийся за две недели, снова обрел свежесть. На такие вещи он обращал особое внимание, ибо именно они в совокупности способствовали его успехам — и положению в обществе, и финансовому благосостоянию. Выйдя на переднее крыльцо, он окинул взглядом большую лужайку перед домом с огромным ивовым деревом, возвышавшимся в центре. Садовники содержат все в идеальном порядке. Так и должно быть. Получают они у него более чем достаточно.

Внезапно она снова появилась. Эта патрульная машина. Когда они съехали с трассы, она уже третий раз попалась ему на глаза.

— Эй, вы! Притормозите-ка!

Двое полицейских в машине быстро переглянулись, проезжая мимо. Но Кардоне успел добежать до поворота.

— Эй!

Патрульная машина остановилась.

— Да, мистер Кардоне?

— Что это тут полиция разъездилась? Какие-то неприятности в округе?

— Нет, мистер Кардоне. Сейчас время отпусков. Поэтому мы и изменили наш обычный маршрут, контролируя возвращение жителей. Мы приступили к патрулированию с полудня и просто хотели убедиться, что у вас все в порядке. Так что ваш дом мы из списка вычеркиваем.

Джой пристально смотрел на полицейских. Он знал, что они лгут, и полицейские понимали, что он об этом догадался.

— Вы честно отрабатываете свои деньги.

— Делаем все, что в наших силах, мистер Кардоне.

— Не сомневаюсь.

— Всего хорошего, сэр. — И патрульная машина сорвалась с места.

Джой смотрел ей вслед. Он не собирался показываться в офисе до середины недели, но теперь ему придется менять свои планы. Утром надо бы съездить в Нью-Йорк.

Во второй половине воскресного дня, примерно между пятью и шестью, Таннер уединился в своем кабинете, стены которого были обшиты дубовыми панелями, и сел перед тремя телевизорами, одновременно наблюдая за тремя разными интервью на их экранах.

Эллис знала, что ее мужу надо просматривать их. Он был директором отдела новостей большой телекомпании, и это было частью его обязанностей — быть в курсе дела. Но Эллис всегда казалось, что, когда человек сидит в полуосвещенной комнате, одновременно глядя в три телевизора, в этом есть что-то мрачновато-серьёзное, и она неизменно поддразнивала его.

Сегодня Таннер напомнил жене, что следующее воскресенье у них будет занято — приедут Остерманы, Берни с Лейлой, и ничто не должно помешать им хорошо провести у них уик-энд. Но теперь он сидел в затемненной комнате, прекрасно зная, что ему предстоит увидеть.

У каждого директора службы новостей есть своя любимая программа — та, которой он уделяет наибольшее внимание. Для Таннера это было шоу Вудворда: те полчаса каждое воскресенье, в течение которых лучший комментатор и аналитик делового мира интервьюировал кого-нибудь — чаще всего какую-то видную личность, имя которой постоянно мелькало в заголовках газет.

Сегодня Чарльз Вудворд беседовал с чиновником из Государственного департамента, заместителем Государственного секретаря Ральфом Аштоном. Оказалось, что на самого секретаря внезапно свалились неотложные дела, так что пришлось привлекать Аштона.

Со стороны Госдепа это, конечно, была ошибка. Аштон слыл не особо умным и скучноватым бывшим бизнесменом, главное достоинство которого составляло умение делать деньги. Трудно ошибиться больше, чем дав ему возможность выступать в роли представителя администрации. Разве что на это имелись свои мотивы.

Вудворду предстояло распять его.

Слушая пустые уклончивые ответы Аштона, Таннер представлял себе, как через полчаса куча людей в Вашингтоне кинется звонить друг другу. Предельно вежливые интонации вопросов Вудворда не могли скрыть его растущего презрения к заместителю Государственного секретаря. Чувствовалось, что как журналист он уже на пределе раздражения, скоро в его тоне появятся ледяные нотки, и тогда от Аштона полетят ошметки. Сделано все это будет, конечно, очень вежливо, но от Аштона он оставит мокрое место.

Такие сцены Таннер всегда воспринимал с чувством внутреннего смущения.

Он включил звук на втором экране. Скучным гнусавым голосом комментатор рассказывал о подноготной представителя Ганы в ООН, с которым изъявила желание познакомиться группа специалистов. Черный дипломат взирал на мир с таким выражением лица, словно его тащат на гильотину.

Дискуссией тут и не пахло.

Третья программа выглядела получше, но и она была далека от совершенства. Остроты тут тоже не хватало.

Таннер решил, что с него хватит. Ему и без того есть о чем беспокоиться, а запись передачи Вудворда он просмотрит утром. Было только двадцать минут шестого, и бассейн еще освещало солнце. Он слышал голос дочери, вернувшейся из клуба. Реймонд долго и неохотно прощался с друзьями. Теперь семья была в сборе. И, наверное, вся троица сидит и ждет, когда он закончит просмотр и разожжет жаровню для приготовления стейков.

Он должен удивить их.

Выключив телевизоры, он положил блокнот и карандаш на стол. Теперь можно и выпить.

Таннер открыл двери кабинета и прошел в гостиную. Через заднее окно он видел, как Эллис играет с детьми в догонялки около бассейна. Они смеялись, и в их голосах было столько радости!

Эллис заслужила ее. Господи, вот она-то ее заслужила!

Он смотрел на жену. Увернувшись от рук восьмилетней Джаннет, которая была готова поймать ее, она прыгнула — носочки в струнку — в бассейн.

Потрясающе. Они были женаты десять лет, но он любил свою жену больше, чем в первые годы.

В памяти у него всплыла патрульная машина, но он отогнал эти мысли. Полицейские скорее всего искали уединенное местечко, чтобы побездельничать и спокойно послушать репортаж о бейсбольном матче. Он слышал, что в Нью-Йорке полисмены горазды на такие штуки. Почему же они не могут точно так же вести себя и в Сэддл-Уолли? Тут куда спокойнее, чем в Нью-Йорке.

Может, Сэддл-Уолли самое спокойное место в мире. И безопасное. Во всяком случае, в тот обычный воскресный день Таннер был в этом уверен.

2

Ричард Тремьян выключил свой телевизор через десять секунд после того, как у себя дома Таннер выключил все три. Нет сомнения, что «Меты» выиграли эту встречу.

Головная боль оставила его, унеся с собой и раздражение. Джинни была права, подумал он. Просто он переутомился. И нет смысла срывать свои чувства на семье. Куда лучше стал ощущать себя и желудок. Немного перекусить — и все будет в полном порядке. Может, позвонить Джону с Эллис, и, пригласив Джинни, поплавать в бассейне у Таннеров.

Джинни постоянно донимала его вопросами, почему бы и им не завести свой бассейн. Ведь доходы у него в несколько раз больше, чем у Таннеров. Ни для кого это не секрет. Но Тремьян не был расположен лишний раз демонстрировать свое благополучие.

Собственный бассейн может стать многозначительным символом успеха. Слишком многозначительным для его сорока четырех лет. Хватит и того, что они перебрались в Сэддл-Уолли, когда ему минуло только тридцать восемь. В этом возрасте он мог позволить себе дом стоимостью в семьдесят четыре тысячи долларов. И сразу же выплатил пятьдесят тысяч. Бассейн может подождать до какой-нибудь полукруглой даты, скажем, до того дня, когда ему исполнится сорок пять.

Конечно, публика — точнее, его клиенты — не знала, что он окончил Йельский юридический колледж в первой пятерке своего выпуска, прошел утомительную стажировку в должности мелкого клерка и три года назад, заняв нижнюю ступеньку на лестнице своей нынешней фирмы, стремительно пошел вверх, после чего у него и появились настоящие деньги. И потекли они, надо признать, сплошным потоком.

Тремьян вышел в патио. Джинни и их тринадцатилетняя дочь Пегги подрезали кусты роз. Задний двор, занимавший примерно пол-акра, был тщательно ухожен. Повсюду росли цветы. Джинни проводила почти все свободное время в саду, который был и ее призванием, и хобби — конечно, после секса. Ничто не может быть лучше секса, подумал ее муж, непроизвольно хмыкнув.

— Наконец-то! Разрешите предложить вам руку! — сказал Тремьян, приближаясь к жене с дочерью.

— Никак, ты себя лучше чувствуешь, — улыбаясь, сказала Вирджиния.

— Посмотри, папа! Разве не прелесть? — Дочь держала букет красных и желтых роз.

— Просто прекрасны, радость моя.

— Дик, я говорила тебе? На следующей неделе с восточного побережья прилетают Берни и Лейла. Они будут тут в пятницу.

— Джонни говорил мне… Уик-энд с Остерманами. Придется быть в форме.

— Думаю, прошлой ночью у тебя получилась неплохая практика.

Тремьян засмеялся. Он никогда не извинялся, если ему доводилось напиваться, потому что случалось это достаточно редко, да, кроме того, он никогда не терял головы. Надо учесть, что прошлый вечер был ему просто необходим. Неделя в самом деле выдалась просто ужасная.

Втроем они вернулись в патио. Вирджиния взяла мужа под руку. Как заметно вытянулась Пегги, улыбаясь, подумал ее отец. На патио зазвонил телефон.

— Я сниму! — бегом кинулась Пегги.

— В самом деле! — поддразнивая, кинул ей вслед отец. — Нам ведь никогда не звонят!

— Просто придется поставить ей собственный телефон. — Засмеявшись, Вирджиния Тремьян ущипнула мужа за руку.

— Из-за вас мне придется жить на пособие.

— Мама, тебя! Это миссис Кардоне. — Пегги внезапно прикрыла микрофон ладонью. — Пожалуйста, мама, не очень долго! Кэрол Браун сказала, что будет звонить мне, когда придет домой. Ты помнишь, я тебе говорила. О том мальчике.

Вирджиния понимающе улыбнулась, обменявшись с дочерью заговорщицким взглядом.

— Уверяю тебя, дорогая, Кэрол не удерет с возлюбленным до разговора с тобой. Ей еще причитается недельное жалованье.

— О, мама!

Ричард растроганно наблюдал за ними. Они были такими уютными, и от них исходило успокоение. Жена родила ему отличную девочку. Спорить с этим было просто невозможно. Он знал, что кое-кто не одобрял Джинни, считая, что она одевается… ну, несколько ярковато. Ему доводилось это слышать, и он чувствовал, что за этими словами скрывается что-то еще. Но вот дети. Дети всегда вились вокруг Джинни. Это так важно в наши дни. Может, его жена знала то, что оставалось как бы за чертой для других женщин.

«Дело»… «Дело» сделано, подумал Тремьян. И соблюдена полная секретность, если удастся убедить в этом Берни Остермана.

Жизнь — отличная штука.

Он позвонит Джою, если Джинни с Бетти кончили болтать. Затем свяжется с Джоном и Эллис. Джонни уже оторвался от своих телевизоров. Может, они все вшестером отправятся в клуб, где по воскресеньям устраивают отличный буфет.

Внезапно в памяти у него снова всплыла патрульная машина. Встряхнув головой, он прогнал это зрелище. Он перенервничал, устал, да и перепил немного. Надо признаться в этом, сказал он себе. Сегодня воскресный день, и городской совет настоял на том, чтобы полиция не спускала глаз с обитателей Сэддл-Уолли. — «Забавно», — пробормотал он. Вот уж не предполагал он, что Кардоне вернутся так рано. Должно быть, Джою позвонили из офиса и попросили его быть в понедельник на месте. Рынок в эти дни прямо взбесился. Особенно цены на товары, в которых специализировался Джой.

Говоря по телефону, Бетти утвердительно кивнула в ответ на вопрос Джоя. Проблема с ужином решена. Буфет в самом деле неплох, пусть даже в клубе та к и не разыскали хорошей рецептуры для салатов. Джой как-то попытался убедить управляющего, что салями из Генуи гораздо вкуснее еврейской кошерной колбасы, но шеф имеет дело с еврейским поставщиком, так что простой член клуба тут просто бессилен. Даже Джой, который, очевидно, был самым богатым из всех. С другой стороны, он был итальянцем — не католиком, но тем не менее итальянцем, а клуб в Сэддл-Уолли лишь десять лет назад допустил в свои ряды первых итальянцев. Тогда же они согласились и на присутствие евреев — то-то был повод для торжества, хотя некоторая неприязнь к ним сохранилась до сих пор.

Именно эта молчаливая неприязнь, которую никто никогда не демонстрировал явно, открыто, и заставляла Кардоне, Таннеров и Тремьянов неизменно тащить с собой в клуб Берни и Лейлу Остерман каждый раз, когда они прилетали с восточного побережья. Одно можно было сказать о всех шестерых — фанатиками они никогда не были.

Странно, подумал Кардоне, положив трубку и направляясь в маленький гимнастический зал, расположенный в боковой части здания, странно, что именно Таннеры собирают всех вместе. Правда, Джон и Эллис Таннер познакомились с Остерманами еще в Лос-Анджелесе, когда Таннер только начинал свой путь. Теперь Джой пытался понять, догадываются ли Джон и Эллис, что на самом деле связывает Берни Остермана, его и Дика Тремьяна. О характере этой связи они никогда ни с кем не говорили.

В то же время она обеспечивала такую независимость, о которой можно только мечтать; да, были и опасность, и риск, но его с Бетти все устраивало. Так же, как Тремьянов и Остерманов. Они не раз обсуждали это между собой, анализируя и обдумывая ситуацию, и пришли к общему решению.

Должно быть, это устроило бы и Таннеров. Но Джой, Дик и Берни решили, что Джон первым должен проявить инициативу. Это было бы великолепно. Ему не раз намекали, но со стороны Таннера не последовало никакой реакции.

Джой закрыл тяжелую, обитую дверь своего гимнастического зала, установил нужную температуру на шкале терморегулятора и стал переодеваться. Он натянул тренировочные брюки и рубашку, висевшие на металлической вешалке, и улыбнулся, увидев вышитые на фланели собственные инициалы. Только девушке из Честнат-хилла могло прийти в голову вышить монограмму на тренировочной рубашке.

Д.А.К.

Джозеф Амбруццио Кардоне.

Джузеппе Амбруццио Кардионе. Второй из восьми детей от брачного союза Анджелы и Умберто Кардионе, некогда обитателей Сицилии, а потом южной части Филадельфии. Где они и получили гражданство. Повсюду в доме висели бесчисленные американские флаги и раскрашенные картинки Девы Марии с голубоглазым и краснощеким младенцем Христом на руках.

Джузеппе Амбруццио Кардионе вырос и превратился в высокого, атлетически сложенного молодого человека, который зарекомендовал себя лучшим спортсменом старших классов Южно-Филадельфийской школы за все время ее существования. Он руководил советом старших классов школы, и дважды его избирали в городской студенческий комитет.

У него была возможность выбирать место учебы из самых престижных колледжей. Он предпочел Принстон, который был не так далеко от Филадельфии. Полузащитник принстонской команды сделал для своей альма-матер то, что казалось невозможным. Он попал в сборную Америки, первый игрок из Принстона, которому была оказана такая честь.

Несколько благодарных выпускников прошлых лет вывели его на Уолл-стрит. Он укоротил свое имя до Кардоне, причем последняя гласная была почти неразличима. Он решил, что это придаст ему солидности. Как Кардозо. Но никого это не волновало; скоро и он перестал обращать внимание на злополучную гласную. Рынок стремительно расширялся, достигнув пределов, при которых все, вовлеченные в него, хотели обеспечить себе надежность вкладов. Сначала он просто исправно обслуживал клиентов. Итальянский юноша, который производил самое лучшее впечатление, молодой человек, который подсказывал взволнованным нуворишам, как лучше пристроить деньги; он понимал психологию этой публики, обеспокоенной своими вложениями.

И это должно было случиться.

Итальянцы достаточно чувствительны. Они куда надежнее чувствуют себя, если им приходится иметь дело с соплеменником. Ребята, что занимались строительством, — Костеллано, Латрони, Бателла, — которые сделали состояние в промышленности, потянулись к Кардоне. Они называли его коротко — Джой Кардоне. И Джой подсказывал им, как уклоняться от налогов, Джой обеспечивал им крупные заказы, Джой прикрывал их.

Деньги так и хлынули к нему. Благодаря друзьям Джоя доходы брокерского дома удвоились. «Уоррингтон и Беннет», члены нью-йоркской фондовой биржи, поменяли название на «Уоррингтон, Беннет и Кардоне». После этого оставалось недолго и до «Беннет и Кардоне», компании с ограниченной ответственностью.

Кардоне был благодарен своим друзьям. Но по той же причине, по которой он испытывал к ним благодарность, он и насторожился, когда патрульная машина слишком назойливо стала крутиться вблизи его дома. Ибо некоторые из его друзей, и даже более, чем некоторые, имели весьма близкое отношение — а может, и более, чем близкое, — к преступному миру.

Он кончил работать с весом и сел в седло велоцикла. Основательно пропотев, он чувствовал себя куда лучше. Опасность, исходившая от патрульной машины, стала расплываться. Кроме того, девяносто девять процентов жителей Сэддл-Уолли возвращаются после отдыха только в воскресенье. Кому доводилось слышать о людях, которые возвращаются в среду? Даже если этот день и отмечен в списке полицейского участка, бдительный дежурный может счесть это ошибкой и переправить среду на воскресенье. В среду никто не возвращается. Среда — день деловой…

Да и кому может прийти в голову идея, что Джозеф Кардоне имеет какое-то отношение к Коза Ностре? Он — живое свидетельство незыблемости этических правил. История Американского Успеха. Принстонец из сборной Америки.

Джой стянул пропотевшую тренировочную рубашку и вошел в баню, где уже стоял густой пар. Сев на скамью, он перевел дыхание. Две недели он вкушал французско-канадскую кухню, и организм его нуждался в очищении.

Сидя в парной, он рассмеялся. Как хорошо оказаться дома; его жена совершенно права. Тремьян сказал ему, что Остерманы прилетают в пятницу утром. Отлично! Ему придется снова увидеться с Берни и Лейлой. Прошло примерно четыре месяца. Но они продолжали поддерживать связь.

В двухстах пятидесяти милях к югу от Сэддл-Уолли расположена часть столицы страны, именуемая Джорджтаун. Ритм жизни в Джорджтауне меняется в половине шестого пополудни. До этого он носит степенный, аристократически сдержанный характер. Затем убыстряется — не внезапно, но с нарастающей скоростью. Обитатели здания, о котором идет речь, большей частью мужчины и женщины, обладающие состоянием или властью или стремящиеся к обретению того и другого, всецело поглощены расширением области своего влияния.

После пяти тридцати начинались эти игры.

После пяти тридцати в Джорджтауне начиналось время военных хитростей.

Кто?.. И где?.. И почему они там?

И так шло всю неделю напролет, кроме воскресенья, когда стихали игры мускулами и создатели силовых схем оставляли свои произведения до следующей недели, чтобы набраться сил на очередные шесть дней стратегических прикидок и замыслов.

Да будет свет, и свет настал. Да придет день отдыха, и таковой настал.

Но опять-таки не для всех.

Например, не для Александра Данфорда, помощника Президента Соединенных Штатов. Помощника без портфеля и с неопределенным кругом обязанностей.

Данфорд был ключевым звеном между пунктом связи, расположенным глубоко под уровнем Белого дома, куда стекалась информация от всех разведывательных служб, и Центральным Разведывательным Управлением в Маклине, штат Вирджиния. Он был глубоко осведомлен о сути того, что происходило, и хотя никогда не вникал в детали, его решения считались едва ли не самыми важными в Вашингтоне. Хотя он официально не входил в состав администрации, к его тихому голосу прислушивались все. И так было из года в год.

В этот обычный воскресный день Данфорд сидел вместе с заместителем директора ЦРУ Джорджем Гровером под цветущим деревом бугенвильи, растущим посреди маленького заднего дворика дома Данфорда, уставившись в телевизор. Двое зрителей пришли к тому же заключению, что и Джон Таннер в двухстах пятидесяти милях к северу: завтра утром интервью, которое вел Чарльз Вудворд, станет новостью номер один.

— Правительству придется использовать весь свой месячный запас носовых платков, — сказал Данфорд.

— Им ничего не останется делать. Кто их заставлял выпускать этого Аштона? Он не только глуп, но и выглядит глупым. Мало того, что он дурак, на него и положиться нельзя. За эту программу отвечает Джон Таннер, не так ли?

— Он.

— Ловкий сукин сын. Неплохо было бы убедиться, что он на нашей стороне, — сказал Гровер.

— Фассет убеждает нас, что это так. — Двое мужчин переглянулись. — Вы видели досье? Вы согласны?

— Да. Да, согласен. Фассет прав.

— Как всегда.

На керамическом столике перед Данфордом стояли два телефона. Черный был подключен прямо к розетке, лежащей на земле. У красного была красная же проводка, которая тянулась из дома. Он тихо зажужжал — звонков он не издавал. Данфорд снял трубку.

— Да… Да, Эндрю. Хорошо… Отлично. Позвони Фассету в Реддер и скажи, чтобы он приехал. Есть ли из Лос-Анджелеса подтверждение относительно Остерманов? Превосходно… Как договорились.

Бернард Остерман, выпускник Нью-Йоркского университета 46-го года, вытащил лист из пишущей машинки и просмотрел его. Пробежав глазами текст до конца, он встал. Пройдя по бортику овального бассейна, сделанного в форме почки, он протянул рукопись жене. Лейла сидела в шезлонге совершенно обнаженная.

Остерман тоже был голым.

— Тебе приходило в голову, что обнаженная женщина при свете дня не слишком привлекательна?

— А ты считаешь, что сам похож на скульптуру?.. Дай-ка. — Взяв страницы, она сняла большие очки. — Все закончил?

Берни кивнул.

— Когда дети вернутся домой?

— Их успеют позвать с пляжа. Я сказала Мэри, чтобы она позвонила мне. Я бы не хотела, чтобы Мервин в его возрасте получил возможность узнать, как выглядят обнаженные женщины при свете дня. В этом городе и так хватает извращений.

— Ты права. Читай. — Берни нырнул в бассейн. Минуты три он без остановки плавал от стенки к стенке, пока не сбил себе дыхание. Он был хорошим пловцом. В армии, когда он служил в форте Дикс, был даже инструктором по плаванию. «Еврей-молния», как звали его в армейском бассейне. Но в лицо этого ему никогда не говорили. Он был худощав, но мускулист. В футбольной команде университета над ним уже не шутили, потому что он был ее капитаном. До самого выпуска. Джой Кардоне говорил Берни, что взял бы его и в Принстон.

Берни только рассмеялся, когда услышал это. Несмотря на внешнюю демократичность, которую привнесла в общество армия — только внешнюю, — Бернарду Остерману с Тремонт-авеню из нью-йоркского Бронкса никогда бы не удалось преодолеть освященные временем барьеры и стать членом Плюшевой лиги. При своих способностях, учитывая, что у него была репутация джи-мена, он мог бы попытаться сделать это, но такая мысль даже не приходила ему в голову.

Тогда, в 1946 году, он просто поставил бы себя в неудобное положение. Сейчас он мог бы попробовать, времена меняются.

Остерман поднялся из бассейна по лесенке. Как хорошо, что они с Лейлой отправляются на несколько дней погостить на западное побережье, в Сэддл-Уолли. Когда им на краткое время удавалось окунуться в другую, приятную и упорядоченную жизнь, они чувствовали близость друг к другу. Все в голос говорили, что на востоке жизнь носит куда более напряженный и лихорадочный характер, чем в Лос-Анджелесе, но это было не так. Это только казалось, потому что поле деятельности там было куда уже.

Лос-Анджелес, его Лос-Анджелес, который означал и Бэрбанк, и Голливуд, и Беверли Хиллс, оставался таким же, как прежде, когда все стали сходить с ума. Мужчины и женщины в экстазе носились из лавочки в лавочку по обсаженным пальмами улицам. Все на продажу, все сочтено и вымерено! Все щеголяли в оранжевых штанах и рубашках, расписанных в психоделическом бреду.

Были времена, когда Берни хотелось увидеть кого-нибудь в костюме от братьев Брукс, в строгом черном костюме, застегнутом на все пуговицы. В сущности, это не имело для него никакого значения, ибо он никогда не обращал особого внимания на то, какие костюмы носят племена, населяющие Лос-Анджелес. Может, эта мелькающая пестрота просто раздражала его зрение.

Или, может, у него началась полоса застоя. Он здорово утомился.

— Ну, как? — спросил он у жены.

— Очень хорошо. Но у тебя могут возникнуть проблемы.

— Какие? — Берни взял полотенце, лежащее на столе. — Какие проблемы?

— Ты безжалостно сдираешь все наносное. И это может вызвать излишнюю боль. — Не обращая внимания на улыбку мужа, Лейла ткнула пальцем в страницу. — Помолчи минутку и дай мне кончить. Может, ты это вычеркнешь?

Берни сел в плетеное кресло, подставив жаркому калифорнийскому солнцу мокрое тело. Он по-прежнему улыбался; он знал, что именно его жена имела в виду, и это успокаивало его. Годы, в течение которых он подчинялся правилам своего ремесла, не лишили его способности сдирать все наносное — когда ему этого хотелось.

А теперь настало время, когда этого ему хотелось больше всего на свете. Доказать самому себе, что он еще кое-что может. Как в те времена, когда они жили в Нью-Йорке.

То были хорошие дни. Полные жизни, восхитительные времена, подчиненные стремлению к цели. Ничего больше не существовало — лишь выполнить обязательства, достичь цели. Осталось лишь несколько лестных отзывов, написанных такими же настойчивыми молодыми литераторами. Тогда его называли проницательным, а также тонким и язвительным. И как-то раз даже выдающимся.

Это было более чем достаточно. Поэтому они с Лейлой перебрались в мир, где магазинчики стояли под сенью пальм, где добровольно и с наслаждением отдавали свои таланты на службу бурному распорядку телевидения…

Хотя когда-нибудь… Когда-нибудь, подумал Бернард Остерман, это случится снова. Он снова обретет роскошь все время неотрывно жить в мире, который сам создаешь. Он, конечно, сделает ошибку, если это случится. Но очень важно было думать, что он способен на это.

— Берни!

— Да.

Лейла набросила на себя полотенце и, нажав на подлокотник, подняла спинку шезлонга.

— Это прекрасно, радость моя. В самом деле очень здорово, но я думаю, ты понимаешь, что этого никто не возьмет.

— Возьмут!

— Они не будут этим заниматься.

— Да имел я их!

— Нам платили тридцать тысяч долларов за одноактную драму длительностью в час, Берни. Но не за два часа выворачивания наизнанку, которое кончается в похоронном бюро.

— Я не занимаюсь изгнанием злых духов. Это печальная история, основанная на совершенно реальных фактах, которые с тех пор не изменились. Не хочешь ли заглянуть в испанский район и сама убедиться?

— Они на это не купятся. Они захотят, чтобы ты все переписал.

— Я не буду иметь с ними дела!

— Но распоряжаются они. Нам еще причитается пятнадцать тысяч.

— Сукин сын!

— Ты же знаешь, что я права.

— Разговоры! Эти чертовы разговоры! В этом сезоне мы собираемся! Одни только споры!

— Они имеют дело со зрительным рядом. Какой бы ни был шум в «Таймс», он не поможет продавать дезодоранты в Канзасе.

— Да пошли они…

— Расслабься. Поплавай немного. У нас большой бассейн. — Лейла Остерман глянула на своего мужа. Он знал, что означает такой ее взгляд, и не мог удержаться от улыбки. Хотя в глазах ее промелькнула грусть.

— О’кей, так и сделаем.

Лейла взяла карандаш и блокнот из желтой бумаги, лежащие на столике рядом с ней. Берни встал и подошел к краю бассейна.

— Ты думаешь, что Таннер захочет присоединиться к нам? Как, по-твоему, может, я смогу убедить его?

Жена положила карандаш и посмотрела на мужа.

— Не знаю. Джонни — человек самостоятельный… И он отличается от нас.

— И от Джоя с Бетти? От Дика с Джинни? Я этого не вижу.

— Я бы не давила на него. Все же он хищник из мира новостей. Помнишь, как его называли — «Стервятник»? «Стервятник из Сан-Диего». Он умеет стоять на своем. И я бы не хотела видеть, как он гнется. Это может сломать его.

— Он живет тем же, что и мы. Как и Джой с Диком. Как все мы.

— Повторяю. Не дави на него. Можешь считать, что во мне говорит интуиция женщины, которая хорошо относится к тебе, но не дави… Тут можно все испортить.

Остерман нырнул в бассейн и проплыл тридцать шесть футов под водой к дальнему бортику. Лейла лишь частично права, думал он. Таннер, конечно, охотник за новостями, который не идет на компромиссы, но, с другой стороны, он тонкое и чувствительное создание. Таннер не дурак, он видит, что происходит повсеместно. И это неизбежно.

Все сводится к индивидуальному выживанию.

Иными словами, к возможности делать то, что тебе хочется. Написать, например, «Экзорцизм», если способен на это. И ни в грош не ставить продажу дезодорантов в штате Канзас.

Вынырнув, Берни ухватился за край бассейна, тяжело перевел дыхание. Оттолкнувшись от бортика, он, медленно загребая, подплыл к жене.

— Так загнал я тебя в угол?

— У тебя это никогда не получалось. — Лейла писала, не отрывая глаз от желтоватого листка бумаги. — Было время в моей жизни, когда я думала, что тридцать тысяч долларов заключают в себе все богатства мира. Но бруклинский дом Вайнтрауба отнюдь не был самым крупным клиентом у банка Чейз Манхэттен. — Оторвав листок, она сунула его под бутылку пепси-колы.

— У меня никогда не возникало таких проблем, — сказал Берни, вылезая из воды. — На самом деле Остерманы — это тайная ветвь семейства Ротшильдов.

— О, я понимаю. Ваши родовые цвета — коричневый и тыквенно-оранжевый.

— Эй! — Берни внезапно схватился за бортик и возбужденно посмотрел на жену. — Я тебе говорил? Сегодня утром звонил тренер из Палм-Спринго. Та двухлетка, что мы купили, покрыла три фурлонга за сорок одну секунду!

Лейла Остерман опустила блокнот на колени и расхохоталась.

— Ты знаешь, это уж чересчур! И ты еще хочешь играть Достоевского!

— Я понимаю, что ты имеешь в виду… Но когда-нибудь…

— Конечно. А тем временем присматривайся к Канзасу и занимайся своими лошадками.

Хмыкнув, Остерман вылез с другой стороны бассейна. Он снова подумал о Таннерах. О Джоне и Эллис Таннер. Он передал их имена в Швейцарию. Цюрих проявил искренний энтузиазм.

Бернард Остерман напряженно размышлял. Как-то надо убедить жену.

Во время уик-энда его разговор с Джоном Таннером будет очень серьезным.

Данфорд вышел в узкий передний холл своего дома в Джорджтауне и открыл дверь. Лоренс Фассет из Центрального Разведывательного Управления, улыбнувшись, протянул ему руку.

— Добрый день, мистер Данфорд. Эндрю позвонил мне из Маклина. Мы как-то раз встречались… Но я уверен, что вы не помните. Для меня это большая честь, сэр.

Данфорд посмотрел на этого необычного человека и улыбнулся в ответ. Досье ЦРУ гласило, что Фассету было сорок семь лет, но Данфорду показалось, что он куда моложе. Широкие плечи, мускулистая шея, гладкое лицо под коротким светлым ежиком: все это напоминало Данфорду, что близится его семидесятый день рождения.

— Конечно, я помню. Входите, пожалуйста.

Фассет вошел в холл, и его внимание привлекли несколько акварелей Дега на стенах. Он подошел поближе.

— Они в самом деле прекрасны.

— Так и есть. Вы в этом разбираетесь, мистер Фассет?

— О, нет. Я просто восторженный любитель… Моя жена была художницей. Мы провели немало времени в Лувре.

Данфорд знал, что не стоит интересоваться женой Фассета. Она была немкой — и у нее когда-то были тесные связи с Восточным Берлином. Там она и была убита.

— Да, да, конечно. Прошу вас сюда. Гровер ждет вас. Мы в патио смотрели программу Вудворда.

Двое мужчин вышли в небольшой дворик, вымощенный кирпичом. Джордж Гровер поднялся с места.

— Привет, Ларри. Дела вроде начинают двигаться.

— Похоже, что так. Я этого ждал.

— Как и все мы, должен сказать, — добавил Данфорд. — Выпьете?

— Нет, благодарю вас, сэр. Если вы не против, я бы хотел как можно скорее перейти к делу.

Трое мужчин сели вокруг керамического столика.

— Тогда давайте начнем с того места, на котором мы сейчас остановились, — сказал Данфорд. — Что представляет собой план неотложных действий?

Фассет слегка смутился.

— А я думал, что все уже одобрено вами.

— Да, я читал сообщения. Просто я хотел получить информацию из первых рук, от человека, который непосредственно занимается этим делом.

— Хорошо, сэр. Фаза первая завершена. Таннеры, Тремьяны и Кардоне — все в Сэддл-Уолли. Никаких отпусков у них не планируется, так что они следующую неделю будут на месте. Эту информацию подтверждают все наши источники. В городе тридцать наших агентов, и три эти семьи находятся под постоянным наблюдением… Их телефонные разговоры перехватываются. Установить это невозможно. Лос-Анджелес сообщил, что Остерманы вылетают в пятницу рейсом номер пятьсот девять и прибывают в аэропорт Кеннеди в четыре пятьдесят по восточному времени. Как правило, они сразу же берут такси и направляются в пригород. За ними, конечно, последует наша машина…

— А что, если они отойдут от привычного образа действий? — прервал его Гровер.

— В таком случае они бы не летели этим самолетом. Завтра мы пригласим Таннера в Вашингтон.

— В данный момент он ни о чем не догадывается, правильно? — осведомился Данфорд.

— Никоим образом, если не считать патрульную машину, которую мы используем, если завтра утром он заартачится.

— Как, по вашему мнению, он все это воспримет? — наклонившись вперед, спросил Гровер. Он пристально смотрел на Фассета.

— Я думаю, что он будет просто вне себя.

— Он может отказаться сотрудничать, — сказал Данфорд.

— Не похоже. Если я все ему выложу, у него не будет выхода.

Данфорд посмотрел на собранного мускулистого человека, который был преисполнен такой решимости.

— Вы не сомневаетесь, что мы добьемся успеха, не так ли? Вы убеждены в этом?

— У меня есть для этого основания. — Фассет твердо встретил взгляд старика. Когда он продолжил, голос его обрел суховатую интонацию. — Они убили мою жену. Они настигли ее в четыре часа утра на Курфюрстендам, — пока я был «задержан». Она пыталась найти меня. Вы это знаете?

— Я читал досье. Примите мои искренние соболезнования.

— Мне не нужны ваши соболезнования. Этот приказ поступил из Москвы. И я доберусь до них. У меня с «Омегой» свои счеты.

Глава вторая

ПОНЕДЕЛЬНИК.

ВТОРНИК.

СРЕДА.

ЧЕТВЕРГ.

1

Понедельник. Десять пятнадцать утра

Выйдя из лифта, Таннер направился в свой кабинет по коридору, устланному толстым ковром. Около получаса он провел перед монитором, просмотрев запись Вудворда. Она подтвердила то, о чем сообщали газетные новости: Чарльз Вудворд сделал из заместителя Госсекретаря Аштона котлету.

«Представляю, в каком состоянии находится сейчас куча людей в Вашингтоне», — подумал он.

— Ну и шоу, не так ли? — сказала его секретарша.

— Туши свет, как говорит мой сын. Не думаю, что нас ждут приглашения на обед в Белый дом. Звонил кто-нибудь?

— Со всего города. Главным образом поздравляют. Я оставила имена звонивших на вашем столе.

— Это приятно. Они пригодятся. Что-то еще?

— Да, сэр. Дважды звонил человек из Федеральной комиссии по средствам коммуникации. По фамилии Фассет.

— Кто?

— Мистер Лоренс Фассет.

— Обычно мы имели дело с Кренстоном.

— Так я и подумала, но он сказал, что это очень спешно.

— Может быть, Государственный департамент распорядится арестовать нас еще до заката солнца.

— Сомневаюсь. Скорее всего, они подождут пару дней, чтобы это не походило на сведение политических счетов.

— Вы лучше перезвоните ему. У этой комиссии вечно все важное и спешное. — Войдя в кабинет, Таннер сел за стол и пробежал глазами поступившие сообщения. Он улыбнулся: даже его конкуренты были поражены.

Зажужжал телефон внутренней связи.

— Мистер Фассет на проводе, сэр.

— Благодарю. — Таннер нажал соответствующую кнопку. — Мистер Фассет? Простите, меня не было на месте, когда вы звонили.

— Это я должен извиняться, — сказал вежливый голос на другом конце провода. — Просто у меня сегодня напряженное расписание, а вы стоите в нем первым номером.

— У вас какое-то дело ко мне?

— В общем-то обычное, но довольно спешное, если коротко. Документы, которые вы представляли нам в мае, требуют пояснений.

— Что? — Джон припомнил разговор с Кренстоном из КСК несколько недель назад. В памяти всплыли слова Кренстона о том, что их все устраивает. — Чего-то не хватает?

— Первым делом, двух ваших подписей. На страницах семнадцать и восемнадцать. И есть некоторые неясности относительно ваших планов вплоть до января.

Теперь Джон Таннер «врубился». Кренстон упоминал о страницах, которые куда-то делись из папки, пересланной из Вашингтона за подписью Таннера, поэтому и не были полностью сверстаны планы на следующие месяцы. И в комиссии были вынуждены тогда признать, что это небрежность самого Кренстона.

— Если вы проверите, то убедитесь, что мистер Кренстон счел возможным обойтись без этих страниц, в силу чего и было несколько отложено окончательное решение по планам. Он согласился с этим.

В Вашингтоне настала секундная пауза. Когда Фассет снова заговорил, в голосе его было уже чуть меньше вежливости.

— При всем уважении к мистеру Кренстону должен сказать, что его никто не уполномочивал принимать такие решения. Вы, конечно, осведомлены об этом. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Подождите минутку. Ведь это сущая мелочь, не так ли?

— Не я устанавливаю правила. Я просто соблюдаю их. Уже два месяца ваша сеть нарушает правила КСК. Мы не можем согласиться с такой работой. Кто бы за это ни отвечал. Нарушения допущены вами. Так что давайте сегодня же разберемся с этим вопросом.

— Хорошо. Но я предупреждаю вас на тот случай, если ваши действия инспирированы Государственным департаментом. В таком случае, наши адвокаты обратятся в суд.

— Я даже не представляю, что вы имеете в виду, не говоря уже о том, что мне вообще не нравится эта тема.

— А я думаю, что вы прекрасно все представляете. И что вы видели шоу Вудворда вчера днем.

Фассет рассмеялся.

— Да, я слышал о нем. «Пост» расписал его во всех подробностях… К нам это не имеет ни малейшего отношения. Я дважды пытался связаться с вами еще в прошлую пятницу.

— В самом деле?

— Да.

— Минутку. — По внутренней сети Таннер связался с секретаршей. — Норма? Мистер Фассет звонил мне в пятницу?

Наступило краткое молчание, во время которого секретарша Таннера просматривала запись о вызовах в пятницу.

— Вполне возможно. Было два звонка из Вашингтона, оператор номер тридцать шесть просил вас связаться с округом Колумбия, если вы появитесь до четырех. Но вы до половины шестого были в студии.

— Вы спрашивали, кто звонил?

— Конечно. Но мне сказали лишь, что дело может подождать до понедельника.

— Спасибо. — Таннер вернулся к разговору с Фассетом. — Вы помните номер оператора?

— Тридцать шесть. Из Вашингтона. Повторять вызов до четырех часов.

— Но вы не назвали себя и не представились, из какого вы агентства…

— Была пятница. И мне надо было пораньше уезжать. Неужели вы чувствовали бы себя лучше, если бы знали о срочном вызове, на который вы не можете ответить?

— О’кей, о’кей. Неужели нельзя было воспользоваться почтой?

— Простите, мистер Таннер. Мне в самом деле очень неудобно, но у меня есть определенные инструкции. Речь идет ведь не о маленькой местной станции. Документы следовало согласовать еще несколько недель тому назад… Кроме того, — тут Фассет снова засмеялся, — поставьте себя на мое место: вдруг соответствующие службы Государственного департамента обнаружат, что ради вас мы нарушаем правила… Это отнюдь не преувеличение. О нем не может быть и речи. Так что надо срочно свести концы с концами…

Джон Таннер улыбнулся при этих словах. Фассет был прав. С согласованием они в самом деле запоздали, и не имело смысла игнорировать бюрократические сложности. Он вздохнул.

— Я постараюсь успеть на рейс в час дня и буду у вас в три или чуть позже. Где ваш офис?

— Я буду у Кренстона. Все бумаги у меня с собой, и мы не собираемся задерживать вас слишком долго.

— Хорошо. До встречи. — Положив трубку, Таннер набрал домашний номер.

— Привет, дорогой.

— Мне придется днем заскочить в Вашингтон.

— У тебя какие-то неприятности?

— Нет. «Обычное, но спешное дело», как мне сказали. Вызывают в КСК. Постараюсь успеть обратно семичасовым рейсом. Просто я хотел, чтобы ты была в курсе: я запаздываю.

— Хорошо, дорогой. Хочешь, чтобы я тебя встретила?

— Нет, я возьму такси.

— Стоит ли?

— Стоит. Я буду чувствовать особое удовлетворение, зная, что компании придется выложить двадцать баксов за машину.

— Ты их вполне заслужил. Кстати, я читала отчеты о шоу Вудворда. Сплошные восторги.

— Я у себя на груди повешу табличку: «Таннер Триумфальный».

— Надеюсь, что кое-кто наконец ее заметит, — тихо сказала Эллис.

Она никак не могла отделаться от одной мысли. С деньгами у них, в сущности, было все в порядке, но Эллис Таннер считала, что ее мужу постоянно недоплачивают. Это был едва ли не единственный у нее повод для волнения…

— До вечера, Эллис.

— Пока. Я тебя люблю.

Словно опять слыша прозрачные намеки своей жены и из уважения к ним, Таннер приказал, чтобы одна из репортерских машин через час отвезла его в Ла-Гуардию. Никто не возражал. Этим утром Таннер был подлинным триумфатором.

В течение последующих сорока пяти минут Таннер покончил с неотложными административными делами. Последним деловым указанием был звонок в юридический отдел компании.

— Мистера Гаррисона, будьте любезны… Это Энди? Джон Таннер. Я тороплюсь, Энди, мне надо успеть на самолет. Просто мне хотелось бы кое-что выяснить. КСК предъявило нам какие-то претензии, о которых мне толком ничего не известно. Ты в курсе дела? Я знаю, но Кренстон говорил, что… Конечно, я подожду. — Рассеянно играя телефонным шнуром, Таннер продолжал думать о Фассете. — Да, Энди, я на месте… Страницы семнадцать и восемнадцать? Подписи… Понимаю. Ясно. Спасибо. Нет, остальное меня не беспокоит. Еще раз спасибо.

Положив трубку, Таннер медленно поднялся из кресла. Гаррисон подлил масла в костерок его смутного беспокойства. Все это выглядело достаточно противоречиво и странно. Подбор документов, представленных в КСК, был совершенно полным, если не считать двух страниц из четвертого и пятого экземпляров. Конечно, это всего лишь дубликаты, но если для кого-то они представляют интерес, то их легко ксерокопировать. И почему именно эти страницы исчезли из досье? Гаррисон прокомментировал ситуацию следующим образом:

— Я помню, Джон. Я представил служебную записку по этому поводу. Мне кажется, кто-то сознательно похитил эти страницы. Но не могу представить, кому и зачем это понадобилось…

Не мог этого представить себе и Таннер.

2

Понедельник. Три двадцать пять пополудни

К искреннему удивлению Таннера, комиссия прислала лимузин, который ждал приземления его самолета.

Кабинет Кренстона находился на шестом этаже здания КСК; время от времени тут собирались директора служб новостей из крупнейших телекомпаний. Кренстон успешно делал карьеру — его уважали и телестанции, и меняющиеся представители администрации, — и поэтому Таннер почувствовал неприязнь к незнакомому ему Фассету, который мог сказать с таким высокомерием: «Его никто не уполномочивал принимать такие решения».

Он никогда не слышал о Лоренсе Фассете.

Таннер открыл двери в приемную Кренстона. Она была пуста. Стол секретарши был девственно чист — ни блокнотов, ни карандашей, ни каких-либо бумаг. Свет горел только за дверями кабинета Кренстона. Они были приоткрыты, и он слышал тихое жужжание кондиционера. Портьеры были опущены, наверное, для того, чтобы солнечный свет не резал глаза. На стенку приемной упала тень обитателя кабинета, который направился к дверям.

— Добрый день, — сказал представший перед ним человек. Он был ниже Таннера на пару дюймов — скорее всего, пять футов и десять или одиннадцать дюймов, — но очень широк в плечах. Светлые его волосы топорщились ежиком, а над широко расставленными глазами кустились выгоревшие брови. Он был примерно того же возраста, что и Таннер, но не подлежало сомнению, что физически он был куда крепче. Даже в его осанке чувствуется упругость сжатой пружины, подумал Таннер.

— Мистер Фассет?

— Совершенно верно. Прошу вас. — Вместо того, чтобы отступить в сторону, пропуская Таннера в кабинет Кренстона, Фассет подошел к дверям приемной и запер их. — Я бы предпочел, чтобы нам не мешали.

— А в чем дело? — удивившись, спросил Таннер.

Лоренс Фассет обвел взглядом комнату.

— Да. Конечно. Я понимаю, что вы имеете в виду. Прошу вас, заходите. — Фассет, опередив Таннера, зашел в кабинет Кренстона. Шторы на обоих окнах, глядящих на улицу, были опущены до самого низа; стол Кренстона был так же чист, как и у секретарши, не считая двух пепельниц, по одной каждому. В центре полированной поверхности столешницы стоял маленький диктофон «Буллексак», от которого тянулось два провода — один к креслу Кренстона, а другой — к креслу, стоящему напротив.

— Это диктофон? — спросил директор службы новостей, последовав за Фассетом в кабинет.

— Да, так и есть. Не хотите ли присесть?

Джон Таннер остался стоять. Когда он заговорил, в голосе его послышалась тихая ярость.

— Нет, я не сяду. Мне все это не нравится. И выглядит достаточно странным, хотя, может быть, тут и нет ничего странного. Если вы собираетесь фиксировать то, что я скажу, вам должно быть совершенно ясно, что я не промолвлю ни слова в отсутствие нашего адвоката.

Фассет теперь стоял за столом Кренстона.

— То, о чем мы будем говорить, имеет весьма небольшое отношение к КСК. Когда я вам все объясню, вы поймете…

— В таком случае, объясняйтесь поскорее, потому что я должен уезжать. Я был вызван в КСК, чтобы представить планы нашего вещания, которые у меня с собой, и подписать две копии из досье, которые ваша контора отказывалась выслать нам обратно. Вы дали мне понять, что будете в кабинете Кренстона. Вместо этого я нахожу совершенно пустое помещение, которым, кажется, никто не пользуется… Я бы хотел услышать от вас исчерпывающее объяснение происходящего, или же через час вам придется говорить с нашим адвокатом. Если же вы таким образом пытаетесь оказать давление на нашу компанию, я вас ославлю от одного побережья до другого.

— Простите… Все это очень непросто.

— Так пусть будет просто!

— Постарайтесь понять, Кренстон в отпуске. Мы использовали его имя, потому что раньше вы имели с ним дело.

— Вы хотите сказать, что лгали мне сознательно?

— Да. Вам необходимо было произнести одну фразу, и вы ее только что сказали… «Я был вызван в КСК», так, кажется, вы выразились. Ознакомьтесь, пожалуйста, с моим удостоверением. — Лоренс Фассет вынул из нагрудного кармана небольшую пластиковую карточку и протянул ее через стол.

Таннер взглянул на нее.

Удостоверение подтверждало, что Лоренс С. Фассет является сотрудником Центрального Разведывательного Управления.

Другой пластиковый квадратик разрешал Фассету посещать комплекс в Маклине в любое время дня и ночи.

— Что все это значит? И что вам от меня нужно? — Таннер вернул Фассету его удостоверение.

— В этом и есть причина появления диктофона. Мне придется кое-что показать вам. Но прежде, чем я объясню, в чем дело, я должен задать вам ряд вопросов. Тут есть два выключателя, которые останавливают запись. Один у меня, а другой — у вас. Если я задам вам вопрос, на который вы не захотите отвечать, вам останется только нажать на кнопку «стоп» — и запись прекратится. С другой стороны — опять-таки только для вашей пользы, — если я увижу, что речь идет о личных делах, которые не имеют к нам отношения, то тоже могу остановить запись. — Когда катушки стали вращаться, Фассет перегнулся через стол и, нажав кнопку рядом с Таннером, остановил их. — Видите? Очень просто. Я провел уже сотни таких бесед. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

— Похоже, что я попал к следователю, не получив повестки и не имея возможности посоветоваться! В чем дело? Если вы думаете, что вам удастся запугать меня, то вы просто с ума сошли!

— Дело в том, что мы должны быть совершенно уверены… И в общем-то вы абсолютно правы. Если мы хотели бы кого-нибудь запугать, то прибегли бы прямо к помощи такого омерзительного субъекта, как Эдгар Гувер. Но даже он не может контролировать службу новостей телекомпаний.

Таннер посмотрел на этого вежливого человека из ЦРУ, стоящего за столом Кренстона. Фассет, судя по всему, понимал, что ЦРУ не может позволить себе работать столь грубо по отношению к любому занимающему положение Таннера.

— Что вы имеете в виду, говоря «мы должны быть совершенно уверены»? Вы же знаете, кто я такой.

— Когда вы получите представление о важности информации, которую я должен вам доверить, вам многое станет ясно. Исходя из этого, мы и принимаем такие меры предосторожности… Известно ли вам, что во время второй мировой войны был актер — точнее говоря, капрал английской армии, — который изображал маршала Монтгомери на встречах самого высокого уровня в Африке, и даже одноклассники Монтгомери по Сандхерсту ничего не замечали?

Директор службы новостей потянул за провод и поочередно нажал на кнопки «пуск» и «стоп». Катушки дернулись и снова остановились. В Таннере росло любопытство, смешанное с беспокойством. Он сел.

— Валяйте. Но только помните: в любую секунду, когда мне представится это необходимым, я выключаю эту машинку и ухожу.

— Понимаю. Это ваше право — пока мы не приступили к делу.

— Прошу вас, выражайтесь, пожалуйста, пояснее.

— Доверьтесь мне. И вы все поймете. — Прямой и откровенный взгляд Фассета достиг своей цели.

— Ладно, — сказал Таннер.

Человек из ЦРУ взял папку и раскрыл ее. Затем он включил диктофон на запись.

— Ваше полное имя Джон Реймонд Таннер?

— Неправильно. Мое подлинное имя Джон Таннер. Реймондом я был назван при крещении, но это имя не записано в моем свидетельстве о рождении.

Фассет по другую сторону стола улыбнулся.

— Очень хорошо.

— Благодарю вас.

— В настоящее время вы живете в Сэддл-Уолли, штат Нью-Джерси, на Орчард-драйв, 22?

— Да.

— Вы родились двадцать первого мая тысяча девятьсот двадцать четвертого года в Спрингфилде, Иллинойс, и ваши родители — Лукас и Маргарет Таннеры?

— Да.

— Когда вам было семь лет, ваша семья переехала в Сан-Матео, Калифорния?

— Да.

— С какой целью?

— Фирма моего отца перевела его в Северную Калифорнию. Он ведал кадрами в комплексе магазинов «Брайант».

— Вы жили в хороших условиях?

— В достаточно нормальных.

— Вы получили образование в системе общественных школ Сан-Матео?

— Нет. После второго года обучения в старших классах общественной школы Сан-Матео я был переведен в частную школу, где и провел последние два года. В Уинстонскую подготовительную.

— После ее окончания вы поступили в Станфордский университет?

— Да.

— Были ли членом каких-то студенческих братств или клубов?

— Да. Братство Альфа Каппа. Общество «Трейлон-Кьюс», остальные не могу просто припомнить… В клубе любителей фотографии, но утверждать не берусь. Я работал в студенческом журнале, но уволился.

— По какой-то причине?

Таннер посмотрел на человека из ЦРУ.

— Да, была причина. Я резко протестовал против обращения с американцами японского происхождения. Против концлагерей, куда их загнали. Мой журнал поддерживал их. И мое неприятие таких методов по-прежнему остается в силе.

Фассет снова улыбнулся.

— Вам пришлось прервать образование?

— Многим пришлось это сделать. Я был призван в армию, не окончив второго курса.

— Где вы проходили подготовку?

— Форт Беннинг в Джорджии. Пехота.

— Третья армия? Четырнадцатая дивизия?

— Да.

— Вы находились затем на европейском театре военных действий?

— Да.

— И дослужились до первого лейтенанта?

— Да.

— Я вижу, у вас есть несколько наград.

— Это за действия в составе группы или батальона.

— Три недели вы были в госпитале в Сен-Ло. Вы там оказались из-за ранения?

Таннер несколько смутился.

— Вы отлично знаете, что нет. В моем досье нет «Пурпурного сердца», — тихо сказал он.

— Можете вы прояснить ситуацию?

— Я вылетел из джипа по дороге в Сен-Ло. Смещенный перелом бедра.

Оба собеседника улыбнулись.

— Вы были демобилизованы в июле 1945 года и в следующем сентябре вернулись в Станфорд?

— Так и есть… Чтобы облегчить вашу задачу, сразу скажу, что переключился на журналистику и в 1947 году получил степень бакалавра искусств.

Лоренс Фассет, не отрываясь, смотрел в папку перед ним.

— Вы довольно рано женились на некой Эллис Макколл?

Нажав на кнопку, Таннер выключил диктофон.

— Вот тут я могу покинуть вас.

— Спокойнее, мистер Таннер. Это просто идентификация… Мы не считаем, что за грехи отцов должны отвечать их дочери. Нас устроит просто ответ «да» или «нет».

Таннер снова включил запись.

— Совершенно верно.

В эту секунду Фассет нажал кнопку «стоп». Увидев, что катушки замерли, Таннер поднял глаза на человека из ЦРУ.

— Мои следующие два вопроса имеют отношение к обстоятельствам вашей женитьбы. Я предполагаю, что вы не захотите отвечать на них.

