Записки А. М. Тургенева.

Предисловие Александра Сергеевича Сомова.

Записки Александра Михайловича Тургенева были напечатаны в журнале Русская старина в следующих номерах:

1885 — Т. 47 — № 9 — С. 365—390;

1885 — Т. 48 — № 10 — С. 55—82;

1885 — Т. 48 — № 11 — С. 247—282;

1885 — Т. 48 — № 12 — С. 473—486;

1886 — Т. 49 — № 1 — С. 39—62;

1886 — Т. 52 — № 10 — С. 45—76;

1886 — Т. 52 — № 11 — С. 259—284;

1887 — Т. 53 — № 1 — С. 77—106;

1887 — Т. 53 — № 2 — С. 329—342;

1889 — Т. 61 — № 2 — С. 209—230;

1889 — Т. 62 — № 4 — С. 183—220.

1895 — Т. 83 — № 5 — С. 45—51;

1895 — Т. 83 — № 6 — С. 39—46;

1895 — Т. 84 — № 7 — С. 73—88.

Рассказы А. М. Тургенева об императрице Екатерине II // Русская старина. — 1897 — Т. 89 — № 1 — С. 171—176

Александр Михайлович Тургенев родился в Москве 26 октября 1772 г., в приходе Преображения Господня, в доме, слишком 200 лет принадлежащем роду Тургеневых.

Поколенное родословие этой ветви фамилии Тургеневых:

Герб рода Тургеневых: под рыцарским, лазуреваго цвета с золотым подбоем, наметом, увенчанным шлемом с обыкновенною золотою дворянскою короною, осеняемою тремя страусовыми перьями, поставлен щит, разделенный на четыре равныя части, из коих в нижней половине в левой части в голубом поле золотая звезда из Золотой Орды, происхождение рода Тургеневых показующая, над коею серебрянная рогатая луна, означающая прежний магометанский закон; а над сею частию в верхней половине на левой части, в серебрянном поле, парящий с распростертыми крыльями и как-бы отлетающий от луны орел, смотрящий вверх,—означает удаление от магометанства и воспарение к свету христианской веры. В той же верхней половине на правой части в красном поле обнаженный с золотою рукояткою меч—в воспоминание кроваваго заклания страдальца Петра Никитича Тургенева от Гришки Отрепьева самозванца за безбоязненное обличение его; в нижней половине на правой части в золотом поле готовый, оседланный, бегущий по зеленому лугу конь, показующий всегдашнюю рода Тургеневых готовность и ревность к службе государю и отечеству.

11-го февраля 1786 г. Александр Тургенев, 14 лет от роду, поступил на службу, унтер-офицером лейб-гвардии в конный полк. 5 ноября 1796 г., накануне смерти императрицы Екатерины II, в день ея заболевания, Тургенев был в карауле во дворце.

8 ноября его уже назначили ординарцем к императору Павлу I и он был очевидцем первых вахт-парадов.

При образовании в 1796 г. кавалергардскаго полка имелось в виду составить его исключительно из дворян, разсеянных по всей гвардии. Kpoме дворянскаго происхождения требовался еще известный рост. А. М. был средняго роста и поэтому, когда очередь дошла до него, то заведывавший формированием, гатчинский полковник Давыдов, решил—«куда его, каратыша», и Тургенев, с производством в корнеты, был выпущен, 18 декабря 1796 г., в Екатеринославский кирасирский полк.

Полковым командиром был Гудович, а шефом—князь Волконский, к которому Тургенев был назначен адъютантом.

В записках своих А. М. Тургенев подробно описывает опалу, которой подверглись офицеры Екатеринославскаго полка во время коронации за то только, что полк именовался прежде «князя Потемкина - Таврическаго полком»—именем для государя неприятным.

В начале мая 1799 г. вокруг Москвы было собрано до 100,000 войска на царский смотр. Тургенев состоял адъютантом при фельдмаршале и генерал - инспекторе всей Росийской кавалерии, графе Иване Петровиче Салтыкове. За болезнью государева бригад-маиора он был назначен исправлять эту должность на все время маневров. С мая 1799 г. до 18 сентября 1803 г., когда был уволен от службы ротмистром, Тургенев состаял адъютантом при моск. генерал-губернаторе, графе Салтыкове. Графине Салтыковой удалось убедить Тургенева оставить на время службу и ехать учиться за границу. Послушавшись добраго совета, Тургенев отправился в Геттинген, где и слушал курс наук 1803—1806 гг.