— Вы совершенно правильно предполагаете.

— Поверьте, они не так уж существенны.

— Скажи вы мне обратное, я бы тут же ушел.

Эллис и так уже досталось. И Таннер не хотел, чтобы кто-либо касался обстоятельств личной трагедии его жены.

Фассет опять включил диктофон.

— У вас с миссис Эллис Мак… Таннер двое детей. Мальчику Реймонду теперь тринадцать лет, а девочке Джаннетт — восемь.

— Моему сыну двенадцать лет.

— День рождения у него послезавтра. Но вернемся несколько назад. После получения степени бакалавра сначала вы стали работать в «Сакраменто дейли ньюс». Кем?

— Репортером. Правщиком. Корреспондентом. Кинокритиком и свободным охотником, когда позволяло время.

— Вы имели дело с газетой в Сакраменто три с половиной года, а затем получили предложение от «Лос-Анджелес таймс»?

— Нет. Я был в Сакраменто… два с половиной года, потом около года сотрудничал в «Сан-Франциско кроникл» и лишь после этого получил работу в «Таймс».

— В «Лос-Анджелес таймс» вы хорошо зарекомендовали себя в качестве репортера-расследователя…

— Мне везло. Я предполагаю, вы имеете в виду мою работу, связанную с операциями в порту Сан-Диего.

— Так и есть. Вы были представлены на Пулитцеровскую премию, насколько мне известно.

— Я не получил ее.

— И затем вы поднялись до редактората в «Таймс»?

— Заместитель редактора. Ничего особенного.

— Вы оставались в «Таймс» примерно пять лет…

— Скорее, шесть, я думаю.

— До января 1958 года, когда вы перешли в «Стандарт-мючуэл» в Лос-Анджелесе?

— Верно.

— Вы оставались в штате в Лос-Анджелесе до 1963 года, когда вас перевели в Нью-Йорк. С тех пор вы получили еще несколько повышений в должности?

— Я прибыл на восточное побережье как редактор семичасовой программы новостей. Я специализировался на документальной журналистике, пока не достиг сегодняшнего положения.

— Какого именно?

— Директора отдела новостей.

Лоренс Фассет захлопнул папку и выключил диктофон. Откинувшись на спинку кресла, он улыбнулся Джону Таннеру.

— Не так страшно, не правда ли?

— Вы хотите сказать, что это все?

— Нет, не… все, а только завершение раздела по установлению личности. Вы его прошли. Количество неправильных ответов столь незначительно, что можно считать — тест вы выдержали.

— Что?

— Все это, — Фассет хлопнул по папке, — собрано следственным отделом. Высоколобые ребята садятся рядом с бородатыми и всю эту штуку прогоняют через компьютеры. Вы не можете ответить совершенно правильно на все вопросы. В таком случае становится ясно, что вы все вызубрили наизусть… Например, вы работали в «Сакраменто дейли ньюс» три года день в день. Не два с половиной и не три с половиной. Ваша семья переехала в Сан-Матео, когда вам было восемь лет и два месяца, а не семь лет.

— Черт бы меня побрал…

— Откровенно говоря, даже если бы вы ответили на все мои вопросы совершенно точно, мы все равно пропустили бы вас через компьютер. Но я очень рад убедиться, что вы совершенно нормальный человек. Мы должны были зафиксировать все это на ленте… А теперь, я боюсь, наступает самая неприятная часть нашей беседы.

— Неприятная по сравнению с чем? — спросил директор службы новостей.

— Просто неприятная… Теперь я должен включить диктофон. — Сделав это, он положил перед собой лист бумаги. — Джон Таннер, я должен проинформировать вас, что все, о чем я буду говорить с вами, идет по разряду информации высшей секретности. Передача кому-либо этой информации может самым серьезным образом послужить против интересов правительства Соединенных Штатов. Таким образом, вы предупреждены, что данная информация находится под защитой Акта о национальной безопасности, глава восемнадцатая, параграф семьсот девяносто три, в соответствии с которыми вы будете привлечены к ответственности за нарушение правил секретности… Все ли вам ясно из того, что я сказал?

— Да… тем не менее я не связан никакими обязательствами и не подлежу ответственности.

— Я учитываю это. И предполагаю в три этапа познакомить вас с достаточно секретной информацией. По завершении первого и второго этапов вы сможете отказаться от продолжения этого разговора, и нам останется только полагаться на вашу тактичность и верность правительству, которые не позволят вам посвятить еще кого-то в суть нашего разговора. Если же вы согласитесь перейти к третьему этапу этой беседы, имеющему непосредственное отношение к вам, вы тем самым примете на себя такую же ответственность, как работники правительственных служб, и в соответствии с Актом о национальной безопасности будете подвергнуты судебному преследованию в случае нарушения вышеупомянутых правил секретности. Вам это ясно, мистер Таннер?

Прежде чем ответить, Таннер застыл на месте. Он глянул на вращающиеся катушки диктофона и перевел взгляд на Фассета.

— Ясно-то ясно, но черт меня побери, если я соглашусь на это. У вас не было никаких прав вызывать меня сюда под фальшивым предлогом, а потом ставить мне условия, по которым меня могут отдать под суд.

— Я требую от вас не столько согласия, сколько четкого понимания того, что я сказал.

— Если вы мне угрожаете, можете проваливать!

— Я всего лишь четко изложил вам ситуацию, в которой мы находимся. Разве это угроза? Разве не тем же вы занимаетесь каждый день, обговаривая условия соглашения? Пока вы не дали мне согласия выслушать то, что я хочу вам сказать, вы можете в любое время выйти отсюда. Неужто вам это кажется нелогичным?

Таннер прикинул, что определенная логика здесь в самом деле присутствует. Теперь он почувствовал желание удовлетворить вспыхнувшее в нем любопытство.

— Раньше вы сказали, что в любом случае все это не имеет отношения к моей семье. К моей жене?… Или ко мне?

— Все мои гарантии остались на этой ленте. — Фассет отметил, что Таннер добавил «Или ко мне?», словно спохватившись. Он защищал свою жену.

— Тогда валяйте!

Поднявшись со стула, Фассет подошел к портьерам.

— Кстати, вам не обязательно сидеть на одном месте. Микрофоны, хотя и миниатюрные, но обладают высокой чувствительностью…

— Я посижу.

— Как угодно. Так вот… Несколько лет назад до нас дошли слухи, что операции советского КГБ могут оказать столь разрушительное воздействие на американскую экономику, что это скажется на всех нас без исключения. Мы попытались нащупать следы подобных операций, что-то выяснить. Нам это не удалось — одни лишь слухи. Русские окружили свои действия такой тайной, что еще почище, чем их космические секреты! Затем к нам перебежал офицер восточногерманской разведки. От него мы получили первые конкретные данные о размахе операций. Он сообщил нам, что разведслужбы Восточной Германии установили контакты с агентами на Западе — или с сетью агентов, известной как «Омега». Мне потребуется около минуты, чтобы дать вам зашифрованные географические названия… Или не стоит. «Омега» регулярно поставляла секретные данные разведке Восточной Германии. Затем два вооруженных курьера, соблюдая строжайшую секретность, летали в Москву. Функции, возлагавшиеся на «Омегу», были так же стары, как сама разведка, но в наши дни, когда созданы и действуют огромные корпорации и конгломераты, они оказались очень эффективны… «Омега» ныне представляет своеобразную Книгу Страшного суда.

— Что?

— Книгу Страшного суда. Это список из сотен, а теперь, может, и тысяч имен, которых поразит своеобразная чума. На этот раз не бубонная — чума шантажа. Мужчины и женщины в этом списке — это, как правило, те, кто занимает ключевые позиции в огромных компаниях и принимает основополагающие решения. Большинство из них пользуются огромным влиянием в экономике. Если удастся подчинить их, это будет означать обладание неимоверной властью. Боюсь, что сорока или пятидесяти человек из них, действующих согласованно, достаточно, чтобы ввергнуть нашу экономику в хаос.

— Я ничего не понимаю. Почему они будут этим заниматься? Как их заставить?

— Я же сказал вам: шантаж. У каждого из этих людей имеется какое-то уязвимое место, и есть тысячи способов использовать его. Сексуальные отклонения; пренебрежение законами; некорректные сделки; уклонение от уплаты налогов; биржевые махинации; занижение данных о доходах. Собранное в этой «Книге» касается многих и многих. Мужчин и женщин, чьи деловая и профессиональная репутация и даже семейные отношения будут напрочь разрушены. Даже если они станут сопротивляться.

— Вы говорите о мире бизнеса лишь в общих чертах, и я не уверен, что вы точны. Во всяком случае, если судить по вашим словам. О хаосе в экономике пока что-то не слышно.

— Неужто? Фонд Крауфорда провел тщательное расследование, касающееся ведущих фигур в индустрии Соединенных Штатов с 1925 по 1945 год. Прошло четверть века, но результаты этой работы до сих пор закрыты. Почему? А потому, что выяснилось: тридцать два процента финансовой мощи корпораций получено сомнительным, если не вообще незаконным путем. Тридцать два процента!

— Не могу в это поверить. В таком случае, общество должно было бы знать об этом.

— Исключено! Это вызвало бы массовый крах… А поскольку сегодня мы имеем дело с конгломератами в бизнесе, то — всеобщий крах. Возьмите любую газету. Откройте страницу финансовых новостей и почитайте о махинаторах. Посмотрите, какие в их адрес выдвигаются обвинения и как они ими опровергаются. Да это же непочатый кладезь для «Омеги»! Полный список кандидатов. И заметьте, существующих отнюдь не в глубоком вакууме. Все они повязаны одной веревочной. Тут и странные займы, и биржевые операции, для проворачивания которых используются симпатичные девицы. «Омеге» стоит только найти нужного человека, надавить на него — и подставляй ведро, куда хлынет слизь и грязь. И это не так трудно. Достаточно обычной точности и аккуратности. Стоит лишь припугнуть кое-кого…

Таннер отвел глаза от этого светловолосого человека, который говорил с такой убежденностью. И с такой небрежной доверительностью по отношению к нему.

— Мне бы не хотелось думать, что вы правы.

Внезапно Фассет перегнулся через стол и выключил диктофон. Катушки остановились.

— А почему бы и нет? Речь идет не о самой информации — она сравнительно безобидна! Дело в том, как она используется. Вот взять, например, вас. Предположим, только предположим, что в газете Сэддл-Уолли опубликована история, рассказывающая об одном происшествии, которое случилось двадцать с чем-то лет назад в окрестностях Лос-Анджелеса. Ваши дети ходят в местную школу, ваша жена пользуется уважением в обществе… И как долго, по вашему мнению, вы еще сможете тут жить после такой публикации?

Таннер вскочил с кресла и перегнулся через стол, оказавшись лицом к лицу с человеком, который был ниже его ростом. От ярости у него дрожали руки. Он сказал тихо, но чеканя каждое слово:

— Это шантаж.

— Это «Омега», мистер Таннер. Спокойно, я ведь только высказал предположение. — Фассет снова включил диктофон и продолжил, а Таннер устало опустился обратно в кресло. — «Омега» существует. Я хотел бы завершить первую часть нашего разговора вот чем…

— Чем же?

Фассет занял место за письменным столом. Он потушил сигарету, а Таннер вытащил из кармана новую пачку.

— Нам стало совсем недавно известно, что «Омега» перешла к осуществлению конкретной программы, скажем, назначена дата начала хаоса… Я не сообщу вам ничего из того, чего вы не знаете… Например, мое агентство занимается время от времени обменом некоторых людей с Советами.

— Я это знаю.

— Один из наших на два или три их — это нормально…

— Это я тоже знаю.

— Двенадцать месяцев назад на югославской границе состоялся подобный обмен. Торговля шла сорок пять дней. Я здесь потому, что был там. Во время обмена наши люди как-то сошлись поближе с некоторыми оперативниками советской разведки. Чтобы вам было понятнее, я бы назвал их умеренными. Такими же, как и наши.

— Я знаю, против чего выступают наши умеренные. Но советские?..

— Против того же самого. У нас Пентагон и военно-промышленный комплекс — у них сторонники твердой линии в Политбюро. Милитаристы.

— Понимаю.

— Мы получили информацию, что советские милитаристы наметили дату претворения в жизнь последней фазы операции «Омега». В этот день программа начнет воплощаться в жизнь. Сотни тех или иных достаточно влиятельных лиц в деловом мире Америки столкнутся с угрозами личного уничтожения и финансового краха — если они не будут следовать приказам, которые поступят к ним. В результате произойдет гигантский финансовый кризис. И вполне возможно, экономическая разруха… Это неизбежно. Вот на этом мы завершим первую часть нашей беседы.

Бросив сигарету, Таннер встал и начал расхаживать вдоль стола.

— Есть ли у меня право уйти отсюда после получения этой информации?

— Вы можете это сделать.

— Вы слишком далеко зашли! Клянусь, слишком далеко!.. Диктофон работает. Продолжайте.

— Очень хорошо. Итак, часть вторая. Мы знаем, что «Омега» использует примерно один и тот же тип людей, которые должны стать объектами их внимания. Так и должно быть, иначе все их попытки обречены на провал и им не удастся найти уязвимые места. В общих чертах мы знаем, среди кого нам надо искать. Среди людей, которые могут проникнуть в большие компании или уже работают в них или для них, которые поддерживают связи с намеченными субъектами… Как я раньше упоминал, «Омега» — это кодовое наименование для сети или группы агентов. Есть и географическое кодовое наименование, под которым скрывается, скажем, торговая палата или информационное агентство. Стекаясь из разных источников, информация, поступающая сюда, проверяется, становясь постепенно секретными оперативными данными. Мне трудно воспроизвести точный перевод географического кодового наименования для «Омеги», но точнее всего будет «Порванный ремень» или «Драная шкура».

— «Порванный… ремень»? — Таннер потянулся к своей сигарете.

— Да. Мы получили известия о нем больше трех лет назад. После восемнадцати месяцев неустанных поисков выяснили, что «Порванный ремень» должен располагаться в одной из одиннадцати точек, разбросанных по стране…

— И одна из них — Сэддл-Уолли в Нью-Джерси?

— Не забегайте вперед.

— Я прав?

— В каждой из этих общин мы разместили своих агентов, — продолжал человек из ЦРУ, оставив без ответа слова Таннера. — Нам пришлось проверить тысячи и тысячи граждан — весьма дорогое удовольствие, — и чем дальше мы продвигались, тем яснее становилось, что «Порванный ремень» расположен в деревушке Сэддл-Уолли. Это была очень кропотливая работа. Изучение водяных знаков на бумаге, анализ образцов пыли, которые нам доставил в запечатанных конвертах офицер из восточногерманской разведки после своего бегства, тысячи других данных, которые надо было проверять и перепроверять… Но главное — информация о резидентах…

— Решитесь наконец перейти прямо к сути дела!

— Решаться придется вам. Я же всего лишь изложил вторую часть того, что хотел сообщить вам. — Поскольку Таннер промолчал, Фассет продолжил. — Ваше положение позволяет оказать нам неоценимую помощь. Включившись в одну из самых тонких операций в нынешнем американо-советском противостоянии, вы можете сделать то, что никому больше не под силу. Может, на вас произведет впечатление, хотя вы и так должны были из моих слов обо всем догадаться, что представители умеренных с обеих сторон в данный момент работают рука об руку.

— Уточните, пожалуйста.

— Только фанатики считают, что можно пойти на прямой конфликт. Это в равной степени опасно для обеих сторон. В Политбюро идет отчаянная борьба… Ради нашего и всеобщего блага умеренные должны одержать в ней верх. Один из путей способствовать им — это раскрыть хотя бы часть плана «Омеги» и сорвать намеченную дату.

— Каким образом я могу что-то сделать?

— Вы отлично знакомы с «Омегой», мистер Таннер. Вы прекрасно ее знаете.

У Таннера перехватило дыхание. На долю секунды ему показалось, что у него остановилось сердце. Он почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Его даже чуть затошнило.

— Считаю, что ваше утверждение не имеет ничего общего с действительностью.

— Будь я на вашем месте, я бы тоже так считал. Тем не менее это так.

— Следовательно, мы подошли к концу второго этапа?.. Вы подонок. Вы сукин сын! — Таннер с трудом справлялся с собственным голосом, который все время сбивался на шепот.

— Можете называть меня как вам угодно. Можете ударить, если хотите. Сдачи я вам не дам… Все это я уже пережил.

Вскочив с кресла, Таннер прижал ладони ко лбу. Отвернувшись от Фассета, он потом резко повернулся к нему снова.

— И вы не допускаете, что можете ошибиться? — прошептал он. — И даже не предполагаете, что ваши чертовы идиоты могли сделать непоправимую ошибку?

— Это исключено… Мы не можем утверждать, что полностью вычислили «Омегу». Но, по крайней мере, кое-что мы определили. И вы находитесь сейчас в уникальном положении.

Таннер подошел к окну и попытался отдернуть штору.

— Не трогайте ее! Опустите штору! — Фассет выскочил из кресла, схватил одной рукой Таннера за кисть, а другой — за шнур от портьеры. Таннер посмотрел в глаза агенту.

— И, выйдя отсюда, я так и буду жить с тем, что вы мне поведали? Так и не зная, кто приходит ко мне в дом, с кем я говорю на улице? Жить, зная, что кто-то может навести прицел на мое окно, когда я его открою?

— Не стоит излишне драматизировать ситуацию. Это всего лишь предосторожности.

Таннер вернулся к столу, но не сел.

— Черт бы вас побрал, — тихо сказал он. — Вы отлично понимаете, что теперь я не могу уйти…

— Вы принимаете условия?

— Принимаю.

— Тогда я должен попросить вас подписать это заявление. — Он вынул из папки лист бумаги и положил его перед Таннером. В нем была кратко изложена суть наказания за нарушение Закона о национальной безопасности. «Омега» упоминалась в неопределенных выражениях, типа «Экспонат», но из записи все было ясно. Таннер нацарапал свое имя и встал, выжидающе глядя на Фассета.

— Теперь я задам вам еще ряд вопросов. — Фассет взял папку и открыл ее на последней странице. — Знакомы ли вы с лицами, которые я перечислю? Ричард Тремьян и его жена Вирджиния… Отвечайте, пожалуйста.

Не в силах прийти в себя от изумления, Таннер тихо ответил:

— Знаком.

— Джозеф Кардоне, урожденный Джузеппе Амбруццио Кардионе и его жена Элизабет?

— Да.

— Бернард Остерман и его жена Лейла?

— Да.

— Громче, пожалуйста, мистер Таннер.

— Я сказал — да!

— Теперь я должен вас проинформировать, что одна, две или все три перечисленные пары имеют самое прямое отношение к операции «Омега».

— Вы сошли с ума! Вы рехнулись!

— Увы… Я говорил об обмене на югославской границе. Мы вычислили, как я уже упоминал, что эта «Омега», «Порванный ремень», действует где-то в пригороде Манхэттена, что было подтверждено и нашим анализом. «Омега» — это пары мужчин и женщин, фанатично преданных милитаристской политике советских экспансионистов. Этим парам очень хорошо платят за службу. У перечисленных пар — у Тремьянов, Кардоне и Остерманов — в настоящее время имеются тайные закодированные счета в Цюрихском банке в Швейцарии, где лежат весьма значительные суммы, о которых они предпочитают не упоминать.

— Вы сами не знаете, что говорите!

— Даже допуская возможность совпадения — а все пары были тщательно проверены — все, — мы пришли к мнению, что вас используют как очень удачное прикрытие для «Омеги». Вы журналист, человек вне подозрений. Мы не утверждаем, что все три пары вовлечены в эту ситуацию. Вполне возможно, что одну или, скажем, две пары тоже используют как прикрытие, подобно вам… Хотя это очень сомнительно. Все доказательства — счета в Швейцарии, профессии, не совсем обычные обстоятельства, связанные с вашими друзьями, — указывают на то, что тут действует ячейка.

— Тогда почему вы не причисляете и меня к ней? — в полном отупении спросил Таннер.

— Вся ваша жизнь, начиная с рождения, была исследована профессионалами с микроскопической дотошностью. И если мы ошибаемся относительно вас, то просто не имеем права заниматься своим делом.

Таннер, чувствуя изнеможение, опустился в кресло.

— Так что вы хотите от меня? Что я должен делать?

— Если наша информация верна, Остерманы прилетают в пятницу на восточное побережье и остаются на уик-энд с вами и вашей семьей. Это верно?

— Это было верно.

— Ничего не меняйте. Пусть все так и останется.

— Но теперь это невозможно…

— Есть только один путь, на котором вы можете помочь нам. Всем нам.

— То есть?

— Мы считаем, что сможем накрыть «Омегу» во время этого уик-энда. Если вы поможете нам. Без вас у нас ничего не получится.

— Каким образом?

— До приезда Остерманов остается четыре дня. Все это время наших подозреваемых — Остерманов, Тремьянов и Кардоне — будут держать в постоянном нервном напряжении. В доме у каждой пары будут раздаваться непонятные телефонные звонки, им доставят телеграммы из Цюриха, будут происходить случайные встречи с незнакомыми людьми в ресторанах, в коктейль-барах и на улицах. Смысл всех этих действий в том, чтобы им стало ясно: Джон Таннер — не тот, за кого он себя выдает. Вы — кто-то другой. Возможно, двойной агент, или неизвестный им информатор КГБ, или добросовестный работник организации, которую представляю я. Информация будет к ним поступать достаточно странная, чтобы вывести из равновесия.

— И сделать мою семью мишенью? Я не позволю! Они убьют нас!

— Вот на это они никогда не пойдут.

— А почему бы и нет? Если все, о чем вы говорите, правда — а я убежден, что так оно и есть? Но позвольте: я знаю этих людей. Как мне в это поверить?

— В таком случае, вообще нет никакого риска.

— Почему?

— Если они — любая пара или же все — не имеют отношения к «Омеге», они будут вести себя совершенно нормально. Они сообщат об инцидентах, которые неожиданно случились с ними, в полицию или в ФБР. И мы узнаем об этом. Если одна или две пары обратятся с таким сообщением, а другая или другие этого не сделают, мы будем знать, кто здесь представляет «Омегу».

— И… Ну, предположим, вы правы. И что тогда? Можете ли вы дать мне твердые гарантии?

— Гарантии довольно твердые. Рассчитаны на «защиту от дурака». Я говорил вам, что «информация» относительно вас будет носить фальшивый характер. Кто бы ни был «Омегой»», они пустят в ход свои источники и проверят данные через КГБ. Наши союзники там тоже подготовлены. Они перехватят запрос. Информация, которую «Омега» получит из Москвы, будет содержать чистую правду. Правду, которая существовала до этого дня. Вы просто Джон Таннер, директор службы новостей, и не имеете никакого отношения ни к каким тайнам. Остальное добавление будет играть роль приманки.

Тем, кто будет проверять вас, Москва сообщит, чтобы они присмотрелись к другим парам. Они могут быть перебежчиками. Мы внесем раскол. И тут на пике конфронтации и выйдем сами на сцену.

— Что-то слишком легко. И просто.

— Любая попытка покушения на вас или вашу семью подвергнет опасности всю операцию «Омега». А они не захотят пойти на такой риск. Слишком много вложено сил и средств. Я же вам сказал, что они фанатики. А дата начала операции «Омега» примерно через месяц.

— Звучит не очень ободряюще.

— Есть кое-что еще. К каждому члену вашей семьи будет приставлено как минимум по два вооруженных агента. Они будут с вами двадцать четыре часа в сутки. Ни один из них не отдалится от вас дальше, чем на пятьдесят ярдов. В любое время суток.

— Теперь я окончательно понял, что вы ничего не понимаете. Не знаете даже, что такое Сэддл-Уолли. Стоит только там появиться незнакомцу, на него тут же обратят внимание! У нас муха не пролетит незамеченной.

Фассет улыбнулся.

— В настоящий момент в Сэддл-Уолли тринадцать наших людей. Тринадцать. Это хорошо известные вам обитатели вашей общины.

— Боже милостивый! — тихо сказал Таннер. — Похоже, что наступает тысяча девятьсот восемьдесят четвертый[1], не так ли?

— Сегодня нам часто приходится вспоминать об этом.

— И выбора у меня нет… Да, выбора нет. — Он ткнул пальцем в диктофон и в заявление, лежащее на столе рядом. — Я на крючке, правда ведь?

— Мне кажется, что вы снова излишне драматизируете ситуацию.

— Нет, никоим образом. Ничего я не драматизирую… Я должен буду делать то, что вы хотите от меня? Я должен пройти через это… Единственная возможность, которая мне предоставлена — это исчезнуть… И стать преследуемой дичью. За которой будете охотиться вы и — если вы правы — эта самая «Омега».

Фассет откровенно посмотрел Таннеру в глаза. Таннер говорил сущую правду, и оба они знали это.

— Это всего лишь шесть дней. Шесть дней из всей вашей жизни.

3

Понедельник. Восемь ноль пять пополудни

Он с трудом осознавал, что летит из аэропорта «Даллес» в Ньюарк. Он не устал. Он был напуган. Он лихорадочно перетасовывал в голове один образ за другим, и картинки стремительно сменяли друг друга. Он видел острый, испытующий взгляд Лоренса Фассета, сидящего за диктофоном с вращающимися катушками. Он слышал тембр его голоса, задававшего какие-то невероятные вопросы; постепенно голос становился все громче и громче.

«Омега»!

И лица Берни и Лейлы Остерман, Дика и Джинни Тремьян, Джоя и Бетти Кардоне.

Все это не имело никакого смысла. Он оказался в Ньюарке, и внезапно на него свалился весь этот кошмар, и он с трудом вспомнил, как передавал Лоренсу Фассету какие-то бумаги компании и подписывал отсутствующие листки из досье.

Он знал, что ничего не сможет сделать.

Часовая поездка из Ньюарка в Сэддл-Уолли прошла в молчании; водитель, получив щедрые чаевые, понял, что пассажир на заднем сиденье не расположен к разговорам, потому что всю дорогу курил и не ответил даже на вежливый вопрос, как прошел полет.

«СЭДДЛ-УОЛЛИ

ПОСЕЛЕНИЕ ОСНОВАНО В 1982 ГОДУ.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ»

Когда на щит упали лучи фар, Таннер прочитал надпись. И когда он проезжал мимо, в уме у него крутились только два слова: «Порванный ремень».

Невероятно.

Через десять минут такси подъехало к его дому. Он вылез и рассеянно протянул водителю сумму, о которой они договорились.

— Спасибо, мистер Таннер, — сказал водитель, перегибаясь через сиденье, чтобы взять деньги.

— Что? Что вы сказали? — резко повернулся к нему Джон Таннер.

— Я сказал: «Спасибо, мистер Таннер».

Таннер, схватившись за ручку двери, со всей силой рванул ее на себя.

— Откуда вы знаете мое имя? Отвечайте, откуда вы узнали мое имя?

Таксист увидел капли пота, выступившие на лице пассажира, и сумасшедший взгляд его глаз. Тронулся, подумал водитель. Он незаметно опустил левую руку до пола. Там у него всегда лежал обрезок свинцовой трубы.

— Слышь, парень, — сказал он, осторожно обхватывая обрезок пальцами. — Если ты не хочешь, чтобы кто-то знал твое имя, сними вывеску с лужайки.

Сделав шаг назад, Таннер взглянул из-за плеча. Посреди газона, покачиваясь на цепи, стоял железный фонарь. А под ним была ярко освещенная надпись:

«ТАННЕРЫ,

22, ОРЧАРД-ДРАЙВ»

Он видел и этот фонарь, и эти слова тысячу раз. «Таннеры, 22, Орчард-драйв». В эту секунду ему показалось, что он никогда раньше здесь не бывал.

— Прости, приятель. Я слегка не в себе. Терпеть не могу летать. — Он захлопнул дверцу, а шофер стал поднимать стекло.

— Тогда вам лучше ездить поездом, — вежливо сказал он. — Или гуляйте себе на здоровье!

Такси рвануло с места, а Таннер, повернувшись, посмотрел на дом. Открылась дверь, оттуда выскочила собака, встречая его. Его жена стояла в освещенном холле, и он мог видеть ее улыбку.

4

Вторник. Три тридцать утра по калифорнийскому времени

Белый французский телефон, на котором стоял приглушенный звоночек, издал сигнал не менее пяти раз. Лейла сквозь сон подумала, что глупо было его ставить на столик Берни. Его этот сигнал разбудить не может, а просыпается она.

Она толкнула мужа локтем в ребро.

— Мой дорогой… Берни, Берни! Телефон.

— Что? — Остерман открыл глаза и смутился.

— Телефон? О, эта чертова штука! Кто его только может услышать?

Пошарив рукой в темноте, он нащупал трубку.

— Да?.. Да, это Бернард Остерман… Междугородный? — Он прикрыл трубку ладонью и привалился к изголовью, повернувшись к жене. — Сколько сейчас времени?

Лейла включила лампу на ночном столике и бросила взгляд на часики.

— Три тридцать. Господи!

— Скорее всего, какой-нибудь сукин сын с Гавайев. Там еще нет полуночи. — Берни прислушался к голосу в трубке. — Да, оператор, я жду… Это очень издалека, дорогая. Если это в самом деле Гавайи, они думают, что я сижу за пишущей машинкой. Им ничего не вбить в голову… Алло, оператор? Поторопитесь, пожалуйста!

— Ты говорил, что хотел бы видеть эти острова такими, чтобы на них не было бы мундиров, помнишь?

— Прости… Да, оператор, это и есть Бернард Остерман, черт возьми! Да? Да? Спасибо, оператор… Алло? Я вас еле слышу. Алло?.. Да, так лучше. Кто это?.. Что? Что вы говорите?.. Кто это? Как вас зовут? Я вас не понимаю… Да, я слышу, но не понимаю… Алло?.. Алло!.. Минутку! Я сказал, подождите минуту! — Остерман резко поднялся и спустил ноги на пол. Одеяло потянулось за ним и упало на пол. Он начал стучать по рычагу аппарата. — Оператор! Оператор! Вот, черт возьми, отключилось!

— Кто это был? Почему ты кричал? Что они тебе сказали?

— Он… Этот сукин сын бурчал что-то неразборчивое. Он сказал… Он сказал, чтобы, мол, мы последили за дубильщиком. Вот что он сказал. Он постарался, чтобы я разобрал эти слова. Дубильщик. Что это, черт возьми, значит?

— Что именно?

— Да дубильщик! Он все время повторял это слово!

— Совершенно непонятно… Это в самом деле были Гавайи? Оператор сказал, откуда поступил звонок?

Остерман посмотрел на свою жену. В спальне стояла полутьма.

— Да, сказал. Я четко расслышал. Звонок был из-за моря… Но из Лиссабона. Лиссабона в Португалии.

— Мы никого не знаем в Португалии!

— Лиссабон, Лиссабон, Лиссабон… — Остерман продолжал тихо повторять про себя это название. — Лиссабон. Это ничего не значит…

— Что ты имеешь в виду?

— Дубильщик[2]…

— Тан… тан. Таннер. Неужто это Джон Таннер? Джон Таннер!

— Дело не в этом…

— Это Джон Таннер, — тихо сказала Лейла.

— Джонни?.. Что он имел в виду — «следите за ним»? Почему мы должны это делать? Почему об этом нас извещают в половине четвертого утра?

Сев, Лейла потянулась за сигаретой.

— У Джонни есть враги. В Сан-Диего его по-прежнему терпеть не могут.

— Сан-Диего — это понятно! Но Лиссабон?

— На прошлой неделе «Дейли варьете» сообщила, что мы отправляемся в Нью-Йорк, — продолжала Лейла, глубоко затягиваясь. — И что мы, скорее всего, остановимся у наших бывших соседей и друзей Таннеров.

— Вот как?

— Может, нас слишком разрекламировали. — Она посмотрела на своего мужа.

— Может, мне стоит позвонить Джонни? — Остерман взялся за телефон.

Лейла схватила его за руку.

— Ты с ума сошел?

Остерман положил трубку.

Джой открыл глаза и глянул на часы: шесть двадцать две. Время вставать, размяться в спортзале и, может быть, пройтись до клуба, где часик попрактиковаться на поле для гольфа.

Он любил вставать пораньше. Бетти, наоборот, могла спать до полудня, если ей представлялась такая возможность. У них были две широкие кровати, по одной на каждого, потому что Джой знал, какой возбуждающий эффект оказывает тепло другого тела, когда спишь под общим одеялом. Он полночи не мог сомкнуть глаз, если ему приходилось делить с кем-то ложе. А поскольку предназначение супружеской постели заключалось исключительно в занятии сексом, не имело смысла из-за этого терять хороший сон.

Пара двойных кроватей представляла собой просто великолепное изобретение.

Минут десять он крутил педали велоцикла и еще пять минут поработал с семифунтовыми гантелями. Заглянув сквозь толстое стекло в помещение парной, он увидел, что оно уже прогрелось.

Над часами, висящими на стене гимнастического зала, вспыхнула светящаяся панель. Кто-то звонит у входной двери. Джой провел этот сигнал на тот случай, если он дома один и занимается в зале.

На часах было шесть пятьдесят одна, и для обитателей Сэддл-Уолли было слишком рано звонить у чужих дверей. Он положил гантели на пол и подошел к интеркому.

— Да? Кто там?

— Вам телеграмма, мистер Кардионе.

— Кому?

— Тут сказано — Кардионе.

— Мое имя Кардоне.

— Разве это не Эппл-плейс, одиннадцать?

— Я сейчас подойду.

Он отключил интерком и, сдернув полотенце с вешалки, накинул его на себя, выходя из зала. Ему не понравилось то, что он сейчас услышал. Оказавшись у дверей, он открыл их. Человечек в униформе стоял на пороге, жуя резинку.

— Почему вы не позвонили по телефону? Ведь сейчас очень рано, не так ли?

— Мне приказано передать вам телеграмму из рук в руки. И мне пришлось добираться сюда почти пятнадцать миль, мистер Кардионе. Мы работаем двадцать четыре часа в сутки.

Кардоне расписался и получил конверт.

— Почему пятнадцать миль? У компании «Вестерн Юнион» есть отделение в Ридж-парке.

— Это не через «Вестерн Юнион», мистер. Это телеграмма… из Европы.

Кардоне вырвал конверт из рук человека в форме.

— Минутку. — Он не хотел показывать своей взволнованности и поэтому спокойно прошел в гостиную, где видел на пианино сумочку Бетти. Взяв из нее две бумажки по доллару, он вернулся к дверям. — Вот вам. Простите, что вам пришлось проделать такое путешествие. — Закрыв двери, он разорвал клапан послания. Оно было на итальянском языке.

Вернувшись на кухню, Кардоне нашел карандаш и сел за стол. На обложке журнала он записал перевод текста.

«Человек светло-каштанового цвета не принадлежит к друзьям итальянцев. Будьте осторожны с таким соседом. К концу недели вам предстоит защищать себя. Да Винчи».

Что это может значить? Что за «светло-каштановый… сосед»? Черных и цветных в Сэддл-Уолли не было. Послание выглядело бессмысленным.

Внезапно Джой Кардоне оцепенел. Светло-каштановый, то есть загорелый, сосед мог означать только Джона Таннера. В конце недели — в пятницу — приезжают Остерманы. И кто-то из Европы предупреждает его, что он должен опасаться Джона Таннера и предстоящего уик-энда с Остерманами.

Он развернул бланк и пригляделся к данным на нем.

Цюрих.

О Боже! Из Цюриха!

Кто-то в Цюрихе — кто-то, называющий себя Да Винчи, знающий его настоящее имя, знающий Джона Таннера, знающий и Остерманов, — предупреждает его! Джой Кардоне уставился из окна на задний двор своего дома. Да Винчи, Да Винчи!

Леонардо.

Художник, солдат, создатель оружия войны — и все это один человек.

Мафия! О Боже! Но кто именно?

Костеллано? Бателья? Может, семья Латроне?

Кто из них обратил на него внимание? И почему? Он же их друг!

Руки у него подрагивали, когда он взял телеграмму с кухонного столика и перечитал снова. Теперь ему казалось, что каждое предложение таит в себе угрозу.

Таннер!

Джон Таннер что-то узнал! Но что?

И почему послание пришло из Цюриха?

Какое отношение Таннер имел к Цюриху?

При чем здесь Остерманы?

Что выяснил Таннер? Что он собирается предпринять?.. Один из людей Бательи как-то назвал Таннера по-другому — как это звучало?

«Стервятник»!

«…Не принадлежит к друзьям итальянцев… будьте осторожны… защищать себя…»

Как? От кого? Он ничего не рассказывал Таннеру. Почему он должен?..

Он, Джой Кардоне, не имеет отношения к синдикату; он не имеет отношения к семье. Что он-то может знать?

Но послание «Да Винчи» пришло из Швейцарии.

И с ней была связана лишь одна возможность. Одна, но просто пугающая. Коза Ностра пронюхала о Цюрихе! Они пустят эту информацию в ход против него, пока он не будет полностью контролировать «светло-коричневого» человека, врага итальянцев. И если он не сможет остановить действия Джона Таннера, какими бы они ни были, он будет уничтожен.

Цюрих! Остерманы!

Он делал лишь то, что, по его мнению, было правильным. Он старался лишь выжить. Остерман, вне всякого сомнения, совершенно точно понял его. Но теперь эти сведения оказались в других руках. Не в его.

Джой Кардоне вышел из кухни и вернулся в свой миниатюрный спортивный зал. Не натягивая перчаток, он стал дубасить мешок, все резче и ожесточеннее, резче и ожесточеннее.

В мозгу у него крутилось лишь одно слово:

«Цюрих! Цюрих! Цюрих!»

Вирджиния Тремьян слышала, как ее муж поднялся с постели в шесть пятнадцать, и сразу же поняла — что-то не в порядке. Муж ее очень редко поднимался так рано.

Она полежала несколько минут. Когда он не вернулся, она сама встала, накинула халатик и спустилась вниз. Он стоял в гостиной у высокого окна, куря сигарету и уставившись на листок бумаги.

— Что ты здесь делаешь?

— Посмотри, — тихо ответил он.

— На что? — Она взяла бумагу у него из рук.

«Примите исключительные меры предосторожности против вашего врага — журналиста. Его дружба не в силах устоять перед его завистью. Он не тот, за кого себя выдает. Мы можем и должны сообщить о посещающих его калифорнийцах.

Блэкстоун».

— Что это? Откуда ты это получил?

— Минут двадцать назад я услышал какие-то звуки за окном. Они меня разбудили. Затем раздался шум машины. Они газовали тут под окнами… Я подумал, что ты тоже слышишь. Ты лежала, отбросив одеяло.

— Просто я не обратила внимания…

— Я спустился и открыл двери. На коврике был вот этот конверт.

— Что это может означать?

— Пока еще не догадываюсь.

— Кто такой Блэкстоун?

— Не знаю. Надо разобраться. И серьезно… — Ричард Тремьян устало опустился в кресло и поднес руку ко лбу. Другой он осторожно стряхнул пепел с кончика сигареты. — Прошу тебя… дай мне подумать.

Вирджиния Тремьян снова посмотрела на лист с загадочным текстом.

— Друг-журналист. Что это значит?

— Таннер что-то нащупал, и авторы этого послания запаниковали. Теперь они стараются, чтобы паника охватила и меня.

— Зачем?

— Не знаю. Может, они считают, что я мог бы им помочь. Или же просто стараются запугать меня. Всех нас.

— Остерманы…

— Совершенно верно. И, кажется, нам угрожают, намекая на Цюрих.

— О господи! Они знают? Кто-то выяснил?

— Похоже, что так.

— Ты считаешь, что Берни напуган? Что с ним поговорили на эту тему?

Тремьян прищурился.

— Он, должно быть, сошел с ума, если решился на это. Его распнут по обе стороны Атлантики… Нет, тут совсем другое.

— Что же тогда?

— Кто бы это ни писал, он, скорее всего, один из тех, с кем я работал в прошлом или кого отказался поддерживать. Может быть, он в курсе моих сегодняшних дел. Знает, что за досье лежат у меня на столе. Таннер тоже идет по следу, и может подняться шум. Они хотят, чтобы я остановил его. В противном случае со мной будет покончено. Я даже понять ничего не успею… Цюрих вплотную займется нами.

— Они не посмеют тронуть тебя, — взвинчиваясь, сказала жена Тремьяна.

— Брось, дорогая. Давай не будем обманывать друг друга. В светских кругах я считаюсь аналитиком деятельности крупных компаний. В кабинетах же компаний я уже выступаю как партнер в крупных контрактах. Откровенно говоря, этот рынок буквально сошел с ума из-за липовых сделок. Из-за фальшивых. Идет сплошной обман. Продаются и покупаются только бумаги. Дутые величины.

— Тебе угрожает что-то конкретное?

— Возможно. Хотя я всегда могу сказать, что попался на ложную информацию. И любой суд меня оправдает.

— Они относятся к тебе с уважением. Ты работаешь больше, чем кто-либо другой. Черт возьми, да ты тут самый лучший юрист.

— Я бы хотел так думать.

— Так и есть!

Ричард Тремьян стоял теперь у высокого окна, глядя на лужайку своего ранчо стоимостью в семьдесят четыре тысячи долларов.

— Ну, разве не смешно! Скорее всего, ты права. Я один из лучших в той системе, которую презираю… В системе, которую Таннер мог бы разодрать на куски в одной из своих программ, знай он, что на самом деле происходит кругом. Вот о чем идет речь в этой записке.

— Не думаю, что ты прав… Мне кажется, что за ней стоит кто-то другой, какой-то обиженный тобой человек, который хочет добраться до тебя. Или хотя бы запугать.

— В таком случае он преуспел. То, что этот… Блэкстоун сообщил мне, не представляет для меня открытия. Учитывая, кто я такой на самом деле и чем занимаюсь, Таннер должен выглядеть естественным моим врагом. По крайней мере, он так думает… если бы только он знал истину.

Глянув на жену, он заставил себя улыбнуться.

— Всю правду знают только там, в Цюрихе.

5

Вторник. Девять тридцать утра по калифорнийскому времени

Остерман бесцельно бродил по кабинету, стараясь изо всех сил забыть об утреннем звонке.

Ни ему, ни Лейле уснуть больше не удалось. Они попытались найти приемлемое объяснение этому звонку. Не найдя его, перешли к более важному вопросу: зачем?

Зачем ему звонили? Что стоит за этим вызовом? Стоит ли Таннер за этой опасностью публичного разоблачения?

В таком случае ему, Берни Остерману, ничего не угрожает.

Таннер никогда не распространялся о деталях своей работы. Он говорил о ней только в общих чертах. Он довольно болезненно относился к тому, что считал несправедливостью и нечестностью, и так как они часто спорили по поводу того, что можно считать честной игрой в условиях рынка, то оба старались не вдаваться в детали.

Берни считал Таннера крестоносцем, который никогда не покинет седла и не узнает, что значит ходить пешком. Он никогда не испытывал, что это такое — встречать отца, который приходит домой и говорит, что с завтрашнего дня остался без работы. Или видеть, как мать полночи перешивает обноски, потому что завтра детям надо идти в школу. Таннер мог позволить себе искренне возмущаться, потому что он отлично работал. Но кое-чего он был не в состоянии понять. И поэтому Берни никогда не обсуждал с ним проблемы, связанные с Цюрихом.

— Эй, Берни! Подожди минутку! — Эд Помфрет, толстенький и разболтанный продюсер средних лет, спешил за ним по тротуару.

— Привет, Эдди. Как дела?

— Потрясающе! Я пытался найти тебя в твоем офисе. Девушка сказала, что ты вышел.

— Там нечем было заняться.

— Я получил кое-какое предложение, как, наверное, и ты. Намечается отличная работа для тебя.

— Да?.. Нет, никаких предложений я не получал. Неужто мы над чем-то работаем?

— Это что? Шутка? — Помфрет слегка ощетинился. Словно Остерман в глаза сказал ему, что считает его второразрядным дельцом.

— Никаких шуток. Всю неделю я был по уши занят. О чем ты, в сущности, говоришь? Кто сделал тебе предложение?

— Кто-то новый звонил мне утром из сценарного отдела. Я как раз разбирался с сериями «Перехватчика». Он сказал мне, что ты можешь сделать потрясающий кусок об этой четверке. И идея мне понравилась.

— Какая идея?

— Ну, по этому сюжету, где три человека втайне совершают в Швейцарии крупнейшую сделку. Я сразу же ухватился за нее.

Остерман остановился и посмотрел на Помфрета.

— Кто навел тебя на это?

— На что навел меня?

— Я не знаю никакой четверки. Не вижу никакого сюжета. Никаких дел. А теперь скажи мне честно, что тебе нужно?

— Ты, должно быть, шутишь. Иначе разве я позволил бы себе беспокоить вас с Лейлой? Я жутко обрадовался. Сценарный отдел сказал мне, чтобы я позвонил тебе и переговорил относительно сюжета.

— Кто тебе звонил?

— Как его имя? Ну тот новый парень, которого сценаристы перетащили из Нью-Йорка!

— Кто?

— Он назвался… Таннер. Да, точно. Таннер, Джим Таннер. Джон Таннер…

— Джон Таннер тут не работает! Так кто сказал тебе, чтобы ты мне все это изложил? — Он схватил Помфрета за предплечье. — Отвечай сейчас же, сукин сын!

— Убери от меня свои лапы! Ты в своем уме?

Остерман сразу же понял, что ошибся: Помфрет был всего лишь чьим-то орудием. Он выпустил руку продюсера.

— Прости, Эдди. Прими мои извинения… Я немного не в себе. Я вел себя как свинья. Не обижайся.

— Конечно, конечно. Ты просто переутомился, вот и все. Ты жутко переутомился, парень.

— Значит, ты говоришь, что этот Таннер звонил тебе утром?

— Примерно пару часов назад. По правде говоря, я его и не знаю.

— Слушай. Тебя просто разыграли. Понимаешь, что я хочу сказать? Я никогда не занимался сериалами, можешь мне поверить… так что просто забудь обо всем, о’кей?

— Разыграли?

— Так что я перед тобой в долгу… Вот что я тебе скажу: сейчас с Лейлой и со мной ведут переговоры относительно одного проекта. И я буду настаивать на твоем участии как человека со средствами. Что ты на это скажешь?

— О, спасибо!

— Не стоит благодарности. Просто пусть эта маленькая шутка останется между нами, идет?

Остерман не стал дожидаться, пока Помфрет выскажет ему всю свою признательность, и двинулся к машине. Он должен добраться до дому как можно скорее и повидаться с Лейлой.

Но на переднем сиденье его машины сидел какой-то громила в одежде шофера. С появлением Берни он вылез и открыл перед ним заднюю дверцу.

— Мистер Остерман?

— Кто вы? Что вы делаете в…

— У меня есть несколько слов для вас.

— Они меня не интересуют! Я хочу знать, почему вы устроились в моей машине?!

— Будьте очень осторожны со своим приятелем Джоном Таннером. Следите за каждым своим словом.

— Ради Бога, что вы несете?

Человек пожал плечами.

— Я всего лишь предупредил вас, мистер Остерман. А теперь разрешите мне отвезти вас домой.

— Ни в коем случае! Я вас не знаю! И я не понимаю…

Задняя дверца мягко закрылась.

— Как угодно, сэр. Я просто хотел услужить вам. — Небрежно отсалютовав, человек ушел.

Берни застыл на месте, не в силах пошевелиться и лишь глядя ему вслед.

6

Вторник. Десять утра

— Неприятности с какими-то счетами по Средиземноморью? — спросил Джой Кардоне.

Его партнер Сэм Беннет повернулся, чтобы убедиться, что дверь в офис плотно закрыта. «Средиземноморье» было кодовым словом для тех клиентов, которые, как знали оба партнера, представляли собой определенную опасность, хотя были довольно прибыльными.

— Насколько мне известно, нет, — сказал он. — А в чем дело? Ты что-то слышал?

— Ничего определенного… Может, вообще ничего нет.

— Поэтому ты так рано и появился?

— В общем-то нет. — Кардоне отлично понимал, что даже Беннету он не может всего объяснить. Сэм не имел отношения к Цюриху. Поэтому Джой замялся. — Ну, в какой-то мере. Я провел некоторое время на Монреальской ярмарке.

— И что ты там слышал?

— Что Генеральный прокурор собирается предпринимать новое расследование и что следователи переворотят все, что у них есть. Все финансовые операции, от ста тысяч и выше, которые предположительно могут иметь отношение к мафии, будут тщательно отслеживаться.

— В этом нет ничего нового. Так где ты был?

— В Монреале. Вот где я был. И мне не нравится, когда в восьмистах милях от своего офиса мне доводится слышать такие вещи. И мне чертовски не хочется снимать трубку и спрашивать своего партнера, не доведется ли некоторым нашим клиентам предстать перед большим жюри… Я хочу сказать, что теперь нельзя ручаться в доверительности телефонных переговоров.

— Господи Боже! — Беннет рассмеялся. — Твое воображение работает без сна и отдыха, не так ли?

— Хочу надеяться.

— Ты отлично знаешь, что я тут же связался бы с тобой, если бы что-то подобное имело место. Или хотя бы появился намек, что такое может произойти. Так что, если дело только в этом, тебе не стоило срываться из отпуска. Или есть что-то еще?

Садясь за стол, Кардоне избегал взгляда партнера.

— Ладно, не буду тебе врать. Есть кое-что еще… Хотя не думаю, что это имеет к нам какое-то отношение. К тебе или к компании. Если выяснится, что я ошибаюсь, я тут же скажу тебе, ладно?

Беннет поднялся с кресла, давая понять, что принимает нежелание своего партнера объясняться подробнее. За годы их сотрудничества он понял, что не стоит задавать Джою слишком скрупулезные вопросы. Несмотря на всю свою раскованность и общительность, Кардоне все же был достаточно сдержан. Его стараниями в актив фирмы влились немалые капиталы, но он никогда не претендовал ни на что большее, чем доля, которая ему причиталась. И Беннета это вполне устраивало.

Сэм, коротко хмыкнув, подошел к дверям.

— Когда ты только перестанешь убегать от фантомов из Южной Калифорнии?

Кардоне тоже улыбнулся в ответ партнеру.

— Когда они перестанут гоняться за мной даже в клубе банкиров.

Сэм закрыл за собой двери, и Джой вернулся к куче почты, накопившейся за десять дней. В ней не было ничего особенного. Ничего, что имело бы отношение к проблемам Средиземноморья. Что хоть как-то намекало бы на конфликт с мафией. Тем не менее за эти десять дней что-то произошло. Нечто, имевшее отношение и к Таннеру.

Сняв трубку, он связался с секретаршей.

— Это все? Больше нет почты?

— Ничего, что требовало бы ответа. Я говорила всем, что вас не будет до конца недели. Некоторые собирались при случае перезвонить. Другие свяжутся с вами в понедельник.

— Говорите всем, кто бы ни звонил, что я буду на той неделе.

Положив трубку, он выдвинул второй ящик письменного стола, в котором хранились досье на их средиземноморских клиентов.

Поставив перед собой небольшой металлический ящик, он стал перебирать карточки. Возможно, какое-то имя натолкнет на мысль. Или забытый факт вызовет цепь ассоциаций.

Звякнул его личный телефон. По этому номеру ему звонила только Бетти; никому больше он не был известен. Джой искренне любил свою жену, но она обладала удивительной способностью появляться на проводе со своими пустяками как раз тогда, когда ему нельзя было мешать.

— Да, дорогая?

Молчание.

— В чем дело, радость моя? Я чертовски занят.

Его жена по-прежнему не отвечала.

Кардоне внезапно перепугался. Только Бетти был известен этот номер!

— Бетти? Ты меня слышишь?

Прорезавшийся в трубке голос был тихим, низким и четким.

— Джон Таннер вчера вылетел в Вашингтон. Мистер Да Винчи очень обеспокоен. Возможно, что ваши друзья в Калифорнии предали вас. Они вошли в контакт с Таннером.

И Джой Кардоне услышал щелчок опущенной трубки.

Исусе! О Исусе! О Господи! Это были Остерманы! Они это крутят!

Но почему? Какой смысл во всем этом?! Никакого! Какая может существовать связь между Цюрихом и хоть чем-то, имеющим отношение к мафии? Да они отстоят друг от друга на световые годы!

Или в самом деле что-то есть? Или они как-то контактируют?

Кардоне попытался взять себя в руки, но понял, что это просто невозможно. Не отдавая себе отчета в своих действиях, он яростно заколотил по металлическому ящичку.

Что ему делать? С кем поговорить?

С самим Таннером? О Боже, конечно, нет!

С Остерманами? С Берни Остерманом? Да нет же, Господи! Не сейчас.

С Тремьяном. С Диком Тремьяном.

7

Вторник. Десять десять утра

У него сдали бы нервы. Сидеть без дела в экспрессе из Сэддл-Уолли… И Тремьян решил ехать в Нью-Йорк на машине.

Когда он повернул к востоку по шоссе номер пять, направляясь к мосту Джорджа Вашингтона, то заметил в зеркале заднего вида светло-синий «кадиллак». Когда он взял влево, обгоняя попутные машины, «кадиллак» сделал то же самое. Когда же он, сбросив скорость, вернулся на правую полосу, «кадиллак» повторил его действия, неизменно оставляя между ними несколько машин.

Остановившись около будочки на мосту, чтобы расплатиться за проезд, он заметил, что «кадиллак», ехавший по соседней полосе, остановился рядом. Он пригляделся, пытаясь рассмотреть, кто сидит за рулем.

Это была женщина. Она отвернулась от него, и он видел только стриженый затылок. Тем не менее ему смутно показалось, что он откуда-то ее знает.

«Кадиллак» рванулся вперед, прежде чем он успел что-то сообразить. Затор лишил его малейшей возможности настичь эту машину. Он не сомневался, что «кадиллак» следовал именно за ним, и было совершенно ясно: женщина не хотела, чтобы ее опознали.

— Почему? Кто она?

Неужели эта женщина и есть «Блэкстоун»?

Подозревать кого-то из своей конторы было просто невозможно. Отменив несколько назначенных встреч, он углубился в изучение свежих досье на те корпорации, дела которых успешно провел через суд. Одна папка особенно заинтересовала его: «Шерстяные изделия Камерона». Несколько поколений семейства Камерон владели тремя фабриками в небольшом городке штата Массачусетс. Управлял ими, как правило, старший сын в семье. Не в силах противостоять шантажу, он был вынужден продать свою долю нью-йоркской фирме по производству одежды, которая хотела обрести право на фирменный знак Камеронов.