Из заграницы он вернулся, по его собственным словам, совершенно другим человеком. Кроме курса философии, юридических и естественных наук, которыя он слушал в геттингенском университете, Тургенев основательно изучил французскую и немецкую литературу. Пропутешествовав еще некоторое время по Европе, Тургенев, по возвращении на родину, принимает участие в трудах Сперанскаго. 15 апреля 1811 г. Тургенев вновь принят на службу штаб-ротмистром в Малороссийский кирасирский полк, с назначением адъютантом к его королевскому высочеству генералу от кавалерии герцогу Александру Виртембергскому.

20 января 1812 г. переведен в лейб-гвардии драгунский полк с оставлением в той же должности.

5 марта 1812 г. переведен лейб-гвардии в Литовский полк с оставлением в той же должности.

1 апреля 1812 г. назначен дивизионным адъютантом к командиру 1-ой гренадерской дивизии, генерал-адъютанту гр. Строганову.

В этой должности Тургенев участвовал при занятии французами г.Вильно 7 августа; в сражении при деревне Любиной; в главных сражениях при селении Бородине 24 и 26 августа.

Во все время этого сражения он был посылаем в самыя опасныя места и, не смотря на адский огонь, исполнял все приказания в точности. Под самый конец сражения, везя приказы ны на следующий день, он был жестоко контужен в голову одним из последних выстрелов и лишился владения правой руки. Всю ночь пролежал он среди убитых и только к разсвету нашли его по особому настоянию графа Строганова, в безсознательном состоянии.

За Бородино Тургенев был награжден орденом Св. Равноапостольнаго князя Владимира 4 степени с бантом.

В 1813 г., не получив полнаго излечения, он явился к войску и участвовал во всех сражениях.

1-го мая 1814 г., за полученною раною, Тургенев уволен от службы капитаном с мундиром.

Съездив за границу для излечения раны, Тургенев поступает в гражданскую службу управляющим Феодосийской таможней, окружным таможенным начальником брест-литовским, а затем астраханским.

12 декабря 1823 г. он назначается тобольским гражданским губернатором. Вверенную ему губернию Тургенев нашел в большом разстройстве: недоимки простирались до 2.800,000 р.; татары обложенные подушною податью и всеми земскими повинностями по новому учреждению управления сибирских губерний, бунтовали и отказывались платить.

Председатель губернскаго правления вынужден был предпринять целый поход против бунтовщиков с жандармами и 2-мя ротами солдат, окончившейся однако без всякаго результата. Тургенев без всякаго насилия, действуя исключительно вразумлением и разъяснением, собрал сполна всю недоимку в 7 месяцев. Такое быстрое очищение огромной недоимки не могло не обратить на себя внимание в Петербурге и император Александр велел благодарить Тургенева и лично выразил удовольствие свое по этому поводу генерал-губернатору западной сибири, Капцевичу. Внимание, оказанное государем Тургеневу, послужило ему не в пользу: Капцевич видел в нем себе опаснаго соперника и старался всевозможными придирками выжить его со службы. Наконец, в марте 1825 г., Тургенев неожиданно был уволен по прошению, со снятием чина, хотя никогда никакого прошения не подавал.

По приезде А. М. Тургенева в Петербург, многочисленные друзья его вывели на чистую воду все интриги Капцевича и в мае 1826 г. высочайшим указом императора Николая повелено:

«Отставленнаго из гражданских губернаторов со снятием чина статскаго советника Тургенева, за хорошее управление его Тобольскою губерниею, принять на службу чином статскаго советника, не считая того, что он был отставлен, и причислить кандидатом для определения губернатором на открывшуюся ваканцию».

Вскоре последовал второй высочайший указ, коим повелено выдавать Тургеневу до получения места то жалованье (6,000 р.), которое он получал в должности тобольскаго губернатора.

В 1828 г. Тургенев был назначен губернатором в Казань, но 27-го декабря того же года перешел, по просьбе министра внутренних дел Закревскаго, директором медицинскаго департамента, дела котораго были в страшном безпорядке. Положение Тургенева было, действительно, критическое: две многочиеленныя армии были в действии; одна растянулась от Прута до Адрианополя, другая в Малой Азии; чума в Одессе и ея окрестностях; чума в Бессарабии; холера в Оренбурге и во многих других местах империи и при всем том полное истощение государственной казны. Таким образом Тургеневу предстояло не только водворить порядок в учреждении, которое не знало его с самаго своего основания, но и найти в этом же учреждении средства на удовлетворение непомерных требований военнаго времени и борьбы с двумя страшными эпидемиями—чумой и холерой. Он энергично принялся за дело и в незначительный промежуток времени ему удалось снабдить обе армии всем нужным.

Главнокомандующий Дибич оффициально просил прекратить подвоз медикаментов в армию, засвидетельствовав, что их было вполне достаточно.

Таких блестящих результатов Тургеневу удалось достигнуть следующим образом: уезжая в отпуск на 4 месяца, Закревский оставил ему в наследство уже высочайше одобренный доклад об обмене получаемаго нами от китайцев ревеня на другия лекарства и хирургичесюе инструменты, с доплатою нами им еще 200 р. на каждый принимаемый от нас пуд ревеня.

Разсмотрев внимательно этот проэкт, Тургенев убедился в страшной его невыгоде и наотрез отказался его выполнить. Закревский, с своей стороны, не хотел входить с новым докладом по тому же предмету к государю. Наконец выведенный из терпения настоянием Тургенева, сказал ему: «делай как знаешь, в моем отсутствии, с немцем» (Энгель, тайный советник, которому поручено было управление министерства внутренних дел, не смотря на то, что был на лицо товарищ министра—Новосильцев).

Тургенев, получив разрешение от Энгеля действовать в данном случае по своему усмотрению, продал 1800 пудов ревеня с торгов, а не прежним дрогистам монополистам, за 720,000 р. и на эту сумму снабдил аптеки обеих армий по каталогу военнаго положения, т. е. на 975,000 чел.

Таким образом взамен 1,800 пудов ревеня правительство получило медикаментов на 720,000 рублей; между тем по прежней системе за меньшее количество медикаментов не только отдавалось 1,800 пуд. ревеня, но еще приплачивали 200 р. за принимаемый пуд ревеня, а всего 360,000 рублей.

Чин действительнаго статскаго советника был наградою Тургеневу за его успешную деятельность.

— «Много, много тобой доволен, я никогда этого не забуду», сказал ему император Николай при представлении.

Вернувшись из заграницы и узнав при первом докладе от самого государя об удачной операции с ревенем, Закревский, который был прежде весьма дружен с Тургеневым (он был на ты), вдруг переменился в обращении, стал придираться к последним мелочам и искать случая избавиться от него. Уезжая в отпуск, он поручил Тургеневу сначало устно, а затем не оффициальной запиской, произвести некоторыя постройки и поправки в зданиях, принадлежащих медицинскому департаменту на Аптекарском острове. Все это было исполнено Тургеневым в точности, но в виду хороших отношений, существовавших между ним и Закревским, Тургеневу и в голову не приходило требовать по этому делу оффициальнаго уполномочия.

Между тем Закревский стал обвинять Тургенева в самовольном расходовании казенных сумм. Тургенев, глубоко оскорбленный таким поступком Закревскаго, просил об отставке. Император Николай отставки не принял, но, уволив Тургенева от должности директора медицинскаго департамента, повелел причислить его к герольдии, для определения к другим делам, с сохранением жалованья директора и пенсиона, пожалованнаго за 1812—1814 гг.

Не довольствуясь выходом из министерства Тургенева, Закревский назначил особую коммисию для ревизии департамента за время управления Тургенева. Не смотря на то, что коммисия эта состояла исключительно из ярых приверженцев Закревскаго, она не нашла ничего, что можно было бы поставить в упрек Тургеневу за исключением, яко-бы самовольной, постройки зданий на Аптекарском острове. К счастгю своему, Тургеневу удалось найти частное письмо Закревскаго, в котором последний прямо поручал ему произвести эти постройки. Тогда коммисия разошлась без всяких результатов.

Между тем Закревский приказал военному губернатору с.-петербургскому, Эссену, объявить Тургеневу, по высочайшему повелению, домашний арест. Эссен, введенный в заблуждение, в точности исполнил приказание и в течении 18 месяцев ежедневно утром и вечером являлся к Тургеневу полицейский офицер освидетельствовать—дома ли он находится. Два раза подавал Тургенев прошения государю, жалуясь на незаконный арест по высочайшему повелению, котораго не существовало. Третье прошение его было передано лично государю другом Тургенева, Н. Лонгиновым. Император Николай повелел строжайше изследовать все дело, которое перешло в комитет министров. Но здесь Закревский вышел сух из воды: он изустно объявил Эссену о существовании высочайшаго повеления об аресте Тургенева и письменных улик против него не было никаких, почему комитет министров, не смотря на фактически осуществившийся арест, и пришел к такому заключению, что Тургенев напрасно считает себя арестованным, что и было оффициально ему объявлено.

Получив знак отличия безпорочной службы, утомленный 44-х летней службой—Тургенев вышел в отставку.

Тургенев получил первоначально домашнее воспитание и затем уже 30-ти слишком лет поехал доучиваться в геттингенский университет. По своим убеждениям он весь принадлежал к екатерининскому веку и до конца 90-летней жизни своей сохранил в душе обаяние мудрой императрицы.

Этот екатерининский либеральный здравый дух он затаил в себе в течении царствований императоров: Павла, Александра I и Николая, но он вылился наружу при реформах Александра II.

И вот, когда заговорили об освобождении крестьян, Александр Михайлович явился ярым его защитником.