Знак они получили, но предприятия закрыли; город оказался банкротом. Тремьян представлял компанию по производству одежды в суде Бостона. У семьи Камеронов была дочь. Незамужняя женщина тридцати с небольшим. Упрямая и вздорная.

За рулем в «кадиллаке» сидела женщина. И примерно тех же лет.

Но все же принять эту возможность значило отбросить все остальные. Хозяева компаний знали, кому звонить, когда дела шли не лучшим образом и поджимали законы. Тремьяну! Он был специалистом. Сорокачетырехлетний волшебник, который блистательно ориентировался в любых параграфах, безжалостно отбрасывая в сторону отжившие концепции, когда экономике корпорации угрожал взрыв.

Так, может быть, в светло-синем «кадиллаке» сидела дочь Камерона? Откуда ему знать? Их так много прошло через его контору. Камероны. Смиты из Атланты. Бойнтоны из Чикаго. Фергюсоны из Рочестера. Пираты корпораций охотились за старыми почтенными фамилиями, да и не только за фамилиями — деньги их интересовали еще больше. Богатства, передававшиеся из поколения в поколение, изнежили эти семьи, и теперь они представляли собой лишь мишени. Кто среди них мог быть Блэкстоуном?

Тремьян поднялся из кресла и стал бесцельно бродить по кабинету. Он больше не мог выносить одиночества, ему надо было выйти.

Он попытался представить, что ответит Таннер, если он позвонит ему и предложит посидеть за ленчем. Поверит ли, что предложение носит чисто случайный характер? Как он будет реагировать? И удастся ли — если Таннер согласится — выяснить что-то имеющее отношение к предупреждению Блэкстоуна?

Тремьян снял трубку и набрал номер. Глаза резало до боли.

Таннер был на совещании. Тремьян испытал облегчение; он вел себя совершенно по-дурацки. Не оставив ничего на автоответчике, он поспешил выйти из своего кабинета.

На Пятой авеню такси остановилось прямо перед ним, помешав ему перейти на другую сторону.

— Эй, мистер! — водитель высунул голову из окошка.

Тремьян удивился: кого тот зовет? — и так же отреагировали еще несколько прохожих. Все они посмотрели друг на друга.

— Да вы же мистер! Ваша фамилия Тремьян?

— Моя? Да…

— Меня попросили кое-что передать вам…

— Мне? Откуда вы?..

— Я тороплюсь! Вот-вот зажжется зеленый, а мне дали двадцать баксов на это. Мне было приказано передать вам, чтобы вы шли на восток по Пятьдесят четвертой стрит. Просто идите себе, и мистер Блэкстоун встретит вас.

Тремьян вцепился в плечо водителя.

— Кто сказал вам это? Кто дал вам?..

— Откуда мне знать? Какой-то псих сел ко мне в машину примерно в девять тридцать и включил счетчик. У него был бинокль, и он курил тонкие сигары.

Начал мигать сигнал «стойте».

— Что он сказал?.. Вот! — Тремьян запустил руку в карман и вытащил несколько бумажек. Он сунул шоферу десятку. — Вот. А теперь, прошу вас, расскажите мне все по порядку!

— Все, как я и сказал, мистер. Он вылез буквально несколько секунд назад, дал мне двадцать баксов и сказал, чтобы я передал вам, чтобы вы, мол, шли на восток по Пятьдесят четвертой. И все.

— Это не все! — Тремьян ухватил водителя за отворот рубашки.

— Спасибо за десятку. — Водитель оторвал руку Тремьяна, дал сигнал, чтобы пугнуть зевак перед машиной, и рванул с места.

Тремьян постарался справиться с охватившей его паникой. Завернув за угол, он остановился у входа в магазин и, глядя на идущих мимо него мужчин, попытался определить среди них обладателя бинокля и любителя тонких сигар.

Никого не обнаружив, он двинулся к Пятьдесят четвертой стрит, переходя от одного магазина к другому. Шел он медленно, провожая глазами поток прохожих. Некоторые из них, спешившие в том же направлении, обходили его. Другие, сталкиваясь с ним лицом к лицу, обращали внимание на странное поведение светловолосого человека в дорогом костюме и улыбались.

На углу Пятьдесят четвертой стрит Тремьян остановился. Несмотря на ветерок и свою легкую одежду, он обливался потом. Он понимал, что теперь он должен направиться к востоку. Указание было совершенно точным.

Одно было ясно. Водитель синего «кадиллака» не был Блэкстоуном. Был ли им человек с биноклем и тонкой сигарой?

Тогда кто же эта женщина? Он видел ее раньше — теперь он был уверен в этом!

Он двинулся по Пятьдесят четвертой на восток, идя по правой стороне; никто не подавал ему никаких сигналов, никто не обращал на него внимания. Он пересек Парк-авеню, остановившись на островке безопасности.

Никого.

Лексингтон-авеню. Он миновал ряд огромных строительных конструкций. Никого.

Третья авеню. Вторая. Первая.

Никого.

Перед Тремьяном оставался лишь последний квартал. Тупик упирался в Ист-Ривер, и по обеим сторонам улицы оставались лишь портики над входами в многоквартирные дома. Из дверей выходили люди, другие торопились домой: мужчины с «кейсами», женщины, сделавшие необходимые покупки и торопившиеся выложить свои приобретения на кухонные столы. В конце улицы стоял светло-коричневый «мерседес-бенц», застывший в таком положении, словно он только что совершил поворот. Из него вылез человек в элегантном белом смокинге и панаме. Он был несколько ниже Тремьяна. Даже с расстояния в тридцать ярдов Тремьян увидел густой загар незнакомца. На нем были большие солнечные очки в толстой оправе, и он смотрел прямо на Тремьяна, когда тот приближался.

— Мистер… Блэкстоун?

— Мистер Тремьян. Простите, что вам пришлось покрыть такое расстояние. Понимаете, мы должны были убедиться, что вы в самом деле один.

— Почему бы мне не быть одному? — Тремьян попытался уловить акцент говорившего. Он несколько чувствовался, но не был характерен для северо-восточных штатов.

— Человек, попавший в беду, часто ошибается, ища опоры.

— Я еще не попал в беду.

— Вы же получили мою записку?

— Конечно. Что все это значит?

— То, что сказано в записке. Ваш друг Таннер представляет сейчас большую опасность для вас. И для нас. Просто нам хотелось бы подчеркнуть, что один хороший бизнесмен должен помогать другому.

— У вас есть какие-то деловые интересы, мистер Блэкстоун? Я подозреваю, что это не настоящее ваше имя, и поэтому мне трудно предположить, чем вы можете заниматься.

Человек в белом смокинге и темных очках сделал несколько шагов по направлению к «мерседесу».

— Мы говорили вам. Его друзья из Калифорнии…

— Остерманы?

— Да.

— Моя фирма не имеет дела с Остерманами. Никакого.

— Но такие дела когда-то вы вели, не так ли? — Блэкстоун теперь стоял по другую сторону капота…

— Не представляю, о чем может идти речь.

— Поверьте мне! — Человек взялся за ручку дверцы, но не открывал ее. Он ждал.

— Минутку! Кто вы?

— Будем считать, что Блэкстоун.

— Нет!.. Вы просто не можете…

— Можем. В этом все дело. И, поскольку теперь вы знаете об этом, у вас есть определенные доказательства размеров нашего влияния.

— И все-таки я еще раз спрашиваю: о чем идет речь? — Тремьян оперся рукой о капот и наклонился к Блэкстоуну.

— Нам показалось, что вы можете начать сотрудничество с вашим другом Таннером. Именно поэтому вы сочли необходимым встретиться с вами. Это был бы очень неблагоразумный шаг. И мы бы не стали медлить — о ваших связях с Остерманами нам хорошо известно.

— Вы с ума сошли! Чего ради мне сотрудничать с Таннером? Зачем? Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Блэкстоун снял темные очки. У него были пронзительные голубые глаза, и Тремьян увидел россыпь веснушек у него на носу и скулах.

— В таком случае вам не о чем беспокоиться, если это правда.

— Конечно, правда! Да нет ровно ничего такого, что заставило бы меня сотрудничать с Таннером!

— Логично. — Блэкстоун открыл дверцу машины. — Вот и придерживайтесь этого курса.

— Ради Бога, вы же не можете так просто исчезнуть! Я вижу Таннера каждый день. В клубе. В поезде. Что, черт возьми, мне думать, о чем мне с ним говорить?

— Вы хотите сказать, что не знаете, как себя теперь вести? Будь я на вашем месте, я бы вел себя так, словно ничего не произошло. Словно вы никогда не видели меня… Он может бросить намек — если вы говорите правду, — он может постараться прощупать вас. И тогда вы все поймете.

Тремьян выпрямился, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

— Я полагаю, вы все же скажете мне, кого представляете. Так было бы лучше всего, в самом деле.

— О нет, советник. — При этих словах Блэкстоун слегка хмыкнул. — Понимаете ли, нам известно, что в последние несколько лет вы приобрели некоторые сомнительные привычки. Ничего серьезного, во всяком случае, пока, но их нельзя не учитывать.

— Какие привычки вы имеете в виду?

— Ну, например, вы теперь периодически позволяете себе слишком закладывать.

— Да бросьте вы!

— Я сказал, что пока ничего серьезного. Вы блистательный работник. И тем не менее в какой-то ситуации вы можете потерять контроль над собой. Нет, взвалить на вас такой груз не в наших интересах, тем более когда вы так взволнованы.

— Не уезжайте! Прошу вас!..

— Мы будем поддерживать с вами связь. Может, вам удастся выяснить что-то полезное для нас. Во всяком случае, мы всегда с большим интересом наблюдаем… за вашей работой в области защиты интересов корпораций.

Тремьян вздрогнул.

— А как мне вести себя с Остерманами? Вы просто обязаны сказать.

— Если в вашей юридической башке есть хоть капля мозгов, вы будете вести себя с Остерманами так же, как и раньше. И никаких намеков! Если Остерманы связаны с Таннером, вы это почувствуете. Если нет, он не должен и догадываться о вас. — Блэкстоун сел на водительское место и включил двигатель. Прежде, чем тронуться с места, он повернулся к Тремьяну. — Не теряйте голову, Тремьян. Мы будем поддерживать с вами связь.

Тремьян, с трудом держа себя в руках, попытался привести мысли в порядок. Слава Богу, что он не встретился с Таннером! Ничего не подозревая, он мог бы сказать что-то лишнее — брякнуть какую-нибудь глупость, поставив себя в опасное положение…

Неужели Остерман оказался таким потрясающим дураком — или трусом, — чтобы выболтать Джону Таннеру о Цюрихе? Даже не посоветовавшись с ним?

В таком случае, в Цюрихе должна царить тревога. Цюрих займется Остерманом. Они его просто распнут!

Он должен найти Кардоне. Надо срочно решать, что делать. Он поспешил к телефону-автомату на углу.

Бетти сказала ему, что Джой ушел в офис. Секретарша же Кардоне передала, что Джой по-прежнему в отпуске.

Джой тоже играет в какие-то игры. Левый глаз начал дергать такой неудержимый тик, что Тремьян уже почти ничего не видел.

8

Вторник. Семь часов утра

Ему не спалось, и Таннер пошел в свой кабинет, где на него уставились серые стеклянные глазницы трех телевизоров. Сейчас они были воплощением мертвенной пустоты. Он закурил и сел на диван, думая об инструкциях, полученных от Фассета: оставаться спокойным, собранным и ничего не говорить Эллис. Последнее указание Фассет повторил несколько раз.

Единственная настоящая опасность может возникнуть, если Эллис скажет не то, что надо, и не тому, кому надо. Опасность крылась именно в этом. Опасность для Эллис. Но Таннер никогда ничего не скрывал от жены. Он не был уверен, что ему удастся это сейчас сделать. Их постоянная открытость друг перед другом теснейшим образом связывала их и без того прочный брак. Даже когда они ссорились, за их спинами не таилось оружие невысказанных обвинений. Эллис Макколл этого хватило и в детстве.

Во всяком случае, в ближайшие шесть дней «Омега» постарается изменить их жизнь. И он должен принять это, потому что Фассет сказал: так будет лучше для Эллис.

Солнце уже встало. Начинался день, когда Кардоне, Тремьяны и Остерманы окажутся на линии огня. Таннер подумал, что они будут делать, как будут реагировать? Он крепко надеялся, что все три пары успели связаться с властями, доказав тем самым, что Фассет ошибается. И к ним вернется мир и покой.

Но вполне возможно, что безумие уже вступило в свои права. В любом случае он будет у себя дома. Если Фассет прав, он будет тут с Эллис и детьми. И Фассету не удастся повлиять на это его решение. Он убедит Эллис, что у него грипп. Он свяжется со своим офисом по телефону, но останется с семьей.

Телефон теперь у него звонил не переставая: из офиса все время поступали вопросы. Эллис и дети заявили, что от этих непрестанных звонков они одурели и отправились в бассейн. Если не считать пары облачков на небе, день выдался жарким — как раз, чтобы поплавать в бассейне. Белая патрульная машина несколько раз проехала мимо дома. В воскресенье Таннер был обеспокоен ее появлением. Теперь он испытывал благодарность. Фассет держал слово.

Телефон снова зазвонил.

— Да, Чарли. — Он уже не утруждал себя приветствием.

— Мистер Таннер?

— О, простите. Да, это Джон Таннер.

— На проводе Фассет…

— Минутку. — Таннер быстро выглянул в окно кабинета, дабы убедиться, что Эллис с детьми по-прежнему в бассейне. Они продолжали плескаться.

— Вы можете разговаривать?

— Да… Вы что-то выяснили? Кто-нибудь из них обращался в полицию?

— Ответ отрицательный. Если это произойдет, мы сразу же свяжемся с вами. Но звоню вам совсем по другому поводу… Вы успели наделать массу глупостей. Даже передать вам не могу, насколько вы оказались непредусмотрительны.

— О чем вы говорите?

— Утром вы не поехали в свой офис…

— Но я в самом деле не мог!

— … А ваш нормальный распорядок дня ни в коем случае не должен нарушаться. Никаких отступлений от привычного расписания. Это чрезвычайно важно. Ради вашей же собственной безопасности вы должны следовать моим инструкциям.

— Вы слишком многого требуете от меня!

— Послушайте! В настоящий момент ваша жена и дети в плавательном бассейне за домом. Ваш сын Реймонд не пошел на тренировку по теннису…

— Я сказал ему, чтобы он не ходил. Вместо этого я поручил ему заняться лужайкой.

— Вашей жене принесли из магазина ее заказ, что тоже не совсем обычно для вашей семьи.

— Я объяснил, что она должна помочь мне в работе. Случалось, что она это делала и раньше…

— Главное в том, что все вы делаете то, чего не делали раньше. Но, я повторяю, важно, жизненна важно, чтобы вы соблюдали свое обыденное расписание. Я не смогу бесконечно убеждать вас в этом. Вы не должны привлекать к себе ни малейшего внимания.

— Я беспокоюсь только о своей семье. И думаю, это вполне понятно.

— Мы тоже о ней беспокоимся. И делаем это куда эффективнее, чем вы. Ни с кого ни на минуту не спускают глаз, я за это отвечаю. И с вас тоже! Утром вы дважды выходили из дома: в девять тридцать две и в одиннадцать двадцать. У вашей дочери была подружка за ленчем, некая Джоан Лумис, восьми лет. Мы предельно внимательны и очень осторожны.

Директор службы новостей потянулся за сигаретой и закурил ее, взяв зажигалку со стола.

— Вижу.

— Так что вам не о чем беспокоиться. Ни вам, ни вашей семье не угрожает никакая опасность.

— Может, и нет. Я лично думаю, что все вы рехнулись. Никто из них не имеет ничего общего с «Омегой».

— Возможно. Но, если вы правы, они откажутся предпринимать какие-то действия, не просчитав последствия. Паниковать они не будут, потому что слишком много поставлено на карту. Когда они обдумают полученную информацию, то немедленно начнут подозревать друг друга. И, ради Бога, не давайте им никаких поводов менять свои планы. Занимайтесь своими делами, словно ничего не случилось. Я убедительно вас прошу! Никто не причинит ни малейшего вреда вашей семье. Они и близко к ней не подойдут.

— Хорошо. Я понял. Но из дома я все же выходил не дважды, а трижды.

— Нет. В третий раз вы остановились в дверях гаража. В физическом смысле вы не выходили. И это было не утром, а в двенадцать четырнадцать. — Фассет рассмеялся. — Ну, теперь вы лучше чувствуете себя?

— Должен признаться, что нагло соврал бы, если бы стал отрицать данный факт.

— Ну, вы и есть лжец. Во всяком случае, по большому счету. Ваше досье убедительно доказывает это. — Фассет снова засмеялся. Даже Таннер улыбнулся.

— Вы в самом деле убедили меня, и вы это знаете. Завтра отправляюсь в офис.

— Когда все кончится, вы с женой подъедете ко мне на вечерок. Выписка за мной. «Дефуорс», белая наклейка — с содовой для вас и шотландское с каплей воды для вашей жены.

— Боже милостивый! Если вы еще начнете описывать нашу сексуальную жизнь…

— Дайте-ка мне проверить по индексу…

— Идите к черту, — облегченно засмеялся Таннер. — Мы рассчитаемся с вами при встрече.

— За вами. Мы будем ждать.

— Назовите дату — и мы прибудем.

— Считайте, что все разрешится к понедельнику. Свяжемся по телефону. У вас есть номер для оперативной связи в ночные часы. И звоните не медля.

— Я, пожалуй, обойдусь. Завтра буду у себя.

— Отлично. И окажите мне услугу. Не планируйте о нас никаких передач. Моим хозяевам не понравилась последняя.

Таннер припомнил, о чем идет речь. Фассет намекал на шоу Вудворда. В сериале «Пойман на месте преступления» упоминалась аббревиатура ЦРУ. Сериал прошел год назад, неделя в неделю.

— Это было неплохо.

— Но и не так уж хорошо. Я видел одну часть. Я чуть не лопнул от смеха, но не мог издать ни звука. Я был у Директора в его гостиной. «Пойман на месте преступления!» Боже! — Фассет снова рассмеялся, и Таннер испытал наконец полное облегчение — такое, которое, как он думал, покинуло его навеки.

— Спасибо, Фассет.

Таннер положил трубку и потушил сигарету. Фассет действительно профессионал, подумал он. Никто даже и не приблизится к Эллис и детям. Насколько ему было известно, у ЦРУ есть специальные снайперы, они, должно быть, держат под прицелом все, что кажется им подозрительным. И ему остается только исполнять рекомендации Фассета: то есть просто, как обычно, заниматься делами. Не нарушая распорядка дня, не отклоняясь от нормы. Он чувствовал, что теперь ему удастся сыграть свою роль. Фассет убедил его — защита им обеспечена.

Тем не менее одна мысль не давала ему покоя, и чем больше он думал, тем больше она его угнетала.

Было примерно четыре часа дня. Уже должен был состояться контакт и с Тремьянами, и с Кардоне, и с Остерманами. Их уже начали тревожить. И все же никто из них, кажется, пока не обратился в полицию. Не позвонил хотя бы ему.

Неужто в самом деле шесть человек, которых он в течение всех этих лет считал своими друзьями, оказались людьми с двойным дном!

9

Вторник. Девять сорок утра по калифорнийскому времени

Его «карманн-гхиа» свернула с бульвара Уилшир на Беверли-драйв. Остерман знал, что едет с недопустимой для Лос-Анджелеса скоростью, но это его совершенно не волновало. Он не мог думать ни о чем, кроме как о только что полученном предупреждении. Он должен добраться до дома, где его ждет Лейла. Теперь им следует серьезно поговорить. Им предстоит решить, что теперь делать.

Почему выбрали именно их?

Кто их предупреждал? И о чем?

Скорее всего, Лейла была права. Таннер был их другом, едва ли не лучшим из тех, которые у них были. Но он из тех людей, которые и в дружбе остаются сдержанными. Некоторых тем никто из них не касался. Он всегда как бы держал дистанцию, словно между Таннерами и всеми прочими стояла тонкая стеклянная стенка. К Эллис это, конечно, не относилось.

И в распоряжении Таннера оказалась информация, которая имеет к ним какое-то отношение: она что-то значит для него и для Лейлы. И Цюрих — часть ее. О Господи! Каким образом?

Оказавшись у подножия Миллхолланд-хилла, он, не снижая скорости, погнал машину наверх, мимо огромных строений эклектичного стиля, в которых жила публика, имевшая отношение к голливудскому разноцветью. Некоторые дома, напоминавшие о былой экстравагантности, почти развалились. В Миллхолланде действовало ограничение скорости — не больше тридцати миль. Спидометр у Остермана показывал пятьдесят одну. Он продолжал выжимать акселератор. Он решал, что ему делать. Он может захватить Лейлу и направиться в Малибу. По пути они найдут телефон-автомат у дороги и позвонят Тремьянам или Кардоне.

Мрачный завывающий звук полицейской сирены неприятно резанул его слух. В этом городке он производил потрясающий эффект, словно доносился из потустороннего мира, не имеющего отношения к реальности. Во всяком случае, к нему он отношения не имеет.

Но, конечно же, сирена относилась непосредственно именно к нему.

— Офицер, я тут живу. Остерман. Бернард Остерман. Калиенте, двести шестьдесят. Конечно, вы знаете мой дом. — Эти слова оказали свое воздействие. Калиенте представляло собой внушительное владение.

— Простите, мистер Остерман. Ваши водительские права и регистрационное удостоверение, пожалуйста.

— Но послушайте… Мне сообщили на студию, что жена плохо чувствует себя. Я думаю, меня можно понять. Я очень спешу.

— Но не за счет прохожих. Ваши водительские права и регистрационное удостоверение.

Вручив полицейскому документы, Остерман, сдерживая гнев, уставился прямо перед собой. Патрульный бесконечно долго заполнял длинную продолговатую квитанцию о нарушении правил уличного движения и, закончив, щелкнул зажимом, под который подсунул удостоверение Остермана.

Услышав этот звук, Остерман посмотрел на него.

— Вы забираете водительские права?

Полицейский устало вздохнул.

— Вы могли бы лишиться их на тридцать дней, мистер. Я уменьшил вам степень превышения скорости, и это обойдется вам в десять баксов, как стоянка в неположенном месте. — Он протянул квитанцию Берни. — Я надеюсь, что вашей жене уже получше.

Полицейский вернулся в патрульную машину. Через открытое окно он еще раз обратился к Берни.

— Не забудьте положить права в бумажник.

И патрульная машина умчалась.

Остерман швырнул квитанцию и повернул ключ зажигания. Машина двинулась вниз по склону. Не без отвращения Берни посмотрел на квитанцию, лежащую рядом на сиденье.

Затем он снова глянул на нее.

В ней было что-то не то. Размеры ее были точно такими же, как полагается, слепой шрифт теснился там, где он и должен располагаться, но сама бумага выглядела совсем по-другому. Слишком она была аккуратная и блестящая для квитанции из отдела дорожного движения Лос-Анджелеса.

Остерман остановился. Взяв квитанцию, он стал внимательно ее просматривать. Характер нарушения полицейский записал беглым неразборчивым почерком. Он даже не подписался.

Лишь тогда Остерман заметил, что с обратной стороны приклеен тонкий листок бумаги, напоминающий фотопленку.

Оторвав его, он наткнулся на письмо, торопливо написанное красными чернилами:

«Сообщаем, что соседи Таннера ищут контакта с ним. Эта потенциально опасная ситуация может ухудшиться, потому что мы не обладаем информацией в полном объеме. Будьте исключительно осторожны и выясните, что вы можете сделать. Жизненно важно выяснить для нас — и для вас — степень их вовлеченности. Повторяем. Будьте исключительно осторожны.

Цюрих».

Остерман сидел, уставившись на красные буквы послания, и испытываемый им страх отдавался резкой болью в висках.

Значит, Тремьяны и Кардоне тоже.

10

Вторник. Четыре пятьдесят пополудни

В четыре пятьдесят Дик Тремьян в Сэддл-Уолли не появился. Кардоне, сидя в своем «кадиллаке», громко выругался. Он пытался найти Тремьяна в его офисе, но там ему сказали, что юрист уже давно ушел на ленч. Не было смысла просить Тремьяна перезвонить. Джой решил возвращаться в Сэддл-Уолли и с половины четвертого встречать все поезда.

Оставив позади вокзал, Кардоне повернул налево до пересечения с Сэддл-роуд и направился в западную сторону. До прибытия следующего поезда у него оставалось еще тридцать пять минут. Возможно, движение поможет расслабиться. Вокзал сделался для него просто ненавистен. Если кто-то увидит его, это может вызвать подозрения.

Тремьян должен будет что-то придумать. Дик чертовски хороший адвокат, и если есть какой-то законный выход, он подскажет.

На подъезде к Сэддл-Уолли часть пути лежала вдоль поля. Слева от Джоя проскочил «роллс-ройс» «серебряное облако», и Кардоне отметил, что огромный автомобиль мчится очень быстро, гораздо быстрее, чем позволяли условия узкой сельской дороги. Он проехал еще несколько миль, почти не обращая внимания на открытые пространства, бегущие за окном машины. Сейчас будет съезд к дому какого-нибудь фермера, и он там развернется. Впрочем, вот тут длинный плавный поворот дороги тоже годится для разворота. Он успеет вернуться на станцию.

Он сбросил скорость, готовясь к развороту.

У него ничего не получилось.

На краю дороги под деревьями, перегораживая ему путь, выросло «серебряное облако».

Удивившись, Кардоне прибавил ходу и проехал несколько сот ярдов, достиг наконец места, где смог спокойно развернуть машину.

По пути к вокзалу он посмотрел на часы. Пять пятнадцать, почти пять двадцать. Он уже видел платформу. Он обязательно заметит Тремьяна, если тот выйдет из поезда. Он очень надеялся, что юрист приедет в пять двадцать пять. Ожидание становилось невыносимым.

Сзади подъехала какая-то машина, и Кардоне оглянулся.

Это было все то же «серебряное облако». Кардоне прошиб пот.

Грузный человек, ростом значительно выше шести футов, производил впечатление гиганта. Он вылез из машины и неторопливо подошел к открытому оконцу «кадиллака». На нем была одежда шофера.

— Мистер Кардоне?

— Моя фамилия Кардоне. — Рука человека, которую тот положил на раму окна, производила внушительное впечатление. Она была куда крупнее и мускулистее, чем его собственная.

— О’кей. Как вам будет угод…

— Только что вы проезжали мимо меня. На Сэддл-роуд.

— Да, сэр, проезжал. Я держался за вами весь день.

Кардоне невольно сглотнул комок в горле и выпрямился.

— Считаю, что это довольно странное заявление. И, замечу, не из приятных.

— Прошу прощения…

— Меня не интересуют ваши извинения. Я хочу знать, в чем дело? Почему вы преследовали меня? Мы не знакомы. И мне не нравится, когда за мною следят.

— Никому не нравится. Но я делал только то, что мне приказано.

— То есть? Что вы имеете в виду?

Шофер слегка пошевелил рукой, словно хотел привлечь внимание к ее размерам и мощи.

— Мне дана инструкция передать вам кое-какую информацию и затем уехать. Я проделал долгий путь. Мой хозяин живет в Мэриленде.

— Какую информацию? От кого?

— От мистера Да Винчи, сэр.

— Да Винчи?

— Да, сэр. Мне кажется, он хотел связаться с вами именно этим утром.

— Я знать не знаю вашего мистера Да Винчи… Что за информация?

— Вы не должны доверять мистеру Тремьяну.

— Не понимаю вас.

— Я передаю вам лишь указания мистера Да Винчи, сэр.

Кардоне посмотрел гиганту в глаза. За их невозмутимым выражением крылись ум и сообразительность.

— Тогда почему вы ждали столько времени? Вы весь день следили за мной. Вы могли остановить меня еще несколько часов назад.

— Таких инструкций я не получал. У меня в машине есть радиотелефон. И я получил указание выйти на контакт с вами лишь несколько минут тому назад.

— От кого?

— От мистера Да Винчи, сэр…

— Это не его имя! Так как же его зовут? — Кардоне подавил гнев и сделал глубокий вдох, перед тем как снова заговорить. — Скажите мне, кто такой Да Винчи?

— Я обязан передать вам не только это, — сказал шофер, не обращая внимания на вопрос Кардоне. — Мистер Да Винчи сказал: вы должны учитывать, что Тремьян мог переговорить с мистером Таннером. Полной уверенности в этом нет, но вполне возможно.

— Он… что? О чем он с ним переговорил?

— Не знаю, сэр. Знать — это не мое дело. В мои обязанности входит водить машину и выполнять поручения.

— Но это непонятно! Я его не понимаю! Что толку в информации, если ее нельзя понять! — Кардоне с трудом держал себя в руках.

— Может, последняя ее часть поможет вам, сэр. Мистер Да Винчи считает, что было бы неплохо, если бы вы постарались выяснить степень вовлеченности Тремьяна в дела с Таннером. Но вы должны быть осторожны. Очень, очень осторожны. Так же, как необходимо соблюдать осторожность по отношению к вашим друзьям из Калифорнии. Это очень важно.

Отходя от «кадиллака», шофер вскинул два пальца к козырьку своей фуражки.

— Минутку! — Схватившись за ручку, Кардоне сделал попытку открыть дверь, но высокий человек в шоферской куртке легко придержал ее рукой, и у Кардоне ничего не получилось.

— Спокойно, мистер Кардоне. Оставайтесь в машине. Вы не должны привлекать к себе внимания. Поезд уже подходит.

— Нет, прошу вас! Прошу вас… Я хотел бы поговорить с мистером Да Винчи. Мы должны поговорить с ним! Как я могу его встретить?

— А никак, сэр. — Шофер без всяких усилий придерживал дверцу.

— Ах ты, сволочь! — Кардоне рванул ручку и всем весом навалился на дверцу. Она чуть приоткрылась и тут же захлопнулась снова, стоило шоферу шевельнуть рукой. — Да я из тебя сейчас двоих сделаю!..

К платформе подошел поезд. Вылезло несколько человек, и два резких свистка разрезали воздух.

— Его нет в этом поезде, мистер Кардоне, — спокойно сказал шофер. — Еще утром он поехал в город и вот все никак не вернется.

Поезд медленно сдвинулся с места и начал набирать скорость. Джой уставился на гиганта, не позволявшего открыть дверцу. В нем по-прежнему бушевала ярость, но он был достаточно сообразителен, чтобы понять: справиться с шофером ему не по силам. Наконец тот сделал шаг назад, еще раз отсалютовал Кардоне и спокойно направился к «роллс-ройсу». Кардоне рывком распахнул дверцу и выскочил на горячий тротуар.

— Эй, привет, Джой! — окликнувший его был Амосом Нидхемом, представителем второго поколения обитателей Сэддл-Уолли. Вице-президент треста «Ганноверская мануфактура» и председатель специального комитета клуба Сэддл-Уолли. — Вам, биржевикам, надо бы быть чуточку поспокойнее. Если какие-то сложности с делами, лучше переждать, пока все придет в норму, а?

— Конечно, конечно, Амос. — Кардоне не сводил глаз с водителя «роллса», который, сев на свое место, включил двигатель.

— Вот я и думаю, — продолжал Амос, — откуда вы свалились нам на голову, такие молодые и прыткие?.. Ты слышал о квотах, которые ввел Дюпон? Все прямо обалдели, а тут они как взлетели вверх! Ваши брокеры всех до смерти перепугали. — Нидхем хмыкнул и помахал маленькой пухлой ручкой, подзывая подъехавший к зданию вокзала «линкольн-континентал». — Это Ральф. Подбросить тебя, Джой?.. Впрочем, конечно, нет. Вот же твоя машина.

«Линкольн» застыл у перрона, и шофер Амоса Нидхема собрался вылезать из него.

— Не стоит, Ральф. Я и сам справлюсь с ручкой. Кстати, Джой… Этот «роллс», на который ты так глазел, напомнил мне о моем приятеле. Хотя, может, я и ошибаюсь. Он жил в Мэриленде…

Кардоне, дернувшись, повернулся и уставился на ничего не подозревающего банкира.

— В Мэриленде? Кто в Мэриленде?

Задержавшись у приоткрытой дверцы своей машины, Амос Нидхем с добрым юмором посмотрел на Кардоне.

— Сомневаюсь, чтобы ты знал его. Он умер несколько лет назад… У него было забавное имя. Вечно его поддразнивали. Звали его Цезарь.

Сев в свой «линкольн», Адам Нидхем хлопнул дверцей. «Роллс-ройс» уже добрался до конца дороги, отходившей от станции, и, повернув направо, понесся, набирая скорость, по направлению к главной артерии, ведущей в Манхэттен. Стоя на бетонной платформе железнодорожной станции Сэддл-Уолли, Кардоне испытывал страх.

Тремьян!

Тремьян был заодно с Таннером!

И Остерман!

Да Винчи… Цезарь!

И он, Джузеппе Абруццио Кардионе остался в полном одиночестве!

О Господи! Господи! Сын божий! Святая Мария! Святая Мария, матерь божья! Омой мои руки его кровью! Кровью агнца! Исусе! Исусе! Отпусти мне мои грехи! Мария и Исус! Христос Воскресший! Что же я творю?

11

Вторник. Пять часов пополудни

Вот уже несколько часов Тремьян бесцельно бродил по знакомим удочкам Ист-Сайда. И если бы кто-то остановил его и спросил, куда он направляется, Дик не смог бы ответить.

Он был растерян и напуган. Блэкстоун сказал достаточно много, но ничего не объяснил.

И Кардоне врал. Кому-то. То ли своей жене, то ли в офисе — неважно. Главное, что ему не удалось его встретить. Тремьян понимал, что, пока они не обговорят между собой все связанное с Остерманом, он будет пребывать в панике.

Неужели Остерман предал их?

Неужели это в самом деле было возможно?

Он пересек Вандербильд-авеню, рассеянно отметив, что направляется к отелю «Билтмор», хотя ему там ничего не было нужно.

Это хоть можно понять, подумал он. С «Билтмором» связаны воспоминания о тех временах, когда его ничто не беспокоило.

Он вошел в холл, смутно предполагая, что ему удастся встретить тут кого-то из забытых друзей молодости, — и внезапно перед его глазами предстал человек, которого он не видел примерно четверть века. Он узнал это лицо, хотя оно ужасно изменилось с годами — Тремьян увидел, что оно все покрыто морщинами, — но никак не мог вспомнить его имени. Этот человек был связан с его далеким детством.

Двое мужчин смущенно приблизились друг к другу.

— Дик… Дик Тремьян! Да это в самом деле Дик Тремьян! Не так ли?

— Да. А ты… Джим?

— Джек! Джек Таунсенд! Как поживаешь, Дик? — Мужчины обменялись рукопожатием, причем Таунсенд проявил неподдельный энтузиазм. — Должно быть, прошло двадцать пять, а то и тридцать лет! Выглядишь ты просто великолепно! Черт возьми, как тебе удается держать вес? Поделись-ка со мной.

— Так и ты неплохо выглядишь. Честное слово, ты в порядке. Я и не знал, что ты в Нью-Йорке.

— Я не здесь. Обосновался в Толедо. Просто приехал на пару дней… Бог знает, почему, мне пришла в голову сумасшедшая мысль прилететь на самолете. Отказался от «Хилтона» и решил снять номер здесь в надежде, что вдруг забредет сюда кто-то из старой компании. Рехнуться можно, а?.. И смотри, на кого я наткнулся!

— Да, смешно. Ей-богу, смешно. Несколько секунд назад я подумал то же самое.

— Не выпить ли нам по такому случаю?

Таунсенд продолжал делиться воспоминаниями об их компании. Это начинало действовать Тремьяну на нервы.

Ведя маловразумительный разговор, сам он не переставал размышлять о Кардоне. Покончив с третьим коктейлем, он оглянулся в поисках телефонной будки, которую помнил еще с юности. Она стояла где-то у входа на кухню, и только постоянные обитатели «Билтмора» знали о ее существовании.

Больше ее там не было. А Джек Таунсенд продолжал болтать и болтать, громко излагая незабываемые воспоминания молодости.

Вошли двое негров в кожаных куртках, с бусами на шеях и остановились в нескольких футах от них.

В те времена они здесь не показывались.

Приятные были времена…

Тремьян выпил четвертую порцию одним глотком. Таунсенд все не прекращал болтовни.

Он должен позвонить Джою! Его снова охватила паника. Может быть, Джою удастся двумя словами разрешить загадку Остермана.

— Что с тобой, Дик? Ты выглядишь взволнованным.

— Да Господи, я в первый раз за столько лет очутился здесь. — Тремьян с трудом ворочал языком и понимал это. — Я должен звякнуть в одно место. Извини.

Таунсенд придержал Тремьяна за руку. Теперь он говорил тихо и спокойно.

— Ты хочешь позвонить Кардоне?

— Что?

— Я спрашиваю тебя — ты хочешь позвонить Кардоне?

— Ты… О чем ты, черт побери?

— Спокойно. Я друг Блэкстоуна. Не звони Кардоне. Ни при каких обстоятельствах. Это все равно, что забить гвоздь в свой собственный гроб. Ты понимаешь?

— Я ничего не понимаю! Кто ты? Кто такой Блэкстоун? — Тремьян пытался говорить шепотом, но его голос разносился по залу.

— Давай будем исходить из того, что Кардоне может представлять опасность. Мы не доверяем ему. Мы в нем не уверены. Больше, чем мы не доверяем Остерманам.

— О чем ты говоришь?

— Они могут работать на пару. И теперь тебе придется рассчитывать только на самого себя. Успокойся и подумай, как тебе поступать дальше. Мы будем держать с тобой связь… Но мистер Блэкстоун уже сказал тебе об этом, не так ли?

Затем Таунсенд сделал странную вещь. Вынув купюру из бумажника, он положил ее на стол перед Тремьяном. И, направившись к стеклянной двери, он бросил только два слова:

— Возьми это.

На столе лежала сотня.

Это что же — плата за сделанное?

Речь не идет о плате, подумал Тремьян. Это всего лишь символ.

Награда. Какая-то награда.

Когда Фассет вошел в номер мотеля, над столиком уже стояли, склонившись, двое, изучая разбросанные бумаги и схемы. Одним был Гровер. Имя второго было Коль. Фассет снял свою панаму и солнечные очки, положил их на бюро.

— Все в порядке? — спросил Гровер.

— Да. Точно по схеме. Если только Тремьян не напьется в «Билтморе».

— В таком случае, — сказал Коль, не отрываясь от дорожной карты штата Нью-Джерси, — дружелюбный коп, который не откажется от взятки, исправит ситуацию. И он доберется до дома.

— Ты поставил людей по обе стороны моста?

— И в туннелях. Порой он использует Линкольн-туннель и едет по Парк-уэй. Со всеми точками связь по радио. — Коль сделал отметку на исчерканном листе бумаги, лежащем поверх карты.

Зазвонил телефон. Гровер подошел к столику у кровати и взял трубку.

— Гровер… Да? Да, мы дважды все проверили, и я уверен, что мы услышим о нем, если он… Не беспокойтесь по этому поводу. Отлично. Будь на связи. — Гровер положил трубку и выпрямился.

— В чем дело? — Фассет снял свой белый смокинг из Палм-Бича и начал закатывать рукава.

— Это расчетчик из Лос-Анджелеса. Остерман уже покинул свою студию, и его засекли в Миллхолланде, но минут двадцать тому назад они его потеряли. Они считают, что он может созвониться с Кардоне или Тремьяном.

Коль бросил взгляд на стол.

— Час по нашему времени — это примерно десять в Калифорнии?

— Да.

— Плохо. Кардоне в своей машине, а Тремьян бродит по улицам. Никого не поймать…

— А я понимаю, о чем они сейчас думают, — вмешался Фассет. — Сегодня днем Тремьян упорно старался встретиться с Кардоне.

— Мы учитываем это, Ларри, — сказал Коль. — Если они договорятся о встрече, мы перехватим их.

— Да, я знаю. Хотя рискованно.

Коль засмеялся, беря со стола свои расчеты.

— Ты планируй, мы будем контролировать. Вот тут все проезжие дороги, ведущие к «Ремню».

— Джордж забыл сделать копию, а все остальные у людей на местах. На командном пункте всегда должна быть карта поля боя.

— Mea culpa. Моя вина. До двух часов я был на брифинге, едва успел на рейс в шесть тридцать. Я забыл и бритву, и свою зубную щетку, и Бог знает что еще.

Телефон снова зазвонил, и Гровер опять снял трубку. Он пристально смотрел на Фассета.

— …Понимаю… минутку. — Он отвел телефон от уха и сказал присутствующим: — Наш второй водитель сцепился с Кардоне.

— Ничего серьезного?

— Нет, нет. Как настоящий американец, тот хотел выскочить из машины и, видимо, попробовать свои силы в боксе. Но ничего не произошло.

— Прикажи ему возвращаться в Вашингтон. Пусть он покинет этот район.

— Возвращайтесь, Джим, в округ Колумбия… Конечно, как вам удобнее. Увидимся на базе. — Положив трубку, Гровер вернулся к карточному столику.

— Что там у Джима? Почему ты сказал «как вам удобнее»?

— Он оставит «роллс» в Мэриленде. Он считает, что Кардоне запомнил номер.

— Отлично. А что насчет семьи Цезаря?

— Наилучшим образом, — вмешался Коль. — Они ждут не дождутся известий о Джузеппе Амбруццио Кардионе. Что отец, что сын.

— Что это значит? — Гровер поднес зажигалку к сигарете.

— Старик Цезарь двенадцать раз пострадал от рэкета. Его старший сын работает у Генерального прокурора и относится к мафии просто с фанатичной ненавистью.

— Отмывает старые семейные грешки?

— Что-то вроде.

Фассет подошел к окну и посмотрел на просторы южной части Центрального парка. Повернувшись к своим напарникам, он заговорил тихим голосом, но удовлетворение, которое он не мог скрыть, заставило их улыбнуться.

— Теперь все в порядке. Мы вздрючили каждого из них. Все они растеряны и напуганы. Никто из них не знает, что делать и с кем посоветоваться. Теперь нам остается только сидеть и ждать. Дадим им двадцать четыре часа. А потом в зрительном зале гаснет свет… Выбора у «Омеги» нет. Ей придется делать первый ход.

12

Среда. Десять пятнадцать утра

Таннер очутился в своем офисе в одиннадцатом часу. Он с большим трудом заставил себя выехать из дома, но понимал, что Фассет был прав. Сев, он рассеянно посмотрел на груду почты, завалившей весь стол. С ним хотели увидеться. С ним желали переговорить, никто не мог принять простейшего решения без его одобрительной реплики.

Сняв трубку, он набрал номер в Нью-Джерси.

— Алло? Эллис?

— Да, дорогой. Ты что-то забыл?

— Нет… нет. Просто стало скучно без тебя. Чем ты занимаешься?

В доме на Орчард-драйв — в Сэддл-Уолли, Нью-Джерси, Эллис улыбнулась, испытав прилив теплоты.

— Чем я занимаюсь?.. Ну, в соответствии с указаниями великого Хана, наблюдаю, как твой сын чистит подвал. И так же, как повелел великий Хан, его дочь проводит жаркое июльское утро, читая обязательную литературу. Как иначе она попадет в Беркли, ведь ей уже двенадцать лет?

Таннер понял, на что сетует его жена. Когда она сама была девочкой, летние месяцы были для нее временем одиночества и тоски. И теперь Эллис хотела, чтобы у Джаннет остались о них совсем другие воспоминания.

— Ну, ладно, пусть она не переутомляется. Позови каких-нибудь ребят.

— Так я и хотела. Но позвонила Ненси Лумис и зовет Джаннет к ним на ленч…

— Эллис… Я не очень жажду встречаться с Лумисами хотя бы несколько дней…

— Почему?

Джон припомнил какую-то из встреч с Джимом Лумисом в ежедневном экспрессе в восемь двадцать.

— Джим доводит меня до белого каления своими разговорами о бизнесе. И вокруг него крутится куча какой-то подозрительной публики. Так что я хотел бы воздержаться от этой встречи до будущей недели…

— А что говорит Джой?

— Он ничего не знает. Лумис не хочет, чтобы Джой знал. Думаю, боится конкуренции.

— Только я не понимаю, как это все связано с приглашением Джаннет на ленч…

— Просто чтобы не было осложнений. Мы не располагаем такими деньгами, которыми оперирует он.

— Аминь!

— И… слушай, сделай мне одолжение. Держись сегодня поближе к телефону.

Эллис Таннер уставилась на трубку, которую сжимала в руке.

— Почему?

— У меня нет времени сейчас тебе обо всем рассказать, но я жду очень важный звонок… То, о чем мы с тобой говорили…

Улыбнувшись, Эллис тут же невольно понизила голос.

— Кто-то тебе что-то предложил?

— Вполне возможно. И они могут позвонить домой.

— Ох, Джон. Это потрясающе!

— Да… Это может быть интересно. — Внезапно он почувствовал, что ему до боли трудно говорить с ней. — Позвоню попозже.

— Звучит восхитительно, дорогой мой. Я включу сигнал на такую громкость, что его будет слышно и в Нью-Йорке.

— Я еще позвоню тебе попозже.

— И тогда расскажешь подробнее…

Таннер медленно положил трубку. Началась ложь… Но, по крайней мере, его семья останется дома.

Он понимал, что теперь ему надо заняться планами телевизионной компании. Фассет предупреждал его. Не должно быть никаких отступлений от привычного образа жизни, а нормальный ритм для любого директора службы теленовостей означал предельное напряжение. Таннер должен был контролировать все узловые моменты. И если в своей профессиональной деятельности он обречен на борьбу с хаосом, то это надо было делать немедленно.

Он снял трубку телефона.

— Норма, я просмотрел список тех, с кем мне надо встретиться утром. Вызывайте их. Предупредите всех, что встречи должны быть очень краткими, и не позволяйте никому оставаться дольше пятнадцати минут, если от меня не поступит других указаний. Посоветуйте всем изложить свои просьбы и предложения в письменном виде — примерно на полстранички. Действуйте. У меня куча дел.

Он был по горло занят до половины первого. Затем закрыл двери кабинета и позвонил жене.

Ответа не последовало.

Он сидел, прижав трубку к уху, минуты две, пока ему не стало казаться, что время между звонками тянется невыносимо долго.

Ответа не было. Никто не снимал трубку телефона, звонок которого можно было услышать и в Нью-Йорке.

Двенадцать тридцать пять. Должно быть, Эллис решила, что между полуднем и половиной второго звонить никто не будет. И ей, скорее всего, что-то понадобилось в супермаркете. Или она решила взять детей с собой в клуб и угостить их гамбургерами. Или же она не могла отказать Ненси Лумис и пошла с Джаннет на ленч. Или же она заскочила в библиотеку — летом Эллис обожала читать, сидя рядом с бассейном.

Таннер попытался представить Эллис за этими делами. Да, вероятно, она занималась одним из них или всеми сразу.

Она снова и снова набирал номер, но ответа не было. Он позвонил в клуб.

— Простите, мистер Таннер. Но миссис Таннер здесь нет.

Лумисы. Конечно, она отправилась к Лумисам.

— Привет, Джон. Эллис сказала, что у Джаннет схватило животик. Может быть, она повезла ее к доктору.

К восьми минутам второго Джон еще дважды звонил домой. В последний раз он не клал трубку минут пять. Он представлял, как Эллис, переводя дыхание, вбегает в двери, и говорил себе, что вот еще один последний звонок, и он услышит ее голос.

Но этого не произошло.

Он все больше злился, считая, что ведет себя, как сущий дурак. Он лично видел, как патрульная машина провожала их, когда Эллис везла его на станцию. Фассет вчера убедил его, что их охраняют, не смыкая глаз.

Фассет.

Сняв трубку, он торопливо набрал номер срочной связи, который дал ему Фассет. Телефон стоял где-то в Манхэттене.

— Гровер…

«Кто это?» — подумал Таннер.

— Алло? Алло? Джордж Гровер у телефона.

— Мое имя Джон Таннер. Я пытаюсь разыскать Лоренса Фассета.

— О, здравствуйте, мистер Таннер. Что-то случилось? Фассета нет. Чем я могу вам помочь?

— Вы сотрудничаете с Фассетом?

— Так точно, сэр.

— Я не могу связаться с моей женой. Несколько раз я пытался дозвониться до них. Она не отвечает.

— Она могла просто выйти из дома. Я бы на вашем месте не беспокоился. Она под защитой.

— Вы уверены?

— Конечно.

— Я просил ее не отходить от телефона. Я предупреждал ее, что жду очень важный звонок…

— Я свяжусь с нашими людьми и дам вам знать о том, что они сообщат. Думаю, мне удастся вас успокоить.

Слегка расслабившись, Таннер повесил трубку. Но прошло пять минут, а обещанного звонка все не было. Он набрал номер Фассета, но телефон был занят. Он тут же положил трубку, представив себе, что Гровер звонит ему, а у него занято. Пытался ли Гровер связаться с ним? Он должен это сделать. Сейчас он, скорей всего, набирает его номер.

Но телефон по-прежнему молчал.

Таннер опять снял трубку и медленно, тщательно набрал номер, следя за правильностью набора каждой цифры.

— Гровер…

— Это Таннер. А я думал, вы мне перезвоните!

— Простите, мистер Таннер. У нас возникли небольшие сложности. Ничего особенного.

— Что вы имеете в виду под «сложностями»?

— Мы пытаемся связаться с нашими полевыми агентами. В таких задержках нет ничего особенного. Мы не можем требовать от них, чтобы они все время держали свои радиотелефоны включенными. Мы сию секунду свяжемся с ними, и я буду звонить вам.

— Не скажу, что мне это нравится! — Таннер резко опустил трубку на рычаг и поднялся из кресла. Вчера днем Фассет в деталях описал все их действия — даже в тот момент, когда они говорили по телефону. А теперь этот Гровер не может найти никого из тех, кто, как предполагается, охраняет его семью. Что там говорил Фассет?

«У нас в Сэддл-Уолли тринадцать агентов…»

А Гровер не может найти никого из них.

Тринадцать человек — и никого!

Он открыл дверь кабинета.

— У меня изменились планы, Норма, — сказал Таннер секретарше. — Слушайте мой телефон, пожалуйста. Если позвонит человек по фамилии Гровер, скажите ему, что я поехал домой.

«СЭДДЛ-УОЛЛИ.

Поселение основано в 1862 году.

Добро пожаловать»

— Куда теперь, мистер?

— Прямо. Я покажу вам.

Машина выехала на Орчард-драйв в двух кварталах от его дома; у Таннера зачастил пульс. Сейчас он увидит большой лимузин около своего дома. Еще один поворот, и он увидит его — если он на месте. И в таком случае, все в порядке. О Господи! Сделай так, чтобы все было в порядке!

Лимузина близко не оказалось.

Таннер посмотрел на часы.

Два сорок пять. Без четверти три! И Эллис нигде не видно!

— Налево. К дому с деревянной крышей!

— Прелестное место, мистер. В самом деле, просто великолепное местечко.

— Быстрее!

Машина подрулила к самому флагштоку. Расплатившись, Таннер рывком открыл дверцу. Он не стал дожидаться благодарностей водителя.

— Эллис! Эллис! — Миновав буфетную, Таннер метнулся к гаражу. Никого. Маленький «триумф» стоял на месте.

Тишина.

И все же что-то было не так. Запах. Слабый, дурманящий запах, происхождение которого Таннер не мог определить.

— Эллис! Эллис! — Вернувшись на кухню, он через окно увидел бассейн. О Боже! Не отрывая глаз от поверхности воды, он рванул на себя дверь патио. Она была заперта на ключ, но он просто вышиб замок и выбежал наружу.

Слава Богу! В бассейне никого не было.

Проснулся его маленький уэлш-терьер и тут же залился высоким, истеричным лаем.

Он побежал обратно в дом и открыл дверь погреба.

— Рей! Джаннет! Эллис!

Тихо. Слышен только непрестанный лай снаружи.

Оставив дверь погреба открытой, он побежал по лестнице.

Наверх!

Вылетев на площадку, он увидел, что двери в детскую комнату и гостиную распахнуты настежь. Дверь в его с Эллис комнату оставалась закрытой.

Тут только он услышал тихие звуки из радиоприемника. У маленького аппаратика Эллис с часами был автоматический таймер, который включал радио в любое заранее определенное время. Они с Эллис часто пользовались им, когда хотели что-то послушать. Но кнопку выключения они никогда не нажимали — это стало привычкой. Эллис ушла примерно около двух с половиной часов назад.

Значит, радио включил кто-то другой.

Он распахнул двери.

Никого.

Он уже был готов повернуться и броситься обыскивать весь дом, когда увидел карандашную записку, лежащую рядом с приемником.

Он сделал шаг к ночному столику.

«Ваша жена и дети отправились на непредусмотренную прогулку. Вы найдете, их в помещении старого железнодорожного вокзала на Ласситер-роуд».

Несмотря на охватившую его панику, Таннер припомнил брошенный вокзал. Он находился в глубине леса, рядом с дорогой, которой теперь редко пользовались.

Что делать? О Боже, что делать!? Он убьет их! Если что-то случилось, он убьет Фассета! Убьет Гровера! Убьет всех, кто должен был охранять его семью!

Выскочив из спальни, он спустился по лестнице в гараж. Ворота были открыты, и, прыгнув в «триумф», он сразу же включил двигатель.

Маленькая спортивная машина повернула направо, и Таннер погнал ее по Орчард-драйв, стараясь припомнить самый короткий путь до Ласситер. Проезжая мимо пруда, он вспомнил, что оно называется озером Ласситер и обитатели Сэддл-Уоллли зимой катаются тут на коньках. Ласситер-роуд была по другую сторону озерца и исчезала в разросшемся лесу.

Он до конца утопил акселератор. По пути он что-то бормотал про себя, изредка вскрикивая.

— Эллис! Эллис! Джаннет! Рей!

Дорога стала извиваться. Он летел мимо тупиков, поворотов, и сквозь стволы деревьев пробивались лучи солнца. Тут не было никаких машин и вообще признаков жизни.

Внезапно перед его глазами появилось здание брошенного вокзала. А вот и его лимузин, который до половины закрывала трава, вымахавшая на месте бывшей парковки. Таннер затормозил рядом с ним. Вокруг никого не было видно.