Да оно и не могло быть иначе: А. М. был лучшим другом Жуковскаго и все гуманное и справедливое всегда находило в нем отклик.

Явление было многознаменательное: 90-ти летний старик, родовой дворянин, всем и каждому доказывал, что «нельзя продавать людей как скотину» и что освобождение крестьян не уничтожит дворянства, которое всегда останется опорою престола.

Противники освобождения понимали хорошо то влияние, которое имел Тургенев, и не побрезгали средствами. Тургенев получил приглашение явиться от шефа жандармов, кн. Вас.Ан. Долгорукаго.

Это приглашение сильно потрясло и оскорбило А. М., тем не менее он отправился. Не менее его смутился и кн. Долгорукий, увидав перед собой как лунь белаго старика, увешаннаго медалями и крестами.

— «В ваши годы, в ваши годы»...., мог только произнести шеф жандармов.

— «Прослужив верой и правдой четырем императорам, мало надежды, чтобы я изменил пятому»,   отвечал А. М. Тургенев.

Не смотря на то, что, по настоянию многочисленных друзей Тургенева, кн. Вас. Андр. Долгорукий извинился перед ним, объясняя происшедшее ошибкой, что А. М. смешали с родственником его, Иваном Сергеевичем Тургеневым, однако случай этот произвел на него такое неприятное впечатление, что он уехал на 1857 и 1858 г. заграницу.

Манифест 19 февраля 1861 г. привел в умиление Тургенева; вот что он писал дочери своей:

—  «Вчерашний день совершилось дело на земле истинно великое, христианское и до вчерашняго никогда  не  случавшееся!   Благочестивейший и благодушнейший царь и самодержец православной  России разрушил, сокрушил навсегда оковы,  приковывавшия 23 миллиона к земле, как неодушевленное дерево прикрепляли корни, глубоко внедрившиеся в земле без малаго столетие. 23 миллиона народа, порабощеннаго до скотскаго существования, возродил в человеческий быт, отверз миллионам очи и уста, возродил в миллионах сознание человека, что не скотина, не вещь, что его не будут продавать   как быка или менять на борзую собаку.

«В сонме царей наш православный царь стал выше всех царей, ему предшествовавших и сущих»!

По возвращении из геттингенскаго университета до своей смерти А. М. Тургенев был в постоянных сношениях с лучшими людьми России: Сперанским, Канкриным, Жуковским, с которым переписывался в течении 30 лет, кн. П. А. Вяземским, графами Строгановыми; в 1850 годах на квартире его на Миллионной собирались молодые литераторы и читали свои произвелешя. Здесь И. С. Тургенев впервые прочел свой разсказ «Муму» и многия другия повести; гр. Л. Н. Толстой свои «Военные разсказы»; тут же читали свои произведения В.П. Боткин, Я. П. Полонский, И.А. Гончаров, Дружинин; тут же бывал Н.А. Милютин и многие другие деятели по освобождению крестьян.

А. М. Тургенев женился 17 апреля 1835 г. на Пелагее Христиановне Литке, от которой имел дочь Ольгу, крестницу Василия Андреевича Жуковскаго, вышедшую замуж за С. Н. Сомова.

Александр Михайлович Тургенев скончался в июле 1863 года, в Царском Селе, где и погребен.

Не смотря на свой 92-й год, он до конца жизни своей сохранил зрение и память.

А. С. Сомов

Записки Александра Михайловича Тургенева

I.

1848 года, октября 26 числа, в три часа пополуночи, совершилось семьдесят три года, как я был оживотворен, увидел свет Божий и закричал, нет—заплакал. Все приходящие жить под солнцем начинают воплем; все здесь на испытании, а в искусе быть—страдательное бытие.

Появление мое на сем свете сбылось в первопрестольном раде Царства Русскаго в Москве, в доме и ныне еще (1848 г.) существующем, в Китай-городе (так называлась часть города), между Ильинских и Варварских ворот Бел-города (также название части города), на скате горы к Варварским воротам, второй дом от церкви Преображения Господня, что слывет на Глинищах. Этот дом принадлежал дворянскому роду Тургеневых и более 200 лет переходил по праву наследия от отца к сыну.

Заря жизни моей была прекрасна, как теплое утро дня в мае; родитель мой был дворянин знаменитаго рода; имел более тысячи душ крестьян, ему принадлежащих, получал более 20-ти тысяч рублей в год с имения доходу; в то время 20 тысяч рублей значили более ста двадцати тысяч настоящаго времени. Вот ценность жизненных потребностей продовольствия: я помню—калач покупали за одну копейку медью; такого же вида, но вероятно менее весом, ныне калач стоит 35 к., т. е. 10 коп. серебром; посему можно представить себе в каком изобилии и довольствии жил тогда православный народ Царства Русскаго! Счастливая, беззаботная, уверенная жизнь распространялась тогда во всех разрядах общества; все и каждый были несомненно уверены, что рука сильнаго не задавит его по произволу, по прихоти!