Выскочив из «триумфа», он побежал к машине.

На мгновение ему показалось, что он сходит с ума. Ужас стал реальностью. Свершилось невероятное.

На полу рядом с передним сиденьем лежала его жена. Скорчившись, она не шевелилась. На заднем сиденье были малышка Джаннет и сын. Свесив головы, они ничком лежали на красной коже сиденья.

О Господи! Господи! Это произошло. Его глаза наполнились слезами. Таннера затрясло.

Вскрикнув от ужаса, он рванул на себя дверцу, и тут же его окатила волна знакомого запаха. Тот самый дурманящий аромат, который он почувствовал в гараже. Приподняв голову Эллис, он вытащил ее наружу, испуганный так, что почти ничего не соображал.

— Эллис! Эллис! Господи! Прошу тебя! Эллис!

Его жена медленно открыла глаза. Несколько раз моргнула. Придя в себя, она ничего не осознавала. Эллис приподняла руки.

— Где?.. Где?.. Дети! — не владея собой, выдавила она. Ее крик заставил Таннера прийти в себя. Он склонился к сиденью, на котором лежали дети.

Они шевелились. Они живы! Все они живы!

Эллис выкарабкалась из лимузина, едва держась на ногах. Ее муж вытащил девочку с заднего сиденья и, когда она стала плакать, прижал ее к себе, держа на руках.

— Что случилось? Что случилось? — Эллис Таннер приходила в себя.

— Не говори, Эллис. Дыши. Как можно глубже. Вот так! — Он передал ей на руки всхлипывающую Джаннет. — Я вытащу Рея.

— Что случилось? Только не говори мне, что ты не…

— Помолчи! Просто дыши. Дыши глубже!

Он помог сыну выбраться с заднего сиденья. Мальчика тут же вырвало. Придерживая сына за лоб одной рукой, Джон обнял его за талию.

— Джон, ты просто не можешь…

— Походи. Заставь Джаннет двигаться! Делай что я тебе говорю!

Еще не придя в себя, Эллис Таннер покорно подчинилась приказу мужа. Мальчик, которого продолжал поддерживать Таннер, потряс головой.

— Ты себя чувствуешь лучше, сынок?

— Фу!.. Фу! Где мы? — внезапно испугался мальчик.

— Все в порядке. Все в порядке… Все вы… все хорошо.

Таннер посмотрел на жену. Она поставила Джаннет на землю, придерживая ее за руку. Ребенок плакал в голос, а Таннер оглядывался по сторонам, полный ненависти и страха.

Он подошел к лимузину, убедиться, на месте ли ключ зажигания.

Его не было. Да его и не должно было быть.

Он заглянул под сиденье, в ящик на передней панели, посмотрел сзади. И тут только увидел ключ. Он был обернут в клочок белой бумаги, и резиновое колечко придерживало сверточек. Пакетик покоился между откидных сидений, задвинутый так далеко, что его еле было видно.

Дочка продолжала плакать, и Эллис взяла ее на руки, стараясь успокоить, снова и снова повторяя, что все в порядке.

Убедившись, что жена не смотрит на него, Таннер вытащил сверточек из-под заднего сиденья, сдернул резиновое колечко и развернул бумагу.

Она была совершенно чистой.

Скомкав, он сунул ее в карман. Теперь он может рассказать Эллис, что случилось. Они куда-нибудь уедут. Далеко. Но в присутствии детей он не может ей ничего рассказывать.

— Садитесь в машину, — тихо сказал Таннер сыну и жене, беря у нее из рук рыдающую дочь. — Возьми ключ от «триумфа», Эллис. Мы едем домой.

Жена стояла перед ним. В глазах ее отражался пережитый ужас, а по лицу текли слезы. Она пыталась взять себя в руки, прилагая все силы, чтобы не разрыдаться.

— Что случилось? Что с нами произошло?

Шум двигателя не позволил Таннеру ответить. Как бы ни был он разгневан, сейчас он испытал благодарность. Патрульная машина Сэддл-Уолли подлетела к вокзалу и остановилась в десяти ярдах от них.

Из машины выскочили Дженкинс и Макдермотт. Дженкинс держал наготове револьвер.

— У вас все в порядке? — Он подбежал к Таннеру. Макдермотт оказался около лимузина и стал тихо разговаривать с мальчиком на заднем сиденье.

— Мы нашли у вас в спальне записку. Чисто случайно. Мы обязаны вернуть вам ваше имущество.

— Наше… что? — Эллис Таннер уставилась на полицейского. — Какое имущество?

— Два телевизионных приемника, драгоценности миссис Таннер, серебряную коробочку, наличность. Список у нас в машине. Мы еще не знаем, все ли нам удалось разыскать. Машина похитителей была брошена в нескольких кварталах от вашего дома. Они могли взять и что-то еще. Вам придется проверить.

Таннер передал дочку Эллис.

— Каких похитителей?

— Вас ограбили. Должно быть, ваша жена вернулась домой, когда грабители занимались своим делом. Ее и детей одурманили газом в гараже… Тут действовали профессионалы, нет сомнений. Методы, типичные для них…

— Вы врете, — тихо сказал Таннер. — Там ничего не…

— Прошу вас! — прервал его Дженкинс. — Главное теперь — ваша жена и дети.

Словно получив сигнал, Макдермотт крикнул из лимузина:

— Я хотел бы отвезти мальчика в больницу. И поскорее!

— О Господи! — Эллис Таннер кинулась к машине, неся на руках дочь.

— Пусть Макдермотт отвезет их, — сказал Дженкинс.

— Как я могу довериться вам? Вы мне соврали. У меня в доме ничего не пропало. Никаких телевизоров, вообще не было следов грабежа! Почему вы мне врете?

— Сейчас не время объясняться. Я отсылаю вашу жену и детей с Макдермоттом, — быстро ответил Дженкинс.

— Они поедут со мной!

— Нет, они не поедут. — Дженкинс чуть приподнял пистолет.

— Я убью вас, Дженкинс.

— Тогда кто же будет между вами и «Омегой»? — спокойно спросил Дженкинс. — Подумайте как следует. Фассет уже едет сюда. Он хочет видеть вас.

— Я прошу прощения. В самом деле, я ужасно виноват перед вами. Больше это не повторится, этого не может больше произойти, — сказал Фассет.

— Так что же случилось? Где же ваша хваленая защита?

— Ошибка расчетчиков, составлявших расписание охраны вокруг вас. Просчет не успели выловить. Это правда. Мне нет смысла врать. Я один несу ответственность за все.

— Вас здесь не было.

— И тем не менее я за все отвечаю. Я руковожу командой, которая занимается «Ремнем». «Омега» заметила, что в линии охраны образовалась прореха — чисто случайно, и не более пятнадцати минут, — и тут же воспользовалась ею.

— Я не могу принять ваши объяснения. Вы рисковали жизнями моей жены и детей!

— Заверяю вас, нет ни малейшей возможности, что это повторится. Кроме того — если, конечно, это может вас успокоить, — сегодня днем получили лишнее подтверждение того, что «Омега» не убивает. Терроризирует — да. Но не убивает.

— Почему? Потому что вы так утверждаете? Меня на это не купить! Сообщения о действиях ЦРУ читаешь, как историю болезни. И давайте поставим все на свои места — вашим решениям я больше не подчиняюсь.

— Да? Вы это серьезно?

— Да.

— Возьмите себя в руки! Если не ради себя, то хотя бы ради вашей семьи.

Таннер встал и подошел к окну. Сквозь жалюзи он видел двух охранников, которые стояли на страже у окна мотеля.

— Я увезу отсюда жену и детей.

— Куда вы направитесь?

— Не знаю. Но оставаться тут я тоже не могу.

— Вы считаете, что «Омега» не выследит вас?

— Зачем… им это надо? Я не имею к ним никакого отношения!

— Они этому не поверят.

— Тогда я разъясню им это!

— Вы собираетесь давать объявление в «Таймс»?

— Нет! — Таннер резко повернулся и ткнул пальцем в человека из ЦРУ. — Это сделаете вы! Пусть даже вам этого не хочется. Потому что в противном случае я расскажу всю историю об этой операции и о вашем головотяпстве, и уж я-то выставлю все в таком свете, что вас будут полоскать по всем телевизионным линиям страны. И этого вы не переживете.

— Как и вы, поскольку вас прикончат. И вашу жену. Вашу дочь, вашего сына… Все они будут мертвы.

— Вы не имеете права угрожать мне…

— Да ради Бога, — взорвался Фассет. — Вдумайтесь в то, что на самом деле происходит! — Внезапно он понизил голос и поднес руки к груди, говоря медленно и через паузы. — Взять хотя бы меня… Моя жена была убита в Восточном Берлине. Не было ни малейшей причины убивать ее, если не считать, что она была замужем за мной. Мне… преподали урок. И за него заплатила жизнью моя жена. Так что не надо выступать с такими заявлениями. Пока я здесь, вы в полной безопасности. Пусть даже вам так не кажется.

Таннер был ошеломлен.

— Что вы намерены предпринять?

— Говорю вам, что вы должны делать все, что мы запланировали. Мы вплотную приблизились к ним. И я надеюсь заполучить «Омегу».

— Вы не можете заставить меня, и вы это знаете!

— Нет, могу… Потому что, если вы откажетесь, если вы попытаетесь исчезнуть, я сниму своих агентов из Сэддл-Уолли. Вы останетесь один… Не думаю, что вам самому удастся справиться с ситуацией, в которую попадете.

— Я увезу отсюда свою семью…

— Да бросьте вы! Куда вы их увезете?! Мы допустили небольшую ошибку в расчетах, и «Омега» сразу же начала действовать. Это означает, что, кто бы они ни были, «Омега» встревожена. Они очень обеспокоены и поэтому решили действовать быстро и наверняка. И как вы думаете: сколько у вас есть шансов уцелеть в такой ситуации? На что вы обрекаете вашу семью? Да, мы признаем, что сделали ошибку, но больше мы этого не допустим.

Таннер понимал, что Фассет прав. Если он сейчас отвергнет его предложение, то не сможет оказать врагу никакого сопротивления.

— Я надеюсь, что вы все же обеспечите мне хотя бы подобие нормальной жизни.

— Разве вы чувствовали себя, как на минном поле?

— В общем-то нет… во всяком случае, до сегодняшнего дня. Что, собственно, произошло?

— Это их тактика терроризма. Так они ведут себя по отношению ко всем. Вовлечены вы во что-то или не вовлечены. Мы-то понимаем, что происходит… И они чувствуют, что мы это понимаем. Теперь вот что… Мы изымем некоторые из ваших домашних вещей — мелочи, вроде драгоценностей, пока буря не уляжется. Чтобы все было совершенно естественно.

— То есть предполагается, я тоже должен буду придерживаться версии «ограбления»?

— Конечно. Так будет куда безопаснее.

— Да… Конечно. — Таннер вытащил из кармана пачку сигарет. Звякнул телефон в машине, и Фассет снял трубку.

Тихо обронив несколько слов, он повернулся к журналисту.

— Ваша семья уже дома. Они в полном порядке. Еще не оправились от испуга, но с ними все в порядке. Наши люди уже осмотрели помещение. Все вверх дном. Они пытаются найти отпечатки пальцев. Естественно, будет выяснено, что грабители действовали в перчатках. Мы сказали вашей жене, что вы в полиции, где должны оставить заявление.

— Понимаю.

— Хотите, чтобы мы отвезли вас?

— Нет… Нет, не надо. Я предполагаю, что за мной и так будут теперь наблюдать.

— Неусыпно наблюдать — вот так точнее.

Таннер вошел в «Виллидж-паб», фешенебельный бар Сэддл-Уолли, и позвонил Тремьяну.

— Джинни, это Джон. Я хотел бы поговорить с Диком. Он на месте?

— Джон Таннер?

Почему у нее такой тон? Почему ее так удивило его имя? Она всегда узнавала его по голосу.

— Да. Так Дик дома?

— Нет… Конечно, нет. Он у себя в офисе. А в чем дело?

— Ничего особенного.

— Не хочешь рассказывать?

— Просто мне был нужен небольшой юридический совет. Я попытаюсь найти его в офисе. — Таннер понимал, что его объяснение звучит не очень убедительно. Он несколько смутился.

Как и Вирджиния Тремьян…

Таннер набрал номер Нью-Йорка.

— Простите, мистер Таннер. Мистер Тремьян на Лонг-Айленде. У него там конференция.

— У меня спешное дело. По какому номеру его можно найти?

Секретарша Тремьяна неохотно дала номер. Он набрал цифры.

— Простите, но мистера Тремьяна тут нет.

— В его офисе мне сказали, что он тут на конференции.

— Он позвонил утром и предупредил, что не приедет. Приношу свои извинения, сэр.

Повесив трубку, Таннер позвонил Кардоне.

— Папа и мама уехали на весь день, дядя Джон. Они сказали, что будут только после обеда. Вы хотите, чтобы они вам перезвонили?

— Нет… В этом нет необходимости…

Он чувствовал странную пустоту в желудке. Связавшись с оператором, он дал ему всю необходимую информацию, включая и номер своей кредитной карточки, и в трех тысячах четырехстах милях от него в Беверли-Хилл раздался телефонный звонок.

— Дом Остермана.

— На месте ли мистер Остерман?

— Нет, его нет. Могу я осведомиться, кто звонит, будьте любезны?

— А миссис Остерман?

— Нет.

— Когда вы ждете их возвращения?

— На следующей неделе. Кто говорит, простите?

— Мое имя Кардоне. Джозеф Кардоне.

— К-а-р-д-о-н-е…

— Совершенно верно. Когда они уехали?

— Они прошлым вечером направились в Нью-Йорк. Рейсом в десять часов, насколько мне известно.

Джон Таннер повесил трубку. Так Остерманы в Нью-Йорке! Они прибыли в шесть утра!

Тремьяны, Кардоне, Остерманы.

Все здесь. И никто не объявился.

Ни один.

«Омега»!

13

Четверг. Три часа утра

Фассет позаботился, чтобы придать инсценировке убедительность. К тому времени, когда Таннер вернулся домой, все было «приведено в порядок», но в доме еще царил некоторый хаос. Стулья стояли не на своих местах, ковер был сдвинут, светильники висели косо; прислуга явно еще не наводила порядок.

Эллис рассказала, как ей помогла полиция; если она что-то и подозревала, то не обмолвилась о своих подозрениях ни словом.

Но Эллис Макколл еще с детских лет знала, что такое насилие. Фигура полицейского на пороге дома не была для нее неожиданностью. Она умела реагировать на такие сцены, не позволяя себе опускаться до истерики.

С другой стороны, ее муж совершенно не привык к той роли, которую ему теперь приходилось играть. Вторую ночь он то и дело просыпался и лежал, не в силах уснуть. На него смотрел светящийся циферблат с панели радиоприемника. Хотя было около трех утра, он пытался лихорадочно размышлять, не в силах сомкнуть глаз.

Нет, все без толку! Он должен встать и пройтись; может, перекусить, почитать и покурить.

Все, что угодно, лишь бы перестать думать.

Они с Эллис выпили бренди перед сном, и Эллис теперь надолго забылась — то ли от алкоголя, то ли от усталости.

Таннер вылез из постели и спустился вниз. Бесцельно побродив по дому, он прикончил остатки дыни на кухне, просмотрел в холле выброшенную почту, полистал в гостиной журналы. Наконец направился в гараж. В нем по-прежнему стоял аромат — если его можно называть ароматом, — точнее, запах газа, которым были отравлены его жена и дети. Он вернулся в гостиную, забыв выключить свет в гараже.

Докончив последнюю сигарету, он оглянулся вокруг в поисках еще одной пачки — скорее, для того, чтобы убедиться в ее наличии, чем для того, чтобы тут же закурить. Одна пачка должна быть в кабинете. Когда он открыл ящик стола, какой-то звук заставил его поднять глаза.

Кто-то постучал в окно кабинета, и за стеклом слегка качнулся лучик фонарика.

— Это Дженкинс, мистер Таннер, — донесся приглушенный голос. — Я подойду к задней двери.

Таннер с облегчением кивнул темной фигуре по другую сторону окна.

— Замок стеклянной двери сломан, — тихо сказал Дженкинс, когда Таннер впустил его на кухню. — Мы не знаем, как это случилось.

— Это моя работа. Что вы там делаете?

— Все, чтобы не было повторения сегодняшних событий. Тут нас четверо. Мы пытаемся понять, что вы делаете. Повсюду в доме горит свет. Даже в гараже. Что-то случилось? Кто-то звонил вам?

— Разве вам это не стало бы известно?

Дженкинс улыбнулся, входя в кухню.

— Скорее всего. Полагаю, что вы это знаете. Но вдруг что-то испортилось.

— Пока все в порядке, кажется. Хотите чашку кофе?

— Только если вы приготовите кофе и для трех других ребят. Они не могут оставить свои посты.

— Конечно. — Таннер наполнил термос горячей водой. — Вас устроит растворимый?

— Великолепно. Спасибо. — Дженкинс сел у столика, свесив с сиденья кобуру полицейского пистолета. Присмотревшись к Таннеру, он обвел глазами помещение.

— Я рад, что вы около дома. Честное слово, я вам очень признателен. Я понимаю, что это ваша работа, и все же…

— Дело не только в работе. Мы беспокоимся о вас.

— Приятно слышать. У вас есть жена и дети?

— Нет, сэр, нет.

— А я думал, что вы женаты.

— Семья есть у моего напарника Макдермотта.

— Ах, да, понимаю… Вы служите здесь… дайте припомнить… пару лет, не так ли?

— Примерно.

Таннер отвернулся от плиты и посмотрел на Дженкинса.

— Вы один из них?

— Простите?

— Я спрашиваю — вы один из них? Сегодня днем я услышал от вас об «Омеге». Это означает, что вы один из людей Фассета.

— У меня есть инструкция относительного того, во что я могу посвятить вас. Я, конечно, встречался с мистером Фассетом.

— Но ведь вы не просто полисмен в маленьком городке, не так ли?

Дженкинс не успел ответить. Снаружи раздался крик. Двое мужчин на кухне уже слышали такие звуки: Таннер во Франции, а Дженкинс на реке Ялу. Так вскрикивает человек в момент гибели.

Дженкинс рывком распахнул стеклянную дверь и выбежал наружу. Таннер следовал за ним по пятам. Из темноты показались двое других охранников.

— Это Фергюсон! Фергюсон! — хриплым шепотом, но не срываясь на крик, одновременно сказали они. Дженкинс обогнул бассейн и побежал к зарослям, ограничивающим владения Таннера. Журналист, споткнувшись, заторопился за ним.

Изуродованное тело лежало в кустах. Голова была отделена от туловища, а глаза широко раскрыты, словно ресницы были приколочены гвоздями, не в силах закрыться.

— Уходите, мистер Таннер! Остановитесь! Не смотрите! И ни звука! — Дженкинс схватил потрясенного журналиста за плечи и оттолкнул его от трупа. Двое остальных, выхватив оружие, кинулись в заросли.

Чувствуя, что его тошнит, Таннер опустился на землю, испытывая такой страх, которого он никогда не знал раньше.

— Слушайте меня, — шепнул Дженкинс, опускаясь на колени рядом с Таннером, которого сотрясала дрожь. — Зрелище этого тела предназначалось не для вас. Оно не имеет к вам отношения! Есть определенные законы и определенные приметы, о которых известно только нам. Этот человек убит из-за Фассета. Убийство предназначено для него.

Тело было завернуто в холст, и двое человек подняли его, собираясь унести. Действовали они бесшумно и тихо.

— Ваша жена еще спит, — тихо сказал Фассет. — Это хорошо… Мальчик встал и спустился вниз. Макдермотт сказал ему, что вы отнесли кофе для моих людей.

Таннер сидел на траве у дальнего края бассейна, пытаясь осмыслить все, что произошло за последний час. Фассет и Дженкинс стояли над ним.

— Объясните, как это могло произойти? — Он смотрел на людей, уносивших тело, и его слова были еле слышны.

Фассет опустился на колени рядом с ним.

— На него напали сзади.

— Сзади?

— Кто-то, хорошо изучивший заросли позади вашего дома. — Фассет смотрел Таннеру прямо в глаза, и журналист увидел в них невысказанное обвинение.

— Что-то не так?

— Пожалуй… Дженкинсу пришлось оставить свой пост. Он располагался неподалеку… Почему вы спустились вниз? Почему повсюду зажгли свет?

— Мне не спалось. И я встал.

— Свет был и в гараже. Что вы там делали?

— Я?.. Да сам не понимаю. Наверное, все не мог отделаться от мысли о дневном происшествии.

— Вы оставили в гараже свет… Я могу понять, когда человек, нервничая, спустится вниз — взять сигарету, выпить. Это я могу понять. Но я не могу понять, зачем человек направляется в гараж и оставляет там свет… Вы куда-то собирались, мистер Таннер?

— Куда-то собирался?.. Нет. Конечно, нет. Куда мне собираться?

Фассет перевел глаза на Дженкинса, который внимательно наблюдал за лицом Таннера в слабом свете, падающем из окон дома.

— Вы уверены?

— Господи… Вы думаете, что я хотел сбежать? Вы решили, что я хочу сбежать и необходимо остановить меня!

— Потише, пожалуйста. — Фассет встал.

— И вы считаете, что я могу так поступить? И вы хоть на минуту допустили, что я оставлю свою семью?

— Вы могли прихватить семью с собой, — ответил Дженкинс.

— О Боже! Так вот зачем вы подошли к окну! Вот почему вы оставили свой… — Таннер не мог закончить предложение. Его снова замутило, и, не будь у него пуст желудок, его бы вырвало. — Он посмотрел на собеседников. — О Боже!

— Во всяком случае, существовала возможность, что это может произойти, — мягко сказал Фассет. — Это не было… не было частью плана. Но вы должны все осознать. Вы ненормально ведете себя. То, что вы делаете, выпадает из круга ваших привычек. Вы обязаны контролировать каждое свое движение, каждое слово и действие. И вы не имеете права забывать об этом. Никогда.

Таннер с трудом поднялся.

— Но вы же не собираетесь продолжать? Вы должны отозвать их.

— Отозвать? Один из моих людей уже убит. Едва только мы отзовем их, та же участь может постигнуть и вас. Как и всю вашу семью.

Таннер заметил печаль в глазах агента. С такими людьми трудно спорить. Они говорят правду.

— Вы проверили всех остальных?

— Да, проверили.

— Где они?

— Кардоне у себя в доме. Тремьян остался в Нью-Йорке, его жена здесь.

— А что относительно Остерманов?

— Этим я займусь попозже. А вам бы лучше вернуться в дом. Мы удвоим силы патрулирования.

— Так что с Остерманами? Они не в Калифорнии?

— Вы же знаете, что их там нет. Вы звонили им по своей кредитной карточке днем в шестнадцать сорок шесть.

— Тогда где же они?

Фассет глянул на журналиста и коротко ответил:

— Скорей всего они где-то остановились под другим именем. Мы знаем, что они в районе Нью-Йорка. И мы найдем их.

— Тогда это может быть делом рук Остерманов.

— Может быть. Вам бы лучше вернуться. И не беспокойтесь. Тут у нас целая армия.

Таннер посмотрел на заросли, в которых был убит человек Фассета. Его невольно передернуло. Таннер испытал потрясение, поняв, как близка от него столь ужасная смерть. Кивнув джи-менам, он двинулся к дому, испытывая тошнотворную пустоту внутри.

— Это правда относительно Тремьяна? — тихо спросил Дженкинс. — Он в городе?

— Да. Он основательно надрался и снял номер в «Билтморе».

— Кто-нибудь проверял его местонахождение сегодня вечером?

Фассет отвлекся от Таннера, входившего в дом. Он глянул на Дженкинса.

— Да, но пораньше. Наш человек сообщил, что он вошел — точнее, вполз в свой номер вскоре после полуночи. Мы сказали, чтобы он там не маячил и снова проверил Тремьяна часам к семи. А что тебя волнует?

— Я еще и сам не знаю. Не уверен. Все прояснится, когда мы уточним ситуацию с Кардоне.

— Мы это уже сделали. Он дома.

— Мы считаем, что он дома, потому что пока у нас нет оснований предполагать что-то другое.

— Ты бы объяснил поточнее…

— У Кардоне были гости к обеду. Три пары. Они все вместе сели в машину с нью-йоркским номером. Наблюдение сообщило, что они торопливо уехали в половине первого… Вот я и думаю — а что, если Кардоне находился в той машине? Ведь было темно, и он мог там оказаться.

— Давай проверим. И того, и другого. С «Билтмором» проблем не будет. И мы попросим, чтобы Да Винчи сделал Кардоне еще один звонок.

Спустя восемнадцать минут оба джи-мена сидели на переднем сиденье автомобиля, припаркованного в нескольких сотнях ярдов ниже по дороге от дома Таннера. Радио работало четко и ясно.

— Информация для мистера Фассета. Только что нам звонил Да Винчи. Миссис Кардоне сказала, что ее муж не очень хорошо себя чувствует; он спит в комнате для гостей, и она не хочет его будить. И сразу же прервала разговор. Проверен и «Билтмор». В номере тысяча двадцать один никого нет. Тремьян даже не ложился в постель.

— Спасибо, Нью-Йорк, — сказал Фассет перед тем, как отключиться. Он посмотрел на Дженкинса. — Можете ли вы представить себе, что такой человек, как Кардоне, отказался подойти к телефону в половине пятого утра? Когда звонил Да Винчи?

— Его нет на месте.

— Как и Тремьяна.

14

Четверг. Шесть сорок утра

Фассет сказал Таннеру, что в четверг тот может побыть дома. И дело не в том, что нужно было бы просить разрешения отлучиться; Таннер и сам не хотел выбираться наружу. Фассет также сказал, что утром свяжется с ним и расскажет о том, что делается для защиты семьи Таннера.

Журналист натянул старые военные брюки цвета хаки, сникеры и спортивную рубашку. Он посмотрел на часы в кухне: без двадцати семь. Дети встанут не раньше чем через полтора часа. Эллис, к счастью, будет спать до половины десятого или до десяти.

Таннер попытался представить, сколько человек сейчас расположилось вокруг его дома. Фассет сказал, что их целая армия, но что от нее толку, если «Омега» решит его убрать? Чем помогла армия тому джи-мену в зарослях в половине четвертого утра? Слишком много возможностей. Слишком много удобных поводов. Теперь-то Фассет должен это понять. Дело зашло чересчур далеко. Если вся эта абсурдная ситуация реальна, если Остерманы, Кардоне и Тремьяны в самом деле часть «Омеги», он просто не сможет встретить их у дверей как ни в чем не бывало. Это абсурдно!

Он растворил дверь кухни и тихонько вышел наружу. Он направился к лесу и пока никого не видел. Он искал Фассета.

— Доброе утро. — Это был Дженкинс, с синими кругами под глазами. Он сидел на земле в кустарнике как раз на краю леса. Из дома и даже от бассейна его не было видно.

— Привет. Вам так и не пришлось поспать?

— Я сменяюсь в восемь. Это неважно. Как вы? У вас утомленный вид.

— Послушайте, я хотел бы повидаться с Фассетом. Я хотел бы переговорить с ним до того, как он что-либо предпримет.

Полицейский посмотрел на наручные часы.

— Он собирался звонить вам, как только мы ему сообщим, что вы поднялись. Не думаю, что он ожидает вашего появления так рано. Хотя, может, это и к лучшему. Секундочку. — Дженкинс сделал несколько шагов в чащу и вернулся с рацией в брезентовом футляре. — Двинулись. Мы подъедем к нему.

— Почему он не может прибыть сюда?

— Да потому, что никто не может приблизиться к вашему дому. Пошли. Вы сами увидите.

Дженкинс закинул радио на ремне через плечо и повел Таннера по свежепротоптанной в его владениях тропке. Каждые тридцать или сорок футов им встречались люди, присевшие на колени, лежавшие и сидящие, которые, оставаясь невидимыми, не спускали глаз с его дома. Как только Дженкинс с Таннером приближались к кому-нибудь из них, оружие тут же было наготове. Дженкинс связался по рации с патрулем восточной стороны.

— Передайте Фассету, что мы направляемся к нему, — сказал он.

— Прошлой ночью наш человек был убит потому, что «Омега» боится провала. Они не могут допустить, чтобы хоть кто-то из них был идентифицирован. — Фассет пил кофе, сидя лицом к Таннеру. — Кроме того, это еще предупреждение нам. Были и другие предупреждения. Вас они не касаются.

— Он был убит в пятидесяти ярдах от моего дома! Меня теперь все касается!

— Ну, хорошо!.. Попытайтесь понять. Мы, нащупывая «Омегу», периодически используем ваше имя, но вы-то по-прежнему всего лишь журналист Таннер — и ничего больше. И теперь ваши знакомые всерьез опасаются друг друга. Никто не знает, кто с кем связан — и каждый пытается выяснить это на свой страх и риск… Убийца — всего только одно щупальце «Омеги» — вел свое личное наблюдение. Он столкнулся с агентом; у него не оставалось другого выхода, как убрать противника. Он не знал агента и никогда раньше о нем не слыхал. Единственное, в чем он мог быть уверен, так это в том, что тот, кто поставил на пост агента, обеспокоится, когда не получит от него сообщения. И тот, кто отвечает за этого человека, направится в лес и найдет его тело. Эта смерть — предупреждение для всех нас.

— Вы уверены в этом?

— Мы имеем дело не с любителями. Убийца знал, что тело обнаружат еще до рассвета. Я говорил вам в Вашингтоне: «Омега» — это фанатики. Обезглавленное тело в пятидесяти ярдах от вашего дома… Оно наводит на мысль о методах НКВД. Если только это действительно «Омега». Если же нет…

— Почему вы уверены, что они не работают рука об руку? Если Остерманы, или Кардоне, или Тремьяны — часть сети, они могут совместно планировать свои действия.

— Исключено. Они не контактировали друг с другом с тех пор, как мы стали тревожить их. Мы всем им — и каждому в отдельности — скормили кучу противоречивых историй, нелогичных предположений, лишь частично смахивающих на правду. Мы организовали телеграммы из Цюриха, телефонные звонки из Лиссабона, сообщения, которые передавались незнакомыми людьми в глухих тупиках. И теперь каждая из этих пар блуждает в потемках. Никто не знает, чем занимаются остальные.

Агент по имени Коль, сидящий на стуле у окна мотеля, взглянул на Фассета. В том, что касалось последнего утверждения, Фассет не мог быть абсолютно уверен, и Коль знал это. Часов двенадцать назад они потеряли Остерманов из виду. Был перерыв соответственно в три и в три с половиной часа в ходе слежки за Кардоне и Тремьяном. И все же, подумал Коль, Фассет прав.

— Где Остерманы? Прошлой ночью, то есть сегодня утром, вы сказали, что не знаете, где они.

— Мы нашли их. В одном из отелей Нью-Йорка. Из того, что нам известно, очень сомнительно, чтобы Остерманы были в этом районе прошлой ночью.

— Но вы опять не уверены в этом.

— Я сказал — сомнительно. Полностью отвергать это нельзя.

— И вы уверены, что убийца — один из них?

— Мы так думаем. Практически, вне всяких сомнений — это мужчина. Достаточно сильный. Он знал окрестности вашего дома лучше, чем мы. А мы изучали эти окрестности несколько недель.

— Так ради Бога, остановите же их! Преградите им путь! Вы не можете позволить, чтобы это продолжалось!

— Кого именно? — тихо спросил Фассет.

— Всех их! Ведь убит человек!

Фассет неторопливо поставил свою чашку.

— Если мы сделаем то, что вы предлагаете и что, должен признать, нам самим очень хочется — ведь, не забывайте, убит один из моих людей, — мы не только сведем на нет малейший шанс взять «Омегу», но и подвергнем риску и вас, и вашу семью, на что я никогда не дам санкции.

— Большему риску мы уже не можем подвергнуться, и вы это понимаете.

— Вам вообще не угрожает опасность. Во всяком случае, пока вы будете вести себя как обычно. Если мы сейчас появимся на сцене, тем самым мы признаем, что приглашение на уик-энд всего лишь ловушка. И она не может захлопнуться без вашей помощи… Тем самым мы подпишем вам смертный приговор.

— Не понимаю.

— Тогда поверьте на слово, — резко сказал Фассет. — «Омега» должна выйти на вас. Другого пути нет.

Таннер помолчал, внимательно наблюдая за Фассетом.

— Но ведь это не вся правда, не так ли? Все, что вы говорите… основательно запоздало, верно?

— Вы очень догадливы.

Взяв чашку, Фассет подошел к столу, на котором стоял термос с кофе.

— Остался только один день. Максимум два. И тогда «Омеге» придет конец. Мы ждем всего лишь одной ошибки с ее стороны — и все будет кончено.

— Потом динамитная шашка под мой дом — и мы взлетим к небесам.

— Ничего подобного не будет. Никакого насилия. Во всяком случае, имеющего отношение к вам. Откровенно говоря, вы не представляете для них такой уж ценности. Особенно сейчас. Они будут заняты только друг другом.

— А что насчет вчерашнего дня?

— Мы дали сообщение в полицейскую сводку. Ограбление. Несколько странное, конечно, но тем не менее ограбление. Оно произошло точно так, как и предполагала ваша жена. Вы ничего не должны отрицать.

— Они поймут, что все это вранье. И откровенно скажут об этом.

Фассет уставился куда-то в пространство со спокойным выражением лица.

— К этому времени мы уже возьмем «Омегу». И нам все станет ясно.

— А что мне прикажете делать? Кидаться к телефону и звонить вам? У них может быть другая точка зрения на этот счет.

— Как только завтра днем к вам явится первый же гость, мы будем слышать каждое слово, сказанное в вашем доме. Сегодня утром, попозже, у вас побывают ремонтники, приведут в порядок проводку, испорченную при «ограблении». Они одновременно поставят миниатюрные прослушивающие устройства по всему дому. С появлением первого же постороннего человека их введут в действие.

— А как я могу быть уверенным, что они не будут введены в действие и до этого?

— Нет, — вмешался Коль, — не будут. Нас интересует отнюдь не ваша частная жизнь, а только ваша безопасность.

— Вам бы лучше вернуться, — сказал Фассет. — Дженкинс подбросит вас до вашего участка с южной стороны. Версия: вам не спалось, и вы вышли прогуляться.

Таннер медленно направился к двери. Остановившись, он снова посмотрел на Фассета.

— Все точно так, как было в Вашингтоне, не так ли? Вы не оставляете мне никакого выбора.

Фассет отвернулся от него.

— Мы будем на связи. На вашем месте я бы успокоился и сходил в клуб. Сыграл бы в теннис, поплавал. Выкинул бы из головы все тревожные мысли. И вы почувствуете себя куда лучше.

Таннер недоверчиво посмотрел на Фассета. Он был растерян, словно чиновник небольшого ранга, попавший на совещание, где обсуждаются вопросы большой политики.

— Двинулись, — сказал Коль, вставая. — Я провожу вас до машины. — Когда они вышли, он добавил: — Я думаю, вы должны понять, что смерть нашего человека прошлой ночью осложнила работу Фассета куда больше, чем вы можете представить. Это убийство было предназначено для него. Это предупреждение ему.

Журналист внимательно выслушал Коля.

— Что вы имеете в виду?

— Между профессионалами есть определенная система взаимоотношений, и Фассет все понял. Теперь вы для них не представляете интереса… Они нацелены на Фассета. Он может привести в действие все силы, и ничто не сможет остановить их. Люди, составляющие «Омегу», понимают, что произошло. Они начинают осознавать, что, возможно, у них ничего не получится. И они хотят дать знать человеку, ответственному за их отступление, что они вернутся. Когда-нибудь. Отрезанная голова означает резню. Они уничтожили его жену. А у него на руках остались еще трое малышей, о которых ему приходится заботиться.

Таннер почувствовал, что его снова охватывает тошнотное чувство.

— В каком мире вам, ребята, приходится жить?

— В том же, что и вам.

15

Четверг. Десять пятнадцать утра

Когда Эллис проснулась в четверг ровно в четверть одиннадцатого, ее первой реакцией было желание остаться в постели. Она слышала, как внизу о чем-то спорили дети, и до нее доносился глуховатый, но убедительный голос Джона, разрешавшего спор. Она подумала о его удивительном умении оказывать ей небольшие любезности, не говоря уже о том, как он относился к ней вообще. Это было совсем неплохо после стольких лет замужества.

Может быть, ее муж не был столь стремителен и ярок, как Дик Тремьян, не так влиятелен, как Джой Кардоне, или не так мудр и блистателен, как Берни Остерман, но она не поменялась бы местами ни с Джинни, ни с Бетти, ни с Лейлой ни за что на свете. Если бы даже все начать сначала, она бы все равно ждала своего Джона Таннера или просто такого, как Джон Таннер. Он был редким человеком. Он хотел делить с ней все беды и радости и в самом деле делил. Все, что выпадало им на долю. Как никто другой. Даже Берни, хотя он был очень похож на Джона. Даже у Берни, по словам Лейлы, были свои маленькие тайны.

С самого начала Эллис думала, что желание ее мужа постоянно быть рядом — всего лишь результат его жалости к ней. Потому что судьба ей выпала трудная, и она прекрасно понимала это. Большая часть ее жизни до того, как она встретила Джона Таннера, прошла в скитаниях и поисках убежища.

Ее отец, самодеятельный борец с язвами мира, не мог долго задерживаться на одном месте. Этакий современный Джон Браун.

Газеты постоянно называли его… придурком, психом, лунатиком.

И наконец лос-анджелесская полиция пристрелила его.

Она помнила сообщение об этом.

«Лос-Анджелес, десятое февраля тысяча девятьсот сорок пятого года. Джейсон Макколл, который, по утверждению властей, находился на содержании коммунистов, был застрелен сегодня на пороге своей квартиры, откуда он выбежал, размахивая предметом, напоминающим оружие. Лос-анджелесская полиция и агенты Федерального Бюро Расследований обнаружили местопребывание Макколла после интенсивных поисков…»

Полиция Лос-Анджелеса и агенты Федерального Бюро Расследований скорее всего даже не потрудились рассмотреть, что оружие в руках Макколла было всего лишь гнутым куском железа, который он называл своим «лемехом».

К счастью, провидение сжалилось над Эллис, и во время убийства отца она жила у своей тетки в Пасадене. Она встретилась с молодым студентом факультета журналистики Джоном Таннером на публичном расследовании смерти ее отца. Власти Лос-Анджелеса изъявили желание, чтобы слушание носило открытый характер. Они не собирались делать из жертвы мученика. Они хотели устранить всякие сомнения в том, что смерть Макколла была убийством.

Что, конечно, так и было.

Молодой журналист — он только что вернулся с войны — понял ситуацию и назвал вещи своими именами. И хотя его очерк ничего не изменил в судьбе семьи Макколла, он дал ему возможность сблизиться с печальной и перепуганной девушкой, которая позже стала его женой.

Эллис перестала вспоминать былые годы и перекатилась на живот. Все это осталось в прошлом. И теперь она там, где хотела быть.

Несколькими минутами позже она услышала в холле чужие мужские голоса. Она присела на постели, когда открылась дверь и вошел ее муж. Улыбнувшись, он наклонился к ней, ласково поцеловал в лоб, но все же в нем чувствовалась какая-то напряженность.

— Кто там внизу? — спросила она.

— Ребята из ТВ. Они протянули новую проводку, но наружная антенна испорчена. Они хотят установить причину неисправности.

— А это значит, что мне пора вставать.

— Ничего не поделаешь. В присутствии двух здоровенных мужиков в комбинезонах мне нечего делать с тобой в постели.

— Ты и сам носил комбинезон. Забыл? В молодости, когда работал на газовой станции.

— И все же вставай.

Он и правда очень напряжен, подумала она; он едва справляется с обстоятельствами, хотя и держит себя в руках. Он объявил, что хотя четверг, как правило, у него напряженный день, в этот четверг он останется дома.

Объяснение было очень простым. После вчерашних событий, несмотря на постоянное присутствие полиции, он просто не может оставить семью. Во всяком случае, пока все не выяснится.

Он взял их с собой в клуб, где они на пару сыграли в теннис со своими соседями Дороти и Томом Скенланами. Том пользовался репутацией богатого рантье, во всяком случае, он неделями не утруждал себя работой.

Эллис поражало стремление ее мужа обязательно выиграть. Она испытала смущение, когда он обвинил Тома в том, что тот зажилил спорный мяч на линии, и обмерла, когда после его сильной подачи мяч чуть не попал Дороти в лицо.

Они выиграли сет, и Скенланы предложили еще один. Затем они пошли к бассейну, где Джон просто измучил официанта, делая заказ. Позже он заметил Макдермотта и заставил его присоединиться к ним и выпить. Макдермотт зашел к клуб, как пояснил Джон своей жене, чтобы предупредить одного из посетителей, что его машина слишком долго стоит у счетчика.

И кроме того, Джон Таннер постоянно выбегал из клуба к телефону, хотя мог бы попросить принести ему аппарат прямо на столик, но не стал этого делать. Он сообщил жене, что передача Вудворда несколько накалила атмосферу и что он предпочел бы не обсуждать это на людях.

Эллис не поверила ему. У ее мужа было много талантов, и, может быть, самым примечательным из них было его непревзойденное умение всегда сохранять спокойствие, даже в самой напряженной ситуации. И тем не менее сегодня он был чуть ли не в панике.

Они вернулись на Орчард-драйв к восьми часам. Таннер приказал детям отправляться в постель, Эллис запротестовала.

— Я сама их уложу, — твердо сказала она. Затащив мужа в гостиную, она взяла его за руку. — Ты потерял способность соображать, мой дорогой. Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Мне тоже не по себе, но ты весь день на всех рявкаешь. Делай это! Делай то! Это на тебя не похоже.

Таннер припомнил наставления Фассета. Он должен оставаться спокойным и совершенно естественным. Даже с Эллис.

— Прости. Я предполагаю, что это проявляет себя моя замедленная реакция на события. Но ты права. Извини!

— Сказано и забыто, — сказала она, по сути не очень-то принимая его поспешное извинение. Это было довольно странно, но теперь все позади. — Все кончено.

О Господи, подумал Таннер. Он молил Бога, чтобы все обошлось так просто. Все кончено, а я вел себя, как ребенок, и хотел бы, чтобы моя жена сказала, как она любит меня, перед тем, как мы выпьем с ней на пару и отправимся спать. Он ласково поцеловал ее в губы.

— И это, мадам, лучшая идея из тех, что пришли ко мне за день.

— Тебе потребовалось много времени, чтобы прийти к ней, — сказала она, улыбаясь. — Но мне нужно еще несколько минут. Я обещала Джаннет почитать ей сказку.

— Что ты собираешься читать ей?

— «Красавица и Чудовище». — Она осторожно высвободилась из его рук, коснувшись пальцами щеки Джона. — Дай мне минут десять-пятнадцать.

Таннер смотрел ей вслед, когда она через холл шла к лестнице. Ей так много досталось в жизни, а теперь еще и это. Теперь еще и «Омега».

Он посмотрел на часы. Было двадцать минут девятого, и Эллис задержится наверху самое малое минут на десять, а может, и дольше. Он решил позвонить Фассету в мотель.

Больше он не будет вести с ним привычные разговоры. Никаких больше неукоснительных инструкций, никаких поучений. Заканчивается третий день; третий день, когда начали обкладывать эту пресловутую «Омегу».

Джону Таннеру были нужны детали. У него было на них право.

Фассет был встревожен и раздражен, услышав прямые и точные вопросы директора службы новостей.

— У меня нет времени звонить вам, как только кто-то переходит улицу.

— Я хочу получить ответы на свои вопросы. Завтра начинается уик-энд, и, если вы хотите, чтобы я справился, вы должны рассказать мне, что происходит. Где они сейчас? Какова была их реакция? Я обязан знать.

Несколько минут стояло молчание. Когда Фассет заговорил, у него был усталый голос.

— Ну ладно… Прошлой ночью Тремьян оставался в Нью-Йорке. Я говорил вам об этом, помните? В «Билтморе» он встретил человека по фамилии Таунсенд. Это известный игрок на бирже из Цюриха. Кардоне с женой сегодня отправились в Филадельфию. Они посетили своих родных в Честнат-хилл и вернулись в Бала-Синвуд для встречи с человеком, занимающим довольно высокий пост в мафии, — капо. Час назад они прибыли в Сэддл-Уолли. Остерманы в «Плазе». У них был поздний обед с парой по фамилии Бронсон. Они с ними дружат уже несколько лет. Они тоже проходят как подозреваемые по списку Генерального прокурора.

Остановившись, Фассет стал ждать ответа Таннера.

— И никто из них не встречался друг с другом? И они не перезванивались? Не строили никаких планов? Я хочу знать правду!

— Если они и говорили друг с другом, то с телефонов, которые мы не прослушиваем. Это значит, что они должны были несколько раз прибегать к услугам платных автоматов, чего мы не наблюдали. Мы знаем, что они не встречались, — мы следим за ними. Если у кого-либо из них и есть планы, то только личные, они не скоординированы… Мы исходим из того, что я рассказал вам. Вот все, что у нас есть.

— Похоже, что они не вступали ни в какие отношения друг с другом.

— Совершенно верно. Мы тоже пришли к такому выводу.

— Но это не то, что вы ждали. Вы говорили, что они в панике.

— Я думаю, что они испытывают именно это состояние. Все из них. По отдельности. Наши предположения оказались правильными.

— Что это, черт возьми, означает?

— Подумайте. Одна пара кидается встречаться с влиятельным мафиози. Другая обедает с мужем и женой, которые такие же фанатики, как те в Политбюро. А юрист неожиданно сталкивается с цюрихским биржевым игроком. Вот это и называется паникой. У КГБ много щупальцев. И они сейчас приведены в движение. Нам остается только сидеть и ждать.

— Не так просто находиться в таком положении, начиная со вчерашнего дня.

— Будьте совершенно естественны. Вам станет ясно, что действовать на двух уровнях общения не так сложно. Так всегда бывает. Если даже вам не удастся полностью контролировать себя, никакая опасность вам не угрожает. Они слишком заняты друг другом. И помните, завтра днем вы не должны ничего скрывать. Свободно разговаривайте. Будьте раскованны. Делайте и говорите все, что приходит вам в голову.

— И вы считаете, я смогу их убедить?

— Так у них же нет выбора! Разве вы этого не понимаете? У вас репутация репортера-расследователя. Должен ли я напоминать вам, что расследование заканчивается, когда его субъекты приходят в непосредственное соприкосновение? Это старый прием.

— И я должен буду сыграть роль катализатора, сам того не подозревая?

— Лучше всего вам так себя и вести. Чем более вы будете непосредственны, тем лучше все получится.

Таннер закурил. Больше он не мог отрицать правоту джи-мена. Его логика была убедительна. И теперь безопасность и спокойствие Эллис и детей находились в руках этого холодного профессионала.

— Хорошо. Я встречу их у дверей, как драгоценных братьев и сестер.

— Так и действуйте. И если вы, в самом деле, сможете так вести себя, звоните им с самого утра и повторите приглашение. Кроме Остерманов, разумеется. Как вы обычно делаете… И помните, что мы рядом. Самое сложное оборудование, которое выпускают самые крупные корпорации на Земле, задействовано в вашем доме. Даже самое незначительное, самое крохотное оружие не пересечет порога вашего дома.

— В самом деле?

— Мы будем знать, если даже у кого-то в кармане окажется бритвенное лезвие. А если мы обнаружим четырехдюймовый револьвер, через минуту вас уже не будет в доме.

Положив трубку, Таннер глубоко затянулся. Сняв руку с телефонного аппарата, он испытал ощущение, что находится в свободном падении.

Это было странное и тревожное чувство — полное одиночество.

Поняв, в чем дело, он серьезно расстроился и обеспокоился.

Его благополучие теперь полностью зависело от человека по фамилии Фассет. Он был целиком в его власти.

Глава третья

УИК-ЭНД

1

Такси подъехало к дому Таннера. Собачка Джона, мохнатый уэлш-терьер, полаивая, бегала взад и вперед по дорожке, всем своим видом давая понять, как она рада долгожданным гостям. На лужайку выбежала и Джаннет. Открылась дверца такси; из машины появились Остерманы. У обоих в руках были свертки с подарками. Водитель вытащил и большую сумку.

Таннер смотрел на них из дома: Берни был в дорогом пиджаке стиля Палм-Бич и голубых брюках; Лейла в белом костюмчике с золотой цепочкой на поясе, юбка была значительно выше колен, а широкополая мягкая шляпа прикрывала левую сторону лица. Она буквально олицетворяла собой успех и здоровый образ жизни Калифорнии. Но и во внешнем облике, и в поведении Берни и Лейлы чувствовалась доли искусственности: большие деньги пришли к ним лишь девять лет назад.

Или это всего лишь фасад, пытался понять Таннер, наблюдая за парой, которая сейчас обнималась с его дочерью. Неужели они и правда долгие годы обитали в мире, где рукописи и съемки — всего лишь отличная крыша, как сказал бы Фассет?

Таннер посмотрел на часы. Было две минуты шестого. Остерманы прибыли довольно рано — в соответствии со своим собственным расписанием. Но тогда это первый прокол. Или, возможно, они не ожидали увидеть его дома? Он обычно оставлял кабинет пораньше, когда приезжали Остерманы, но в любом случае он мог быть дома до половины шестого. В письме Лейлы говорилось, что их самолет из Лос-Анджелеса приземляется в аэропорту Кеннеди около пяти. Опоздания в общем-то случаются. Но невозможно представить, что рейс совершается раньше назначенного срока.

У них, должно быть, есть объяснение. Интересно, упомянут ли они его?

— Джонни! Ну что же ты? Мне показалось, я слышу лай! Это приехали Берни с Лейлой! Чего же ты стоишь тут? — Эллис вышла из кухни.

— О, прости… Я хотел дать Джаннет возможность пообниматься с ними.

— Иди же встречай гостей. Я только включу духовку. — Таннер направился к входной двери, а его жена кинулась на кухню. И, взявшись за медную ручку, он понял, что чувствует актер перед выходом на сцену в трудной роли. Неуверенность, совершенную неуверенность — несмотря на все репетиции.

Облизав губы, он вытер лоб тыльной стороной ладони. Наконец, решившись, повернул ручку и толчком отворил дверь. Другой рукой он распахнул вторую створку и сделал шаг навстречу гостям.

Уик-энд начался.

— Хэлло, шрайбер[3]! — воскликнул он, широко улыбаясь. Это было их обычным приветствием: Берни даже считал его весьма почетным.

— Джонни!

— Привет, дорогой!

Стоя в тридцати ярдах, они орали друг другу и обменивались широкими улыбками. Но даже с этого расстояния Джон Таннер видел, что глаза у них не улыбаются. Они внимательно изучали его. На какую-то долю секунды улыбка застыла на губах Берни.

Это длилось всего лишь мгновение. Словно они оба отодвигали подальше какие-то невысказанные мысли, собираясь с силами на долгий срок.

— Джонни, я ужасно рада видеть тебя! — прокричала бежавшая к нему через лужайку Лейла.

Джон Таннер позволил Лейле обнять себя и почувствовал, что отвечает ей с большим энтузиазмом, чем мог даже сам подозревать. Он понимал, в чем дело. Он выдержал первое испытание — секунды встречи с Остерманами лицом к лицу. Он начал догадываться, что Фассет, кроме всего прочего, был прав и в этом. Может, ему и удастся вынести все это.

«Делайте то, что вы обычно делаете; ведите себя, как вы обычно себя ведете. И не думайте больше ни о чем!»

— Джон, ты выглядишь великолепно, ну просто великолепно, парень!

— Где же Эллис, моя радость? — спросила Лейла, наконец отступая в сторону, так что Берни мог теперь обнять Таннера своими длинными, тонкими руками.

— Внутри. Возится с кастрюлями. Входите же! Давай я возьму багаж… Нет, Джаннет, моя милая, тебе не стоит поднимать сумку дяди Берни.

— Не понимаю, почему бы и нет, — засмеялся Берни. — Она набита только полотенцами из «Плазы».

— «Плазы»? — Таннер не мог удержаться от удивленной интонации. — Я думал, вы прямо из аэропорта.

Остерман глянул на него.

— Какое там! Мы прилетели пару дней назад. Я расскажу тебе, в чем дело…

Как ни странно, все было как в добрые старые времена, и Таннер удивлялся самому себе, осознав, что он принимает эту ситуацию. По-прежнему они испытывали чуть ли не физическое облегчение, видя друг друга и зная, что ни время, ни расстояния не властны над их дружбой. По-прежнему присутствовало ощущение, что они могут свободно болтать о чем угодно, рассказывать анекдоты и возвращаться к историям, начало которым было положено месяцы назад. Рядом с ним сидел все тот же Берни — мягкий, чувствительный, отзывчивый Берни со своими спокойными, но точными и исчерпывающими комментариями. Замечания его были довольно язвительны, но он как-то ухитрялся никого не унижать; Берни посмеивался над собой столь же охотно, как и над своим профессиональным миром, потому что это был его мир.

Таннер вспомнил слова Фассета:

«…Действовать на двух уровнях общения не так сложно. Так часто бывает».

И снова Фассет оказался прав… Слово — ответ, слово — ответ.

Когда он наблюдал за Берни, Таннера поразило, что Лейла все время переводила глаза с мужа на него. Один раз он поймал на себе ее взгляд, и она тут же опустила глаза, как ребенок, пойманный за шалостью.

В кабинете зазвонил телефон. От звука его вздрогнули все, кроме Эллис. На столике рядом с диваном стоял еще один аппарат, но Джон не обратил на него внимания, когда мимо Остерманов прошел в кабинет.

— Я поговорю оттуда. Скорее всего это с телестудии.

Входя в кабинет, услышал, как Лейла, понизив голос, обратилась к Эллис:

— Дорогая, Джон кажется таким напряженным. Что-то случилось? Конечно, Берни так нудно рассказывает, что никто и слова вставить не может…

— Ты поймешь, почему он в таком состоянии! Видели бы вы его вчера!

Телефон снова зазвонил; Таннер понимал, что обратит на себя внимание, если даст ему звонить и дальше. И все же ему ужасно хотелось услышать, как Остерман отреагирует на историю Эллис о том ужасе, который ей довелось пережить в среду.

Он нашел компромиссное решение. Сняв трубку с рычага, он положил ее на столик и несколько секунд прислушивался к разговору.