Кн. Прозоровский, Александр Александрович, ген.-аншеф, главнокомандующий в Москве, вопреки узаконения, приказал поставить 25 человек солдат на квартиры в доме состоящаго на действительной службе капитана Трубникова; капитан, не получив от кн. Прозоровскаго на прошение о своде солдат с постоя из его дома удовлетворения, послал на высочайшее имя императрицы Екатерины всеподданнейшее прошение; почта пришла из Москвы в два часа пополуночи; по повелению ея величества куверты на высочайшее имя почт-директор был обязан лично, без наймалейшаго промедления, подносить ея величеству в котором бы часу времени приход почты ни случился. Почт-директор Калинин явился с кувертом во дворец; камердинер Секретарев разбудил Государыню (так было навсегда приказано), ввел почт-директора; он поднес ея величеству куверт. Государыня, прочитав прошение капитана Трубникова, изволила сказать почт-директору:

— „Подождите несколько минут в другой комнате", камердинеру Секретареву приказала подать шахматную складную доску, держать чернильницу и свечу и на том же прошении Трубникова изволила собственноручно написать решение сими словами:

„По получении сего свесть солдат из дома капитана Трубникова",—запечатала в куверт, надписала: „нашему генер. аншефу, кн. Прозоровскому в Москве", и, отдавая его почт-директору, приказала тотчас отправить с нарочным, прибавя к сему слова: „надеюсь, проситель останется довольным и наша с ним корреспонденция сим окончится"!

С 1786 или 1787 года я был уже записан в конный полк гвардии, в чине вахтмейстера; меня отправили на службу царскую, дали мне слугу и дядьку Филиппа, снабдили избыточно бельем, полотенцами, чулками и проч., и пр. Дядьке Филиппу вручили пятьсот рублей денег на содержание мое во граде Св. Петра, наказав ему деньги поберегать, мне воли не давать тратить деньги напрасно; кибитку, в которой меня отправляли, начинили, как праздничный пастет, пирогами, пирожками, кулебякой, домашними сухарями к чаю, калачами тверскими (лучшие калачи в Москве пекли тогда на Тверской улице); к сему провианту было приобщено три, четыре кисы с жареными курицами, утками; гусь и индейки жареные, во уважение их дородства, имели отдельное помещение, для каждой из сих первостатейных особ была особая киса; сзади кибитки было привязано,—не подумайте чего инаго,—было привязано большое ведро с замороженными щами.

Надобно сказать, меня отправляли на службу зимним путем, в филиппов пост; ямщик был нанят протяжный до Питера; ехал шагом вместе с обозами; в тогдашнее время на почтовых езжали государственные сановники, знатные вельможи,—а я был вахмистр, невелика птица; даже по чину не ваше благородие, а ваша милость потому титуловали меня, что я родовой дворянин, на службе же царской последняя спица в колеснице!

Перед отправлением, меня родители благословили иконою Спасителя нашего, Нерукотворенною именуемою. Сверх сего родительница надела мне на шею небольшой крест Животворящей с ладонкою и дала мне мешочек с медными копейками и денежками, наказав накрепко, чтобы я не мог отказать просящему милостыни Христа ради; в мешечке было мелкою монетою рубля полтора.

Вот ныне дилижансы, пост-кареты, заведены еще экстра-пост-кареты, правда едут скоро, как перепела быстро летают—да зато голодно! Мы тогда езжали тихо, да сытно и на дороге не кувыркались. Пословица говорит: тише едешь— дальше будешь! Прежде, т. е. в наше время, люди жили не торопясь, они ходили, а не бегали, езжали, а не скакали, зимою одевались в шубы для содержания тепла в теле, а не одевались для щегольства по летнему, зато и жили они долго, не только не знали, не страдали, да и не слыхивали о болезнях, которыми ныне страждут преимущественно в так называемом лучшем кругу общества.

Известно уже, что шествие мое совершалось на протяжных, на однех и тех же лошадях без перемены; меня везли дней 18 и может быть 20; давно это было, запомнил, но вот о чем твердо помню: мне не довелось ни одного раза в продолжение всего времени путешествия развязать мешечка, все копейки и денежки — прибыли со мною во град Святаго Петра без ущерба — точно в том порядке, как были уложены родительницею моею в Москве. Это свидетельствует, что в дороге, впродолжении 20-ти дней, я ни одного нищаго, просящаго милостыню, не видал. По моему cиe событие есть вернейшее и никакому опровержению не подверженное доказательство благоденствия и довольствия быта народнаго. Все написанныя статистики экономии государственнаго хозяйства вернее и справедливее доказать сего не могут! Дополню еще тем, что тогда видали людей огорченных, плачущих-же (только) на погребениях при последнем целовании.