Кое-что он уловил. Берни и Лейла слишком быстро отреагировали на слова Эллис, словно заранее предугадали, что сейчас услышат. Они начали задавать вопросы еще до того, как она окончила предложение! Они что-то знали.

— Алло? Алло! Алло, алло? — встревоженный голос на другом конце линии принадлежал Джою Кардоне.

— Джой? Прости, я уронил трубку…

— Я не слышал, чтобы она падала.

— У меня тут очень мягкий дорогой ковер.

— Где? В твоем кабинете? Там же паркет!

— Ну ладно, Джой, брось.

— Прости… В городе сейчас до омерзения жарко, и все торги пошли к черту.

— Оно и к лучшему. Теперь у тебя голос, как у того веселого парня, которому мы всегда рады.

— Ты хочешь сказать, что все уже в сборе?

— Нет. Только Берни и Лейла.

— Они ранние пташки. А я думал, что самолет прибывает только в пять.

— Они прилетели несколько дней назад.

Кардоне начал было что-то говорить, но вдруг оборвал себя. Казалось, он старается перевести дыхание.

— Странно, что они не позвонили. То есть я хочу сказать, они, наверное, не могли связаться со мной. Они все время находились у тебя?

— Нет. Я предполагаю, у них были еще какие-то дела.

— Конечно, но… — И снова Кардоне остановился на полуфразе. Таннер пытался представить, что значат эти паузы: Джой, наверное, пытался уяснить, отчего Берни и Лейла не попытались встретиться и переговорить с ним.

— Берни скорее всего расскажет нам об этих делах.

— Ага, — сказал Кардоне, но, похоже, он не расслышал этих слов. — В общем-то я хотел только предупредить, что мы запоздаем. Я сейчас быстренько залезу под душ, и тогда мы отправимся к вам.

— До встречи. — Удивляясь собственному спокойствию, Таннер повесил трубку. Похоже, что он контролировал ход разговора. Контролировал его. Ему пришлось так вести себя. Кардоне явно нервничал, и звонил он, конечно, не только для того, чтобы объяснить свое опоздание. Да пока что он и не запаздывал. Кардоне явно хотел убедиться, явились ли остальные. Или едут ли они.

Вернувшись в гостиную, Таннер сел на свое место.

— Дорогой! Эллис только что рассказала нам! Чудовищно! Это Просто ужасно!

— Боже мой, Джон! До чего неприятное испытание! Так полиция считает, что это было ограбление?

— Это же утверждает и «Нью-Йорк таймс». Так что предположение обрело официальный статус.

— Я ничего не видел в «Нью-Йорк таймс», — задумчиво сказал Берни.

— Было всего несколько строчек на последних страницах. На следующей неделе местная пресса отводит на нас целую первую полосу.

— Никогда не доводилось слышать о подобном ограблении, — сказала Лейла. — Я не могла себе даже представить, честное слово, не могла.

Берни посмотрел на нее.

— Я не знаю. В самом деле, очень ловко сработано. Не оставлено никаких следов, никому не причинено вреда.

— Но вот что я не могу понять — почему они не бросили нас в гараже? — Эллис повернулась к мужу. На этот вопрос он и сам не мог толком ответить.

— Полиция выяснила, почему они так поступили? — спросил Берни.

— Они сказали, что нас одурманили слабо действующим газом. Грабители не хотели, чтобы Эллис или дети увидели их. Очень профессионально.

— Просто жутко, — сказала Лейла. — Как дети перенесли все это?

— Рей обрел у соседей славу героя, — сказала Эллис. — А Джаннет так толком и не поняла, что произошло.

— Кстати, а где Рей? — Берни показал на пакеты в холле. — Я надеюсь, он еще не вырос настолько, чтобы не интересоваться авиамоделированием. У меня тут такая штука с дистанционным управлением.

— Она ему понравится, — сказала Эллис. — Я думаю, он в подвале.

— Кой черт! Он на улице. В бассейне. — Таннер заметил, что его резкое замечание, когда он прервал Эллис, заставило Берни взглянуть на него. Даже Эллис не могла скрыть удивления от его грубости.

Ну и пусть, подумал Таннер. Пусть все они видят, что отец теперь каждую секунду беспокоится о том, где его дети.

Снова начала лаять собака перед домом, послышался шум подъезжающего автомобиля.

— Это Дик с Джинни. А Рей не в бассейне, — добавила Эллис, улыбнувшись Джону. — Он уже встречает гостей и здоровается с ними.

— Должно быть, он услышал, как подъезжает машина, — ни к селу ни к городу добавила Лейла.

Таннеру показалось, что она сделала это замечание, чтобы защитить его. Подойдя к парадным дверям, он распахнул их.

— Заходи, сынок. Тут кое-кто из твоих друзей.

У мальчика загорелись глаза, когда он увидел Остерманов. Они никогда не приезжали с пустыми руками.

— Здравствуйте, тетя Лейла. О, дядя Берни! — Двенадцатилетний Реймонд Таннер высвободился из объятий Лейлы и, стесняясь, по-мужски пожал руку Берни.

— Мы тебе привезли занятные вещи. В сущности, это послал твой приятель Мерв. — Берни пересек холл и поднял пакет. — Надеюсь, его содержимое тебе понравится.

— Большое спасибо. — Мальчик схватил подарок и убежал с ним в столовую.

Демонстрируя свою холодноватую чувственность, показалась Вирджиния Тремьян. Она была одета в рубашку мужского покроя с разно цветными полосками и узкую юбку цвета хаки, которая подчеркивала каждое движение ее тела. В Сэддл-Уолли некоторые женщины терпеть ее не могли, но Джинни попросту избегала их общества. Она была хорошим другом.

— Я сообщила Дику, что он звонил в среду, — сказала она Таннеру, — но он говорит, что тебе так и не удалось бы дозвониться. Его, беднягу, просто загнали в конференц-зал, набитый какими-то ужасными дельцами из Цинциннати, или Кливленда, или откуда-то еще… Лейла, дорогая! Берни, любовь моя! — Джинни клюнула Таннера в щеку и протанцевала мимо.

Вошел Ричард Тремьян. Он не сводил глаз с Таннера, и было видно, что происходящее в гостиной обрадовало его.

Таннер, с другой стороны, почувствовал его взгляд и излишне быстро повернул голову в сторону Тремьяна, не успевшего отвести глаза. И журналисту показалось, что такие глаза должны быть у врача, когда он изучает историю болезни.

На какую-то долю секунды между двумя мужчинами невольно возникло молчаливое напряжение. Оно тут же исчезло, как это произошло несколько раньше с Остерманом. Оба сделали вид, что ничего не случилось.

— Эй, Джон! Прости, что до меня не дошел твой звонок. Джинни говорила, что тебе требуется какой-то юридический совет.

— Я думаю, ты мог бы прочитать об этом.

— О чем именно, поясни?

— В нью-йоркских газетах мы не удостоились разворота, но скоро ты прочтешь наш еженедельник. Мы станем знаменитостями.

— И все же поясни. Я не понимаю.

— В среду нас ограбили. Ограбили, похитили ценности. Одурманили чем-то детей и Эллис!

— Ты шутишь!

— Черта с два! — Остерман появился в холле. — Как дела, Дик?

— Берни! Как поживаешь, старина? — Оба обменялись рукопожатием, но было видно, что Тремьян не может отвлечься от Джона Таннера.

— Ты слышал, что он говорит? Ты слышал? Как это случилось? Я до вторника торчал в городе. Не было времени даже заехать домой.

— Мы все тебе расскажем. Позже. Давайте я приготовлю вам выпить. — Таннер поспешно отошел от них. Он не мог ошибиться в оценке реакции Тремьяна. Юрист был не только потрясен услышанным, но и просто перепуган. Со вторника на него свалилось столько событий, что разобраться в них сразу было ему не под силу.

Сбив коктейли для Тремьянов, Таннер вышел на кухню и сквозь ветви деревьев посмотрел в сторону бассейна. Хотя близко никого не было видно, он знал, что там полно народу. С биноклями, с рациями, с миниатюрными магнитофонами, записывающими каждое слово, сказанное в любом из уголков его дома.

— Эй, Джон, ты меня беспокоишь! — Тремьян вошел на кухню. — Клянусь Богом, я ничего об этом не знал. Со среды то есть. Надо было все-таки дозвониться до меня.

— Я пытался. Я даже звонил в Лонг-Айленд. Кажется, в Систербей.

— Вот черт! Какая дикость! Ты или Эллис должны были все передать Джинни. И не сомневайся, я бы удрал с конференции.

— Теперь это позади. Вот твоя выпивка. — Тремьян поднял стакан к губам.

— Но нельзя же пустить это дело на самотек. Жаль, что ты не связался со мной сразу. Так что за совет тебе нужен?

Таннер был не готов ответить на этот вопрос и лишь тупо уставился на него.

— Я… Мне не понравилось, как полиция взялась за дело.

— Полиция? Этот толстомордый Маккалиф?

— Я не говорил с капитаном Маккалифом.

— Ты оставил заявление?

— Да… Да, оставил. Дженкинсу и Макдермотту.

— А куда, черт побери, провалился этот старый законник?

— Не знаю. Его здесь не было.

— О’кей, значит, Мака здесь не было. Ты говоришь, что делом занимались Дженкинс и Макдермотт. Эллис сказала мне, что именно они разыскали тебя…

— Да. И я был жутко зол.

— Почему?

— Ну, как ты думаешь — почему? Мне не понравилось, как они взялись за дело. По крайней мере, тогда. Сейчас я уже остыл. А когда я пытался созвониться с тобой, злоба буквально душила меня.

— Что ты имеешь в виду? Полицмены проявили небрежность? Были как-то ущемлены твои права? Что именно?

— Да не знаю, Дик! Я просто был в панике, вот и все. А в таком состоянии нужен адвокат.

— Я не адвокат. Дай-ка выпить.

Тремьян поймал взгляд Таннера. Тот мигнул, как заигравшийся мальчишка.

— Но теперь все позади. Идем в дом.

— Может, нам придется попозже поговорить подробнее. Вероятно, выявятся какие-то детали, которых я пока не знаю.

Таннер пожал плечами, понимая, что позже Дику вряд ли захочется говорить с ним. Тремьян был явно напуган, и в этом состоянии не сработал его профессиональный инстинкт — все воспринимать критически. Когда они выходили из кухни, у Таннера было ощущение, что Тремьян сказал правду хотя бы об одной детали той среды. Его здесь не было.

Но знал ли он, кто тут был?

Было уже шесть, но Кардоне так пока и не появились. Никто не задавал вопросов по этому поводу; время летело быстро, и если кого-то и волновало отсутствие третьей пары, он умело это скрывал. Через десять минут, посмотрев в окно, Таннер увидел, что мимо дома медленно проезжает машина. Это было такси Сэддл-Уолли, и лучи заходящего солнца отражались на эмалевой глади кузова. В заднем окне машины он вдруг увидел лицо Джоя Кардоне. Тот хотел убедиться, что все гости на месте.

Через сорок пять минут к дому подрулил их черный «кадиллак». Когда они вошли в гостиную, было видно, что Джой уже немного выпил. Это бросалось в глаза, потому что Кардоне, как правило, не злоупотреблял выпивкой. А сейчас он говорил несколько громче, чем обычно.

— Берни! Лейла! Приветствую вас в сердце восточной цивилизации!

Бетти Кардоне, высокая и стройная, типичная «Бетти из англиканского прихода», с тем же энтузиазмом, что и ее муж, по очереди обнялась со всеми присутствующими.

— Бетти, ты восхитительно выглядишь! — сказала Лейла. — А Джой, Боже мой, Джой! Ну каким образом человек может быть таким здоровенным?.. Берни пристроил гимнастический зал, но ты посмотри, что мне досталось!

— Не обижай моего Берни! — сказал Джой, обнимая Остермана за плечи.

— Вот ты ей все и объясни, Джой. — Берни повернулся к жене Кардоне и спросил, как поживают дети.

Таннер, направившись на кухню, столкнулся в холле с Эллис. Она несла блюдо с тарталетками.

— Все готово. Можем сесть за стол, как только захотим, так что я немного передохну. Принеси мне выпить, хорошо, дорогой?

— Конечно. Приехали Джой с Бетти.

Эллис засмеялась.

— Так я и думала… В чем дело, дорогой? Ты как-то странно выглядишь.

— Нет, ничего. Просто чуть погодя мне надо бы позвонить на студию…

Эллис посмотрела на мужа.

— Прошу тебя… Теперь все собрались. Наши лучшие друзья. И давай будем веселиться. И я прошу тебя, Джонни, давай забудем о среде.

Таннер перегнулся через поднос и поцеловал ее.

— Ты все излишне драматизируешь, — сказал он, вспомнив предостережение Фассета. — Мне в самом деле надо звякнуть на студию.

Оказавшись на кухне, Таннер опять подошел к окну. Было начало восьмого, и солнце уже опустилось за высокие вершины деревьев ближайшей рощи. Через лужайку заднего двора и бассейн протянулись тени. И в них притаились люди Фассета.

Это было самое главное.

Потому что, как сказала Эллис, теперь все собрались. Их лучшие друзья.

Кэрри, служивший приправой к дюжине других закусок, было коронным блюдом Эллис. Женщины наперебой задавали обычные вопросы, и Эллис, делясь кулинарными секретами, чувствовала себя на Высоте. Мужчины затеяли привычный спор о сравнительных достоинствах тех или иных бейсбольных команд, и между делом Берни рассказывал смешные и необычные истории о работе голливудского телевидения.

Пока женщины убирали посуду, Тремьяну представилась возможность задать Таннеру несколько вопросов относительно ограбления.

— Так что же, черт возьми, тут произошло в прошлую среду? Поделись с нами. Что-то мне не верится, что это было обыкновенное ограбление со взломом.

— Почему? — спросил Таннер.

— Да какое-то оно странное…

— Никто не пускает в ход одурманивающий газ, — добавил Кардоне. — Могут оглушить, заткнуть рот, выстрелить, в конце концов. Только не газ.

— Ценная мысль. Но я все же предпочитаю безвредный газ удару дубинкой или пуле.

— Джонни, — понизив голос, Остерман оглянулся в сторону столовой. Из кухни вышла Бетти и, начав собирать оставшиеся тарелки, улыбнулась им. Остерман улыбнулся в ответ. — Ты прикидывал, кто бы это мог быть? У тебя, наверное, немало врагов?

— Думаю, что в той или иной мере они есть у каждого.

— Я имею в виду тот материал по Сан-Диего…

Джой Кардоне внимательно взглянул на Остермана, ловя каждое его слово. В Сан-Диего орудовала мафия.

— Нет, насколько мне известно. Мои ребята копают в разных местах, но пока ничего, подобного Сан-Диего, им не попадалось. По крайней мере, я так не думаю. Большинство моих лучших работников в свободном поиске… Ты пытаешься связать происшествие в среду с какими-то моими рабочими делами?

— Разве тебе это не приходило в голову? — спросил Тремьян.

— Да нет, черт возьми! Я профессиональный журналист. Разве вы испытываете беспокойство, разбираясь с каким-нибудь казусным делом?

— Иногда бывает, — сказал Кардоне. — Я читал о том твоем шоу в прошлое воскресенье. — Кардоне расположился на диване рядом с Тремьяном. — У Ральфа Аштона много влиятельных друзей.

— Да ну, это безумие!

— Необязательно. — Кардоне с трудом выговорил последнее слово. — Я встречал его. Это довольно мстительная личность.

— Но он все же нормален, — вмешался Остерман. — Нет, об этом не может быть и речь.

— Что еще, кроме грабежа, могло тут быть? — Закурив, Таннер постарался охватить взглядом лица всех троих, что сидели перед ним.

— Потому что, черт побери, в этой краже есть что-то противоестественное! — воскликнул Кардоне.

— Ну? — Тремьян посмотрел на сидящего рядом с ним Кардоне. — Неужто ты такой специалист по ограблениям?

— Не больше, чем ты, советник, — отпарировал Джой.

2

Уик-энд начался как-то натужно и неестественно; Эллис чувствовала это. Может, дело было в том, что голоса звучали громче, чем обычно, смех был более нарочитым.

Когда с появлением Берни и Лейлы начались расспросы о домашних делах, все успокоились довольно быстро. Разговоры о детях и их проделках, о службе, о жизненных перспективах — на это, как всегда, ушли первые несколько часов. Ее муж называл такое времяпрепровождение синдромом Остермана. Берни и Лейла буквально втягивали их в беседу, заставляя выкладывать все, что лежит на сердце.

Впрочем, никто по своей воле не касался щекотливых тем. Таких, которые можно обнаружить в прошлом у каждого, — если не считать, конечно, ужасного происшествия в среду днем.

С другой стороны, Эллис не переставала беспокоиться о своем муже, пытаясь понять, почему он тогда так заторопился домой из офиса, почему возбужден в последнее время, почему порой так странно ведет себя, но, может быть, это просто ей кажется?

Женщины присоединились к своим мужьям, и Эллис начала успокаиваться. Дети уже легли спать. Она ревниво слушала рассказы Бетти или Дженни об их горничных. Они могут позволить себе прислугу! А вот у нее никогда не было прислуги!

Горничные были у ее отца. Он называл их «последовательницами». «Последовательницы» убирали дом, готовили, ходили за покупками и…

Ее мать называла их «горничными».

Эллис постаралась выкинуть из головы все эти мысли и огляделась в поисках своего бокала с коктейлем. Склонившись над раковиной, она умылась холодной водой. В дверях кухни показался Джой Кардоне.

— Босс сказал мне, что если я хочу выпить, то надо самому себе налить. Можешь не трудиться. Я бывал тут раньше и знаю, где что стоит.

— Тогда берись за дело, Джой. Ты нашел все, что тебе нужно?

— Еще бы. Прекрасный джин, великолепный тоник… Эй, в чем дело? Ты что, плакала?

— С чего бы мне плакать? Я просто умылась.

— У тебя щеки еще мокрые.

— Я же говорю тебе, это от воды.

Джой поставил бутылку с тоником и присмотрелся к Эллис.

— У вас с Джонни какие-то неприятности?.. Эта история в среду… О’кей, Джонни рассказывал, что это было какое-то дикое, несообразное ограбление… Но если тут есть что-то еще, дай мне знать, идет? Я хочу сказать, что если он затеял опасные игры с крупной рыбой, то не стоит держать это в тайне от меня, ладно?

— С крупной рыбой?

— Ростовщики, к примеру… У меня есть клиенты в его телекомпании. Даже держатели акций… Вы с Джонни живете совсем неплохо, но шестьдесят тысяч долларов, которые остаются после уплаты налогов, — это ведь не так много.

У Эллис Таннер перехватило дыхание.

— Джон отлично справляется!

— Все относительно. Мне кажется, что Джон попал в какую-то заваруху. Он не может сам с ней справиться, но в то же время и не хочет нарушать покой своего маленького королевства. Но это ваши с ним дела. Просто я хочу, чтобы ты передала ему от меня… Я его друг. Его хороший друг. И я чист. Абсолютно чист. И если ему что-то понадобится, ты скажи, чтобы он позвонил мне, хорошо?

— Джой, я тронута. В самом деле. Но я не думаю, что в этом есть необходимость. Ей-богу, не думаю.

— Но ты скажешь ему?

— Скажи ему сам. У нас с Джоном есть неписаное соглашение. Мы больше не обсуждаем его заработную плату. Но, откровенно говоря, я согласна с тобой.

— Значит, я прав насчет неприятностей?

— Нет, не совсем… То, что ты можешь счесть неприятностями, мы таковыми не считаем.

— Надеюсь, что это так. И все же скажи ему. — Кардоне торопливо подошел к бару и взял стакан. И прежде чем Эллис успела что-то сказать, он вернулся обратно в гостиную.

О чем это Джой говорил тут, она ничего не поняла…

— Никто не давал права ни тебе, ни любому другому работнику средств массовой информации считать себя единственным хранителем истины! Меня мутит от всего этого! И я слышу об этом каждый день. — Не скрывая своего гнева, Тремьян стоял перед камином.

— Конечно, о непогрешимости не может быть и речи, — ответил Таннер. — Но никто и судам не давал права мешать нам искать информацию и предельно объективно подавать ее.

— Если эта информация построена на предубеждении к какому-то лицу или к его противнику, вы не должны выносить ее на всеобщее обозрение. Если она носит фактический характер, ее следует предоставить суду. И терпеливо дождаться его решения.

— Это невозможно, и ты это знаешь.

Помолчав, Тремьян слегка улыбнулся и вздохнул.

— Конечно, знаю. Если быть реалистом, то объективное решение вообще невозможно.

— А ты уверен, что хочешь найти его? — спросил Таннер.

— Конечно.

— Почему? Сегодня у тебя все преимущества. Если решение в твою пользу, ты победил. Если ты проиграл, то можешь объявить, что суд подкуплен продажной прессой, и подать апелляцию.

— Апелляция в редких случаях приносит успех, — сказал Бернард Остерман, сидящий на ковре рядом с диваном. — Даже мне это известно. Да, она привлекает внимание, но редко увенчивается успехом.

— Апелляция, кроме того, стоит денег, — добавил Тремьян, пожимая плечами. — И массы впустую потерянного времени!

— Вот и заставь прессу сдерживаться, когда вокруг вас пахнет жареным. Ничего нет проще. — Джой допил свой бокал и ободряюще посмотрел на Таннера.

— Это далеко не так просто, — сказала Лейла, сидящая в кресле напротив дивана. — Таким образом, выносится какое-то решение. Кто определит пределы сдержанности? Вот что Дик имеет в виду. Тут невозможно провести четкие границы.

— Бог простит меня, если я рискну возразить своему мужу. — При этих словах Вирджиния засмеялась. — Я думаю, информирование общества столь же важно, как и неподкупный суд. Они тесно связаны между собой. Так что я на твоей стороне, Джон.

— И снова возникнет необходимость в решениях, — сказал ее муж. — Пока это только мнение. Кто поставляет информацию и кто ее истолковывает?

— Это верно, — рассеянно сказала Бетти. Она наблюдала за своим мужем. Он слишком много пил.

— Что значит «верно»? Почему верно? Давайте представим себе гипотетическую ситуацию. Между Джоном и мною. Скажем, я полгода работал над деталями сложной сделки. Как юрист, соблюдающий этические правила, я имею дело с клиентами, которым доверяю; приходится сводить друг с другом множество различных компаний, чтобы сохранить рабочие места, и фирмы, которые стоят на краю банкротства, получают новую жизнь. И вдруг появляются несколько человек, считающих себя обиженными, — хотя, может быть, дело в их собственной некомпетентности, — и начинают кричать о нарушениях. Допустим, они встречаются с Джоном и начинают вопить: «Подлость!» И лишь потому, что они выглядят — подчеркиваю, всего лишь выглядят — загнанными и затравленными, Джон уделяет их делу одну минуту, всего лишь одну минутку эфирного времени по всей стране. И тут же к моему делу начинают относиться с предубеждением. И не пытайтесь уверять меня, что суд не поддается мнению массмедиа. Одна минута может перевесить шесть месяцев.

— И ты полагаешь, что я могу пойти на такое? Ты считаешь, что кто-то из нас сможет?!

— Вам нужны только материалы. Вам вечно нужны материалы! И наступает время, когда вы перестанете что-либо понимать! — Тремьян все повышал голос и теперь уже почти кричал.

Вирджиния встала.

— Наш Джон так никогда не поступит, дорогой… Я пойду сделаю себе еще чашку кофе.

— Я сама сварю, — сказала Эллис, вскакивая с дивана. Она смотрела на Тремьяна, удивляясь его внезапной горячности.

— Не будь идиотом, — бросила Джинни мужу, выходя в холл.

— Я бы выпил. — Кардоне протянул стакан, ожидая, что кто-то возьмет его.

— О, конечно, Джой. — Таннер взял стакан. — Джин с тоником?

— Это я пил.

— И слишком много, — добавила его жена.

Таннер прошел на кухню и стал готовить коктейль для Кардоне. Джинни стояла у плиты.

— Я разогрела микроволновую, а то газовые горелки уже не горят.

— Спасибо.

— У меня вечно те же самые проблемы. Проклятые горелки отключаются, и кофе остается холодным.

Хмыкнув, Таннер налил тоника. Затем, вспомнив, что Джинни ждет его реакции, неохотно пробурчал:

— Я предлагал Эллис купить электрическую плиту, а она все отказывается.

— Джон!

— Да?

— Прекрасная ночь. Почему бы нам не искупаться?

— Конечно. Отличная идея. Я сейчас пущу в бассейн проточную воду. Вот только отнесу это Джою. — Таннер вернулся в гостиную, как раз чтобы услышать увертюру к «Тангейзеру». Эллис рассматривала альбом «Вчерашние хиты».

Его, как обычно, встретили дружным смехом.

— Вот тебе, Джой. Кто-нибудь хочет еще что-нибудь?

Раздался хор голосов: «Нет, спасибо». Встав, Бетти оказалась лицом к Дику, расположившемуся около вешалки. Таннер подумал, что они смотрят друг на друга, словно продолжают спор. Эллис у стерео показывала Берни оборотную сторону альбома хитов; Лейла Остерман сидела напротив Кардоне, глядя, как тот тянет джин с тоником, не скрывая раздражения оттого, что он явно напился.

— Мы с Джинни пойдем прогоним воду в бассейне. А потом поплаваем, хорошо? Надеюсь, трусики и все прочее на вас, но если нет, то в гараже целая куча купальников.

Дик посмотрел на Таннера. Странный у него взгляд, подумал журналист.

— Не забивай Джинни голову своим чертовым бассейном. Я уже сказал ей: никаких бассейнов.

— Почему бы и нет? — спросил Кардоне.

— Слишком много ребят тут вокруг болтается.

— Так поставь забор, — с легким презрением сказал Джой.

Таннер через кухню вышел на задний двор. За спиной он услышал внезапный взрыв смеха, но это был не тот смех, который говорит о веселье собравшихся. Он был какой-то неприятный и даже, пожалуй, злобный.

Неужели Фассет прав? Неужели «Омега» начинает показывать зубы? И на поверхности их отношений начинает чувствоваться враждебность?

Он подошел к краю бассейна.

— Джинни?

— Я здесь, рядом с помидорами Эллис. Кажется, я погнула один и никак не могу его поправить.

— Минутку. — Повернувшись, он подошел к ней. — Который? Ничего не вижу.

— Вот тут, — показала Джинни.

Таннер опустился на колени и увидел стебель. Он был не помят, а надломлен.

— Должно быть, тут бегали ребята. — Он приподнял сломанный стебелек и осторожно положил его на землю. — Завтра я им займусь.

Он встал. Джинни, стоявшая вплотную к нему, взяла его за руку. Он обратил внимание, что из дома их не видно.

— Это я сломала его.

— Почему?

— Я хотела поговорить с тобой. Наедине.

Она расстегнула несколько пуговичек блузки. Таннер увидел ложбинку меж ее высоких грудей. Не пьяна ли она, подумал он. Но Джинни никогда не переходила известных пределов, и если даже она и делала это, то втайне от всех.

— О чем ты хотела поговорить?

— О Дике и еще кое о чем. Я прошу прощения за него. Он стал ужасно… грубым, когда волнуется.

— Он был груб? Взволнован? Я ничего не заметил.

— Да заметил, конечно. Я следила за вашим спором.

— Ты ошибаешься.

— Не думаю.

— Давай займемся бассейном.

— Минутку. — Джинни тихо рассмеялась. — Надеюсь, я не пугаю тебя?

— Мои друзья не могут пугать меня, — сказал Таннер, улыбаясь.

— Мы знаем друг о друге довольно много.

Джинни стояла к нему вплотную, лицом к лицу, и Таннер видел ее глаза и закушенную губу. Неужели пришла та секунда, показалось ему, когда может свершиться невероятное? В таком случае, он должен помочь ей.

— Мне всегда казалось, что мы знаем друг о друге почти все. Во всяком случае, я так думал. Но порой мне приходит в голову — так ли это?

— Тебя тянет… физически тянет ко мне. И ты знаешь об этом.

— Нет, — удивившись, ответил Таннер.

— Пусть тебя это не пугает. Я ни за что на свете не причиню Эллис каких-то страданий. И я не думаю, что это накладывает на тебя какие-то обязательства…

— Никому не запрещено фантазировать.

— Ты не хочешь мне ответить прямо.

— Что ответить?

— Говорю тебе, что не требую от тебя никаких обязательств.

— Я всего лишь живое существо. Какие-то обязательства я готов выполнить, от каких-то откажусь…

— Я тоже живая. Можно, я поцелую тебя? Хоть один поцелуй я заслужила.

Джинни закинула руки на шею изумленного Таннера и прижалась к нему губами, приоткрыв рот. Таннер видел, что она старается возбудить его, прилагая для этого все силы. Он ничего не понимал. Если она в самом деле хотела того, на что намекала, тут просто негде было этим заниматься.

Наконец он все понял. Она намекала на то, что связь у них может возникнуть в дальнейшем. Это она имела в виду.

— О, Джонни! О, Господи, Джонни!

— Ладно, Джинни. Хорошо. Не… — «Может, она в самом деле перебрала? — подумал Таннер. — И вчера она вела себя как полная дурочка». — Поговорим попозже.

Джинни слегка отстранилась от него, откинув голову.

— Конечно, мы поговорим попозже… Джонни. Кто такой Блэкстоун?

— Блэкстоун?

— Прошу тебя! Я должна знать! Ничего не изменится, я обещаю тебе! Кто такой Блэкстоун?

Таннер взял ее за плечи и развернул лицом к себе.

Она плакала.

— Я не знаю никакого Блэкстоуна.

— Перестань! — шепотом выкрикнула она. — Прошу тебя, ради Бога, не говори так! Скажи Блэкстоуну, чтобы он прекратил!

— Это Дик послал тебя?

— Он скорее убил бы меня, — тихо ответила она.

— Давай-ка поставим все на свои места. Ты предлагаешь мне…

— Все, что захочешь. Только чтобы его оставили в покое… Мой муж хороший человек. Очень, очень достойный. Он всегда был тебе хорошим другом! Прошу тебя, не причиняй ему зла!

— Ты любишь его?

— Больше жизни. Так что, прошу тебя, не причиняй ему зла. И скажи Блэкстоуну, чтобы он прекратил!

Резко повернувшись, она убежала в дом.

Он хотел было последовать за Джинни и успокоить ее, но призрак «Омеги» остановил его. Он попытался размышлять: если Джинни столь явно, как настоящая шлюха, предлагает себя, то она способна и на гораздо более опасные вещи.

Но Джинни никогда не была шлюхой. Беспечной — возможно, порой она не без юмора могла быть довольно откровенной в интимной сфере, но ни Таннеру, ни кому-то другому из их общих знакомых не приходило в голову, что она сумеет разделить свою постель с кем-то, кроме Дика. Нет, она не такая.

Разве что она решилась вести себя как шлюха по заданию «Омеги»?

Из дома опять донесся натужный смех. Таннер услышал увертюру к скрипичному концерту «Амаполы». Встав на колени, он вытащил из воды термометр.

Внезапно он почувствовал, что не один тут. В нескольких футах от него в траве стояла Лейла Остерман. То ли она бесшумно вышла из дома, то ли он был слишком занят, чтобы услышать скрип двери на кухню и звук ее шагов.

— О, привет. Ты напугала меня.

— Я думала, тебе помогает Джинни.

— Она… Она просыпала немного хлорки на юбку… Смотри, температура поднялась до восьмидесяти трех. Джой скажет, что вода слишком теплая.

— Если он вообще что-нибудь скажет…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Таннер, улыбаясь, поднялся на ноги. — Но Джой не алкоголик.

— Он пытается стать им.

— Лейла, как получилось, что вы с Берни приехали несколько дней назад и никому не дали об этом знать?

— Он не говорил тебе? — Лейла помедлила, явно недовольная, что ей придется давать объяснение.

— Нет. Ни слова.

— Ему надо было оглядеться. У него были разные встречи, ленчи.

— Что он искал?

— Ох, да самые разные идеи и проекты. Ты же знаешь Берни: он вечно в поиске. Он никак не может забыть, что однажды «Нью-Йорк таймс» назвала его «восхитительным»… или «проницательным», я уж и не помню. К сожалению, он падок на такие высокие оценки.

— Не в пример мне.

— Он хотел бы найти какую-нибудь классную серию; понимаешь, типа старого «Дилижанса». В агентствах ходят разговоры, что требуется более высокое качество.

— Неужто? Я ничего не слышал.

— Ты работаешь в области информации, а у него — программы.

Таннер вытащил пачку сигарет и предложил одну Лейле. Когда она закурила, по выражению ее глаз он увидел, как она напряженна и сосредоточенна.

— Берни уже зарекомендовал себя. Вы с ним организовали агентство, которое принесло вам кучу денег. И с ним удобно работать — он умеет быть чертовски убедителен.

— Боюсь, что тут требуется больше, чем просто умение убеждать, — сказала Лейла. — Тем более если хочешь работать на процентах в области культуры, которая теперь почти не приносит доходов… Нет, тут требуется чье-то влияние. И очень сильное влияние, чтобы люди с деньгами чем-то заинтересовались. — Лейла, избегая взгляда Таннера, глубоко затянулась.

— Он способен на это?

— Может статься. Слово Берни весит больше, чем какого-либо другого писателя на всем побережье. У него есть «имя», как говорят… И поверь мне, к нему прислушиваются даже в Нью-Йорке.

Таннер почувствовал, что ему не хочется больше разговаривать. Это требовало от него слишком больших усилий. Лейла выложила ему достаточно много, но так ничего толком и не сказала, подумал он. Она говорила обо всем, но ни словом не намекнула на «Омегу». Конечно, Берни собирается заниматься тем, чем ему хочется. Берни в высшей степени умеет заставлять людей менять свою точку зрения, принимать совершенно иные, чем поначалу, решения. Или же это умеет делать «Омега», а он как часть ее — часть их всех.

— Да, — мягко сказал он, — я верю твоим словам — большой человек.

Они молча постояли несколько секунд, а потом Лейла резко спросила:

— Ты удовлетворен?

— Что?

— Я спросила, удовлетворен ли ты? Ты только что задавал мне вопросы, как коп. Если хочешь, тебе не хватало только протокола. Мы были в парикмахерской, в учреждениях, в магазинах — я не сомневаюсь, что каждое посещение отмечалось.

— О чем ты говоришь?..

— Ты отлично знаешь, о чем! И если ты еще ничего не понял, должна сказать тебе, что сегодня не очень приятная вечеринка. Мы все ведем себя так, словно никогда раньше не встречались и нас весьма смущают наши новые знакомые.

— Ко мне это не имеет отношения. Может быть, все дело в тебе.

— Почему? — Лейла сделала шаг назад. Таннеру показалось, что она растерялась, но он не слишком доверял своим ощущениям. — Почему? В чем дело, Джон?

— Может, ты расскажешь мне?

— Господи милостивый, вы с ним так похожи! Разве не так? Ты так похож на Берни.

— Нет. Я ни на кого не похож.

— Джон, да послушай же меня! Берни жизнь свою отдаст за тебя! Разве ты не знаешь?

Лейла Остерман швырнула сигарету на землю и ушла.

Когда Таннер притащил в гараж ведро с хлоркой, Эллис тоже вышла наружу в компании Берни Остермана. Джон попытался понять, сказала ли ему что-нибудь Лейла. Скорее всего нет. Его жена и Берни просто хотели узнать у него, где стоит сода-виски, и сообщить, что все уже в купальных костюмах.

В дверях кухни, наблюдая за их беседой, сутулился Тремьян со стаканом в руке. Таннеру показалось, что он нервничает, не находя себе места.

В гараже Таннер поставил ведро с хлоркой в угол рядом с умывальником. Тут было самое прохладное место. Тремьян спустился по ступенькам.

— Ты мне нужен на минутку.

— Конечно.

Тремьян развернулся боком и скользнул мимо «триумфа».

— Никогда не видел, чтобы ты ездил на нем.

— Терпеть его не могу. Летит так, что чувствуешь себя, словно в лапах собственного убийцы. Садиться в него и вылезать — сущее мучение.

— Ты крупный парень.

— А машинка маленькая.

— Я… я хотел бы сказать, что извиняюсь относительно того дерьма, что тебе наговорил. У меня нет возражений, ты прав. Несколько недель тому назад я погорел на одном деле благодаря репортеру из «Уолл-стрит джорнел». Можешь себе представить! Моя фирма столкнулась с таким противодействием, что решила не рыпаться.

— Свободная пресса или беспристрастный суд? И тут и там чертовски обоснованные аргументы. Так что я не принимаю это на свой счет.

Тремьян облокотился на «триумф».

— Пару часов назад, — осторожно начал он, — Берни спрашивал тебя, не занимаешься ли ты чем-то, смахивающим на ту историю в Сан-Диего, когда зашла речь о среде. Я так ничего и не знаю о ней, если не считать сообщения в газетах…

— В тот раз все было изрядно преувеличено. В порту организовали серию незаконных выплат. На этом держалась целая местная индустрия.

— Ты слишком скромен.

— Да нет. Мне пришлось проделать сложную работу, и я едва не получил за нее Пулитцеровскую премию. Там было положено начало моей карьере.

— Ну хорошо… Ладно, все прекрасно… А теперь давай кончим все эти игры. Ты или твои люди копаете что-то, имеющее ко мне отношение?

— Насколько я знаю, ничего подобного… Это я и сказал Берни: у меня в штате семьдесят с лишним человек, занятых собиранием новостей. И я не могу от каждого требовать ежедневного отчета.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, чем они занимаются?

— Больше того, — хмыкнул Таннер. — Я всего лишь подписываю счета.

Тремьян оттолкнулся от «триумфа».

— Ладно, пусть будет так… Джинни вернулась минут пятнадцать назад. Я живу с этой девчонкой шестнадцать лет. Я-то ее знаю… Она плакала. Она говорила с тобой и вернулась от тебя в слезах. И я хочу знать, в чем дело?

— Я не могу тебе ответить на это.

— А мне кажется, что тебе лучше бы попытаться ответить! Ты презираешь те деньги, что я зарабатываю, не так ли?..

— Неправда!

— Конечно, так оно и есть! Ты думаешь, я не слышал, что у тебя за спиной говорит Эллис? А теперь ты мне небрежно бросаешь, что, мол, ты только подписываешь счета. Это ты и говорил моей жене? Ты хочешь, чтобы я выяснил все детали у нее? Что тебе надо?

— Возьми себя в руки! Какая муха тебя укусила? Ты становишься параноиком. В этом все дело! Ты об этом хочешь у меня спросить?

— Нет. Нет! Почему она плакала?

— Вот у нее и узнай.

Тремьян повернулся к нему спиной, уперся руками в капот маленькой спортивной машины, и Таннер видел, как тело юриста стали сотрясать спазмы.

— Мы так давно знаем друг друга, но ты никогда не понимал меня… Разве можно выносить приговор, пока не поймешь человека, которого ты судишь.

Вот оно что, подумал Таннер. Тремьян признался. Он — часть «Омеги».

Но, когда Тремьян заговорил снова, с этой мыслью пришлось расстаться.

— Может, я кое в чем и провинился, и знаю это, но я всегда старался руководствоваться законами. Я живу и работаю в этой системе. Мне она может не нравиться, но я уважаю эту систему!

«Стоят ли в гараже подслушивающие устройства?» — подумал Таннер. Если бы люди Фассета только слышали эти слова, сказанные так сокрушенно, с такой горечью. Он посмотрел на подавленного человека, стоящего перед ним.

— Пойдем на кухню. Тебе нужно выпить, да и мне тоже.

3

Эллис распахнула створки окна в гостиной, чтобы музыка была слышна и тем, кто находился в патио. Теперь все собрались около бассейна. Даже ее муж и Дик Тремьян в конце концов выбрались из-за стола на кухне; они сидели тут минут двадцать, и Эллис подумала: как странно, что они почти не разговаривают.

— Привет, прекрасная леди! — Это был голос Джоя, и Эллис почувствовала, как в ней растет напряжение.

Он предстал перед ней, выйдя из холла; на нем были купальные трусы. В фигуре Джоя было какое-то уродство — рядом с ним прочие предметы, казалось, становились меньше.

— У вас кончился лед, и я позвонил, чтобы нам привезли еще.

— В такое время?

— Это проще, чем если кто-то из нас поедет за ним.

— Кому ты звонил?

— Руди в винный магазин.

— Он же закрыт.

Слегка пошатываясь, Кардоне подошел к ней.

— Я нашел его дома, и он еще не спал… Он мне кое-чем обязан. Я сказал ему, чтобы он доставил пару пакетов со льдом на переднее крыльцо и записал их на мой счет.

— В этом нет необходимости. Я имею в виду оплату.

— Пустяки.

— Прошу тебя. — Она подошла к дивану, чтобы не чувствовать пропитанное джином дыхание Кардоне. Он последовал за ней.

— Ты обдумала то, что я тебе сказал?

— Ты очень любезен, но мы не нуждаемся в чьей-либо помощи.

— Так Джон и сказал?

— Так он может сказать.

— Значит, ты с ним говорила?

— Нет.

Кардоне мягко взял ее за руку. Она инстинктивно попыталась отдернуть руку, но он продолжал держать ее. В его хватке не было враждебности, а только теплота.

— Может, я немного и перебрал, но мне бы хотелось, чтобы ты отнеслась к сказанному мной совершенно серьезно… Я счастливый человек, на самом деле мне все досталось без больших усилий… Честно говоря, порой мне бывает даже не по себе, и я чувствую какую-то свою вину… И кроме того, я обожаю Джонни. Ему принадлежит весь мир, потому что он отдает… Я не могу отдавать так много, я просто беру. Я никого не обижаю, но я только беру… И ты можешь доставить мне удовольствие, если позволишь мне дать… хотя бы для разнообразия.

Он отпустил ее руку, и, поскольку она не ожидала этого, сложилось впечатление, что она намеренно спрятала руку за спину. Она смутилась. И растерялась.

— Почему ты так стараешься что-то дать нам? Что с тобой случилось?

Кардоне тяжело опустился на ручку подлокотника дивана.

— Ну, ты слышала… Сплетни, какие-то слухи, может быть.

— Относительно нас? О нас и о деньгах?

— Что-то вроде.

— Ну, так это неправда. Просто неправда.

— Давай посмотрим на это под другим углом. Три года назад, когда Дик с Джинни и Берни с Лейлой поехали с нами кататься на лыжах в Гештвад, вы с Джонни отказались от поездки. Разве не так?

Эллис моргнула, пытаясь постичь логику Джоя.

— Да, я это помню. Мырешили, что лучше отвезем детей в Нассау.

— Но теперь Джон очень заинтересовался Швейцарией, не так ли? — Джой слегка покачнулся.

— Во всяком случае, если не Швейцарией, то Италией. Может, он заинтересовался Сицилией, очень любопытное место.

— Боюсь, что я тебя просто не понимаю.

Кардоне сполз с подлокотника и выпрямился.

— Мы с тобой слеплены из одного теста, не так ли? Я хочу сказать, что нам не надо обмениваться верительными грамотами, верно?.. Я хочу сказать, что бы там ни было написано в таких верительных грамотах, нам их никто не вручал, не так ли?.. Мы сами, черт возьми, заполнили их, по собственному разумению…

— Мне кажется, это можно счесть за оскорбление.

— Прости, я не хотел никого оскорблять… Просто я хотел быть совершенно честным и столь же честно понять, что ты собой сейчас представляешь… И кем ты была.

— Ты пьян.

— Совершенно верно. Я пьян, и я нервничаю. Паршивое сочетание… Поговори с Джоном. Попроси его повидаться со мной завтра или на следующий день. Скажи ему, чтобы он не волновался из-за Швейцарии или Италии, ладно? Скажи ему, неважно в какой форме, что я совершенно чист и что я люблю людей, которые умеют отдавать и в то же время никого не обижают… И что я за все рассчитаюсь.

Кардоне сделал два шага к Эллис и взял ее за левую руку. Мягко, но настойчиво он поднес ее к губам и, закрыв глаза, поцеловал ладонь. Эллис давно знала, что означают такие поцелуи; в детстве она видела, как то же делали фанатичные «последовательницы» ее отца. Затем Джой повернулся и, запнувшись, вышел в холл.

Отблеск какой-то вспышки за окном привлек ее внимание. Она повернулась. То, что она увидела, заставило ее оцепенеть. На лужайке, не дальше, чем в шести футах от окна, стояла Бетти Кардоне в белом купальнике, на который падали сине-зеленые отсветы воды в бассейне.

Бетти наблюдала сцену между своим мужем и Эллис. Ее взгляд дал Эллис это понять.

Жена Джоя смотрела в окно, и глаза ее были расширены.

Низкий бархатный голос молодого Синатры наполнил теплую летнюю ночь. Все четыре пары сидели вокруг бассейна. Время от времени кто-то прыгал в бассейн и лениво плавал от бортика к бортику.

Женщины болтали о школе, о своих детях, пока мужчины, расположившиеся по другую сторону бассейна, жарко спорили о рынке бумаг, политике, режиме экономии и других экономических проблемах.

Таннер сидел у основания вышки для прыжков рядом с Джоем. Он никогда раньше не видел его в таком состоянии, и это зрелище не доставляло ему удовольствия. Если кто-то из находившихся тут или все они работают на «Омегу», то Джой — ее слабейшее звено. Первым сломаться должен именно он.

Время от времени Джой пытался вступать в спор, но быстро сдавался. Тем не менее говорил он громко и запальчиво, и Бетти мягко и спокойно реагировала на его слова.

— Ты пьян, муж мой. Будь осторожен.

— Джой в полном порядке, Бетти, — сказал Берни, хлопая Кардоне по колену. — Не забывай, что сегодня в Нью-Йорке была жуткая жара.

— Вы тоже были в Нью-Йорке, Берни, — ответила Джинни Тремьян, свешивая ноги в бассейн. — Действительно там такая духота?

— Просто невыносимая, радость моя. — Это был голос Дика, который с другой стороны бассейна обратился к своей жене.

Таннер видел, как Остерман и Тремьян переглянулись. Их молчаливый контакт имел отношение к Кардоне, но не предполагалось, что он, Таннер, поймет или даже заметит его. Дик встал и спросил, кто хочет еще выпить.

Его поддержал только Кардоне.

— Я принесу, — сказал Таннер.

— Ни в коем случае, черт возьми, — ответил Дик. — Мне так и так надо позвонить ребенку. Мы сказали ей, чтобы она была дома не позже часа, а сейчас уже около двух. В наши дни с них нельзя глаз спускать.

— До чего ты заботливый отец! — сказала Лейла.

— Поэтому я пока и не дедушка. — Пересекая травянистую лужайку, Тремьян направился к дверям кухни.

На несколько секунд воцарилась тишина, а потом женщины возобновили прерванный разговор; Берни осторожно опустился в бассейн.

Джой Кардоне и Таннер молчали.

Через несколько минут Дик появился из дверей кухни, неся с собой два стакана.

— Эй, Джинни! Пегги всыпала мне по первое число за то, что я разбудил ее. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, ей надоел твой неусыпный контроль.

Остановившись рядом с Кардоне, Тремьян протянул ему стакан.

— Это тебе, защитник.

— Черт возьми, я был полузащитником. Я на целый круг обошел твоего паршивого Леви Джексона на Кубке Йейля.

— Конечно. Но я говорил с Леви. Он сказал, что в любую секунду мог достать тебя. Ему надо было только крикнуть «Томатный соус», и ты тут же вылетел бы за боковую линию!

— Жутко смешно. Да я бы этого черного сукиного сына на месте прибил бы!

— А ведь он так хорошо относился к тебе, — улыбаясь, сказал Берни, повисший на бортике бассейна.

— А я хорошо отношусь к тебе, Берни! И к большому Дику тоже! — Кардоне тяжело поднялся на ноги. — Я хорошо отношусь ко всем вам!

— Эй, Джой… — сказал двинувшийся к нему Таннер.

— В самом деле, Джой, тебе бы лучше сесть, — приказала Бетти. — А то ты свалишься.

— Да Винчи!

Это было всего лишь имя, но Кардоне выкрикнул его и тут же повторил снова.

— Да Винчи, — с подчеркнутым итальянским акцентом произнес он каждый звук этого имени.

— Что это значит? — спросил Тремьян.

— Вот вы мне и скажите! — заорал Кардоне.

— Он с ума сошел, — бросила Лейла.

— Просто он напился, и никто не догадался остановить его, — добавила Джинни.

— Поскольку мы не можем — во всяком случае, я — объяснить, кто такой Да Винчи, может быть, ты сам нам расскажешь? — спокойно сказал Берни.

— Заткнись! Просто заткнись! — Кардоне сжимал и разжимал кулаки.

Остерман вылез из воды и подошел к Джою, небрежно размахивая руками.

— Успокойся, Джой. Прошу тебя… Успокойся.

— Цюрих-х-х-х!

Вопль, который издал Джой Кардоне, должен быть слышан на мили, подумал Таннер. Свершилось. Он сказал!

— Что ты хочешь объяснить нам, Джой? — Сделав шаг по направлению к нему, Тремьян остановился.

— Цюрих! Вот что я хочу объяснить!

— Это город в Швейцарии! Что еще, черт возьми? — Остерман стоял лицом к Кардоне, и щадить его он не собирался. — Так ты скажешь, что все это значит?

— Нет!

Тремьян схватил Остермана за плечо.

— Не говори со мной! — завопил Кардоне. — Ты тот, кто…

— Прекратите! Все вы! — Бетти, вскочив, стала на краю бассейна, казалось, готовая кинуться на них. Таннер никогда не мог представить, что в жене Кардоне кроется такая сила.

Но она в ней была. Трос мужчин, как побитые собаки, отошли друг от друга. Женщины посмотрели на Бетти, а потом Лейла и Джинни ушли, а Эллис, ничего не понимая, осталась на месте.

Превратившись опять в мягкую, спокойную домохозяйку из пригорода, которой она всегда казалась, Бетти продолжила:

— Вы все начинаете вести себя по-свински, и я чувствую, Джою пора домой.

— Я… я думаю, что все мы можем выпить посошок на дорожку, Бетти, — сказал Таннер. — Как насчет этого?

— Может, у Джоя прояснится в голове, — с улыбкой ответила Бетти.

— Другого способа нет, — сказал Берни.

— Я принесу, — сказал Таннер, направляясь к дому. — Всем?

— Минутку, Джонни, — раздался голос Кардоне. На лице у него была широкая улыбка. — Я отвратительно вел себя, так что дай я тебе помогу. Да и, кроме того, загляну в ванную.

Таннер пошел на кухню, и по пятам за ним следовал Кардоне. Джон был смущен и растерян. Он предполагал, что, когда Джой выкрикнул слово «Цюрих», все тут же кончится. «Цюрих» был ключевым словом, которое могло вызвать взрыв. Тем не менее ничего не случилось.

Точнее, все пошло совершенно по-другому.

Ситуацию взяла под контроль та, от которой меньше всего этого можно было ожидать, — Бетти Кардоне.

Внезапно за его спиной раздался грохот. В дверях стоял Тремьян, глядя на рухнувшего Кардоне.

— Ну-ну. Принстонская Гора Мускулов вышла из строя… Давай затащим его в мою машину. Сегодня я исполню обязанности шофера.

Вышел из строя? Таннер не мог в это поверить. Кардоне напивался, это да, но он никогда не доводил себя до состояния полного беспамятства.

4

Трое мужчин наскоро оделись и на руках дотащили тяжелое, обмякшее тело Кардоне до машины Тремьяна, пристроив его на переднем сиденье. Бетти и Джинни расположились на заднем. Таннер продолжал наблюдать за лицом Джоя, особенно присматриваясь к его глазам в поисках признаков притворства. Он ничего не увидел. И все же в этом есть что-то неестественное, подумал он; слишком уж продуманны были беспорядочные действия Джоя. Может, Джой использовал наступившее молчание, чтобы проверить реакцию всех остальных, пришло ему в голову.

Или собственные чувства Таннера были искажены из-за постоянно нараставшего напряжения?

— Черт побери! — воскликнул Тремьян. — Я оставил в доме свой пиджак.

— Утром я привезу его в клуб, — ответил Джон. — Мы же договорились встретиться в одиннадцать.

— Нет, я лучше заберу его. Там у меня в карманах записи. Они могут мне понадобиться… Подожди тут с Берни. Я через секунду вернусь.

Вбежав внутрь, Дик схватил пиджак, висевший в холле. Лейла Остерман вытирала крышку стола в холле, и он посмотрел на нее.

— Где Эллис?

— На кухне. — Лейла продолжала заниматься уборкой.

Когда Тремьян вошел на кухню, Эллис загружала посудомоечную машину.

— Эллис?

— Ох… Это ты, Дик? С Джоем все в порядке?

— С ним все прекрасно… Как Джон?

— Разве он не с вами?

— Он-то там, но я здесь.

— Уже поздно, и я слишком устала для шуток.

— Я меньше всего расположен шутить… Мы были хорошими друзьями, Эллис. Вы с Джонни немало значите для нас, для меня и Джинни.

— Мы чувствуем то же самое, и вы это знаете.

— Я тоже так думал. Я на самом деле верил в его… Послушай… — Лицо Тремьяна пылало, он несколько раз сглотнул слюну, его левое веко дергал неудержимый тик. — Не торопись выносить суждение. И не позволяй Джону спешить… с его редакторской оценкой, которая принесет вред многим людям, пока он не поймет, что они делают и почему.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Это очень важно, — прервал ее Тремьян. — Ему стоит понять. Такой ошибки я никогда не делаю в суде. Я всегда стараюсь понять, что происходит.

Эллис почувствовала угрозу, таящуюся в этих словах.

— Я считаю, что все это ты можешь выложить ему самому.

— Я сделал это, но он мне не ответил. Вот почему я и говорю с тобой… Помни, Эллис. Никто из нас не совершенен, как бы ни старался. Только у кого-то больше сил. Помни это!

Повернувшись, Тремьян вышел; через секунду Эллис услышала, как хлопнула передняя дверь. Уставившись на пустой дверной проем, она почувствовала рядом чье-то присутствие. До нее донеслись звуки, которых она не могла ни с чем спутать. Кто-то бесшумно прошел через гостиную и теперь стоял рядом с кухней, скрытый от взгляда. Медленно и беззвучно она двинулась в ту сторону. Когда она повернула в узкую боковую комнату, то увидела прислонившуюся к стене Лейлу, которая смотрела прямо перед собой.

Лейла, скорее всего, слышала разговор на кухне. Она вздохнула, увидев Эллис, и потом рассмеялась, но в смехе ее не было и следов веселья. Она понимала, что ее застигли на месте преступления.

— Я пришла за другой тряпкой. — Взяв чистую, она вернулась в столовую, не произнеся больше ни слова.

Эллис осталась стоять, пытаясь понять, что, собственно, сегодня происходит со всеми. Какая-то тень легла на всех, обитающих в этом доме.

Они лежали в постели: Эллис на спине, а Джон на левом боку, отвернувшись от нее. Остерманы расположились по другую сторону холла, в комнате для гостей. Наконец-то они остались вдвоем.

Эллис знала, как устал ее муж, но она не могла откладывать мучащий ее вопрос — хотя его можно было считать и утверждением.

— Между всеми вами, тобой и Диком с Джоем, возникла какая-то напряженность, не так ли?

Таннер сменил положение, и теперь, чувствуя едва ли не облегчение, смотрел в потолок. Он ждал этого вопроса и уже подготовил объяснение. В нем содержалась очередная ложь, но, похоже, он уже стал привыкать к ней. Ведь осталось ждать так немного — как гарантировал Фассет. Он начал медленно, стараясь выглядеть рассеянным и небрежным:

— Ты чертовски проницательна.

— Неужто? — Она придвинулась поближе и пригляделась к мужу.

— Все это противно, но пройдет. Помнишь, я рассказывал тебе о биржевых сделках, о которых в поезде болтал Джим Лумис?

— Да. И ты не хотел, чтобы Джаннет ходила к ним на ленч… К Лумисам, я имею в виду.

— Это верно… Ну, в общем, Дик и Джой связались с Лумисом. Я предупреждал их…

— Почему?

— Мы провели расследование.

— Что?

— Расследование… У нас было несколько тысяч, которые на круг должны были приносить пять процентов. Я подумал: почему бы их и не вложить? Поэтому я пригласил Энди Гаррисона — он глава юридического отдела, и ты встречалась с ним. Он порасспросил кое-кого.

— И что он выяснил?

— Все это дело плохо пахнет. Тянет жареным. Ничего хорошего.

— Незаконная деятельность?

— Скорее всего, на следующей неделе все станет ясно… Гаррисон настаивает, что тут может быть тема для большого выступления. Получится то еще шоу. Я говорил это Джою и Дику.

— О Господи! Значит, ты готовишь такую программу?

— Не беспокойся. Потребуется несколько месяцев. Она не на первом месте. И в любом случае я предупрежу их. Они успеют унести ноги.

Эллис снова услышала голоса Кардоне и Тремьяна: «Ты говорила с ним? Что он сказал? Не позволяй Джону выносить суждения…» Они были просто в панике, и наконец она поняла, в чем дело.

— Джой и Дик просто жутко перепуганы. Тебе это известно?

— Да. Так я и предполагал.

— Ты это предполагал? Но ведь они же твои друзья!.. Они испуганы! Они до смерти перепуганы!

— О’кей. О’кей. Завтра в клубе я скажу им, чтобы они успокоились. «Стервятник» из Сан-Диего больше не охотится.

— Нет, это в самом деле жестоко! Ничего нет удивительного в том, что они были так взбудоражены! Они считают, что ты поступаешь просто ужасно. — Элли вспомнила молчаливую фигуру Лейлы, прижавшуюся к стенке, когда она слушала, как Тремьян молит ее и угрожает ей в кухне. — Они все рассказали Остерманам.

— Ты уверена? Каким образом?

— Это неважно. Они должны воспринимать тебя как источник страха и ужаса… И завтра утром, ради Бога, скажи им, чтобы они не волновались.

— Я же обещал, что так и сделаю.

— Теперь все ясно. Эти дурацкие крики у бассейна, эти споры… Я очень рассержена на тебя. — Но на самом деле Эллис не сердилась; туман неизвестности теперь рассеялся. Ей надо было обдумать ситуацию. Погруженная в свои беспокойные мысли, она легла на спину, размышляя, но теперь к ней пришла та расслабленность, которую она не чувствовала уже несколько часов.

Таннер плотно сомкнул веки и постарался привести в порядок дыхание. Его ложь прошла незамеченной. Лучше, чем он мог рассчитывать. Теперь ему было легче.

Фассет был прав. Он оказался в состоянии со всем этим справиться.

Даже с Эллис.

5

Он стоял у окна спальни. Небо было сплошь затянуто тучами, и луны не было видно. Он посмотрел вниз на газон сбоку от дома и лес за ним, и внезапно ему показалось, что зрение обманывает его. Он отчетливо увидел вспыхнувший огонек сигареты. Кто-то шел, совершенно не скрываясь, и откровенно курил! «Ничего себе! — подумал он, — кто бы там ни был, неужели он не понимает, что может выдать наблюдение?»

Он присмотрелся повнимательнее. На человеке накинут купальный халат. Это был Остерман.

Неужели Берни что-то увидел? Или услышал?

Таннер быстро и бесшумно вышел из спальни и спустился вниз.

— Я так и думал, что ты выберешься прогуляться, — сказал Берни, который, сидя в кресле на краю бассейна, задумчиво смотрел на воду. — Этот вечер явно не получился.

— Я бы так не сказал.

— Тогда ты плохо следил за происходящим. Если бы мы были вооружены ножами, этот бассейн уже был бы красен от крови.

— Твой голливудский образ мышления упорно не оставляет тебя. — Таннер сел на край бассейна.

— Я писатель. Я наблюдаю за происходящим и все пропускаю через себя.

— А я думаю, что ты все же ошибаешься, — сказал Таннер. — У Дика, как он сам мне говорил, какие-то неприятности в делах. Джой скотски напился. Ну и что?

Остерман перекинул ногу за ногу и выпрямился.

— Ты удивился, увидев меня здесь… Меня привел сюда какой-то смутный инстинкт, ощущение… Я решил, что ты обязательно спустишься. Похоже, что тебе, как и мне, не спится.

— Ты меня интригуешь.

— Я не шучу. Надо бы нам поговорить…

— О чем?

Встав, Остерман остановился рядом с Таннером, глядя на него сверху вниз. От окурка сигареты он прикурил новую.

— Чего бы тебе хотелось больше всего? Я имею в виду для себя и своей семьи?

Таннер с трудом мог поверить, что не ослышался. Остерман начал банальнейшим образом. Тем не менее он ответил так, словно воспринял его вопрос с полной серьезностью.

— Думаю, что покоя. Покоя, хорошей еды, убежища и внутреннего комфорта. Это ты хотел услышать?

— Все это у тебя есть. Во всяком случае, с сегодняшней точки зрения.

— Тогда я не очень понимаю тебя.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что у тебя больше нет возможностей стремиться к чему-то еще? Вся твоя жизнь полностью запрограммирована на исполнение определенных функций. Ты это понимаешь?

— Насколько мне кажется, это всеобщий закон. И я не намерен спорить с ним.

— Ты и не можешь спорить. Система не позволит тебе сделать это. Ты подготовлен для выполнения определенных задач; ты приобрел определенный опыт — вот и все, чем тебе придется заниматься весь остаток жизни. И спорить тут не о чем.

— Я был бы никуда не годным ядерным физиком; ты, в лучшем случае, средненьким нейрохирургом… — сказал Таннер.

— Конечно, все относительно, и я воспринимаю это без иллюзий. Я хочу сказать, что нам нами властвуют силы, с которыми мы ничего не можем поделать. Едва мы успеваем достичь профессионализма, как приходит смерть. Мы живем и работаем как бы внутри четко очерченного круга; мы не решаемся переступить его границы хотя бы для того, чтобы осмотреться. Боюсь, что тебе это свойственно еще в большей мере, чем мне. Во всяком случае, с теми деньгами, что у меня есть, я обладаю хоть какой-то возможностью выбора. Но тем не менее деньги… Они нас сковывают по рукам и ногам.

— У меня есть только то, что я сам заработал, и я не жалуюсь. Кроме того, мой риск хорошо оплачивается.

— Но у тебя ничего нет за спиной. Ничего! Ты не можешь встать и громко заявить о себе: это я! Во всяком случае, когда речь заходит о деньгах. Ты бессилен! На тебе висит все то, за что надо платить! — И Остерман широко развел руки, давая понять, что речь идет о доме и участке Таннера.

— Возможно, я и в самом деле не могу… Когда речь идет о деньгах. Но кто может?

Остерман подтянул к себе стул и снова сел. Не отводя глаз от Таннера, он мягко обратился к нему:

— Есть способ. И я готов тебе помочь. — Он остановился на несколько секунд, словно подыскивал слова, и опять заговорил. — Джонни… — Он снова запнулся. Таннер боялся, что у него не хватит смелости продолжить свою речь.

— Продолжай.

— Я пришел к определенным… выводам, и они очень важны! — Теперь Остерман заговорил быстро, слова цеплялись друг за друга.

Внезапно внимание обоих мужчин было привлечено к дому. В спальне Джаннет вспыхнул свет.

— Что там такое? — спросил Берни, не стараясь скрыть своего разочарования.

— Просто Джаннет. Это ее комната. Мы наконец объяснили ей, что, когда она направляется в туалет, надо зажигать свет. А то она на все натыкается, и мы минут двадцать не можем уснуть.

И тут в воздухе раздался вопль. Пронзительный и полный ужаса. Детский крик.

Обежав вокруг бассейна, Таннер влетел в дверь кухни. Крик не прекращался, и во всех трех спальнях зажегся свет. Берни Остерман почти нагнал Таннера, и двое мужчин влетели в спальню девочки. Они так бежали, что Эллис с Лейлой едва успели выбраться из своих комнат.

Джон толчком распахнул двери, не притрагиваясь к дверной ручке. Она распахнулась, и все четверо ворвались в комнату.

Девочка, захлебываясь рыданиями, стояла посреди комнаты над телом уэлш-терьера Таннера.

Собака лежала в луже крови.

Голова ее была отделена от туловища.

Схватив дочь, Джон Таннер вытащил ее в холл. Он ни о чем не мог думать. Мозг его словно оцепенел. Перед глазами стояла лишь та ужасная картина в лесу, которую вызвало в памяти зрелище обезглавленной собачонки. И те странные слова человека в мотеле: «Отрезанная голова говорит о резне».

Он должен взять себя в руки. Он должен.

Он увидел, как Эллис что-то шепчет Джаннет на ухо, покачивая и убаюкивая ее. Он увидел в нескольких футах от себя плачущего Рея и очертания Берни, успокаивающего его.

Наконец он расслышал слова Лейлы:

— Я займусь Джаннет, Эллис. Иди к Джону.

Таннер в ярости вскочил на ноги.

— Если ты притронешься к ней, я убью тебя! Ты слышишь, я убью тебя!

— Джон! — не веря своим ушам, вскрикнула Эллис. — Что ты говоришь?

— Она была по другую сторону холла! Ты что, этого не понимаешь! Она была по другую сторону холла!

Остерман рванулся к Таннеру и, схватив его за плечи, прижал к стене. Затем резко ударил его по лицу.

— Эта собака мертва уже несколько часов! Да приди же в себя!

Несколько часов. Не может быть. Это случилось только что. Зажегся свет, и была отрезана голова. Отрезана голова маленькой собачки… А Лейла была по другую сторону холла. Она и Берни. «Омега»! Резня.

Берни покачал головой.

— Мне пришлось стукнуть тебя. Ты был слегка не в себе… Ну соберись же. Я понимаю, это ужасно, просто чудовищно. У меня же у самого дочь.

Таннер попытался сосредоточиться. Сфокусировать зрение, привести в порядок мысли. Теперь все смотрели на него, даже Реймонд всхлипывающий у дверей своей комнаты.

— Тут никого больше нет? — Таннер все еще испытывал шок. Где люди Фассета? О, Господи, где же они?

— Кого, дорогой? — Эллис придержала его за талию на тот случай, если он снова споткнется.

— Никого нет, — неслышно сказал он.

— Мы здесь. И мы позвонили в полицию. Только что. — Берни положил руку Таннера на перила и, придерживая его, спустил Джона вниз.

Таннер посмотрел на худого, носильного человека, который помогал ему спускаться по лестнице.

Разве Берни ничего не понял? Он же «Омега». И его жена — «Омега»! Он не мог звонить в полицию!

— В полицию? Ты в самом деле ждешь полицию?

— Конечно. Если это шутка, то самая омерзительная из всех, что я видел. Ты чертовски прав — я ее жду. А ты нет?

— Да. Конечно.

Они очутились в гостиной. Командование взял на себя Остерман:

— Эллис, звони еще раз в полицию! Если ты не знаешь номер, свяжись с оператором! — Затем он направился в кухню.

Где люди Фассета?

Эллис подошла к телефону бежевого цвета, стоявшему около дивана. Через секунду стало ясно, что звонить уже не стоит.

По стенкам скользнул лучик фонаря и затанцевал на стенке гостиной. Наконец они явились!

Услышав звук открывающейся входной двери, Таннер вскочил с дивана и пошел им навстречу.

— Мы услышали какие-то крики и увидели у вас свет. Здесь все в порядке? — Это был Дженкинс, и он с трудом скрывал тревогу.

— Вы несколько запоздали, — тихо сказал Таннер. — Вам бы лучше войти! Здесь побывала «Омега».

— Спокойнее. — Это сказал Дженкинс, вошедший в холл вместе с Макдермоттом.

Остерман вышел из кухни.

— Ну и быстро же вы примчались!

— Мы патрулируем от двенадцати до восьми, сэр, — сказал Дженкинс. — Мы увидели, что тут повсюду вспыхнул свет и началась суматоха. Обычно в этот час все спокойно.

— Вы вовремя оказались тут, и мы вам очень благодарны…

— Да, сэр, — прервал его Дженкинс, заходя в гостиную. — Так в чем дело, мистер Таннер? Можете ли вы рассказать нам или же предпочитаете поговорить с глазу на глаз?

— Здесь нет никаких личных дел, офицер, — прежде чем, Таннер успел ответить, сказал Остерман, стоявший у него за спиной. — Там, наверху, в первой спальне справа, находится собака. Она мертва.

— Ну? — смутился Дженкинс. Он повернулся к Таннеру.

— У нее отрезана голова. Полностью. И мы не знаем, кто это сделал.

— Понимаю… — спокойно сказал Дженкинс. — Мы этим займемся. — Он посмотрел на своего напарника в холле. — Принеси-ка мешок для несчастных случаев.

— Хорошо. — Макдермотт вышел наружу.

— Могу ли я воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно.

— Надо сообщить капитану Маккалифу. Я должен позвонить ему домой.

Таннер ничего не понимал. Все происходящее не имело отношения к функциям полиции. Это была «Омега»! Что Дженкинс делает? Почему он звонит Маккалифу? Он должен связаться с Фассетом! Маккалиф — офицер местной полиции: дело, может быть, он и знает, но его назначили явно из других соображений. Маккалиф нес ответственность перед советом Сэддл-Уолли, а не перед правительством Соединенных Штатов.

— Вы считаете, что это необходимо? В такое время? Я имею в виду, что капитан…

— Капитан Маккалиф — шеф полиции, — Дженкинс резко прервал Таннера. — Он сочтет весьма странным, если я тут же не свяжусь с ним.

Через секунду Таннер все понял. Дженкинс дал ему ключ.

Что бы ни случилось, когда бы ни случилось, как бы ни случилось — ни в чем не должно быть отклонений от нормы.

И больше всего Таннера поразило, что Дженкинс звонил по телефону, словно выполняя желание Лейлы и Берни Остерманов.

Капитан Альберт Маккалиф, едва только появившись в доме Таннеров, сразу дал понять, кто тут главный. Таннер наблюдал, как он спокойным твердым голосом инструктировал полицейских. Он был высок и тучен, с толстой шеей, которая складками ниспадала ему на воротник. Руки у него тоже были толстые, но он почти не шевелил ими, что выдавало в нем человека, который годами патрулировал на улицах, перекидывая увесистую дубинку из руки в руку.

Маккалиф был приглашен из нью-йоркской полиции и являл собой прекрасный пример «человека на своем месте». Несколько лет назад городской совет пришел к выводу, что им нужен решительный руководитель полиции — без предрассудков, способный очистить Сэддл Уолли от нежелательных элементов. А в те дни лучшей защитой от вседозволенности была решительность.

Сэддл-Уолли нуждался в наемнике.

И они наняли фанатика.

— Очень хорошо, мистер Таннер. Я хотел бы выслушать прежде всего вас. Что произошло сегодня вечером?

— Мы… Мы устроили маленькую вечеринку для друзей.

— Сколько вас было?

— Четыре пары. Восемь человек.

— Нанимали кого-нибудь в помощь?

— Нет… Никого, кроме нас, здесь не было.

Маккалиф внимательно посмотрел на Таннера, отодвинув свой блокнот в сторону.

— Никакой прислуги?

— Нет.

— Заходил ли кто-нибудь к миссис Таннер в течение дня? Чтобы помочь?

— Нет.

— Вы уверены?

— Спросите ее сами.

Эллис была в кабинете, где на скорую руку сооружала постель дочке.

— Это может иметь значение. Пока вы были на работе, может быть, она пригласила помочь какого-нибудь цветного.

Таннер видел, как Берни поморщился.

— Я был дома весь день.

— О’кей.

— Капитан. — Остерман, обойдя Лейлу, сделал шаг вперед. — Кто-то вломился в этот дом и перерезал горло собаке. Почему бы не предположить, что это был вор? Мистер и миссис Таннер были ограблены в прошлую среду. Так не предположить ли?..

Больше сказать ему ничего не удалось. Маккалиф посмотрел на писателя, с трудом скрывая свое отвращение.

— Я учту это, мистер… — шеф полиции заглянул в свой блокнот, — …мистер Остерман. А сейчас мне хотелось бы, чтобы мистер Таннер рассказал о событиях сегодняшнего вечера. Я был бы признателен, если бы вы дали ему возможность ответить. Вами мы займемся в свое время.

Таннер пытался обратить на себя внимание Дженкинса, но полицейский явно избегал его взгляда. Журналист не знал, что он должен говорить — или, точнее, чего он не должен говорить.

— Итак, мистер Таннер, — Маккалиф сел поудобнее и придвинул к себе блокнот, держа ручку наготове. — Давайте вернемся к самому началу. И учтите, что вам могли, скажем, привезти на дом покупки из магазина.

Таннер собрался было начать свой рассказ, как со второго этажа донесся голос Макдермотта:

— Капитан! Могу ли я на минуту пригласить вас в комнату для гостей?

Не проронив ни слова, Берни кинулся по лестнице, опередив Маккалифа. Лейла последовала за ним.

В ту же секунду Дженкинс оказался рядом с Таннером и наклонился к нему:

— Больше у меня не будет возможности… Слушайте и усваивайте! Никаких упоминаний об «Омеге». Ни слова! Ничего! Я не мог сказать вам этого раньше, Остерманы не спускают с вас глаз.

— Но почему? Ведь это явно «Омега»!.. Что я должен говорить? Почему я не могу?..

— Маккалиф — не из наших. Он ни о чем не осведомлен… Просто расскажите правду о вашей вечеринке. И все!

— Вы хотите сказать, что он ничего не знает?

— Ничего. Я же говорю вам, он не в курсе дела.

— А как же те, что снаружи, засады в лесу?

— Они не из его людей… Если вы заведете об этом разговор, он решит, что вы рехнулись. И Остерману все станет ясно. Если вы укажете на меня, я начисто буду все отрицать. И вас сочтут просто психом.

— То есть ваши люди считают, что Маккалиф…

— Нет. Он хороший коп. Но порой у него срабатывает наполеоновский комплекс, так что мы не стали задействовать его. Во всяком случае, открыто. Но он толковый мужик и может помочь нам. Попросите его выяснить, куда направились после вечеринки Тремьяны и Кардоне.

— Кардоне был пьян. И Тремьян развез всех по домам.

— Выясните, направились ли они прямо домой? Маккалиф обожает допрашивать, и если они врут, он поймает их на слове.

— Но как я могу…

— Вы беспокойтесь о них. Этого достаточно для объяснений. И помните, скоро все завершится.

Маккалиф вернулся. Макдермотт «ошибочно» истолковал открытое окно в комнате для гостей как свидетельство попытки проникнуть в дом.

— Итак, мистер Таннер. Давайте начнем с момента появления ваших гостей.

И Джон Таннер, чувствуя гнетущую раздвоенность, принялся излагать бурные события вечера. Берни и Лейла Остерманы, спустившись вниз, почти ничего не смогли добавить к его рассказу. Эллис вышла из кабинета, но тоже ничего не могла сказать.

— Очень хорошо, леди и джентльмены. — Маккалиф встал.

— Вы не собираетесь опрашивать всех остальных? — Таннер повернулся к капитану полиции.

— Я как раз собирался воспользоваться вашим телефоном. Мы должны соблюдать определенный порядок.

— Конечно.

— Дженкинс, свяжитесь с Кардоне. С ними мы увидимся в первую очередь.

— Да, сэр.

— А что относительно Тремьянов?

— Все по порядку, мистер Таннер. Сперва мы поговорим с Кардоне. Свяжемся с Тремьянами и лишь затем увидимся с ними.

— Таким образом, они не успеют переговорить друг с другом, верно?

— Совершенно правильно, мистер Остерман. Вы знакомы с работой полиции?

— Я почти еженедельно пишу о ней.

— Мой муж — телевизионный сценарист, — сказала Лейла.

— Капитан, — обратился к Маккалифу сидящий у телефона Дженкинс, — никого из Кардоне нет дома. Я переговорил с горничной.

— Звоните Тремьянам.

Все присутствующие молчали, пока Дженкинс набирал номер. После коротких переговоров Дженкинс положил трубку.

— Та же самая история, капитан. Дочка сказала, что они еще не возвращались.

6

Таннер с женой остались бодрствовать в гостиной. Остерманы поднялись наверх; полиция отправилась на поиски исчезнувших пар. И Джон, и Эллис были молчаливы. Эллис — потому что про себя уже решила, что знает, кто убил собаку, а Джон не мог избавиться от понимания, что кроется за этой смертью.

— Это был Дик, не так ли? — спросила Эллис.

— Дик?

— Он угрожал мне. Вон там на кухне.

— Угрожал тебе? — «В таком случае, — подумал Таннер, — почему задерживаются люди Фассета?» — Когда? Как?

— Когда они уезжали… Я не думаю, что он угрожал лично мне. В его словах была угроза, относящаяся ко всем нам.

— Что он сказал? — Таннер надеялся, что люди Фассета слышат его. Он хотел, чтобы им было все известно.

— Он сказал, что ты не должен выносить приговор. Журналистский приговор.

— Что еще?

— Что некоторые… некоторые люди куда более находчивы, чем другие. Вот что он говорил. И что я должна помнить: люди не всегда такие, какими они кажутся… Что всегда кое-кто куда более находчив, чем другие.

— Он мог иметь в виду совершенно иное.

— Должно быть, тут шла речь о больших деньгах.

— О каких деньгах?

— О тех, которые он с Джоем сделали вместе с Джимом Лумисом. То, чем ты занимаешься.

«О Господи», — подумал Таннер. Смешалось настоящее и выдуманное. Он почти забыл свое вранье.

— Да, это большие деньги, — тихо сказал он, понимая, что вступает на опасную почву. Эллис могла решить, что за разговором о деньгах что-то стоит. Он должен переубедить ее, предвосхитить ее вопросы. — Но дело не только в них, как мне кажется. Хотя репутация моя потерпит непоправимый урон.

Эллис не отрывала глаза от единственной лампы, стоящей на столе.

— Там, наверху… Ты решил, что это сделала Лейла, не так ли?

— Я был не прав.

— Она в самом деле была по другую сторону холла…

— Это не играло никакой роли, и, когда мы поднялись наверх с Маккалифом, он согласился с нами. Кровь уже свернулась и засохла. Собака была убита несколько часов назад.

— Надеюсь, что ты прав. — Эллис никак не могла отделаться от воспоминаний о Лейле, стоящей спиной к стене и прислушивающейся к разговору в кухне.

На часах было двадцать минут шестого. Они решили лечь в гостиной, куда выходили двери из кабинета, чтобы быть поближе к детям.

В половине шестого зазвонил телефон. Маккалифу не удалось найти ни Тремьянов, ни Кардоне. Он сообщил Таннеру, что решил включить их в список пропавших лиц.

— Может быть, — быстро сказал Таннер, — они решили направиться прямо в Нью-Йорк. — Упоминание этих фамилий в списке исчезнувших может заставить «Омегу» уйти на дно, и кошмар будет продолжаться. — Некоторые из отелей в Нью-Йорке открыты всю ночь. Не торопитесь, они объявятся. Они же мои друзья!

— Не могу согласиться с вами. Все отели после четырех часов закрыты.

— Они могли найти отель, который согласился бы принять их.

— Скоро нам все будет ясно. Первым делом бюро по розыску из Метрополитен-полис обращается в отели и больницы.

Таннер лихорадочно пытался собраться с мыслями.

— А окрестные городки? Вы проверили их? Я знаю несколько частных клубов…

— Мы тоже. Проверено все.

Таннер понимал, что он должен что-то придумать. Все, что угодно, но чтобы у Фассета было время взять ситуацию под контроль. Его люди слушают этот разговор, он в этом не сомневался; и они тут же оценят подступающую опасность.

— А вы обыскали район вокруг старого вокзала? Того, что на Ласситер-роуд?

— Кого туда черт понесет? Чего ради?

— В среду я именно там нашел свою жену и детей. Так что подумайте.

Маккалиф некоторое время раздумывал.

— Я перезвоню, — сказал наконец он. — Проверим.

Когда он повесил трубку, Эллис подала голос:

— Известий нет?

— Нет… Дорогая, постарайся немного отдохнуть. Мне известна пара мест, точнее, клубов, о которых полиция, скорее всего, не знает. Я попытаюсь позвонить туда. Лучше с кухни. Не хочу будить детей.

Фассет тут же ответил.

— Это Таннер. Вы знаете, что произошло?

— Да. Это было чертовски хорошо придумано. Вы теперь втянуты по уши.

— Вот этого мне бы хотелось меньше всего. Что вы собираетесь делать? Вы же не можете начать поиск за границами штата.

— Нам это известно. Дженкинс и Коль поддерживают связь между собой, Мы всегда сможем вмешаться.

— И что тогда?

— Существует несколько вариантов… У меня сейчас нет времени объяснять… Кроме того, мне нужна линия. Еще раз спасибо. — И Фассет отключился.

— Звонил в два места, — сказал Таннер, вернувшись в гостиную. — Не повезло… Попытайся немного поспать. Они скорее всего наткнулись на какую-нибудь компанию и завалились куда-нибудь вместе с ней. Ей-Богу, мы и сами так делали.

— Вот уже много лет мы этого не делали, — сказала Эллис.

Оба они постарались сделать вид, что спят. Тиканье часов было как гипнотическое качание маятника метронома. Наконец Таннер почувствовал, что жена заснула. Он сам закрыл глаза, не в силах больше поднять ресниц, которые стали невыносимо тяжелы, и мозг его заволокла темная пелена. Но он по-прежнему все слышал. В шесть сорок к дому подъехала машина. Таннер поднялся из кресла и быстро подошел к окну. Маккалиф шел по дорожке, и он был один. Таннер вышел встретить его.

— Моя жена уснула, и я не хочу ее будить.

— Неважно, — зловеще сказал Маккалиф. — У меня есть вопросы именно к вам.

— Что?

— Кардоне и Тремьяны найдены в бессознательном состоянии после огромной дозы эфира. Они обнаружены в машине на обочине дороги у старого вокзала на Ласситер-роуд. И мне хочется теперь поподробнее узнать, почему вы послали нас именно туда. Откуда вам известно их местонахождение?

Таннеру осталось лишь молча смотреть на Маккалифа.

— Отвечайте!

— Как хотите, но я ничего не знаю! Я не знаю ничего… Ядо сих пор не могу забыть среду и буду помнить ее, пока живу. Как и вы бы помнили на моем месте. Поэтому мне и пришел на ум этот старый вокзал, клянусь вам!

— Черт возьми, какое совпадение, не так ли?

— Да послушайте, знай я что-то, я бы сказал вам об этом уже несколько часов назад! И не впутывал бы мою жену. Пошевелите мозгами!

Маккалиф вопросительно посмотрел на него.

— Как это случилось? Что они говорят? Где они? — спросил Таннер.

— Их отвезли в больницу Ридж-парк. Они выйдут оттуда самое раннее завтра утром.

— Вы должны были переговорить с ними.

Маккалиф пояснил, что, по словам Тремьяна, они проехали по Орчард-драйв меньше полумили, когда увидели на обочине красный Стоп-сигнал, а затем и стоящую машину. Дорогу преградил какой-то хорошо одетый человек, который им показался обитателем Сэддл-Уолли. Однако он был не отсюда. Он возвращался от друзей к себе в Ветчестер. Что-то случилось с двигателем его машины, и он остановился. Тремьян предложил этому человеку подвезти его обратно к дому друзей. Тот согласился.

Это было последнее, что Тремьян и двое женщин запомнили. Кардоне во время всей этой беседы был в отключке.

На полу машины Тремьяна, стоявшей у заброшенного вокзала, полиция нашла аэрозольный баллончик без маркировки. Осмотрят его лишь утром, но Маккалиф не сомневается, что в нем содержится эфир.

— Должно быть, тут есть какая-то связь с происшествием в среду, — сказал Таннер.

— Это не подлежит сомнению. Кто-то, знающий опушку леса, отлично осведомлен, что район вокруг старого вокзала совершенно заброшен. Особенно если он читал газеты или слышал о происшествии в среду.

— Я тоже так считаю. Они были и… ограблены?

— Не взяты ни деньги, ни бумажники, ни драгоценности. Лишь Тремьян говорит, что у него из пиджака исчезли какие-то бумаги. И он очень обеспокоен.

— Бумаги? — Таннер вспомнил слова юриста о каких-то записях в пиджаке. Записях, которые могут ему понадобиться. — Он говорил, что за бумаги?

— Косвенным образом. Он был просто в истерике — так что не стоит обращать много внимания. Он лишь повторял слово «Цюрих».

У Джона перехватило дыхание, а затем, и к этому он уже стал привыкать, он напряг мышцы брюшного пресса, прилагая усилия, чтобы скрыть свое изумление. Это было похоже на Тремьяна: явиться со всеми записанными на бумаге данными относительно Цюриха.

Маккалиф уловил реакцию Таннера.

— Слово «Цюрих» что-то значит для вас?

— Нет. С чего бы?

— Я прошу: перестаньте отвечать мне вопросом на вопрос.

— Надеюсь, не оскорблю вас, если осведомлюсь: вы обращаетесь ко мне в официальном порядке?

— Именно так.

— В таком случае — нет. Слово «Цюрих» ничего не значит для меня. И не могу представить, почему он его сказал. Правда, он является совладельцем международной юридической фирмы.

Маккалиф не пытался скрыть, как он разгневан.

— Я не понимаю, что тут происходит, но вот что я вам скажу! Я опытный полицейский офицер, а ребята у меня — лучшие из всех, что могут быть. Когда я брался за эту работу, я дал слово, что город у меня будет чистым. И слово свое я сдержу.

Таннер устал от него.

— Не сомневаюсь, капитан. Я уверен, что вы всегда отвечаете за свои слова. — Повернувшись спиной, он направился к дому.

Настала очередь Маккалифа изумляться. Допрашиваемый уходил как ни в чем не бывало, а глава полиции Сэддл-Уолли ничего не мог с этим поделать.

Остановившись на крыльце, Таннер посмотрел, как Маккалиф, сев в машину, отъезжает от его дома. Небо прояснилось, но солнце еще не взошло. Из низких облаков вот-вот мог пойти дождь, но, судя по всему, недолгий.

Неважно. Теперь ничто не имело значения. Для него все кончилось.

Соглашения больше не существовало. Контракт между Джоном Таннером и Лоренсом Фассетом был расторгнут.

Ибо все заверения Фассета на поверку оказались фальшивыми. «Омега», как оказалось, это не только Тремьяны, Кардоне и Остерманы. Уик-энд завершен, но ее присутствие продолжает чувствоваться.

Он был согласен играть — то есть должен был играть — по правилам Фассета, пока в круг подозреваемых входили люди, которых он знал.

Но теперь с этим покончено.

Теперь появился кто-то еще — человек, который ранним утром устанавливает машину на пустынной темной дороге и после которого остаются страх и ужас.

Кто-то, кого он не знает. Этого он не мог понять.

Таннер отправился в лес лишь около полудня. Остерманы решили не подниматься с постели до половины двенадцатого, и, сославшись на них, он уговорил и Эллис отдохнуть как следует. Все были предельно вымотаны. Дети в кабинете, у телевизора, наслаждались утренними мультиками.

Он лениво двинулся вдоль бассейна, взяв с собой шесть клюшек для гольфа. Тем самым он хотел дать понять, что собирается попрактиковаться в боковых ударах, но на самом деле он внимательно наблюдал за окнами фасадной части дома: двумя в комнатах детей и в ванной наверху.

Оказавшись на краю леса, он остановился и закурил.

Никто не заявил о своем присутствии. Не шелохнулась ни одна веточка, в небольшом лесочке стояла полная тишина. Таннер негромко заговорил:

— Я бы хотел встретиться с Фассетом. Ответьте, пожалуйста. Это очень важно.

При этих словах он взмахнул клюшкой.

— Повторяю! Я спешно должен переговорить с Фассетом! Объявись кто-нибудь!

По-прежнему молчание.

Повернувшись, Таннер сделал какой-то неопределенный жест и двинулся в лесок. Углубившись в него, он пустил в ход локти и руки, раздвигая ветки. Он шел к тому дереву, под которым Дженкинс прятал рацию.

Никого!

Он двинулся на север, производя как можно больше шума. Наконец вышел к дороге.

Никого не было! Его дом никто не охранял!

Никого!

Люди Фассета ушли!

Выскочив на опушку, он бросился по дороге, не спуская глаз с окон своего дома.

Люди Фассета их бросили!

Миновав заднюю лужайку, он обогнул бассейн и вбежал на кухню. Очутившись внутри, он остановился у раковины перевести дыхание и пустил холодную воду. Плеснув себе в лицо, выгнулся назад. Напряг мышцы спины.

Никого! Никто не охранял его дом! Никто не охранял его жену и детей!

Перекрыв воду, он решил теперь не торопиться и даже считать шаги. Выйдя из кухни, он услышал в кабинете детский смех. Поднявшись наверх, он тихонько повернул ручку дверей их спальни. Скинув халат, в смятой ночной рубашке, Эллис лежала в изголовье кровати. Она спала, и у нее было глубокое, ровное дыхание.

Закрыв двери, он прислушался к звукам из комнаты для гостей. Там было тихо.

Спустившись снова на кухню, он прикрыл за собой двери и двинулся в небольшую прихожую, чтобы убедиться, закрыты ли там двери.

Вернувшись, он подошел к телефону и снял трубку. Но номер набирать не стал.

— Фассет! Если вы или кто-то из ваших людей на этой линии, я хочу поговорить с вами… И немедленно!

Таннер старался услышать хоть легкий щелчок в трубке, но там продолжались гудки.

Он набрал номер мотеля.

— Номер двадцать два, пожалуйста.

— Простите, сэр. Номер двадцать два не занят.

— Не занят? Вы ошибаетесь! Я говорил с его обитателями в пять часов утра!

— Простите, сэр. Они съехали.

Таннер положил трубку, недоверчиво глядя на нее.

Нью-йоркский номер! Для аварийных случаев!

Он сорвал трубку с рычагов, стараясь унять дрожь в пальцах.

После короткого гудка раздался ровный механический голос: «Номер, который вы набрали, не работает. Пожалуйста, обратитесь в справочную за правильным номером. Вы слушаете запись. Номер, который вы набрали»…

Джон Таннер закрыл глаза. Невероятно! Он не может связаться с Фассетом! Его люди исчезли!

Он остался один!

Он попытался собраться с мыслями. Он должен сообразить, что к чему. Необходимо найти Фассета! Произошла какая-то чудовищная ошибка. Холодный, сдержанный профессионал, работник государственной службы, знающий тысячи уловок, обладающий техникой — он совершил какую-то ужасную ошибку.

Но все люди Фассета исчезли. А может быть, тут и не было ошибки?..

Таннеру внезапно пришло в голову, что он и сам может что-то предпринять. У его телекомпании были свои каналы связи с правительственными учреждениями. Он обратился в коннектикутскую информационную службу и получил гринвичский номер телефона Эндрю Гаррисона, главы юридического отдела компании.

— Это Энди?.. Привет. Это Джон Таннер. — Он старался говорить как можно более спокойнее. — Я чертовски извиняюсь, что беспокою тебя дома, но только что звонили из азиатского бюро. В Гонконге какая-то история, в которой я хотел бы разобраться… Подробности расскажу тебе в понедельник утром. Может, там ничего и нет, но я котел бы убедиться… Думаю, что лучше всего сейчас связаться с ЦРУ. Это явно их дело. Они раньше сотрудничали с нами… Ладно, я буду держать тебя в курсе. — Журналист прижал трубку подбородком и закурил. Гаррисон дал ему нужный номер телефона, и Таннер записал его. — Это где-то в Вирджинии, не так ли?.. Большое спасибо, Энди. Увидимся в понедельник утром.

Снова он набрал номер.

— Центральное Разведывательное Управление. Офис мистера Эндрю Гаррисона, — отозвался мужской голос.

— Моя фамилия Таннер. Джон Таннер. Директор отдела новостей нью-йоркской телекомпании «Стандарт мючуэл».

— Да, мистер Таннер? Вы хотели поговорить с мистером Гаррисоном?

— Да, да, именно так.

— Простите, но сегодня его нет на месте. Могу ли я помочь вам?

— В сущности, я пытаюсь найти Лоренса Фассета.

— Кого?

— Фассета. Лоренса Фассета. Он из вашей конторы. Мне спешно нужно переговорить с ним. Я думаю, он где-то в районе Нью-Йорка.

— Он работает у мистера Гаррисона?

— Не знаю. Я знаю только, что он из Центрального Разведывательного Управления. Говорю вам, это очень срочно! Крайняя необходимость! — У Таннера на лбу выступила испарина. У него не было времени разговаривать с каким-то чиновником.

— Хорошо, мистер Таннер. Я проверю по нашему справочнику и найду его. Подождите у телефона.

Прошло не менее двух минут, прежде чем он снова объявился. Говорил он с запинками, но уверенно:

— Вы правильно назвали имя?

— Конечно.

— Простите, но никакого Лоренса Фассета в справочнике нет.

— Это невозможно!.. Слушайте, я работаю с Фассетом!.. Дайте мне поговорить с вашим начальником! — Таннер припомнил, как Фассет и даже Дженкинс общались с теми, кто был «посвящен» в дела «Омеги».

— Боюсь, что вы не поняли меня, мистер Таннер. Это вышестоящее учреждение. Вы ищете моего коллегу… Моего подчиненного, если хотите. Моя фамилия Дуйат. Мистер Гаррисон доверил мне принимать все решения, связанные с делами отдела.

— Мне неважно, кто вы такой! Говорю вам, это исключительно важно! И думаю, вы должны найти кого-то гораздо выше вас по званию, мистер Дуайт. Более ясно выразиться я не могу. Это все, что я могу сказать! Так действуйте же! Я жду!

— Очень хорошо. Потребуется несколько минут…

— Жду.

Прошло минут семь, которые показались Таннеру вечностью, прежде чем Дуайт снова появился на проводе.

— Мистер Таннер, я взял на себя смелость проверить, кто вы такой, так что я предполагаю, что отвечаете за свои поступки. Тем не менее должен заверить вас, что вы введены в заблуждение. В Центральном Разведывательном Управлении никакого Лоренса Фассета нет. И никогда не было.

7

Повесив трубку, Таннер тяжело оперся о край раковины. Оттолкнувшись от нее, он рассеянно побрел в патио. Небо по-прежнему было темным. В листве шелестел легкий ветерок, с веток падали в бассейн капли воды. Должно быть, надвигается шторм, подумал Таннер, глядя на низкие облака. Ах, эти июльские штормы!

Приближается «Омега».

С Фассетом или без него, но «Омега» была реальностью, и теперь Таннер четко понимал это. Она была реальностью, потому что он уже увидел и почувствовал власть, которой она обладает, и уверенность, с которой она действует, — ей удалось куда-то убрать Лоренса Фассета, и она манипулирует сотрудниками главного разведывательного агентства страны.

Таннер понимал, что нет смысла искать Дженкинса. Что ему сказал Дженкинс ранним утром в гостиной?.. «Если вы обратитесь ко мне, я буду все отрицать…» Если «Омега» смогла заставить замолчать Фассета, то заткнуть рот Дженкинсу будет не сложнее, чем сломать игрушку.

Должна существовать какая-то начальная точка, какой-то трамплин, толчок, который поможет ему прорваться сквозь завесу лжи. Больше его ничего не волновало; этой истории надо положить конец. Его семья должна быть в безопасности! Больше он не участвует в этой войне. Единственной его заботой теперь стали Эллис и дети.

За окном кухни Таннер увидел фигуру Остермана.

Вот оно! Вот с чего он начнет, вот кто поможет ему разобраться с «Омегой»! Он быстро вошел в дом.

Лейла сидела у столика, а Берни стоял у плиты, согревая воду для кофе.

— Мы уезжаем, — сказал Берни. — Вещи упакованы, я вызвал такси.

— Почему?

— Здесь происходит что-то ужасное, — сказала Лейла, — и мы не хотим иметь к этому никакого отношения.

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить. С вами обоими.

Берни и Лейла переглянулись.

— Валяй, — сказал Берни.

— Не здесь. Давай выйдем.

— Зачем?

— Я не хочу, чтобы Эллис слышала.

— Она спит.

— И все же выйдем наружу.

Втроем они прошли мимо бассейна через лужайку. Там Таннер повернулся лицом к ним.

— Больше у вас нет необходимости врать. Вам обоим. Просто я хочу сказать, что больше я в этом не участвую. Больше меня ничего не беспокоит. — Он помолчал. — Мне известно о существовании «Омеги».

— О чем? — переспросила Лейла.

— Об «Омеге»… «Омеге»! — В голосе Таннера, который говорил почти шепотом, звучала боль. — Меня она больше не беспокоит! С Божьей помощью, больше я ею не занимаюсь!

— О чем ты говоришь? — Глядя на журналиста, Берни сделал шаг к нему. Таннер отступил. — В чем дело?

— Прошу тебя, не делай этого!

— Чего не делать?

— Говорю тебе! Теперь мне все равно! Так что прошу тебя! Пожалуйста! Оставь Эллис и детей в покое. Можешь делать со мной все, что хочешь!.. Только оставь их в покое!

Лейла взяла Таннера за руку.

— Джонни, у тебя истерика. Я не понимаю, о чем идет речь.

Таннер смотрел на руку Лейлы, борясь с подступающими слезами.

— Как вы могли пойти на такое? Прошу вас! Не надо больше врать! Я этого не вынесу.

— О чем врать?

— Вы никогда не слышали ни о каких банковских счетах в Швейцарии? В Цюрихе?

Лейла отдернула свою руку, и Остерманы застыли на месте. Наконец Берни тихо сказал:

— Да, я слышал о банковских счетах в Цюрихе. У нас самих есть там пара счетов.

Лейла посмотрела на своего мужа.

— Откуда вы получили эти деньги?

— Я сейчас неплохо зарабатываю, — спокойно ответил Берни. — Если тебя что-то волнует в связи с этим, почему бы тебе не позвонить нашему бухгалтеру? Ты можешь встретиться с Эдом Маркумом. В Калифорнии нет никого… порядочнее, чем он.

Таннер смутился. Простота ответа Остермана заставила его растеряться: все было так естественно.

— А Кардоне, Тремьяны… У них тоже есть счета в Цюрихе, не так ли?

— Предполагаю, что есть. Как и у половины моих знакомых на побережье.

— Откуда они получают деньги?

— Почему бы тебе не спросить у них самих? — Остерман продолжал сохранять спокойствие.

— Но ты-то знаешь!

— Ты начинаешь говорить глупости, — сказала Лейла. — И Джою, и Дику очень везет. Джою, кстати, больше, чем всем нам.

— Но почему Цюрих? Что там, в Цюрихе?

— Большая степень свободы, — мягко ответил Берни.

— Вот оно! Вот в чем ты меня старался убедить прошлой ночью! «Что бы тебе хотелось больше всего?» — спросил ты. Это были твои слова!

— Да, вложения в Цюрихе приносят неплохие заработки, и я не собираюсь этого отрицать.

— Через «Омегу»! Вот как ты сделал свои деньги, не так ли? Не так ли?

— Я не знаю, что это значит, — помрачнев, сказал Берни.

— Дик и Джой! Они связаны с «Омегой»!Как и ты! С «Порванным ремнем»! Информация поступает в Цюрих! И за информацию платят!

Лейла вцепилась мужу в руку.

— Берни, те телефонные звонки! И сообщения…

— Лейла, прошу тебя… Послушай, Джонни. Клянусь тебе, я понятия не имею, о чем ты говоришь. Прошлым вечером я предложил тебе помощь, и только ее я имел в виду. Можно сделать неплохие вложения, и я хотел предложить тебе средства для них. Вот и все.

— Не за информацию? Не для «Омеги»?

Лейла стиснула руку мужа; тот лишь молча посмотрел на нее, дав понять, что она должна успокоиться. Затем он снова повернулся к Таннеру.

— Я не представляю себе, какая у тебя может быть информация, в которой я нуждаюсь. Я не знаю никакой «Омеги». Я понятия не имею, что это такое.

— Так Джой имеет! И Дик! Они оба приходили к Эллис и ко мне! Они угрожали нам.

— Значит, я не извещен об этом. Мы оба не извещены…

— О Господи, Берни, что-то случилось… — Лейла не могла с собой ничего поделать.

Повернувшись, Берни обнял ее и сказал:

— Что бы там ни было… Может, тебе лучше рассказать нам, в чем дело. Возможно, мы поможем тебе.

Таннер посмотрел на них. Берни и Лейла стояли бок о бок, обнимай друг друга. Он так хотел верить им. Он так нуждался в друзьях; ему отчаянно были нужны единомышленники. Да и Фассет говорил то же самое: не все могут входить в «Омегу».

— Вы в самом деле ничего не знаете? Вы ничего не знаете об «Омеге»? Или что значит «Порванный ремень»?

— Нет, — просто ответила Лейла.

Таннер поверил им. Ему было необходимо им верить, ибо это означало конец его одиночества. Так он им и сказал. И все им поведал.

Абсолютно все.

Когда он закончил, Остерманы застыли на месте, молча глядя на него. Начало моросить, но никто из них не обратил внимания на первые капли дождя. Наконец заговорил Берни:

— И ты подумал, что я говорил о… что мы имеем к этому какое-то отношение? — Не веря самому себе, Берни прищурился. — Господи! Да это же чистое безумие!

— Нет. Это реальность. И я в ней убедился.

— Ты говоришь, что Эллис ничего не знает? — спросила Лейла.

— Мне было приказано ничего не говорить ей, и только поэтому мне все рассказали!

— Кто? Некто, кого ты не можешь найти даже по телефону? Некий человек из Вашингтона, которого там не знают? Тот, кто выложил тебе кучу вранья относительно нас?

— Но человек же убит! Моя семья могла погибнуть в прошлую среду! Тремьяны и Кардоне были одурманены прошлой ночью!

Остерман посмотрел на свою жену и снова перевел взгляд на Таннера.

— Если они в самом деле были одурманены газом, — мягко сказал он.

— Ты должен все рассказать Эллис, — возбужденно сказала Лейла. — Ты не можешь и дальше держать ее в неведении.

— Я знаю. Так я и сделаю.

— А затем вам придется уехать отсюда. Вместе с нами, — сказал Остерман.

— Куда?

— В Вашингтон. Там один или два сенатора, конгрессмены — наши друзья.

— Берни прав. У нас есть друзья в Вашингтоне.

Морось постепенно перешла в основательный дождь.

— Пойдем внутрь, — сказала Лейла, легко коснувшись плеча Таннера.

— Подожди! Там нам не удастся поговорить. Мы не можем свободно говорить в доме. Он прослушивается.

Берни и Лейла Остерманы дернулись, словно получили удар по лицу.

— Весь? — переспросил Берни.

— Я не уверен… Теперь я ни в чем больше не уверен.

— Значит, мы не можем свободно разговаривать в доме, или же нам надо включить радио на полную громкость и говорить шепотом?

Таннер смотрел на своих друзей. Слава Богу! Слава Богу!

Начало возвращению к здравому смыслу было положено.

8

Прошло меньше часа, и на них обрушился тот самый июльский шторм. Радио обещало от семи до десяти баллов; все суда среднего тоннажа до самого Род-Айленда получили штормовое предупреждение, и наводнение могло угрожать и Сэддл-Уолли, ибо деревня не была настолько удалена от моря, чтобы избежать стихийного бедствия.

Эллис проснулась при первых раскатах грома, и Джон сказал ей — точнее, нашептал на ухо — перекрывая радио, включенное на полную мощность, что им надо быть готовыми к отъезду с Берни и Лейлой. Он притянул ее к себе и попросил не задавать вопросов, а просто довериться ему.

Детей отвели в гостиную, где перед камином стоял телевизор. Эллис уложила два чемодана и поставила их у входа в гараж. Лейла сварила яйца вкрутую и сделала бутерброды с сельдереем и морковкой.

Берни сказал, что им придется ехать без остановки час или два.

Глядя на эти сборы, Таннер в мыслях возвращался к событиям четвертьвековой давности.

Эвакуация!

В половине третьего зазвонил телефон. На том конце истерически кричал совершенно подавленный Тремьян, который (врет, подумал Таннер) рассказал, как они очутились у старого здания станции на Ласситер, а потом сказал, что они с Джинни в таком состоянии, что не смогут приехать на обед. На субботний обед уик-энда с Остерманами.

— Ты должен рассказать мне, что происходит.

Эллис Таннер говорила с мужем в буфетной. На полную мощность тут был включен транзистор, и она старалась перекричать его. Он взял ее за руки, предупреждая вопросы, и привлек к себе.

— Верь мне. Прошу тебя, верь мне, — шепнул он. — Я все объясню в машине.

— В машине? — Глаза Эллис расширились в испуге, и она поднесла ладонь к губам. — О Боже! Ты хочешь сказать, что не можешь говорить?

— Верь мне. — Пройдя на кухню, Таннер махнул рукой Берни. — Давай грузиться. — Они взялись за чемоданы.

Когда Таннер и Остерман вернулись из гаража, Лейла стояла у окна кухни, глядя на задний двор.

— Похоже, шторм усиливается.

Зазвонил телефон, и Таннер снял трубку.

Кардоне был предельно разгневан. Он клялся и божился, что разорвет на куски и уничтожит того сукиного сына, который одурманил их. В то же время он был смущен и растерян. Часы его, стоившие восемьсот долларов, остались у него на руке. В бумажнике у него лежала пара сотен долларов, и никто не тронул их.

— Полиция сказала, что были украдены какие-то бумаги. Что-то относительно Швейцарии и Цюриха.

Таннер явственно услышал, как у Кардоне перехватило дыхание, а потом наступило молчание. Когда Джой снова подал голос, его едва можно было разобрать.

— Это не имеет никакого отношения ко мне! — А затем он без всякого перехода стал быстро говорить Таннеру, что ему только что позвонили из Филадельфии и сообщили о тяжелой болезни отца. Так что они с Бетти пока побудут дома. Может быть, они увидятся в воскресенье. Таннер повесил трубку.

— Эй! — Что-то на лужайке привлекло внимание Лейлы. — Посмотри на те зонтики. Их сейчас сорвет ветром, и они улетят.

Таннер глянул в окно рядом с раковиной. Два больших тента, прикрывавших столики у бассейна, почти согнулись под напором ветра. От парусины остались только клочья. Вот-вот они рухнут. Таннер понимал, что будет довольно странно, если он не обратит на них внимания.

— Я сниму их. Мне потребуется пара минут.

— Помощь нужна?

— Зачем мокнуть нам обоим?

— Твой дождевик в холле на вешалке.

Ветер был достаточно сильный, а дождь превратился в настоящую бурю. Прикрывая лицо ладонью, он добрался до самого дальнего столика. Запахнув развевающийся плащ, ухватился за металлическую стойку и начал снимать ее.

Когда он взялся за металлическую крышку столика, раздался грохот. От нее отлетел кусок металла, чиркнувший его по руке еще раз. У ног брызнули осколки цемента, в который было вмуровано основание столика. Он понял, что в него стреляют. Следующая пуля врезалась по другую сторону столика.

Таннер нырнул под столик и, скорчившись, откатился подальше от зоны обстрела.

Пули продолжали ложиться рядом с ним, откалывая куски металла и камня.

Он попытался отползти назад, но мокрая земля скользила под локтями, и у него ничего не получилось. Схватив стул, он загородился им, словно это последняя соломинка могла удержать его на поверхности. Таннер застыл, ожидая неминуемой смерти.

— Брось его! Черт возьми! Брось его!

Он увидел перед собой Остермана, который оторвал его руки, вцепившиеся в стул. Пригнувшись, они побежали к дому; пули с чмоканьем впивались в деревянную обшивку.

— Держись ближе к дверям! К дверям! — прохрипел Берни. Но они успели только потому, что Лейла сообразила, что надо делать. Она распахнула двери, и Берни Остерман втолкнул внутрь Таннера, свалившись на него. Лейла, пригнувшись, захлопнула двери.

Обстрел прекратился.

Эллис рванулась к мужу и, прижав его голову к груди, увидела кровь на руке.

— Ты ранен? — спросил Берни.

— Нет… Нет, со мной все в порядке.

— Пожалуй что не совсем. О Господи! Посмотри только на свою руку! — Эллис пыталась вытереть льющуюся кровь руками.

— Лейла! Найди немного спирта! И йода! Эллис, у вас есть йод?

У Эллис по щекам текли слезы, и она не смогла ответить на вопрос. Лейла схватила ее за плечи и как следует встряхнула, хрипло крикнув:

— Прекрати, Эллис! Перестань! Где бинты и антисептик? Джонни нужна помощь!