II.

Я долго уже служил в полку до роковаго дня несчастия России, до 6-го числа (ноября) 1796 года, дня кончины мудрой, добродетельнейшей, всегда милостивейшей, всегда справедливейшей повелительницы севера, Великой Екатерины, Императрицы Всероссийской! Молодость моя счастливо и приятно прокатилась; тогда с тысячью рублей ассигн. можно было жить и приятнее, и изобильнее, нежели в настоящее время с 10-ю тысячами! Содержание мое пищею стоило шестьдесят рублей в год; почтенная вдовствующая супруга вахмистра Кутликова, Татиана Борисовна, содержала что ныне называютъ café-restaurant; об акцизах тогда никому и во сне не грезилось,—это налетевшия к нам гости из неметчины; мы тогда жили без системы, без познания о государственной экономии, без наималейшаго вмешивания в хозяйство домашнее блюстительной, неусыпной о тишине, спокойствии и порядке городской полиции! но все были довольны; тишина, спокойствие и во всем должный порядок были всегда сохранены ненарушимо, о чудо! без этого систематическаго порядка за пять рублей асс. в месяц имели обед из четырех блюд и пирожки к супу, а после обеда чашку кофе. В настоящее время (1848 г.), не только у Излера, да в Палкинском и Балабинском трактирах за 1 р. 50 к. серебр. сыт не будешь. У г-на Излера гвардейские подпрапорщики тысячи рублей за одни пирожки состоят в долгу.

5-го числа ноября 1796 г. я был в карауле, в Зимнем дворце; офицер, начальник караула, был поручик Янкович-де-Мирьево. Вот что тогда вдруг все во дворце узнали и пересказывали о приключившейся болезни государыни.

По заведенному с давняго времени порядку, императрица Екатерина в 6 часов утра 5 числа ноября встала с постели, по обыкновению сварила себе кофе (Екатерина утром сама приготовляла себе кофе), выпила, как то всегда делала, одну чашку. Всегдашние безсменные в комнатах ея величества служители, горничная (камер-юнгфера), Мария Савишна Перекусихина, и камердинер, Захар Константинович Зотов, не заметили ни малейшаго изменения в лице, поступи, в речах государыни; никакого самомалейшаго признака нездоровья или изнеможения; императрица ходила по комнате твердо, бодро, занималась прочтением представленных накануне докладов, казалось была в хорошем, веселом расположении духа—шутила в разговорах с ними.

В 8 часов Екатерина пошла в комнату, в которую и цари ходят своими ногами.

Захар Зотов заглянул в кабинет, чтоб доложить ей о чем-то; не увидев ея на креслах за бюро, притворил дверь и ожидал возвращения. Прошло минут 10-ть, Зотов опять заглянул в кабинет и, не увидав императрицы на креслах, бросился в ту комнату, куда государыня пошла, отворил дверь и увидел государыню лежащею на полу. От испуга камердинер Зотов закричал, на крик его все бывшие в комнатах камерюнгферской и в дежурной камердинеры прибежали.

Впродолжении 10 минут вся прислуга в Зимнем дворце и весь гвардейский караул знали уже о приключившейся болезни ея величеству—матушке-государыне, как тогда Екатерину называл старый и малый. Послали ту-же минуту за Роджерсоном, лейб-медиком, и к другим докторам. Императрицу перенесли в кабинет ея и положили посреди комнаты на матрасе; съехались доктора, прибежал генерал-адъютант светл. кн. Платон Александрович Зубов. Екатерина не могла говорить, будучи поражена ударом апоплексическим, но сохранила память и волю; знаками изъясняла, что она никакого пособия врачебнаго искуства не хочет и наконец с напряжением силы отдернула руку, когда хотели ей пустить кровь.

В 10 часов утра все залы дворца были наполнены царедворцами, государственными сановниками и прочими служащими чиновниками, также и жителями города, имевшими право приезда ко двору. Дворцовская площадь была покрыта экипажами, народ толпился перед дворцом. Меня послал ген.-ад. кн. Зубов к маиору гвардии коннаго полка, генер.-маиopy Григорию Алексеевичу Васильчикову, с приказанием ему прибыть немедленно во дворец.

В 12 часов князь Зубов послал брата своего, графа Николая Зубова, в Гатчино (всегдашнее местопребывание вел. князя наследника  Павла Петровича) известить его высочество о случившемся с императрицею.

В 6-м часу пополудни прибыл великий князь наследник в Петербург из Гатчино.