— Там… шприцы… в буфетной. Марля тоже. — Она не могла заставить себя отойти от мужа. Лейла двинулась в буфетную.

Берни рассмотрел руку Таннера.

— Ничего страшного. Только глубокая царапина. Не похоже, что это проникающее ранение.

Презирая самого себя, Джонни посмотрел на Берни.

— Ты спас мне жизнь… Я не знаю, что и говорить.

— Поцелуешь меня в день рождения… Умница, Лейла. Дай-ка мне все это. — Остерман взял аптечку и всадил иглу прямо в руку Таннера. — Эллис, звони в полицию! Держись подальше от окон, но дозвонись до того толстого мясника, который считается тут начальником полиции!

Эллис неохотно оставила мужа и, пригнувшись, проползла под раковиной. Достигнув боковой стены, она сняла трубку.

— Отключен.

Лейла судорожно передохнула. Берни пробрался к Эллис, выхватив трубку у нее из рук.

— Она права.

Повернувшись, Таннер ухватился здоровой рукой за край раковины. С ним все в порядке. Он может передвигаться.

— Давайте разберемся, на каком мы свете, — медленно сказал он.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Берни.

— Женщинам лучше оставаться лежать… Берни, выключатель рядом с телефоном. Дотянись до него и включи, когда я досчитаю до трех.

— Что ты собираешься сделать?

— Делай, как я тебе говорю.

Таннер перебрался к дверям кухни и выпрямился — из окон теперь его не было видно. Единственными звуками теперь был шум дождя, грохот ветра и отдаленные раскаты грома.

— Готов? Я начинаю считать.

— Что он собирается делать? — Эллис начала было вставать, но Остерман обхватил ее и заставил снова улечься на пол.

— Тебе, наверное, приходилось бывать в таких переделках, Берни? — спросил Джон. — Боевой устав пехоты. Наставление по действиям ночного патруля. Ни о чем не беспокойся. Ставка тысяча против одного в мою пользу.

— О таком я нигде не читал.

— Заткнись!.. Раз, два, три!

Остерман повернул выключатель, и кухня озарилась светом. Таннер скользнул в буфетную.

Свершилось. Сигнал. Он сообщает, что тут враги.

Раздался выстрел, стекло разлетелось, и пуля врезалась в стену, от которой отлетели куски штукатурки. Остерман выключил свет.

Лежа на полу, Джон Таннер прикрыл глаза и тихо сказал:

— Вот, значит, на каком мы свете. Микрофоны были враньем… Все было враньем.

— Нет! Назад! Стойте! — вскрикнула Лейла, прежде чем кто-то успел понять, что происходит. По пятам за Эллис она бросилась через кухню к дверям.

Дети Таннеров не слышали выстрелов: шум дождя, раскаты грома и телевизор перекрывали их. Но до них донесся выстрел, направленный в кухню. Обе женщины навалились на них, прижав к полу и прикрывая своими телами.

— Эллис, отведи их в столовую! Не поднимайся с пола! — скомандовал Таннер. — Берни, у тебя нет револьвера?

— Прости, никогда им не пользовался.

— Я тоже. Ну, не смех ли? Всегда осуждал тех, кто покупает оружие. Ну и туп же я был!

— Что мы будем делать? — Лейла изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Постараемся выбраться отсюда, — ответил Таннер. — Стреляют со стороны леса. И тот, кто стреляет, не знает, есть ли у нас оружие или нет. Так что он пока побаивается подойти ближе… Во всяком случае, я думаю, он не рискнет. По Орчард-драйв часто ездят машины… Мы загрузимся в фургон и рванем к черту отсюда.

— Я открою двери, — сказал Остерман.

— Ты уже сегодня был героем. Теперь моя очередь… Если мы успеем, проблем не будет. Дверь поднимается очень быстро.

Они добрались до гаража.

Дети уже расположились в задней части фургона, где они лежали между багажом; там было тесно, но так было безопаснее. Лейла и Эллис, скорчившись, расположились на полу за задними сиденьями. Остерман сел за руль, дожидаясь, пока Таннер, стоявший у дверей гаража, будет готов поднять их.

— Давай! Заводи! — Он должен был подождать, пока двигатель наберет полные обороты, после чего открыть двери и прыгнуть в машину. Помешать задуманному плану ничто не могло. Фургон должен был свободно проскочить мимо маленького «триумфа» и, вылетев из дверей гаража, сразу же легко развернуться на дорожке.

— Давай же, Берни! Ради Бога, заводи!

Вместо этого Остерман открыл дверцу и вышел. Он молча смотрел на Таннера.

— Машина не заводится, — сказал он.

Таннер повернул ключ зажигания. Двигатель молчал. Остерман открыл крышку капота фургона и подозвал Таннера. Тот зажег спичку, и двое мужчин склонились над двигателем.

Вся проводка была искромсана.

— Можно ли дверь гаража открыть снаружи? — спросил Берни.

— Да. Если только она не заперта.

— Она заперта?

— Нет.

— Могли ли мы не услышать, как ее открывают?

— При таком дожде, в общем-то, могли…

— Значит, возможно, кто-то находится здесь.

Двое мужчин, не сговариваясь, посмотрели на дверь маленького туалета. Она была закрыта. Укрыться в гараже можно было только за ней.

— Сейчас мы это проверим, — шепнул Таннер.

Эллис, Лейла и двое детей вернулись обратно в дом. Берни и Джон огляделись в поисках предметов, которые могли бы служить оружием. Таннер взял топор и заржавленный лом, Остерман — довольно острые садовые вилы. Они подкрались к закрытой двери.

Таннер кивнул Берни, чтобы тот распахнул их. Затем он ворвался внутрь, держа топор наизготовку.

Помещение было пусто. Но на стене красовалось какое-то изображение, сделанное черным аэрозолем. Это была греческая буква «омега».

9

Таннер предложил всем спуститься в подвал. Эллис и Лейла помогли детям, отчаянно стараясь уверить их, что все это только игра. Таннер остановил Остермана у дверей, ведущих на лестницу.

— Давай-ка забаррикадируемся чем-нибудь.

— Ты думаешь, что может дойти и до этого?

— Просто я не хочу предоставлять им никаких шансов.

Согнувшись, мужчины проползли под окнами, толкая перед собой три тяжелых кресла, и водрузили их одно на другое, а третьим приперли баррикаду сбоку. Затем они подобрались к окнам, оставаясь невидимыми снаружи, и проверили крепость запоров на них.

Таннер нашел на кухне фонарик и сунул его себе в карман. Вместе они придвинули обеденный стол к наружным дверям. Таннер перекинул Остерману алюминиевые стулья, которые тот водрузил на стол, а спинку одного из них просунул под дверную ручку.

— Плохо, — сказал Остерман. — Ты совершенно закупорил нас. А мы должны прикинуть, как нам выбраться отсюда!

— Может, ты это уже прикинул?

В рассветных сумерках Остерман видел лишь очертания фигуры Таннера, но услышал нотки безнадежности в его голосе.

— Нет, не придумал. Но мы должны попытаться!

— Понимаю. Но тем временем необходимо принять все меры предосторожности… Мы не знаем, что делается снаружи. Сколько их там, где они?

— Тогда давай закончим.

Пригнувшись, они перебрались в дальний конец кухни и через буфетную — до входа в гараж. Ведущая наружу дверь была заперта, но для пущей безопасности последним стулом с кухни они заблокировали ее ручку и перебрались обратно в холл. Взяв свое примитивное оружие — лом и вилы, — спустились в подвал.

Через маленькие окна, которые были на уровне земли, до них доносился непрестанный гул ливня. Вспышки молний время от времени освещали шершавые стены подвала.

— Здесь сухо, — заговорил Таннер. — Тут мы в безопасности. Кто бы там ни был снаружи, он промок до костей и не может всю ночь торчать на одном месте… Сегодня суббота. Вы знаете, как полицейские машины патрулируют дороги во время уик-энда. Они увидят, что в доме нет света, и явятся проверить.

— С чего бы? — спросила Эллис. — Просто они решат, что мы уехали куда-то на обед…

— Но не после событий прошлой ночи. Маккалиф ясно дал понять, что не будет глаз спускать с дома. С задней лужайки патрульную машину не увидеть, но фасад для них хорошо различим. Они будут обязаны… смотри! — Схватив жену под локоть, Таннер подвел ее к единственному окошку, которое на уровне земли смотрело на флагшток перед домом. Дождь потоком тек по стеклам, и сквозь них почти ничего не было видно. Еле можно было разглядеть даже уличные фонари на Орчард-драйв. Таннер вытащил из кармана фонарик и подозвал Остермана. — Я сказал Эллис, что этим утром Маккалиф пообещал поставить дом под наблюдение. Так он и сделает. Ему больше не нужно никаких неприятностей… Мы будем по сменам дежурить у этого окошка. Чтобы ни у кого не устали глаза и не подвели. Как только кто-нибудь из нас увидит патрульную машину, мы просигналим ей лучом фонарика. Они увидят нас. И остановятся.

— Неплохая мысль, — сказал Остерман. — Просто отличная! Черт возьми, высказал бы ты ее наверху.

— Я не был уверен. Смешно, но наверху я не мог припомнить, видна ли из этого окошка улица. Я сотни раз возился в подвале, но не был уверен. — Он улыбнулся.

— Я чувствую себя куда лучше, — сказала Лейла, искренне желая, чтобы уверенность Джона передалась остальным.

— Эллис, ты будешь дежурить первой. По пятнадцать минут на каждого. Берни, мы с тобой пристроимся возле других окон. Лейла, займи как-то Джаннет, ладно?

— А что мне делать, папа? — спросил Реймонд.

Гордясь своим сыном, Таннер посмотрел на него.

— Будь у переднего окна рядом с мамой. Ты постоянно дежурь возле него. Следи за полицейской машиной.

Таннер с Остерманом расположились между двух окошек вдоль тыльной стены здания и боковым.

Через пятнадцать минут Лейла сменила Эллис. Эллис нашла старое одеяло, из которого соорудила маленький матрас, и уложила Джаннет. Мальчик остался у окна с Лейлой, непрестанно протирая стекло, словно мог стереть потоки воды, струящиеся снаружи по стеклу.

Все молчали; шум дождя и раскаты грома, казалось, становились все громче. Настала очередь Берни занять свой пост. Беря из рук жены фонарик, он на мгновение прижал ее к себе.

После вахты Таннера его место снова заняла Эллис. Никто из них не произносил этого вслух, но все они практически потеряли надежду на помощь. Если Маккалиф в самом деле патрулирует этот район, сосредоточив особое внимание на доме Таннера, то казалось совершенно нелогичным, почему в течение часа полицейская машина так и не появилась.

— Вот она! Вот она, папа! Видишь красный сигнал?

Таннер, Берни и Лейла бросились к оконцу, рядом с которым стояли Эллис и мальчик. Эллис включила фонарик, водя лучом из стороны в сторону. Патрульная машина сбросила скорость. Она еле двигалась, но тем не менее не останавливалась.

— Дай мне фонарик.

Таннер держал его луч неподвижно, пока наконец не разглядел отражение его на блестящей поверхности машины, чему не мог помешать даже дождь. Затем он быстро поднял луч вертикально.

Кто бы ни сидел за рулем, он не мог не увидеть его. Луч ударил в переднее стекло, на секунду ослепив водителя.

Но патрульная машина не остановилась. Миновав дом, она медленно двинулась дальше.

Таннер выключил фонарик и застыл у окна, не в силах повернуться и посмотреть в лица всех остальных.

— Мне это не нравится, — тихо сказал Берни.

— Он должен был увидеть. Он должен был! — Эллис прижала к себе сына, который по-прежнему стоял у окна.

— Не обязательно, — соврал Джон Таннер. — Там черт-те что делается. Окна у него, наверное, запотели так же, как и наши. Может, еще больше. Тем более что окна в машинах затемнены. Он появится снова. В следующий раз мы его перехватим. В следующий раз я выскочу ему навстречу.

— Каким образом? — спросил Берни. — Ты не успеешь. Мы сделали завалы из мебели перед дверью.

— Я выберусь через это окно. — Таннер тут же мысленно смерил его очертания. Оно было слишком мало. Как легко у него стала вырываться ложь.

— Я смогу выбраться отсюда, папа! — Мальчик был прав. Возможно, придется послать его.

Но он знал, что не сможет этого сделать. Не сможет.

Тот, кто сидел в патрульной машине, видел луч фонарика и не остановился.

— Давайте вернемся к окнам. Лейла, стань сюда. Эллис, займись Джаннет. Я думаю, она уже падает с ног, хочет спать.

Таннер понимал, что должен заставить их чем-то заниматься, пусть даже ерундой. Иначе всеми овладеет панический страх.

Раздался грохот грома. Вспышка молнии озарила внутренность подвала.

— Джонни! — Остерман прижимался лицом к левому заднему окну. — Иди сюда.

Таннер подошел к Остерману и осторожно пригляделся. Сквозь хлещущие порывы дождя он увидел вертикальный луч света, идущий к земле. Он поднимался далеко за лужайкой, за бассейном, откуда-то рядом с лесом. Он слегка покачивался. Затем вспышка молнии высветила фигуру, держащую фонарь. Кто-то шел к дому.

— Он боится, что может свалиться в бассейн, — шепнул Берни.

— Что там такое? — донесся встревоженный голос Эллис от импровизированного матраса, у которого она сидела рядом с дочерью.

— Там кто-то снаружи, — ответил Таннер. — Всем сохранять полное спокойствие. Может быть, все… все в порядке. Это может быть полиция.

— Или тот, кто стрелял в нас. О Господи!

— Тс-с-с! Тихо!

Лейла оставила пост у окна и присоединилась к Эллис.

— Убери лицо от окна, Берни.

— Он приближается. Он обходит вокруг бассейна.

Двое мужчин, отодвинувшись, расположились по обе стороны от окна. На человеке в потоках дождя было большое пончо, а лицо его закрывала шляпа. Приблизившись к дому, он выключил свет фонаря.

Обитатели подвала слышали, как над головой у них заскрипела дверь кухни, а затем глухой звук удара плечом в деревянную панель. Вскоре попытки выломать двери прекратились, и, кроме шума дождя, ничего больше не было слышно. Фигура отошла от дверей кухни, и со своего места Таннер мог видеть, как лучик фонарика метался из стороны в сторону. Затем он исчез за дальним концом дома, где размещался гараж.

— Берни! — Лейла стояла рядом с Эллис и ребенком. — Смотри! Вон там наверху!

Сквозь боковое окно были видны вспышки еще одного фонарика. Хотя они были довольно далеко, луч был сильным, и он все приближался. И тот, в чьих руках был источник света, шел к дому.

Внезапно все исчезло, и остались только вспышки молнии и шум дождя. Таннер и Остерман заняли позиции у боковых окон, по одному с каждой стороны, осторожно выглядывая из них. Они ничего не видели, никаких фигур, ничего, кроме дождя, косые струи которого нес ветер.

Сверху донесся громкий треск. Затем другой, более резкий, когда дерево ломает дерево. Таннер двинулся к лестнице. Он закрыл дверь подвала, но она была такой непрочной, что любой удар мог сорвать ее с петель. Он поудобнее взял лом, готовый обрушить его на любого, кто будет спускаться по лестнице.

Тишина.

Из дома больше не доносилось ни звука.

Внезапно Эллис Таннер вскрикнула. Огромная палка разбила стекло переднего окна. Луч сильного фонаря прорезал темноту. Кто-то там снаружи сидел на корточках, пряча лицо под капюшоном дождевика.

Таннер кинулся к жене и дочери, подняв ребенка с одеяла, на котором она лежала.

— Назад! Назад к стене!

Стекло разлетелось осколками во все стороны под ударом ноги того, кто стоял снаружи. Удары продолжались. В подвал летели грязь, осколки стекла и щепки. Сквозь разбитое окно ворвались порывы дождя. Шестеро узников прижались к передней стене, пока луч скользил по полу, ступенькам и противоположной стене.

То, что последовало потом, заставило их оцепенеть.

В отверстие выбитой рамы втиснулся ствол ружья, и оглушительный заряд хлестнул по полу и противоположной стене. Наступило молчание. В подвале клубилась цементная пыль; в сильном луче света она подымалась кверху клубами. Снова начался дикий беспорядочный огонь. Военный опыт подсказал Таннеру, что происходило. Стрелявший прервался, чтобы вставить второй магазин.

И тут приклад другого ружья выбил стекло в левом заднем окне, как раз напротив которого они стояли. Луч света осветил человеческие фигуры, прижавшиеся к стене. Таннер видел, как его жена прижала к себе дочь, защищая ее хрупкое тельце своим собственным, и он буквально взорвался от ярости.

Кинувшись к окну, он рубанул ломом сквозь разбитое стекло по скорчившейся фигуре снаружи. Она опрокинулась на спину, и выстрел врезался в потолок над головой Таннера. Луч света из переднего окна поймал его. «Все кончено», — подумал Таннер. Сейчас для него все кончится. Но Берни успел ударом вил отвести ствол в сторону, и выстрел миновал Таннера. Журналист подполз к своей жене и ребенку.

— Идите туда! — крикнул он, толкая их к дальней стене подвала, за которой был гараж. Джаннет, не переставая, плакала.

Берни схватил жену за руку и оттащил ее в дальний угол подвала. Лучи фонарей перекрестились. Непрерывно шла пальба, воздух был насыщен пылью настолько, что невозможно было дышать.

Свет в заднем окне внезапно исчез. Второе оружие решило сменить позицию. Со стороны дальнего бокового окна раздался треск и звук разбивающегося стекла. Сильный луч света снова озарил подвал, ослепив их. Таннер перетащил жену и сына в задний угол рядом с лестницей. Выстрелы оглушили их. Таннер слышал свист пуль, дробивших стену вокруг него и над головой.

Перекрестный огонь!

Схватив топор, он кинулся вперед сквозь огонь, четко понимая, что любая пуля сейчас может покончить с ним. Но ему повезло, и он добрался до своей цели! Ничто не могло остановить его!

Оказавшись рядом с боковым окном, он наискосок рубанул пространство в проеме. До него донесся крик, и сквозь отверстие брызнула кровь, залившая лицо и руки Таннера.

Ствол в переднем окне попытался нащупать Таннера, но это было невозможно. Пули попадали только в пол.

Вскинув вилы на плечо, Остерман подобрался к оставшемуся стволу. Выбрав секунду, он метнул их сквозь проем выбитого окна, как копье. Раздался крик боли, и огонь прекратился.

Таннер стоял, опираясь на стену под окном. При вспышках молнии он видел, как по бетону стены струится вода, смешанная с кровью.

Все остались пока живы, и это было самым главным.

Повернувшись, он подполз к своим жене и детям. Эллис держала на руках плакавшую по-прежнему Джаннет. Мальчик прижался к стене, не в силах сдержать всхлипывания.

— Лейла! Ты слышишь! Лейла! — Истерический вскрик Берни говорил, что могло случиться что-то ужасное. — Лейла, где ты?

— Я здесь, — тихо сказала Лейла. — Со мной все в порядке, дорогой.

Таннер разглядел Лейлу, стоявшую, прижавшись к передней стене. Она не подчинялась его команде сменить положение.

И тут Таннер заметил то, что, несмотря на все утомление, поразило его. Платье Лейлы украшала большая зеленоватая брошь — раньше он не обращал на нее внимания. Теперь он совершенно ясно видел ее, потому что она светилась в темноте. Она люминесцировала — одна из тех новинок моды, которые продаются в фешенебельных магазинах. Ее было невозможно не разглядеть в темноте.

Очередная вспышка молнии бросила отблеск на стену рядом с ней. Таннер не был уверен, но, сделав шаг в сторону, он убедился: на этой стене не было выщербин от пуль.

Обняв жену и дочку одной рукой, Таннер другой рукой прижал к себе голову сына. Берни, кинувшись к Лейле, обнял ее. Сквозь звуки бушевавшего шторма до них донеслись завывания сирены, и сквозь порывы ветра, влетавшие в разбитые окна, они услышали звук подъезжающей машины.

Силы у всех были на исходе, и они оставались недвижимы на своих местах. Через несколько минут они услышали голоса и стук наверху.

— Таннер! Таннер! Откройте двери!

Отпустив жену и сына, он подошел к выбитому переднему стеклу.

— Мы здесь. Мы здесь, будьте вы все прокляты!

10

Этих двух патрульных Таннер видел бесчисленное количество раз на улицах Сэддл-Уолли, когда они управляли движением или разъезжали в радиофицированных машинах, но он не знал их по именам. Они служили здесь меньше года и были моложе Дженкинса и Макдермотта.

И теперь он обрушился на них, с силой оттолкнув одного из полицейских к стенке холла. Кровь с его рук запятнала плащ полицейского. Второй стремглав кинулся по лестнице на помощь первому.

— Послушайте, что вы делаете!

— Вы грязные подонки! Вы паршивые сволочи! Нас могли тут… Мы могли быть тут убиты! Все мы! Моя жена! Мои дети! Почему вы так поступили? Вы ответите мне, и ответите сейчас же!

— Да отпустите же вы его, черт возьми! Что мы сделали? За что ответим?

— Полчаса назад вы проехали мимо этого дома! Вы видели, черт побери, луч фонарика и не остановились! Вы умчались отсюда!

— Да вы с ума сошли! Мы с Ронни дежурим на северном конце! Появились тут не больше пяти минут назад. Ваш сосед Скенлан сообщил, что слышит выстрелы со стороны вашего участка.

— Так кто же был в другой машине? Я хочу знать, кто был в другой машине?

— Если вы уберете свои проклятые руки и отпустите меня, я сумею заглянуть в расписание смен. Я не помню, кто — но я знаю, где они. Они патрулируют на Эппл-драйв. Там было ограбление.

— На Эппл-драйв живут Кардоне.

— Не у них. Я знаю. Ограбление произошло у Нидхэмов. Пары стариков.

Эллис поднялась в холл, держа на руках Джаннет. Девочку тошнило, она судорожно дышала. Эллис только тихо плакала, качая на руках ребенка.

Появился и их сын, с грязным от пыли лицом, щеки его прорезали полоски от слез. Затем появились Остерманы. Берии на лестнице поддерживал жену за талию, словно боялся отпустить ее от себя.

В дверях нерешительно появился второй патрульный. Выражение его лица привлекло удивленное внимание напарника.

— Святая матерь божья, — тихо сказал. — Да там была настоящая бойня. Не понимаю, как они вообще уцелели.

— Звони Маккалифу и тащи его сюда.

— Линия перерезана, — сказал Таннер, мягко усаживая Эллис на диван в гостиной.

— Я свяжусь с ним по рации. — Патрульный по имени Ронни направился к передней двери. — Маккалиф глазам своим не поверит, — тихо сказал он.

Оставшийся полицейский пододвинул Лейле кресло. Рухнув в него, она наконец позволила себе заплакать. Берни склонился к жене, гладя ее по голове. Реймонд съежился около своего отца, рядом с матерью и сестрой.

Он был настолько перепуган, что не в силах был сдвинуться с места и лишь смотрел в лицо отцу.

Полицейский двинулся к лестнице в подвал. Видно было, что он хотел спуститься в подвал не только из-за любопытства, но и потому, что сцена в гостиной носила слишком деликатный характер.

Открылась дверь, показался другой полицейский.

— Я сказал Маку. Поймал его в машине по рации. Ну, тебе надо было слышать его. Он направляется сюда.

— Как долго его ждать? — спросил Таннер с дивана.

— Недолго, сэр. Хотя дороги ужасные, но он живет в восьми милях отсюда. Он, кстати, сказал, что доберется сюда быстрее, чем кто-либо.

— Я расставил дюжину людей вокруг дома, и двое будут внутри. Один останется внизу, а другой пойдет наверх. Не знаю, что еще я могу сделать. — Маккалиф стоял в подвале вместе с Таннером. Остальные были в холле. Таннер хотел поговорить с капитаном с глазу на глаз.

— Послушайте меня! Кто-то, один из ваших людей, не останавливаясь, проехал мимо дома. Он намеренно не остановился! И, черт побери, я-то знаю, что он видел луч фонарика! Он видел его и все же уехал!

— Не могу этому поверить. В этом районе не было ни одной машины. Вы обознались, это просто кто-то ехал мимо. Всем нашим было дано указание обращать на это место особое внимание.

— Я сам видел, как патрульная машина уезжала! Где Дженкинс? Макдермотт?

— Сегодня у них отгул. Пожалуй, их стоит вызвать.

— Странно, что они отдыхают в уик-энд, не так ли?

— Я стараюсь отпускать своих людей на уик-энд. Но в эти дни мы особенно тщательно несем службу. Точно как указал городской совет.

Таннер услышал нотки самодовольства в голосе Маккалифа.

— Вам придется сделать еще кое-что.

Маккалиф не обратил внимания на его слова. Он исследовал стены подвала. Остановившись у выломанной рамы окна, он затем поднял несколько сплющенных кусочков свинца.

— Я хочу, чтобы возможно быстрее были собраны все вещественные доказательства и тут же отосланы на экспертизу. Если в Ньюарке с этим не справятся, я обращусь в ФБР… Что вы сказали?

— Я сказал, что вам придется сделать еще одну вещь. Это совершенно необходимо, но мы с вами можем заняться этим на пару. И больше никто.

— Что именно надо сделать?

— Мы с вами найдем телефон, с которого вы сделаете два звонка.

— Кому? — торопливо спросил Маккалиф, потому что Таннер сделал несколько шагов к лестнице, желая убедиться, что в подвале больше никого, кроме них, нет.

— Кардоне и Тремьянам. Я хочу знать, где они. И где они были.

— Что за черт…

— Сделайте то, что я вам сказал!

— Вы думаете…

— Я ничего не думаю! Я просто хочу знать, где они были… Давайте предположим, что меня просто волнует их судьба. — Таннер направился к лестнице, а Маккалиф остался стоять в центре подвала.

— Минутку! Вы хотите, чтобы я позвонил им, а потом проверил их версии. О’кей, я это сделаю… А теперь моя очередь. Из-за вас я не доехал до дома. А у меня, по вашей вине, разыгралась язва. Что тут, черт возьми, происходит? Происходит черт-те что, в чем мне приходится разбираться! Если у вас и ваших друзей какие-то неприятности, обратитесь прямо ко мне и расскажите, в чем дело. Так поступают все в этом городе. А вместо этого у вас в доме устраивается перестрелка. Причем я даже не могу выяснить повод! Если я не знаю, что мне сейчас свалится на голову, как я могу защищаться?! И вот что я вам скажу, — Маккалиф, понизив голос, ткнул пальцем в журналиста, прижимая другую руку к, видимо, сильно скрутившей его язве. — Я не собираюсь портить свой послужной список лишь оттого, что вы тут затеяли какие-то игры. И я не позволю, чтобы вы начали выяснять свои отношения таким путем. Я должен все знать, и только тогда смогу что-то предпринять.

Таннер, поставив одну ногу на нижнюю ступеньку, стоял на месте, слушая полицейского. Он мог лишь удивляться, глядя на него. «Надо объяснить ему ситуацию, а то это словоизвержение никогда не кончится», — подумал он.

— Хорошо… «Омега»… Вы слышали об «Омеге»? — Таннер смотрел Маккалифу прямо в глаза, стараясь уловить хоть малейший признак растерянности. — Я и забыл. Вы же не допущены к материалам по «Омеге», не так ли?

— Я вас не понимаю.

— Спросите Дженкинса. Может, он вам и расскажет… Идемте, нам пора.

Из машины Маккалифа они сделали три звонка. Полученная информация была четкой и ясной. Ни Тремьянов, ни Кардоне не было ни в их домах, ни поблизости.

Кардоне находились в графстве Рокленд, за пределами района Нью-Йорк. Как сказала горничная, они будут обедать вне дома, и если полицейский найдет их, не будет ли он так любезен попросить их позвонить домой. Их кто-то срочно разыскивал из Филадельфии.

У Тремьянов Вирджиния снова плохо себя чувствовала, и они поехали к доктору в Ридж-парк.

Доктор подтвердил, что Тремьяны посещали его кабинет. Он был совершенно уверен, что от него они направились в город. В сущности, он прописал им лишь хороший обед и варьете. Переутомление миссис Тремьян носит главным образом психологический характер. Она должна отвлечься от неотвязных воспоминаний о вокзале на Ласситер-роуд.

Уж очень все точно, подумал Таннер. И у второй, и у третьей пары так все продумано.

Тем не менее ни на кого из них подозрения не падали.

Но, вспоминая события в подвале, он подумал, что один из двух покушавшихся на них мог быть и женщиной.

Фассет сказал, что в «Омеге» собраны фанатики и убийцы. Мужчины, а также и женщины.

— Вот вам и ответ, — слова Маккалифа ворвались в поток его мыслей. — Мы проверим их слова, когда они вернутся. Очень легко исследовать все их версии… Да вы и сами знаете.

— Да… Да, конечно. Вы позвоните мне после того, как переговорите с ними.

— Этого я не могу обещать. Позвоню, если сочту, что вы должны что-то знать.

Прибыл механик по ремонту автомобилей. Таннер провел его через кухню в гараж и увидел выражение его лица, когда тот уставился на перерезанные провода.

— Вы были правы, мистер Таннер. Вся проводка полетела. Я пока поставлю вам временную, а в мастерской мы заменим ее на постоянную. Кто-то сыграл с вами паршивую шутку.

Вернувшись на кухню, Таннер присоединился к своей жене и Остерманам. Дети были наверху в комнате Реймонда, где один из полицейских Маккалифа, выразивший желание остаться в доме, играл с ними в их любимые игры, стараясь успокоить и отвлечь от страшных воспоминаний.

Остерман был непоколебим. Они должны уехать из Сэддл-Уолли, им необходимо попасть в Вашингтон. Как только фургон будет отремонтирован, они тут же уезжают в Нью-Йорк, а там прямиком отправятся в аэропорт Кеннеди и сядут в самолет. Они не доверяют ни такси, ни машинам. Они не хотят никаких объяснений с Маккалифом, а просто сядут и уедут. У Маккалифа нет никаких прав задерживать их.

Таннер сидел напротив Остерманов рядом с Эллис и держал ее за руку. Дважды Берни с Лейлой пытались заставить его все рассказать жене, и оба раза Таннер отвечал, что сделает это с глазу на глаз.

Остерманы решили, что они все поняли.

Эллис же ничего не поняла, и он продолжал держать ее за руку.

Каждый раз, когда Лейла обращалась к нему, он вспоминал ее светящуюся в темноте подвала брошку и стену за ней, на которой не было следов от пуль.

Скрипнула передняя дверь, и Таннер встал посмотреть, кто там. Вернулся он улыбаясь.

— Привет из нормального мира. Явился телефонный мастер.

Но он не сел на свое место. Перед ним слабо стал брезжить кое-какой план. Ему была нужна Эллис.

Жена, поняв, что он что-то задумал, повернулась, глядя на него.

— Я поднимусь взглянуть на детей.

Она ушла, и Таннер оказался около стола. Взяв свою пачку сигарет, он сунул ее в нагрудный карман рубашки.

— Ты собираешься сейчас с ней поговорить? — спросила Лейла.

— Да.

— Расскажи ей все. Может, она в чем-то и разберется, в этой… «Омеге». — У Берни по-прежнему было недоверчивое выражение лица.

— Ты же видел изображение в гараже.

Берни как-то странно посмотрел на Таннера.

— Да, я его видел.

— Простите, мистер Таннер. — В дверях кухни показался полисмен, дежуривший внизу. — Вас просит на несколько минут телефонный мастер. Он в кабинете.

— Хорошо. Я сейчас приду. — Он повернулся к Берни Остерману. — Чтобы освежить твою память, знак, который ты видел, означал греческую букву «омега».

Он быстро вышел из кухни и направился в кабинет. За окнами по-прежнему клубились низкие облака, и шторм не стихал, хотя полоса дождя уже уходила. В комнате было полутемно, горела только настольная лампа.

— Мистер Таннер, — голос раздался сзади, и он резко повернулся. Это был Коль, одетый в синюю форменную куртку телефонной компании. Он пристально глядел на Таннера. Рядом с ним стоял другой человек. — Не поднимайте, пожалуйста, шума, говорите потише.

Потрясение, охватившее Таннера, было настолько сильным, что он потерял самообладание. Он кинулся к агенту.

— Убирайтесь отсюда немедленно!

Они крепко схватили его за руки, слегка заведя их за спину. Коль быстро, напористо заговорил.

— Прошу вас! Мы знаем, что вам довелось испытать, но теперь можно сказать, что все кончилось. Все кончилось, мистер Таннер. «Омега» раздавлена!

— Не говорите мне ничего! Вы подонки! Вы сволочи! Вас не существует. Они никогда не слышали о Фассете! Ваши телефоны отключены! Ваш…

— Нам пришлось очень быстро убираться отсюда! — прервал его агент. — Мы были вынуждены снять оба поста. Это было необходимо. Вам все будет объяснено.

— Я не верю ни одному вашему слову!

— Да послушайте! Думать будете потом, а сейчас послушайте! Фассет в двух милях отсюда собирает воедино последние куски головоломки. Вашингтон поддерживает с ним постоянную связь, и мы уже близки к цели. К утру «Омега» будет взята.

— Какая «Омега»? Какой Фассет? Я звонил в Вашингтон! Я говорил с Маклином в Вирджинии!

— Вы говорили с человеком по имени Дуайт. По званию он считается начальником Фассета, но не на самом деле. Дуайт ничего не знает об «Омеге». Он проверил то, что вы ему сообщили, через отдел тайных операций, и звонок попал к Директору. И не оставалось иного выбора, как только все отрицать, мистер Таннер. В таких случаях мы всегда все отрицаем. Мы вынуждены так делать.

— А где ваша наружная охрана? Что случилось с вашими проклятыми подслушками? С вашими ударными силами, которые не позволили бы к нам и пальцем прикоснуться кому бы то ни было?

— Вам все будет объяснено… Я не лгу. Были сделаны определенные ошибки. Или же одна большая ошибка, если хотите. Мы поняли, что и не смогли бы ее предотвратить. Но мы никогда раньше не сталкивались с «Омегой» лицом к лицу. Главное же, что мы выбрали правильное направление. И теперь вышли на цель!

— Дерьмо и еще раз дерьмо! Главное в том, что моя жена и дети чуть не погибли!

— Взгляните. Взгляните вот на это. — Коль вынул из кармана маленький металлический диск. Его коллега отпустил руки Таннера. — Да возьмите же. Присмотритесь.

Таннер взял предмет и поднес его к свету. Он увидел, что маленький почти плоский диск изъеден ржавчиной и вспучился.

— Ну и?..

— Это один из наших миниатюрных микрофонов. Его разъела кислота. Они проникла внутрь и уничтожила его. Микрофоны были установлены практически в каждой комнате. Но нам так ничего и не удалось услышать.

— Неужели их кто-то мог обнаружить?

— При соответствующем оборудовании это довольно легко. На каждом из них нет никаких следов, никаких отпечатков пальцев. Вот это и есть «Омега», мистер Таннер. Даже я этого не знаю. Это известно только Фассету. Он все держит под контролем. Он лучший специалист на трех континентах. Если не верите мне, спросите Государственного секретаря. Или Президента, если хотите. В этом доме ничего больше не произойдет.

Джон Таннер сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и посмотрел на агента.

— Вы считаете, что обо всем мне рассказали?

— Я многое еще вам расскажу. Несколько позже.

— Меня это не устраивает!

Коль спокойно ответил на вопросительный взгляд Таннера.

— А какой у вас есть выбор?

— Позову сюда полисмена и начну орать.

— Ну и что? Я предлагаю вам просто успокоиться на несколько часов.

Сколько это может еще длиться? Таннер решил задать ему последний вопрос. Неважно, какой он получит ответ. Его план уже обрел четкие очертания. Но Коль не должен знать о нем.

— Так что мне остается делать?

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Вы, ребята, всегда так говорите, когда начинают грохотать пушки.

— Пушек больше нет. С ними покончено.

— Понимаю. Все кончено… Хорошо. Я… ничего… не делаю. Могу ли я теперь вернуться к своей жене?

— Конечно.

— Кстати, телефон в порядке?

— Да, в полном.

Журналист повернулся, потирая ноющую руку, и медленно спустился в холл.

Никому больше он не доверит это дело.

Он уничтожит «Омегу» своими руками.

11

Эллис сидела на краю кровати, слушая рассказ мужа. Были мгновения, когда она начинала сомневаться: в здравом ли она уме? Она понимала, что такой человек, как ее муж, которому все эти дни приходилось жить на пределе напряжения, может сломаться. Она могла понять, какие мотивы движут поступками людей, которые ей хорошо знакомы. Даже поведение этих маньяков, что напали на их дом, было по-своему логичным. Но то, что сейчас ей рассказывал Джон, было за пределами ее понимания.

— Почему ты согласился? — спросила она.

— Это звучит дико, но я был загнан в угол. У меня не было выбора. Мне пришлось согласиться.

— Ты сам пошел на это? — сказала Эллис.

— Не совсем. Как только я согласился, чтобы Фассет назвал имена, мне пришлось подписать документ, в котором напоминалось о моей ответственности по закону о национальной безопасности. Как только мне стало известно, кто они такие, мне уже некуда было деться. Фассет все это понимал. Продолжать с ними нормальные отношения стало просто невозможным. Но если бы я нарушил слово, меня могли бы привлечь к суду.

— Ужасно, — тихо сказала Эллис.

— Гнусно — вот так будет точнее.

Он рассказал ей о разговорах с Джинни и Лейлой около бассейна. И как Дик Тремьян последовал за ним в гараж. И наконец о том, как Берни стал о чем-то говорить с ним, и в этот момент крик Джаннет поднял на ноги весь дом.

— Он так и не сказал тебе, о чем шла речь?

— Он сказал, что хотел бы предложить мне деньги для банковских операций. Я же обвинил их обоих в том, что они участвуют в «Омеге»… А затем он спас мне жизнь.

— Нет. Минутку. — Эллис выпрямилась. — Когда ты выбежал поправить тент и мы смотрели, как ты бежишь под дождем… А потом раздались выстрелы, и мы все пришли в ужас… Я попыталась выскочить к тебе, но Берни и Лейла остановили меня. Я плакала и пыталась вырваться. Лейла — а не Берни — прижала меня к стене. Внезапно она посмотрела на Берни и сказала: «Ты можешь двигаться, Берни! Действует, Берни!..» Я не поняла тогда, но она прямо приказала ему.

— Жены не посылают своих мужей под дула автоматов.

— Это меня и удивило. Я подумала, хватило бы у меня решимости послать тебя… ради Берни.

И тут Таннер рассказал жене о брошке и о стене, на которой не осталось следов от пуль.

— Но они же были в подвале, дорогой. Они были не снаружи. И не они стреляли в нас! — Эллис остановилась. Воспоминания о пережитом ужасе были непосильны для нее. Она не могла заставить себя продолжать. Вместо этого она рассказала об истерике Джоя, которую тот устроил в гостиной, и о том, что Бетти Кардоне видела их через окно.

— Вот, значит, что с нами происходило, — сказал он, когда она закончила рассказ. — И я не разобрался пока, что это было.

— Но тот человек внизу сказал тебе, что все кончено. Он же сказал тебе эти слова.

— Он мне многое сказал… Но кто же из них? Или все трое?

— Кто? — спросила она.

— «Омега». Речь может идти о парах. Они должны действовать по парам… Но Тремьянов и Кардоне одурманили в машине. Их бросили на Ласситер-роуд… Однако было ли это?

Засунув руки в карманы, Таннер стал мерить шагами комнату. Подойдя к окну, он перегнулся через подоконник, глядя на лужайку внизу.

— Там куча полицейских. Им смертельно скучно. Ручаюсь, что подвала они не видели. Интересно…

Стекло разлетелось вдребезги. Таннер покачнулся, и кровь хлынула ему на рубашку. Вскрикнув, Эллис кинулась к мужу, который медленно опускался на пол.

Снаружи раздался грохот автоматной очереди, но ни одна пуля не попала в окно. Они врезались в стены.

Патрульный в холле вломился в двери и бросился к упавшему Таннеру. Через три секунды в комнату ворвался охранник, стоявший внизу с обнаженным пистолетом. Снизу были слышны голоса. Задыхаясь, вбежала Лейла и кинулась к Эллис и лежащему на полу ее мужу.

— Берни! Сюда, Берни!

Но Остерман не появлялся.

— Положите его на кровать! — рявкнул полисмен, который спустился сверху. — Разрешите, мэм! Разрешите, мы переложим его на кровать!

Остерман еще с лестницы услышал крики.

— Что там, черт возьми, случилось? — Он вошел в комнату. — О Господи!

Когда к Таннеру вернулось сознание, он приподнялся, чтобы осмотреться. Рядом с врачом стоял Маккалиф; Эллис сидела на краю постели. Берни и Лейла стояли у него в ногах, стараясь ободряюще улыбаться ему.

— С вами все будет в порядке. Очень удачно, — сказал врач. — Рана болезненная, но ничего серьезного. Проникающее ранение плеча, вот и все.

— В меня стреляли?

— В вас стреляли, — согласился Маккалиф.

— Кто?

— Этого мы не знаем. — Маккалиф старался скрыть свою ярость, но у него это не получалось. Капитан, вероятно, не сомневался, что его сознательно подвергли унижению; что от него скрывают самую важную информацию. — Но вот что я вам скажу — я собираюсь допрашивать каждого из вас, пусть даже на это уйдет вся ночь, но я выясню, что тут происходит! Вас тут всех водят за нос, но с собой я так поступать не позволю!

— Рана обработана и перевязана, — сказал врач, надевая пиджак. — Вы можете встать и двигаться, как только почувствуете, что у вас есть силы для этого, но только не делайте резких движений, мистер Таннер. У вас там всего лишь дыра. И вы, к счастью, потеряли очень мало крови. — Улыбнувшись, доктор торопливо покинул их. Оставаться дальше ему не имело смысла.

Как только за ним закрылась дверь, Маккалиф отдал всем короткое приказание.

— Будьте любезны подождать внизу. Я хочу остаться наедине с мистером Таннером.

— Капитан, он только что получил ранение, — твердо сказал Берни. — Вы не можете его допрашивать в таком состоянии; я этого не допущу.

— Я офицер полиции при исполнении своих обязанностей и в вашем разрешении не нуждаюсь. Вы слышали врача. Ранение у него не слишком серьезное.

— Ему уже и так досталось! — Эллис посмотрела на Маккалифа.

— Простите, миссис Таннер. Это необходимо. А теперь, будьте любезны…

— Нет, мы не будем! — Остерман оставил жену и подошел к шефу полиции. — Допрашивать надо не только его. Но и вас. Всю вашу проклятую полицию надо вытащить на ковер… Я хотел бы знать, почему не остановилась патрульная машина, капитан! Я слышал ваши объяснения, но не принимаю их!

— Если вы будете продолжать и дальше в том же духе, мистер Остерман, я вызову полицейских, и на вас наденут наручники!

— Да, их-то как раз мне и не хватало!..

— И не искушайте меня! Я уже имел дело с вашей публикой. Я работал в Нью-Йорке, слышишь ты, еврейская морда!

Остерман оцепенел.

— Что вы сказали?

— А зачем вы меня провоцируете? Вы же нарочно меня провоцируете!

— Плюнь, — сказал с постели Таннер. — Не обращай на него внимания, честное слово!

Оставшись наедине с Маккалифом, Таннер сел. Плечо у него болело, но он мог свободно двигать им.

Маккалиф подошел к краю кровати и взялся за ее спинку обеими руками, медленно произнося каждое слово:

— А теперь вы будете говорить. Вы расскажете мне все, что знаете, или я арестую вас по обвинению в утаивании информации, касающейся предумышленного убийства.

— Но ведь убить-то пытались меня!..

— Тем не менее речь идет об убийстве. Убийстве. И неважно, кого пытаются убить: вас или этого здорового еврейского подонка!

— Почему вы так обозлены? — спросил Таннер. — Не потому ли, что отвечаете за действия полиции? Да вы же должны были бы в ногах у него валяться. Я плачу налоги, чтобы содержать вас и ваших людей. А вы… Так-то вы оберегаете мой дом и мою семью.

Маккалиф несколько раз попытался что-то выдавить из себя, но его душил гнев. Наконец он взял себя в руки.

— О’кей. Я знаю, что кое-кому из вас не нравится, как я веду дела. Вы, сукины дети, хотите выставить меня отсюда и посадить какого-то вонючего хиппи, который только что кончил свой паршивый юридический колледж! Так вот, вам удастся это сделать, только если я сам решу уйти отсюда. А я не собираюсь выметаться! Мой послужной список останется чистым! И город этот будет вычищен! Так что выкладывайте, что тут происходит. Если мне потребуется помощь, я получу ее! Но я не могу требовать помощи, пока у меня ничего нет на руках!

Таннер, встав с постели, покачнулся, но, к своему удивлению, тут же пришел в себя.

— Я верю вам. Вы слишком глупы, чтобы врать… И вы правы. Кое-кто не любит вас. Но пока оставим это… Я еще не ответил на ваши вопросы. Но вместо этого я собираюсь отдать вам приказ. Вы будете круглосуточно охранять этот дом, пока я не отменю приказ! Понятно?

— Я не подчиняюсь вашим приказам!

— А этому придется подчиниться. В противном случае, клянусь, что вы появитесь на шестидесяти миллионах телевизионных экранов как типичный пример тупого, необразованного, злобного долбака, представляющего собой угрозу для сил охраны порядка! Я вас с дерьмом смешаю, слышите?! Я добьюсь, чтобы вас лишили пенсии и выкинули из полиции к чертовой матери!

— Вы не посмеете сделать это…

— Посмею! Я сейчас же позвоню на студию и вызову сюда съемочную группу!

Маккалиф уставился в лицо Таннера. Вены на его шее так вздулись, что журналисту показалось, что его собеседника сейчас хватит удар.

— Как я ненавижу вас, подонков! — холодно сказал он. — Со всеми вашими мозгами.

— Как и я вас… Ибо видел вас в деле. Однако теперь это неважно. Садитесь и слушайте.

Через десять минут Маккалиф вылетел из дома прямо под потоки дождя. С грохотом захлопнув за собой дверь, он стал раздавать отрывистые приказания полицейским. Затем, не обращая внимания на небрежные кивки подчиненных, влез в свою машину.

Таннер вытащил из ящика чистую рубашку и неловко натянул ее. Выйдя из спальни, он стал спускаться по лестнице.

Эллис, стоявшая в холле и говорившая с полицейским, увидела его. Она кинулась на поддержку мужу.

— Тут все вокруг заполнено полицией, которая лазает по всем углам. Мне кажется, что их тут целая армия… Я пытаюсь сохранять спокойствие. Но у меня не получается! — Обняв его, Эллис почувствовала повязку под тканью рубашки. — Что нам теперь делать? Кто сможет остановить все это?

— Все будет в порядке… Просто нам надо еще немного подождать.

— Почему?

— Маккалиф сообщил мне кое-какую любопытную информацию.

— Какую?

Таннер увлек Эллис подальше к стене. Он говорил очень тихо, чтобы полицейские не слышали их.

— Те, кто находились около окон подвала, получили ранения. Один — весьма серьезное. Видимо, в ногу. Относительно второго я не уверен, но Берни утверждает, что попал ему в грудь или плечо. Маккалиф отправился повидаться с Тремьянами и Кардоне. Затем он будет мне звонить. Это может занять некоторое время, но он обязательно свяжется со мной.

— Ты сказал ему, что он должен искать?

— Нет. Ничего ему искать не надо. Я просто потребовал проверить их версии относительно того, где они были. Вот и все. Я не хочу, чтобы Маккалиф делал какие-то выводы и принимал решения. Пусть этим занимается Фассет.

Нет, не Фассет будет этим заниматься, подумал Таннер. Когда придет время действовать, он все расскажет Эллис. В последнюю минуту. Поэтому, улыбнувшись ей, он обвил рукой ее талию и выразил желание поскорее освободиться от всех дел и снова заняться с ней любовью.

Телефон зазвонил в десять сорок семь.

— Джон? Это Дик. У меня тут был Маккалиф. — Тремьян тяжело дышал в трубку, но старался сохранять спокойствие. Чувствовалось, что он с трудом держит себя в руках. Я представления не имею, что у вас там случилось. Попытка предумышленного убийства. Боже мой! Да, я и не хочу ничего знать, — это больше, чем я могу вынести! Прости, Джон, но мы уезжаем отсюда. Всей семьей. Я заказал места в «Пан-Ам» на десять утра.

— Куда ты направляешься?

Тремьян не ответил. Таннер снова заговорил:

— Я спрашиваю тебя, куда ты направляешься?

— Прости, Джон… Может, это звучит ужасно, но я не хотел бы говорить об этом даже тебе.

— Думаю, что могу понять это… Хотя сделай нам одолжение. Заверни к нам по пути в аэропорт. Буквально на пять минут.

— Не могу обещать. Пока.

Таннер так крепко сжимал трубку, что сейчас еле разжал пальцы. Он набрал номер полиции Сэддл-Уолли.

— Полицейский участок. Сержант Дейл.

— Капитана Маккалифа, пожалуйста. Говорит Джон Таннер.

— Его здесь нет, мистер Таннер.

— Можете ли вы найти его? Это очень срочно.

— Попробую связаться с ним по рации. Вы будете ждать?

— Нет, просто попросите его как можно скорее позвонить мне. — Таннер дал свой номер телефона и отключился. Маккалиф, должно быть, едет сейчас к Кардоне. Он должен вот-вот оказаться там. Скоро он позвонит. Таннер вернулся в гостиную. Ему нужно было, чтобы Остерманы успокоились.

Это составляло часть его плана.

— Кто звонил? — спросил Берни.

— Дик. Он слышал о том, что тут случилось… Он забирает свою семью и уезжает.

Остерманы переглянулись.

— Куда?

— Не знаю. У них билеты на утренний рейс.

— И он не сказал, куда едет?.. — Берни небрежно поднялся, но не мог скрыть свою обеспокоенность.

— Он не захотел мне говорить.

— Ты именно это имел в виду. — Остерман смотрел на Таннера. — Ты не знаешь, потому что он «не захотел» тебе сказать.

— Думаю, что… А ты по-прежнему считаешь, что мы должны отправиться в Вашингтон?

— Что? — Остерман посмотрел на жену. Она не слышала вопроса Таннера.

— Ты все же считаешь, что мы должны уехать в Вашингтон?

— Да. — Теперь Берни смотрел на Таннера. — Уверен в этом больше, чем когда-либо. Ты нуждаешься в защите. В подлинной защите… Они пытаются убить тебя, Джон.

— Вот это меня и удивляет. Зачем? И меня ли они пытаются убить?

— Что ты хочешь этим сказать? — Лейла, встав, повернулась к Таннеру.

Зазвонил телефон.

Вбежав в кабинет, Таннер сорвал трубку. Это был Маккалиф.

— Слушайте, — тихо сказал Таннер. — Я хочу, чтобы вы точнее описали мне — только точно! — как вел себя Тремьян во время разговора с вами.

— Он был у себя в кабинете.

— Где именно в кабинете?

— Сидел за столом. А что?

— Вставал ли он? Передвигался ли по комнате? Например, встал ли он, чтобы пожать вам руку?

— Нет… Кажется, что нет. Нет, он не делал этого.

— А как его жена? Кто впустил вас?

— Горничная. Жена Тремьяна была наверху. Она себя плохо чувствует. Мы проверяли, она в самом деле вызвала врача.

— Хорошо. Теперь расскажите мне о Кардоне. Где вы их обнаружили?

— Первым делом я поговорил с его женой. Мне отворил двери кто-то из детей. Она лежала на диване, а ее муж был в гараже.

— Где вы говорили с ним?

— Я же сказал вам. В гараже. Но сразу отловить его мне не удалось. Он собирается ехать в Филадельфию. Его отец тяжело болен. И от него требуется, чтобы он обязательно присутствовал.

— В Филадельфию?.. Так где же на самом деле он был?

— Да в гараже, говорю я вам! Он сложил вещи. Он уже сидел в машине. И сказал мне, чтобы я поторапливался. Он хотел уже трогать с места.

— То есть он сидел в машине?

— Именно так.

— Это не показалось вам странным?

— С чего бы? У него отец умирает! И он торопился к самолету. Я все это еще уточню.

Таннер повесил трубку.

Маккалифу не удалось увидеть ни одну из этих пар в нормальных условиях. Никто из них при этом не стоял, никто не сделал ни шагу. У обоих были веские причины не оставаться дома в воскресенье.

Тремьян, сидевший за столом, испуганный и неподвижный.

Кардоне в машине, думающий только о том, чтобы скорее уехать.

Один из них или оба они ранены?

Один или, может быть, оба — «Омега»?

Время шло. Дождь кончился, и теперь задача Таннера упростилась, хотя деревья были еще мокрые.

На кухне он переоделся в одежду, которую взял из спальни: черные брюки, черный свитер с длинными рукавами; убедился, что у него с собой не меньше шести монеток, чтобы звонить. Наконец он прицепил к воротнику свитера тоненький, как карандаш, но сильный фонарик.

Выглянув в двери, он позвал Эллис на кухню. Этого разговора он боялся куда больше того, что ему предстояло. Тем не менее выхода не было. Он понимал, что должен ей все рассказать.

— Что ты собираешься делать?

Таннер прижал ей палец к губам и притянул жену к себе. Они отошли в дальний конец кухни, поближе к дверям в гараж, самый дальний угол от холла. Он тихонько шепнул ей:

— Ты помнишь, я просил доверять мне?

Эллис медленно наклонила голову.

— Мне надо выйти пройтись, просто пройтись. Я встречусь с парой людей, которые помогут мне. Маккалиф был с ними в контакте.

— Почему они не могут прийти прямо сюда? Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты не можешь уйти!

— Практически у меня нет выхода. Все было заранее обговорено, — соврал он ей, догадываясь, что она подозревает его во лжи. — Чуть погодя я позвоню тебе. И ты поймешь, что все в порядке. Но до этого я хочу, чтобы ты сказала Остерманам, что я пошел пройтись… Что я устал, вымотался — все, что хочешь. Очень важно, чтобы они думали, будто ты веришь, что я пошел прогуляться. И что с минуты на минуту я вернусь обратно. Может быть, я только переговорю с людьми, которые ждут меня.

— С кем ты собираешься встречаться? Ты должен мне сказать.