Вся семья его высочества при нем была созвана в комнату пред кабинетом. Наследник в тревожном состоянии духа; нетерпение обнаруживалось на лице его, негодование на смерть... Его высочество безпрестанно входил в кабинет, где лежала на матрасе страдавшая его мать, и возвращался с видом неудовольствия. Медики толпились вокруг матраса, на котором угасала жизнь лампады, озарявшей блеском славы, величия и могуществом вселенную,—систематически, ученейшим образом, объясняли свои мнения и предположения о причине происшедшей болезни, спорили, соглашались и ничего к возстановлению здравия страдавшей не предпринимали.

В комнате, пред кабинетом, где было семейство царское, господствовала глубочайшая тишина и молчание; на двух лицах из присутствовавших в сем собрании—на лице великаго князя Александра Павловича и светл. князя Платона Зубова, выражалась скорбь души; прочие толпились в почтенном разстоянии от царскаго семейства, щитилися один за другого, чтобы не быть в первом ряду; все и каждый старались сформировать свои рожи, чтобы на них изображалось вместе радостное ожидание будущаго и приличное сожаление о бывшем; украдкой, в ожидании роковой минуты, нюхали табак! У всех была дума на уме, что будет пора, когда и подышать свободно не удастся.

Великий князь Павел, только успевший выйти из кабинета, услышав, как и все в комнате находившиеся, в кабинете ужасный стон и столь громкий, что его во всех залах дворца слышали, кинулся в кабинет и едва отворил двери, лейб-медик Роджерсон встретил его приветствием: tout est finit. Великий князь Павел повернулся на каблуках направо кругом на пороге дверей, накрыл голову огромной шляпой, палка по форме в правой руке, охриплым голосом возгласил:

— „Я ваш государь! попа сюда"!

Мгновенно явился священник, поставили аналой, на котором были возложены Евангелие и Животворящий крест Господень.

Супруга его величества, Mapия Феодоровна, первая произнесла присягу. После ея величества великий князь, старший сын и наследник, Александр, начал присягать; император подошел к великому князю и изустно повелеть изволил прибавить к присяге слова: „и еще клянусь не посягать на жизнь государя и родителя моего"! Прибавленныя слова к присяге поразили всех присутствующих как громовой удар...

Не стало одного лица между живыми, один человек отделился навсегда от миллионов—и сто миллионов бедствуют (в России в 1796 году считали 50 мил. населения, но у нас считают один мужеский пол, присоедините женщин, ибо они также человеки и увидите, что все население России в 1796 году составляло более 100 мил. жителей; я думаю не считать женщину человеком началось и осталось со времени подавлявшаго Русь ига татарскаго: ханские баскаки и сборщики дани, переписчики числа голов—как последователи Магометова закона, в котором считают женщину оживленною утварью, потребностью человека, но не человеком, ввели и у нас сей порядок).

III.

Впродолжении 8 часов царствования вступившаго на всероссийский Самодержавный трон, весь устроенный в государстве порядок правления, судопроизводства,—одним словом, все пружины государственной машины были вывернуты, столкнуты из своих мест, все опрокинуто вверх дном и все оставлено и оставалось в сем исковерканном положении четыре года! Одним почерком пера уничтожено 230 городов! Места государственных сановников вверены людям безграмотным, не получившим никакого образования, не имевшим даже случая видеть что либо полезное, поучительное; они кроме Гатчино и казарм там, в которых жили, ничего не видали, с утра до вечера маршировали на учебном месте, слушали бой барабана и свист дудки! Бывшему у генер.-анш. Степана Степ. Апраксина в услуге лакею Клейн-Михелю повелено обучать военной тактики фельдмаршалов. Да шесть или семь тогда находившихся в Петербурге фельдмаршалов сидели около стола, вверху котораго председательствовал бывший лакей Апраксина Клейн-Михель и исковерканным русским языком преподавал так названную тактику военнаго искуства фельдмаршалам, в боях поседевшим! Вся премудрость учения Клейн-Михеля заключалась в познании фронтоваго учения вступающаго в караул батальона, в отправлении службы будучи в карауле, как выходить в сошки, брать ружья и прочих мелочей.

Первый подвиг свой (новый порядок) обнаружил объявлением жестокой, безпощадной войны злейшим врагам государства русскаго—круглым шляпам, фракам и жилетам!

На другой день человек 200 полицейских солдат и драгун, разделенных на три или четыре партии, бегали по улицам и во исполнение (особаго) повеления срывали с проходящих круглыя шляпы и истребляли их до основания; у фраков обрезывали отложные воротники, жилеты рвали по произволу и благоусмотрению начальника партии, капрала или унтер-офицера полицейскаго. Кампания быстро и победоносно кончена: в 12 часов утром не видали уже на улицах круглых шляп, фраки и жилеты приведены в несостояние действовать и тысяча жителей Петрополя брели в дома их жительства с непокровенными главами и в раздранном одеянии, полунагие.