— С людьми Фассета.

Она в упор смотрела на него. Между ними не в первый раз возникла ложь, и она искала его взгляд.

— Ты обязан это сделать? — тихо спросила она.

— Да. — Он с трудом обнял ее, борясь с желанием остаться, и быстро вышел через кухонную дверь.

Снаружи он неторопливо миновал свои владения, стараясь, чтобы полицейские по обе стороны дома не заметили его, пока он не окажется там, откуда его уже не будет видно. И тут, убедившись, что никто не смотрит ему вслед, он исчез в лесу.

Он описал широкий круг к западу от дома, пустив в ход узкий лучик фонарика, чтобы не наткнуться на препятствие. Влажная земля цепляла его за ноги, но, наконец, он увидел огни на заднем дворе своего соседа Скенлана — в трехстах футах от границы его владений. Он промок до нитки, когда, поднявшись на заднее крыльцо дома, позвонил в двери.

Минут через пятнадцать — прошло времени больше, чем он предполагал, — он уже сидел в салоне «мерседеса» Скенлана и включил двигатель. На поясе у него был скенлановский «смит и вессон» со вставленной обоймой, три запасные обоймы он распихал по карманам.

Таннер повернул налево по Орчард-драйв, направляясь к центру городка. Уже было заполночь, и он несколько выбивался из намеченного расписания.

Он еще раз быстро перебрал мысленно все свои действия и прислушался к своему самочувствию. Он никогда не считал себя уж очень смелым человеком. И все его поступки были продиктованы мгновенным импульсом. И теперь он явно не чувствовал прилива храбрости. Им владело одно лишь отчаяние.

Это было странно. Его страх, глубоко укоренившийся ужас, в котором он жил последние несколько дней, как-то уравновесился родившимся в нем гневом. Гневом из-за того, что кто-то что-то вытворял с ним. Больше он этого никому не позволит.

Сэддл-Уолли был пустынен, главную улицу слабо освещали отблески люминесцентных ламп, и витрины магазина представляли собой образ изобилия, свойственного этому месту. Не было ни неоновых реклам, ни бегущих огней, все было выключено.

Таннер проехал мимо «Виллидж-Паб» и стоянки такси, сделал крутой поворот и припарковался. Общественный телефон оказался как раз рядом с «мерседесом». Он поставил машину так, чтобы иметь возможность осмотреть прилегающий район. Перейдя через улицу, он сделал первый звонок.

— Тремьян, это Таннер. Молчи и слушай меня… С «Омегой» все кончено. Она прекратила свое существование. Мне об этом сообщили. Сообщили и Цюриху. Мы устроили тебе последнее испытание, и ты провалился, Трудно было себе представить большую глупость! Сегодня отдаю тебе завершающий приказ. В два тридцать быть у вокзала на Ласситер-роуд. И не пытайся звонить мне домой. Я звоню тебе из города. Я возьму такси, чтобы добраться туда. Благодаря вам за моим домом наблюдают! Будь у старого вокзала в два тридцать и возьми с собой Вирджинию. «Омега» рухнула! Если хочешь остаться в живых, выполни это распоряжение… В два тридцать!

Таннер повесил трубку. Следующий — Кардоне.

— Бетти? Это Таннер. Слушай внимательно. Свяжись с Джоем и скажи ему следующее: с «Омегой» покончено. Меня не волнует, как ты найдешь его, но он должен быть здесь. Это приказ из Цюриха. Скажи это ему!.. «Омега» разгромлена. Вы все вели себя как полные идиоты. Вывести из строя мои машины было сущей глупостью. Сегодня вечером я отдаю завершающий приказ у старого вокзала на Ласситер-роуд. Чтобы вы с Джоем были там! Вас ждет Цюрих. И не пытайтесь перезванивать мне! Я говорю не из дома. Мой дом под наблюдением. Я воспользуюсь такси. Помни. На Ласситер-роуд — и скажи Джою.

Таннер снова повесил трубку. Третий его звонок был к себе домой.

— Эллис? Все отлично, дорогая. Беспокоиться не о чем. Стоп, помолчи! Позови Берни к телефону… Эллис, никаких вопросов! Позови Берни к телефону!.. Берни, это Джон. Прости, что беспокою тебя, но приходится. Я знаю, кто входит в «Омегу», но мне нужна твоя помощь. Я звоню из Виллиджа. Потом мне потребуется машина… Не сейчас, а позже. Я не хочу, чтобы меня тут видели. Я возьму такси. Встреть меня у вокзала на Ласситер-роуд в два тридцать. Сверни вправо от шоссе и поезжай к востоку по Орчард-драйв — она поворачивает к северу — примерно с милю. Ты увидишь большой пруд, огороженный белой изгородью. На другой стороне — Ласситер-роуд. Проедешь по ней пару миль, и ты увидишь старый вокзал… Все кончено. Я возьму там «Омегу» в половине третьего. И ради Бога, не ругай меня! Верь мне! Никому не звони и ничего не делай. Только будь там!

Таннер повесил трубку, открыл дверцу и направился к «мерседесу».

12

Он стоял в темном подъезде магазина игрушек. Ему пришло в голову, что «мерседес» Скенлана знают в Виллидже. Тремьянам, Кардоне и, может быть, даже Остерманам известно, что Скенлан — его ближайший сосед. Хотя это может и пойти ему на пользу. Если кто-то предположит, что он одолжил машину, напрашивается и другой вывод — что он где-то поблизости от нее. И следовательно, теперь ему ничего не остается делать, как только ждать, пока не пробьет два, после чего двигаться в Ласситер-роуд.

Ждать в центре поселка, чтобы увидеть, кто явится искать его, кто попытается остановить его перед этой встречей. Какая из пар? Или появятся все трое? Ибо «Омега» теперь перепугана. Было сказано то, чего она и представить себе не могла: тайна вышла наружу.

«Омега» может попытаться остановить его. Если все, что говорил Фассет, правда, то ей ничего другого не остается. Перехватить его прежде, чем он окажется у старого вокзала.

Он посмотрел в оба конца улицы. В поле его зрения попали только четверо. Пара, прогуливавшая далматинского пса, одинокий человек, вышедший на свежий воздух, и водитель, спящий на переднем сиденье своего такси.

С восточной стороны Таннер заметил фары медленно приближающегося автомобиля. Скоро он увидел, что это его собственный фургон. Он вжался в проем неосвещенного подъезда.

За рулем была Лейла Остерман. Одна.

У Таннера забилось сердце, участился пульс. Что ему теперь делать? Ему никогда не приходило в голову, что в кризисные минуты пары могут действовать по отдельности. И тем не менее Лейла была одна! И если Остерман захочет взять его семью в заложники, ничего нельзя будет сделать! Остерман был одним из тех, кого защищали, а не тем, за кем шла охота. Он свободно может передвигаться, оставляя сообщения о том, куда он направляется. И если он сочтет это необходимым, он может заставить Эллис и детей отправиться с ним!

Лейла поставила фургон перед пабом, вышла и быстро направилась к стоянке такси, где потрясла за плечо спящего водителя. Они тихо переговорили несколько секунд, Таннер не слышал, о чем шла речь. Лейла тут же вернулась к пабу и зашла внутрь. Таннер остался в подъезде, пересчитывая мелочь в кармане и ожидая ее возвращения. Ожидание было мучительным. Он должен добраться до телефона. Он должен связаться с полицией! Он должен убедиться, что его семья в безопасности!

Наконец она появилась, села в фургон и двинулась. Проехав пять или шесть кварталов к западу, она повернула направо, и машина исчезла.

Таннер побежал через улицу к телефонной будке. Бросив дайм, он набрал номер.

— Алло?

Слава Богу! Это была Эллис!

— Это я…

— Где ты?..

— Теперь это неважно. Все идет отлично… С тобой все в порядке? — Он слушал очень внимательно, стараясь уловить хоть одну фальшивую нотку.

— Конечно, в порядке. Мы ужасно волнуемся из-за тебя. Чем ты там занимаешься?

Интонация у нее был естественной. Все было в порядке.

— У меня нет времени. Я хочу…

Она прервала его.

— Лейла поехала искать тебя. Ты делаешь ужасную ошибку… Мы переговорили. Мы с тобой ошибались, дорогой. Очень ошибались. Берни обеспокоен, и он думает…

Он прервал ее. Он не имел права тратить впустую ни одной секунды ни на Остерманов, ни на нее.

— Я вынужден прервать разговор. Делай все, что я тебе сказал. Оставайся рядом с охраной. Не позволяй ей отходить слишком далеко!

Прежде, чем она успела ответить, он рывком повесил трубку на рычаг. Необходимо связаться с полицией. Сейчас на счету каждая минута. В трубке раздалось:

— Полиция. Говорит Дженкинс.

Значит, в полицию Сэддл-Уолли вернулся хоть один человек, знающий об «Омеге» не понаслышке. Маккалиф выполнил свое обещание.

— Полиция, — терпеливо повторил патрульный.

— Это Джон Таннер.

— Господи, куда вы запропастились? Мы с ног сбились в поисках!

— Вы меня не найдете. Пока я сам этого не захочу… А теперь слушайте меня! В доме двое полицейских — и я хочу, чтобы они находились рядом с моей женой. Чтобы ее ни на секунду не упустили из-под наблюдения! И детей! Ни на секунду! Никто из них не должен оставаться наедине с Остерманами!

— Конечно! Мы это знаем! А теперь — где вы? Перестаньте делать глупости, черт побери!

— Я позвоню вам попозже. И не пытайтесь выяснять, откуда я звоню. Я объявлюсь.

Закончив разговор, он приоткрыл дверь будки в поисках лучшего наблюдательного поста, чем подъезд магазина. Он направился обратно через улицу. Водитель такси по-прежнему спал.

Внезапно Таннер услышал рев мотора. За спиной его возникли размытые очертания машины с выключенными фарами. Она возникла словно бы из ниоткуда и летела с дикой скоростью; ее целью был он. Он успел прыгнуть на ближайший тротуар, лишь на фут опередив пронесшуюся машину, и кинулся за угол, чудом избежав столкновения.

В ту же секунду он почувствовал ужасный удар по левой ноге. Раздался пронзительный звук тормозов. Упав, Таннер перекатился через голову и увидел, как черная машина, впритирку миновав «мерседес», умчалась вниз по Уоллей-роуд.

Боль в ноге сразу сделалась невыносимой; ныло и болело плечо. Только бы не лишиться способности передвигаться! Он должен двигаться!

Водитель такси подбежал к нему.

— Что случилось?

— Помогите мне, пожалуйста, подняться…

— Конечно! Конечно! Вы в порядке?.. Этот парень, должно быть, крепко перебрал. О черт! Он же мог убить вас! Хотите, я вызову врача?

— Нет. Нет. Не стоит.

— Я сейчас добегу до телефона. Я вызову полицию! Они сию же секунду доставят врача!

— Нет. Нет, не надо! Я в полном порядке… Просто помогите мне сделать несколько шагов. — Было мучительно больно, но Таннер выяснил, что двигаться может. Это было важно. Боль его не волновала. Его ничего не волновало, кроме «Омеги». И «Омега» теперь была полностью разоблачена!

— Лучше я все же вызову полицию, — сказал водитель такси, поддерживая Таннера под руку. — Этого клоуна скорее всего надо перехватить по дороге.

— Нет… Номера ведь я не заметил. Я даже не обратил внимания, какой марки у него машина. Так что толку не будет.

— Пожалуй, в самом деле. Пусть этот сукин сын врежется в дерево.

— Ага. Это верно. — Таннер уже мог двигаться самостоятельно. С ним все будет в порядке.

На другой стороне улицы у стоянки такси зазвонил телефон.

— Это мне… Вы доберетесь?

— Конечно. Спасибо вам.

— Субботний вечер. За всю смену, скорее всего, и будет только один этот звонок. В субботу вечером дежурит только одна машина, да и той многовато. — Водитель поспешил к телефону. — Удачи, приятель! Так вы уверены, что врач не нужен?

— Совершенно. Спасибо.

Они видел, как водитель записал адрес, а потом услышал, как тот повторил его.

— Тремьян. Пичтри-лейн, шестнадцать. Буду через пять минут, мэм. — Повесив трубку, он обратил внимание на Таннера, наблюдавшего за ним. — Как вам это нравится? Она хочет отправиться в мотель при аэропорту Кеннеди. С чего это она решила путешествовать на ночь глядя?

Таннер был растерян. У Тремьянов были две своих машины… Неужели Дик проигнорировал его приказ встретиться на Ласситер-роуд? Или, подрядив единственное ночное такси в Сэддл-Уолли, Тремьян решил удостовериться, что Таннеру не добраться до места?

Все было возможно.

Таннер захромал по аллее, направляясь обратно к пабу. Неподалеку была муниципальная стоянка, и в случае необходимости отсюда ему удастся ускользнуть незамеченным. Остановившись в аллее, он стал массировать ноющую ногу. Ему нужны все силы, чтобы выдержать еще больше часа. Стрелки часов показывали ноль сорок пять. Еще час — и он отправится к вокзалу. Может быть, вернется и та черная машина. Возможно, появится кто-то еще.

Ему захотелось закурить, но он решил не чиркать спичкой рядом с улицей. Можно скрыть в ладонях тлеющий огонек сигареты, но не вспышку спички. Он зашел ярдов на десять в глубь аллеи и там закурил. Ему стали слышны какие-то звуки. Шаги?

Он осторожно стал пробираться к выходу на Уоллей-роуд. Поселок был пуст. Слабые звуки доносились лишь из паба. Затем дверь его открылась, и вышли трое: Джим и Нэнси Лумисы с человеком, которого он не знал. Он разочарованно хмыкнул про себя.

Вот он стоит здесь, Джон Таннер, уважаемый директор службы новостей компании «Стандарт мючуэл», скрываясь в темной аллее — грязный, промокший, с пулевой раной в плече и с огромным синяком на ноге, после того как ночной водитель пытался его убить, — беззвучно наблюдая, как Джим и Нэнси покидают ресторанчик. Джим Лумис. «Омега» лишь коснулась его, но он так никогда и не узнает об этом.

С западного конца Уоллей-роуд, где она вливается в шоссе номер пять, тихо подъехал автомобиль, который двигался со скоростью не больше десяти миль в час. Похоже, что водитель искал кого-то или что-то на Уоллей-роуд.

Это был Джой.

Он не поехал в Филадельфию. Не было никакого умирающего отца в Филадельфии! Кардоне бессовестно врал.

Для Таннера это не было открытием.

Прижавшись спиной к стене, Джон постарался стать как можно более незаметным, но у него была высокая, крупная фигура. Лишь для того, чтобы чувствовать себя в безопасности, он вытащил из-за пояса пистолет. Если нужно, он убьет Кардоне.

Когда машина была от него не далее чем в сорока футах, его остановили два коротких резких звука — другой автомобиль показался с противоположной стороны. Кардоне тоже замер.

Вторая машина быстро приближалась.

Это был Тремьян. Когда он проезжал мимо, Таннер успел увидеть, что лицо его искажено страхом.

Юрист приблизился к Кардоне, и они обменялись несколькими быстрыми тихими фразами. Таннер не мог разобрать слов, но видел, что во время краткого разговора обоими владело большое возбуждение. Тремьян развернулся и уехал в том же направлении, откуда прибыл.

Таннер расслабил нывшие мышцы. Теперь он должен учитывать каждую мелочь. Все, что он знал, и еще более то, что ему не было известно. «Омега» плюс кто-то еще, прикинул он. Кто был в том черном автомобиле? Кому так хотелось покончить с ним?

Теперь не имело смысла дальше заниматься этой проблемой. У него выработан четкий план. Он остановится в нескольких сотнях ярдов от вокзала на Ласситер и будет ждать, пока «Омега» не заявит о себе.

Миновав аллею, он направился к своей машине. И тут застыл как вкопанный.

С его машиной было что-то не в порядке. В слабом свете уличных фонарей он видел, что задок ее опустился почти до земли. Хромированный бампер висел лишь в нескольких дюймах над мостовой.

Вытаскивая фонарик, он кинулся к «мерседесу». Обе задние шины были проколоты, и вся масса автомобиля держалась только на металлических дисках. Согнувшись, он увидел на покрышках два ножевых разреза.

Как? Когда? Он не отходил от машины дальше, чем на двадцать ярдов! Улица была совершенно пустынна! Никого! Никто не мог незамеченным подкрасться к «мерседесу»!

Разве что в те несколько минут, что он скрывался в аллее. Когда он закуривал и, прижавшись к стене, наблюдал за Тремьяном и Кардоне. В те секунды, когда ему показалось, что он слышит чьи-то шаги.

Покрышки были разрезаны всего лишь минут пять тому назад!

«Спокойно!» — подумал Таннер. Игры вокруг него не прекратились! «Омега» идет за ним по пятам. Она знает. Она знает о каждом его намерении! Она ни на секунду не спускает с него глаз!

Что там Эллис начала говорить по телефону? Берни… что? Он двинулся к телефонной будке, вынимая последний дайм. Пересекая улицу, он вытащил пистолет из кармана и внимательно огляделся. Тот, кто разрезал покрышки, может быть, затаился где-то поблизости.

— Эллис?

— Ради Бога, дорогой, возвращайся домой!

— Чуть погодя. Честное слово, у меня все в порядке. Абсолютно… Я просто хотел тебя спросить. Это очень важно.

— Самое важное, чтобы ты был дома!

— Ты говорила раньше, будто Берни что-то решил. Что именно?

— Ох… Когда ты позвонил в первый раз, Лейла поехала искать тебя, а Берни не хотел оставлять нас одних. Но он боялся, что ты не послушаешь ее, и, так как полиция нас охраняет очень тщательно, он решил сам поехать искать тебя.

— Он взял «триумф»?

— Нет. Он воспользовался машиной одного из полицейских.

— Ясно! — Таннер старался сдерживаться, разговаривая по телефону, но тут не выдержал. Большая черная машина, неизвестно откуда появившаяся! «Плюс один» обрел реальные очертания. — Он вернулся?

— Нет. Хотя Лейла уже здесь. Она думает, что он просто заблудился.

— Я перезвоню тебе. — Таннер повесил трубку. Конечно, Берни «заблудился». Он еще не успел вернуться. Во всяком случае, если Таннер скрывался в аллее, пока ему резали покрышки.

Теперь он понимал, что как бы там ни было, но ему надо добраться до Ласситер-роуд. Добраться и расположиться там прежде, чем кто-то из «Омега» остановит его или выяснит, где он находится.

Ласситер-роуд тянулась к северо-западу, примерно в трех милях от центра поселка. Вокзал был еще в паре миль. Он пойдет пешком. Это было все, что он мог сделать.

На подгибающихся ногах он старался идти как можно быстрее. Никто не следовал за ним.

Ему пришлось сделать дугу, чтобы оказаться на северо-западной окраине городка — здесь уже не было тротуаров, а только простирались лужайки. Теперь Ласситер-роуд была не так уж и далеко. Дважды ему приходилось ложиться на землю, когда мимо проезжали машины, хотя водители смотрели только на дорогу перед собой.

Наконец, пробравшись сквозь заросли, которые окаймляли газон, смахивающий на его собственный, он выбрался на Ласситер-роуд.

Ковыляя по ее выщербленной поверхности, он свернул налево, и начался последний этап его путешествия. По его подсчетам, ему надо было одолеть милю-полторы. Если выдержит нога, он окажется у старого вокзала минут через пятнадцать. Если нога откажет, придется двигаться медленнее, но он все же туда доберется. На его часах было без двадцати два. Время еще есть.

«Омега» не явится туда заблаговременно. Ей это ни к чему. Она — или они — не знает, что там ждет.

Ковыляя по дороге, Таннер понял, что чувствует себя куда лучше — в большей безопасности, — если держит в руках пистолет Скенлана. У себя за спиной он увидел проблески. Фары в трехстах или в четырехстах ярдах. Он вломился в лес, стеной стоявший вдоль дорога, и лег ничком на сырую землю.

Мимо него медленно проехала машина. Он сразу узнал тот самый черный лимузин, который чуть не сбил его на Уоллей-роуд. Водителя он не разглядел; да это и невозможно было сделать при отсутствии уличного освещения.

Когда машина скрылась из виду, Таннер вернулся на дорогу. Он предпочел бы двигаться под прикрытием леса, но это было невозможно. По открытому пространству он шел куда быстрее. Прихрамывая, он заковылял дальше, прикидывая, стоит ли черный полицейский автомобиль уже у дома на Орчард-драйв, 22. И не был ли его водителем писатель по фамилии Остерман.

Он одолел примерно с полмили, когда снова увидел огни, но теперь уже перед ним. Он кинулся в кусты, моля Бога, чтобы его не заметили, и спустил предохранитель.

Автомобиль приближался на хорошей скорости. Кто бы им ни управлял, чувствовалось, что он возвращался в поисках кого-то.

Его ли ищут?

Или Лейлу Остерман?

Или идет поиск Кардоне, у которого нет в Филадельфии умирающего отца? Или Тремьяна, который отнюдь не собирается в мотель при аэропорте Кеннеди?

Встав, Таннер продолжал движение, сжимая в руке пистолет, хотя нога почти подламывалась под ним.

Одолев поворот дороги, он наконец оказался на месте. Чудом сохранившийся уличный фонарь освещал выщербленные стены старого вокзала. Вьющиеся растения оплетали стены с отлетевшей штукатуркой, а вокруг валялись сгнившие куски деревьев. В трещинах фундамента гнездились какие-то уродливые побеги.

Здесь не было ни порывов ветра, ни потоков дождя, и тишину нарушал лишь ритмичный стук капель, скатывающихся с листьев и веток: шторм окончательно выдохся.

Он стоял на краю запущенной и заросшей бурьяном стоянки машин, прикидывая, где бы ему расположиться. Было уже почти два часа ночи, и ему надо было найти надежное укрытие. В самом здании вокзала! Возможно, ему удастся пробраться внутрь. Он заковылял сквозь заросли, шурша галькой.

Слепящий свет резанул его по глазам, и он инстинктивно кинулся вперед. Он перекатился через раненое плечо, но не почувствовал боли. Мощные фары осветили окрестности вокзала, и он слышал, как автоматная очередь эхом отдается от его стен. Пули врезались в землю рядом с ним и свистели над головой. Уходя от них в сторону, он еще несколько раз перекатился, почувствовав, что одна из пуль задела его левую руку.

Оказавшись на краю гравийной дорожки, он прицелился в источник света и несколько раз торопливо нажал курок. Фары погасли, и он услышал крик боли. Таннер продолжал нажимать спусковой крючок, пока обойма не опустела. Он попытался залезть левой рукой в карман за новой обоймой, но она его не слушалась.

Снова наступила тишина. Он положил пистолет и неловко вытащил вторую обойму, пустив в ход правую руку. Взявшись зубами за горячее дуло и обжигая зубы, он засунул полную обойму и защелкнул ее.

Таннер лежал и ждал какого-то движения со стороны врага. Или звука. Но ничего не происходило.

Он медленно поднялся; левая рука безвольно висела вдоль туловища. Прямо перед собой он держал пистолет, готовясь нажать курок при малейшем движении в траве.

Ничего не произошло.

Таннер двинулся к дверям станции, держа пистолет на изготовку и осторожно пробуя ногой землю, делая очередной шаг, чтобы не упасть из-за неожиданного препятствия. Оказавшись рядом с закрытыми дверями, он понял, что, если они заколочены, ему не удастся их вышибить. Тела он почти не чувствовал. Силы его были на исходе.

Тем не менее он уперся спиной в створки дверей, и тяжелая их рама с громким скрипом слегка приоткрылась. Таннер чуть повернул голову, прикинув, что щель оказалась шириной не больше трех или четырех дюймов. Древние петли были все изъедены ржавчиной. Он вдавил правое плечо в филенку дверей, и они поддались, пропустив Таннера в темноту, скрывавшую прогнивший пол станции.

Там же, где стоял, он опустился на пол и полежал несколько секунд. Двери станции теперь были открыты на три четверти, а верхняя их часть едва держалась на петлях. Уличный фонарь ярдах в пятидесяти освещал обстановку. Другим источником света были провалы и проломы в крыше.

Внезапно Таннер, прижимавшийся ухом к полу, услышал скрип. Ошибиться было невозможно — кто-то двигался по прогнившим половицам. Он попытался повернуться и приподняться. Но опоздал. Он почувствовал резкий удар по основанию черепа. Теряя сознание, успел увидеть чьи-то ноги. Одна из них была забинтована.

Он безвольно обмяк на полу, но прежде, чем его поглотила темнота, он увидел над собой лицо.

И Таннер понял, что наконец он нашел «Омегу».

Это был Лоренс Фассет.

13

Он не представлял себе, сколько времени был без сознания. Пять минут? Час? Он никак не мог сообразить, потому что не видел циферблата и не мог поднять левую руку, чтобы взглянуть на часы. Он лежал лицом вниз на грубом выщербленном цементном полу полуразрушенного станционного здания. Голова у него раскалывалась, и он чувствовал, как течет струйка крови из раны на руке.

Фассет!

Вот кто манипулировал им.

«Омега».

Пока он лежал, в голове у него всплывали отдельные отрывки прошлых разговоров.

«…Мы должны встретиться… Наши жены должны встретиться…»

Но жена Лоренса Фассета погибла в Восточном Берлине. Была убита в Восточном Берлине. Этот факт Таннер помнил очень хорошо.

И было что-то еще. Что-то, имеющее отношение к передаче Вудворда. К передаче, в которой год назад шла речь о ЦРУ.

«…Я был тогда в Штатах. И видел ее».

Но он не мог быть тогда в Штатах. В Вашингтоне Фассет сказал, что год назад он был на югославской границе: «…сорок пять дней занудных переговоров. В полевых условиях». Поэтому он и вышел на контакт с Джонни Таннером, солидным незапятнанным директором отдела новостей «Стандарт мючуэл», обитателем тех мест, где расположился «Порванный ремень».

Имелись еще кое-какие противоречия — они не бросались в глаза, но тем не менее были. Теперь они ему не пригодятся. Жизнь его подошла к концу в развалинах старого вокзала.

Чуть повернув голову, он увидел стоящего над ним Фассета.

— Нам пришлось испытать немало хлопот из-за вас. Стреляй вы чуть получше, на вашем счету уже был бы первостатейный труп. Мертвый герой, но, думаю, от такого ранения он тоже скоро отдаст концы… Что делать! Он входит в состав ячейки и должен понимать высокую цену своей жертвы. Как видите, я вам не врал. Мы фанатики. Мы обязаны быть такими.

— И что теперь?

— Мы ждем остальных. Должны прибыть еще один или двое из ваших друзей. И тогда все будет кончено. Боюсь, что и им, и вам придется расстаться с жизнью. И Вашингтон получит свою «Омегу». И может быть, полевого агента по имени Фассет поощрят очередной благодарностью в приказе. И не исключено, что в один прекрасный день они сделают меня начальником Оперативного отдела.

— Вы предатель. — Рядом с правой рукой Таннера лежала густая тень, в которой его пальцы что-то нащупали. Это был отломанный кусок покрытия, примерно двух футов в длину и в дюйм шириной. Неловко, морщась от боли, он сел, незаметно подтянув его поближе к себе.

— С моей точки зрения — ни в коем случае. Можно считать меня отступником. Но не предателем. И не стоит углубляться в эту тему! Вам не понять нас, нашу идеологию. А вот я считаю, что предатели — это вы. Все вы. И если посмотреть…

Таннер вцепился в кусок дерева и изо всех оставшихся сил ударил по забинтованной ноге перед собой. Он услышал звериный вопль. Повязка треснула и съехала с ноги. Приподнимаясь, он ударил головой Фассету в пах и перехватил его руку с пистолетом. Фассет яростно вскрикивал. Правой рукой Таннер схватил кисть агента, но его левая рука, обмякшая, безвольно висела вдоль туловища. Рывком он оттолкнул Фассета к стене и нажал пяткой на его раненую ногу, снова и снова нанося удары по ней.

Таннеру, наконец, удалось выбить у противника пистолет, но он упал на пол и откатился к дверям, где и остался лежать в полоске света. Сдавленный стон Фассета, который, скорчившись, сполз вдоль стены, нарушил мертвенную тишину здания.

Кинувшись за пистолетом, Джон успел схватить его и зажать в руке. Все его тело кричало от боли, когда он приподнялся, и по руке струилась кровь.

Фассет был почти без сознания, судорожно втягивая в себя воздух. Таннер хотел, чтобы он остался в живых, потому что ему нужна была живая «Омега». И он вспомнил о подвале, об Эллис и детях, прижимавшихся к стене и, тщательно прицелившись, дважды выстрелил — один раз в массу из крови и плоти, что представляла собой рана Фассета, а другим выстрелом он раздробил ему коленную чашечку…

Таннер бессильно прислонился к дверному косяку, придерживаясь за него. Морщась от боли, посмотрел на часы: два тридцать семь. Прошло семь минут после времени, назначенного для появления «Омеги».

Никто еще не появился. Один из «Омеги» корчится на полу в здании вокзала; другой лежит в высокой мокрой траве за стоянкой для машины.

Он попытался прикинуть, кто бы это мог быть?

Тремьян?

Кардоне?

Остерман?

Оторвав часть рукава, Таннер попытался перетянуть рану на руке. Хоть бы прекратилось кровотечение! В таком случае, он сможет добраться через старую стоянку до прожектора, который разбил выстрелом.

Но у него ничего не получилось и, потеряв равновесие, он упал на пол спиной. Он не в лучшем состоянии, чем Фассет. Жизни их обоих угаснут тут. В строениях старого вокзала.

Издалека стало доноситься какое-то завывание; Таннер не мог понять, то ли это игра его утомленного воображения, то ли вой раздается на самом деле. На самом деле! Он становился все громче.

Сирены. И теперь он услышал шум моторов. Скрип тормозов по гравию и по мокрой грязи.

Таннер приподнялся, опираясь на локоть. Изо всех сил он пытался встать хотя бы на колени — и этого хватит. Тогда он сможет ползти. Ползти к дверям.

Лучи фар скользнули через проем и по осыпавшейся штукатурке. Затем раздался голос, усиленный мегафоном.

— Это полиция! Здесь же и федеральные власти! Если у вас есть оружие, выкиньте его через двери и выходите с поднятыми руками!.. Если вы взяли Таннера в заложники, немедленно освободите его! Вы окружены. Скрыться вам не удастся!

Таннер пытался издать какой-то звук, подползти к дверям. Снова раздался тот же голос.

— Мы повторяем. Выбросьте оружие.

Таннер услышал еще чей-то голос, помимо того, кто говорил в мегафон.

— Сюда! Направьте сюда свет! К этой машине! Вот сюда, в траву!

Кто-то из прибывших нашел другого из «Омеги».

— Таннер! Джон Таннер! Вы внутри?

Таннер дополз до порога и перевалился через него, закрыв глаза от яркого света прожектора.

— Вот он! Боже, вы только посмотрите на него!

Таннер сделал движение вперед. Подбежавший Дженкинс успел поддержать его.

— Вы пришли в себя, мистер Таннер? Мы перевязали вас, как могли. Хватит до прибытия «скорой помощи». Посмотрите, можете ли вы передвигаться. — Дженкинс придержал Таннера за пояс и помог ему подняться на ноги. Двое остальных полицейских выносили Фассета.

— Это он… Это «Омега».

— Мы знаем. Вы совершенно потрясающий человек. Вам удалось сделать то, что никому не удавалось за пять лет работы. Вы передали нам в руки «Омегу».

— Там есть кто-то еще. Вон там… Фассет сказал, что там был его помощник…

— Мы нашли его. Он мертв. Он остался лежать там же. Хотите посмотреть, кто это был? Когда-нибудь будете рассказывать своим внукам.

Таннер посмотрел на Дженкинса и, помолчав, ответил:

— Да. Да, я хотел бы. Думаю, что я уже знаю.

Они прошли сквозь высокую поросль травы. Таннер испытывал и возбуждение, и отвращение перед минутой, когда он увидит второго члена «Омеги». Он надеялся, что Дженкинс его понимает и станет свидетелем, который поведает об ужасной стороне деятельности «Омеги».

О предательстве, любви и преданности.

Дик. Джой. Берни.

Несколько человек уже обследовали черную машину с разбитыми фарами. Рядом с дверцей лицом вниз что-то лежало. Несмотря на темноту, Таннер увидел крупное тело этого человека.

Дженкинс включил фонарик и перевернул мертвеца лицом кверху. Луч упал на его лицо.

Таннер застыл на месте.

Загадочным мертвецом, лежавшим в траве, был капитан Альберт Маккалиф.

С края стоянки подошел и переговорил с Дженкинсом полицейский.

— Они хотят подъехать.

— Почему бы и нет. Тут все проверено, и им ничего не угрожает. — Дженкинс не пытался скрыть презрения в голосе.

— Сюда! — крикнул Макдермотт нескольким людям, стоявшим в тени по другую сторону стоянки.

Таннер видел, как к ним медленно и неохотно двинулись три высокие фигуры.

Берни Остерман, Джой Кардоне, Дик Тремьян.

С помощью Дженкинса он приподнялся с травы, сделав шаг в сторону от трупа участника «Омеги». Четверо друзей стояли лицом к лицу, и никто не знал, что сказать.

— Идемте, — сказал Таннер Дженкинсу. — Прошу прощения, джентльмены.

Глава четвертая

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОЛДЕНЬ

1

В Сэддл-Уолли, Нью-Джерси, стоял воскресный день. Две патрульные машины, как обычно, ездили по улицам поселка, и полицейские, сворачивая на его тенистые улочки, улыбались детишкам и приветственно махали руками обитателям домов, занятых своими воскресными хлопотами. Небольшие пикапчики иностранного производства и большие сверкающие лимузины загружались клюшками для гольфа и теннисными ракетками. Сияло солнце, и листья, промытые недавним дождем, шелестели под порывами легкого ветерка.

Сэддл-Уолли просыпался, готовясь встретить прекрасное июльское воскресенье. Беспрерывно звонили телефоны, намечались планы, выкладывались извинения за происшествия прошедшего вечера. Их встречали добродушным смехом — да какого черта, ведь был субботний вечер. В Сэддл-Уолли, Нью-Джерси, быстро забывали все субботние происшествия.

Темно-синий «седан» последней модели с белоснежными колпаками на колесах подъехал к дому Таннеров. Таннер поднялся с дивана и, морщась от боли, доковылял до окна. Верхняя часть груди и вся левая рука были в бинтах. Так же выглядела и левая нога от бедра до лодыжки.

Из окна Таннер увидел двух человек, которые по дорожке шли к его дому. В одном он узнал патрульного Дженкинса — но только со второго взгляда. На этот раз Дженкинс был не в полицейской форме. Сейчас он походил на типичного обитателя Сэддл-Уолли, банкира или правительственного чиновника. Второго Таннер не знал. Он никогда раньше не видел его.

— Они пришли, — крикнул он в строну кухни. Выйдя оттуда, Эллис остановилась в холле. Одета она была по-домашнему, в брюки и рубашку, но по выражению ее глаз он видел, как она сосредоточена.

— Думаю, что нам надо с этим смириться. Няня гуляет с Джаннет. Рей в клубе… И я предполагаю, что Берни с Лейлой уже в аэропорту.

— Если они успели туда вовремя.

Раздался звонок, и Эллис пошла к дверям.

— Садись, дорогой. Врач сказал, что тебе не надо переутомляться.

— О’кей.

Вошли Дженкинс и его спутник. Эллис принесла кофе, и все четверо расселись друг против друга: Таннеры на диване, а Дженкинс и человек, которого он представил как Гровера, в креслах.

— Кажется, это я с вами говорил в Нью-Йорке, не так ли? — спросил Джон.

— Да, это был я. Я представляю Управление. Как и Дженкинс. Он был направлен сюда полтора года назад.

— Вы очень убедительно исполняли роль полисмена, мистер Дженкинс, — сказала Эллис.

— Это было нетрудно. Тут прекрасное местечко и очень приятные люди.

— Я думаю, что тут прежде всего местечко, где обитал «Порванный ремень». — Таннер не скрывал своей враждебности. Пришло время для объяснений. И он хотел получить их.

— И это, конечно, тоже, — мягко согласился Дженкинс.

— Тогда вам бы лучше сразу все выложить.

— Очень хорошо, — сказал Гровер. — Итог я могу подвести в нескольких словах. «Разделяй и убивай». Таким мог быть девиз «Омеги». Его-то и придерживался Фассет.

— Значит, это в самом деле был Фассет. И я думаю, что он действовал под своим настоящим именем.

— Так и было. В течение десяти лет Лоренс Фассет был одним из лучших оперативников в Управлении. Предан делу, прекрасный послужной список. А затем с ним что-то случилось.

— Он продался.

— Не так просто, — сказал Дженкинс. — По каким-то причинам его взгляды изменились, претерпели чудовищные изменения. Он стал врагом.

— И вы об этом не подозревали?

Гровер помедлил, прежде чем ответить. Казалось, он искал слова, которые никому не причинят боли. Он чуть склонил голову.

— Мы догадывались… Мы шли к этому постепенно, год за годом. Перебежчиков уровня Фассета никогда не удается накрыть врасплох. Процесс идет медленно, и истина выявляется шаг за шагом. Но рано или поздно все становится ясно. И тогда наступает момент, расставляющий все по местам… Чем мы и занимались — приближали его.

— И благодаря этому я попал в чертовски запутанную и опасную ситуацию.

— Лучше назвать ее просто опасной, но не запутанной. Фассет прибегал к различным приемам, манипулируя вами и вашими друзьями. Он был привлечен к операции «Омега», поскольку считался великолепным работником. Ситуация была на грани взрыва… Мы правильно предположили, что враг возложит на Фассета ответственность за сохранение «Омеги», чтобы спасти ее от разрушения. Он одновременно стоял во главе ее обороны и осуществлял охоту за ней. И поверьте мне на слово, стратегия была хорошо продумана. Вы начинаете понимать?

— С трудом. — Таннеру действительно трудно было понять сказанное.

— «Разделяй и убивай». «Омега» продолжала существовать. Звено «Порванный ремень» в самом деле обнаружилось в Сэддл-Уолли. Мы много анализировали то, что нам было известно, и почти сразу вышли на счета в швейцарских банках у Кардоне и Тремьянов. Когда в поле зрения появился Остерман, выяснилось, что и у него есть счет в Швейцарии. Обстоятельства как нельзя лучше играли Фассету на руку. Он вышел на три связанные между собой пары, занимавшиеся весьма сомнительной финансовой деятельностью и так или иначе объединенные швейцарскими банковскими счетами.

— «Цюрих». Вот почему это слово заставляло их так нервничать. Кардоне просто оцепенел.

— У него были для этого все основания. Впрочем, как и у Тремьяна. Один принимал самое непосредственное участие в спекуляциях брокерской конторы, которую финансирует мафия; а другой оказывал юридические услуги фирмам по торговле недвижимостью, прибегающим к уязвимым с точки зрения закона методам. Все их благосостояние держалось на этой деятельности. Откажись они от нее — и их ждало бы полное разорение. Остерман терял меньше, если говорить о конкретных деньгах, но, как представитель средств массовой информации, подвергаясь таким обвинениям, он мог, утратив безупречность репутации, потерять все. Вы лучше нас знаете, как чувствительна пресса к таким разоблачениям.

— Да, — не проявляя никаких эмоций, сказал Таннер.

— Всего за несколько дней настойчивый Фассет смог так искусно запугать все три пары, что они стали обвинять друг друга. Следующим этапом должны были стать силовые акции. Как только представилась бы такая возможность, настоящая «Омега» уничтожила бы минимум две пары, и Фассет мог бы предъявить нам разгромленную «Омегу». Достижение с виду бесспорное… И все подозреваемые мертвы. Это был бы… блистательный ход.

Таннер с трудом поднялся с дивана и подошел к камину. Не скрывая гнева, он схватился за стойку вешалки.

— Я просто счастлив, что вы можете сидеть здесь и профессионально оценивать происшедшее. — Он повернулся к правительственному чиновнику. — Но так спокойно рассказывать об этом вы не имеете права, не имеете права! Моя жена, мои дети едва не погибли! Почему поблизости не оказалось ваших агентов? Что случилось со всем тем оборудованием, которые вы закупаете у крупнейших корпораций всего мира? Кто слушал эти электронные… штучки, которые вы, как мне сообщили, растыкали по всему дому? Где все были? Нас оставили умирать в подвале!

Гровер и Дженкинс ответили на его слова лишь смущенным молчанием. Они спокойно и с пониманием встретили взрыв враждебности Таннера. Им уже приходилось сталкиваться с такими ситуациями. Пытаясь успокоить Таннера, Гровер заговорил мягко и убедительно.

— Мы признаем, что в таких операциях могут быть допущены ошибки. Более того, они неизбежны. Речь может идти даже об одной большой ошибке. И она тоже неизбежна в данном конкретном случае.

— Какая ошибка?

— Я бы хотел ответить… — сказал Дженкинс. — Это моя ошибка. Я был старшим офицером в этом деле и единственным, кто знал о подозрениях относительно Фассета. Единственным. В субботу днем Макдермотт сказал мне, что у Коля есть исключительно важная информация и он должен немедленно увидеться со мной. Но я не успел встретиться с ним в Вашингтоне, не сделал этого. Выслушав Макдермотта, я как можно скорее помчался сюда… Я решил, что Коль или кто-то из имеющих отношение к операции здесь, узнал, кем на самом деле был Фассет. В таком случае, из Вашингтона должна была поступить куча новых указаний.

— Мы были к этому готовы, — прервал его Гровер. — Тут же вступил бы в действие альтернативный план.

— Я снова вернулся в Нью-Йорк, поднялся в номер отеля… но Коля в нем не оказалось. Я знаю, это звучит просто невероятно, но он отправился обедать. Просто отправился обедать. Он оставил название ресторана, и я помчался туда. Все это потребовало времени. Такси, уличные пробки. Я не мог использовать телефон; наши переговоры записывались. Они могли дойти до Фассета. Наконец я нашел Коля. Он понятия не имел, о чем я говорю. Он ничего не просил мне передать.

Дженкинс остановился, потому что рассказ о происшедшем разозлил и смутил его.

— В этом и заключалась ошибка? — спросила Эллис.

— Да. Она предоставила Фассету время, в котором тот нуждался. И предоставил его я.

— Не слишком ли рисковал Фассет? Ведь его могли разоблачить. Коль отрицал, что искал вас.

— Риск у него был рассчитан. Секунда в секунду. Коль был выбран не случайно. Он в самом деле мог хотеть мне что-то передать, потому что он был постоянно на связи со мной, но не имел права обращаться через кого-то. И я попался на эту уловку. Откровенно говоря, после разговора меня тоже должны были убить.

— Но это не объясняет отсутствие охраны снаружи. Ваша поездка в Нью-Йорк не объясняет ее исчезновение.

— Мы же говорили, что Фассет блестяще вел дело, — продолжал Гровер. — Когда мы объясним вам, почему тут никого не оказалось, почему на несколько миль в округе не осталось ни одного патруля, вы должны будете понять, как блистателен он был… Он систематически внушал всем, кто был в засаде вокруг ваших владений, что вы и есть «Омега». Что люди, которых они, рискуя жизнью, охраняют, на самом деле и есть настоящие враги.

— Что?

— Вот и подумайте об этом. И после того, как вы будете убиты, кто смог бы это опровергнуть?

— Но как они-то поверили в это?

— Убедила электроника. Одно за другим по всему дому устройства прекращали функционировать. Постепенно они все отключились. Вы были единственным, кто знал об их существовании. Значит, вы и уничтожили их.

— Но я этого не делал! Я даже не знал, где они были натыканы! Я и сейчас не знаю!

— Никакой разницы, если бы вы даже и знали. — Теперь взял слово Дженкинс. — Эти микрофоны могли действовать от тридцати шести до сорока восьми часов — и не больше. Прошлым вечером я показывал вам один такой. Он был разъеден кислотой. Как и все остальные. Кислота постепенно проела их покрытие, и передачи прекратились… Но люди в засадах знали только, что они перестают действовать. И тут Фассет сообщил, что он допустил ошибку. Что на самом деле «Омега» — это вы, и обстоятельства кардинально меняются. Говорю вам, что сообщил он это весьма убедительно. Когда такой человек, как Фассет, признает свою ошибку, он делает это очень смущенно. Он убрал охрану, а затем на пару с Маккалифом приступил к осуществлению убийства. Они, признаться, могли и вас убить, потому что меня тут не было, и я не мог вмешаться. Фассет увел меня со сцены.

— Вы знали о Маккалифе?

— Нет, — ответил Дженкинс. — Он был вне подозрений. Прикрытие у него было просто гениальное. Фанатичный коп из маленького городка, ветеран нью-йоркской полиции, весь правый с головы до ног. Откровенно говоря, первое подозрение появилось у нас, лишь когда вы рассказали, что полицейский автомобиль не остановился на ваши сигналы из подвала. Маккалиф позаботился о том, чтобы ни одного полицейского патруля в то время поблизости не было. Тем не менее на его машине был красный сигнал. Знаете, такое простое устройство, которое ставится на крышу. Он сам кружил вокруг дома, стараясь выманить вас. Когда он наконец обнаружился, две вещи удивили нас несказанно. Во-первых, что его нашли по рации в машине, а не дома. И во-вторых — это рассказ тех, кто был с ним на дежурстве. Что Маккалиф все время держался за живот, жалуясь на приступ язвы. У него никогда не было такого заболевания. И вскоре мы заподозрили, что он просто получил ранение. Выяснилось, что это предположение было совершенно правильным. Его «язва» оказалась дыркой в животе. Благодаря мистеру Остерману.

Таннер взял сигарету. Эллис дала ему прикурить.

— Кто убил человека в лесу?

— Маккалиф. И вашей вины в этом нет. Зажгли бы вы свет или не зажгли — он убил бы его все равно, ибо получил такое распоряжение. Он же одурманил газом вашу семью в прошлую среду. Он использовал полицейское средство из числа предназначенных для подавления массовых беспорядков.

— А что относительно нашей собаки? В спальне моей дочери.

— Фассет, — сказал Гровер. — В час сорок пять вам принесли из магазина лед и оставили на переднем крыльце. Фассет увидел возможность, проникнув в дом, создать там обстановку паники и воспользоваться ею. Вы все были у бассейна. Оказавшись в доме, он уже мог свободно действовать; ведь он был профессионалом. Заметь кто его, он бы сказал, что принимает меры предосторожности, охраняя вас. И вам нечего было бы возразить. Фассета же встретили на дороге Кардоне и Тремьяны. Он одурманил их газом…

— Все было рассчитано на то, чтобы держать всех нас в постоянном ужасе. Чтобы ничего нельзя было понять. И чтобы мой муж подозревал всех и вся, — посмотрев на Таннера, тихо сказала Эллис. — В каком мы теперь положении? Как нам теперь объяснить все это?

— Я был уверен, что рано или поздно каждый как-то… проявит себя. И так оно и вышло.

— Вышло, да не так… — Гровер посмотрел на Дженкинса. — Во время уик-энда отношения в этом доме носили очень личный и очень напряженный характер. И Фассет учитывал это. Конечно, вы должны были понимать, что все тут крайне испуганы. И на то имелись основания. В чем бы ни был виноват каждый из них, всех их объединяло одно большое прегрешение.

— Цюрих?

— Совершенно верно. Благодаря Цюриху, Фассет сконструировал для нас эту ячейку «Омеги». Цюрих объясняет и все их последующие действия. Прошлым вечером Кардоне не собирался к умирающему отцу в Филадельфию. Уезжая, он позвонил своему партнеру Беннету. Он не мог откровенно говорить по телефону, потому что боялся, что его дом под наблюдением. К тому же он не хотел расставаться со своей семьей. Они встретились за обедом… Кардоне рассказал Беннету о всех делах, связанных с Цюрихом, и сказал, что хочет прекратить их. Кроме того, он предполагал дать показания Министерству юстиции в обмен на неприкосновенность.

— Тремьян сказал, что утром он точно уезжает…

— Люфтганза. Прямой рейс в Цюрих. Он хороший юрист, очень гибкий в такого рода делах. Он хотел исчезнуть с тем, что ему удалось сберечь.

— Значит, они оба — то есть каждый по отдельности — бросили Берни.

— У мистера и миссис Остерман были свои собственные планы. Они намеревались вложить крупные суммы в некий парижский синдикат. Оставалось только послать телеграмму французскому юристу.

Таннер, поднявшись с дивана, прислонился к подоконнику, глядя на лужайку внизу. Он сомневался, что ему хочется слышать дальнейшее. Его уже тошнило от всего этого. Казалось, что пятна грязи покрыли всех без исключения. Как Фассет и говорил.

«Все развивается по спирали, мистер Таннер. И ни у кого нет башни из слоновой кости».

Он медленно повернулся к Гроверу.

— У меня есть еще несколько вопросов.

— Вряд ли нам удастся ответить на все, — сказал Дженкинс. — Что бы мы вам сегодня ни рассказали, у вас еще долго будут возникать вопросы. Вы будете обнаруживать какие-то неясности, сталкиваться с противоречиями, и они будут порождать сомнения. И снова у вас будут возникать вопросы… Это самое трудное. Для вас дело носит сугубо личный характер. И субъективный. Пять дней вы жили и действовали в состоянии крайнего напряжения и почти не спали. Фассет учитывал и это тоже.

— Я хочу спросить о чисто конкретной вещи… У Лейлы была брошка, которая ясно видна в темноте. Но на стене не осталось ни одного следа от пуль… Ее мужа не было на месте, когда прошлой ночью я был в поселке. Кто-то проколол мне шины и пытался раздавить меня… Встреча на Ласситер была моей идеей. Как мог узнать о ней Фассет, если ему никто ничего не передавал?.. Почему вы так уверены, что с «Омегой» покончено?.. Вы ничего не знали о Маккалифе. Почему же теперь вы уверены, что они не… — Таннер остановился, поняв, что готово было вырваться у него. Он посмотрел на Дженкинса в упор.

Дженкинс сказал ему правду: у него опять возникли вопросы, потому что он не мог оправиться от обманов, имевших к нему самое прямое отношение.

Гровер наклонился вперед.

— В свое время все прояснится. Ответы на ваши вопросы не представляют труда. Фассет и Маккалиф работали в одной команде. Оставив мотель и перебравшись на новое место, Фассет сделал отвод от телефонной подслушки из вашего дома. Он легко мог связаться по рации с Маккалифом в поселке и передать ему указание убить вас. Возможно, он вызвал Маккалифа и к старому вокзалу, когда тот сказал, что попытка не удалась. Обзавестись автомобилем не проблема, так же, как и пропороть шины. Брошка миссис Остерман? Просто деталь ее платья. Незадетая стена? Ее расположение, насколько я успел разобраться, практически не позволяет вести по ней прямой огонь.

— «Практически», «возможно»… О Господи! — Таннер вернулся к дивану и неловко опустился на него. Он взял Эллис за руку. — Подождите минутку, — помолчав, заговорил он. — Вчера днем на кухне кое-что произошло…

— Мы знаем, — вежливо перебил его Дженкинс. — Ваша жена рассказывала нам.

Посмотрев на Джона, Эллис кивнула. Глаза у нее были грустные.

— Ваши друзья Остерманы — люди заметные, — продолжал Дженкинс. — Миссис Остерман увидела, что ее муж хочет, что он должен выбраться наружу помочь вам. Он не мог оставаться на месте и смотреть, как вас убивают… А они очень близки друг с другом. И она дала ему разрешение рискнуть жизнью ради вас.

Джон Таннер прикрыл глаза.

— Так что не ломайте голову над этим, — сказал Дженкинс.

Глянув на Дженкинса, Таннер все понял.

Гровер встал. Это послужило сигналом для Дженкинса, который тоже поднялся.

— Мы уходим. Нам бы не хотелось утомлять вас и дальше. У нас еще будет много времени. Мы обязаны вам… О, кстати. Это принадлежит вам. — Гровер вытащил из кармана конверт.

— Что это?

— Бумага, которую вы подписывали для Фассета. Ваше соглашение относительно «Омеги». Можете верить мне на слово, что эти данные похоронены глубоко в архивах. Затеряны среди миллионов бумаг. На благо обеих стран.

— Понимаю… И последнее. — Таннер помолчал, боясь своего вопроса.

— Что именно?

— Кто из них звонил вам? Кто из них сказал вам о вокзале на Ласситер-роуд? Кардоне, Тремьян?

— Они сделали это на пару. Встретившись, они решились позвонить в полицию.

— Вот так: взяли и решились?

— В этом-то и заключается ирония судьбы, мистер Таннер, — сказал Гровер. — Сделай они раньше то, чего от них ждали, ничего бы этого не произошло. Но только прошлым вечером они наконец решили довериться друг другу, выложить всю правду.

Сэддл-Уолли был полон пересудов, которые шепотом передавались из уст в уста. В полумраке паба люди собирались небольшими группами и тихо обменивались неизвестно откуда добытыми сведениями. В клубе пары сидели вокруг бассейна и тоже обсуждали странные события, случившиеся недавно. Выяснилось, что Кардоне отправились в долгий отпуск и никто не знает куда и что у его фирмы, кажется, крупные неприятности. Ричард Тремьян явно пьет более чем обычно, хотя и обычно он пьет более чем достаточно. О Тремьянах ходили и другие слухи. Горничная от них ушла, и дом ничем не напоминал то, чем он когда-то был. Цветники Вирджинии зарастали сорняками.

Но скоро все разговоры прекратились. Сэддл-Уолли быстро восстановил свое привычное благодушие. Немного спустя никто уже не задавал вопросов ни о Тремьянах, ни о Кардоне. По сути, они остались чужими в местном сообществе. И друзья их вряд ли относились к числу тех, кого было бы желательно видеть в клубе. Да и вообще, имеет ли смысл углубляться во все это? Ведь вокруг столько интересного! В летние месяцы Сэддл-Уолли представлял собой восхитительное место. И почему бы ему не быть таким, в самом деле?

Спокойным, отгороженным от всего мира, безопасным… «Разделяй и убивай».

«Омега» одержала победу.

Примечания

1

Таннер вспоминает роман Дж. Оруэлла «1984», в котором рассказывается о тоталитарном государстве.

2

Игра слов: «дубильщик» по-английски звучит как «таннер».

3

Писатель (нем.).

Content

Ладлэм Роберт Уик-энд

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Примечания