Двери, ставни окон и все, что деревянное в строении выходило на улицу, было в одни сутки раскрашено в шахматы; вид сей и до сего времени (1848 г.) напоминают нам будки гауптвахт и фонарные столбы.

В день объявления войны соединенным врагам России, круглым шляпам, фракам и жилетам, я сам был на волос от беды, мог быть признан за лазутчика, посланнаго неприятелем для разведывания о состоянии войска, и конечно молитва доброй моей матери спасла меня от бед и напастей.

Пред разсветом на 7-е число дали мы присягу воцарившемуся государю на верность службы; нам объявили приказ не надевать кроме мундира другаго платья, —в царствование Екатерины вне службы все были одеты во фраки; всем было приказано не отлучаться с квартир, быть во всегдашней готовности.

Я достоин был быть наказанным — не исполнил приказа; но молодость и любопытство, сильные двигатели в 18-ти летнем возрасте, заставили меня преступить заповедь. Я надел теплую кирейку (так тогда называли сюртук), голову прикрыл конфедераткой (шапочка, обыкновенно чернаго сукна, удобная, покойная и красивая) à-Ia-Костюшко, и пошел из полка, расположеннаго тогда за Таврическим дворцом, по прямой линии к Смольному монастырю. Я прошел благополучно, без страха и опасения, до Невской набережной, не встретил даже ни одного обезшляпеннаго и оборваннаго высланным войском рыцарствовать, но взойдя на мост, перекинутый через канал у бывшаго дома Бецкаго, увидел с моста сильный натиск на носителей круглых шляп, фраков и жилетов. Первая мысль у меня была уклониться благовременно от нашествия. Я вспомнил о приказании не надавать другаго платья кроме мундира, не отлучаться из расположения полка; меня пугала и конфедератка на голове. К счастию моему, я был в 10 шагах отъ двери квартиры почтеннаго друга моего, Василия Алексеевича Плавильщикова, жившаго тогда в доме Бецкаго, переданнаго уже супруге генерала Рибаса; я и юркнул к нему, как чиж в западню; хозяин велел подать кофе и мы, будучи вне опасности подвергнуться оскорблению полицейских солдат, смотрели в окно на героев полицейских, не скажу с удовольствием, но не могли удержаться от смеха! В этом представлении мелодрамы являлись столь странныя и каррикатурныя позы, что и одержимый тяжкою болезнию, увидев их, забыл бы свою боль тела и расхохотался. Один, лишенный шляпы, удостоенный изорвания фрака и жилета, в недоумении, что с ним сделали, ограждал себя знамением креста, которое и сохраняло пострадавшаго от дальнейших и вящих оскорблений; вступивших же в спор и состязание с рыцарствующею полициею героев приветствовали полновесными ударами палкою. Жалобам не внимали, суда не давали, а из бока или спины награждения полученнаго не вынешь,—это такой формуляр, котораго (никакая) власть не может выскоблить: что на спине или на боку оттиснуто, с тем и в могилу ляжешь.

Друг мой, Плавильщиков, видев усердное исполнение особаго повеления, сказал мне:

— Я вас, Александр Михайлович, не выпущу от себя до темной ночи; вероятно с ночною темнотою буря эта позатихнет и вы благополучно в санках дойдете в полк.

Я охотно согласился на предложение и остался у него до вечера.

Василий Алексеевич Плавильщиков знал уже об объявленной войне врагам отечества; ему сообщил эту тайну знаменитый наш Иван Афанасьевич Дмитриевский, который рано утром был у военнаго губернатора, Николая Петровича Архарова, видел собранное войско на истребление шляп и изуродование фраков и жилетов и слышал все распоряжения и наставления, данныя предводителям: наступать смело, действовать решительно, без пардона. В. А. Плавильщиков давно уже послал слугу к театральному бутафору (покупщик всех потребностей для сцены) просить какой нибудь старой театральной трехъугольной шляпы; если бы кто предложил 100,000 руб. за трехъугольную шляпу, то и тогда не мог бы получить ее: во всех лавках, шляпами торгующих, и о заводе трехъугольных шляп помысла не было. Слуга Плавильщикова замедлил; вот уже два часа пополудни, а слуги еще нет! В тогдашнюю эпоху всякая безделица наводила безпокойство; но скоро мы услышали большое словопрепирание, крик и всегда сему сопутствующую брань. Мы оба потихоньку сошли с лестницы, приложили уши к двери, чтобы дознать причину словопрения и услышали следующий разговор:

Слуга Плавильщикова: „Да что вы за безтолочь, не пускаете меня в дом, где я живу; меня посылал мой господин вот за шляпою, видите вот она, он меня дожидается".

Начальник когорты отвечал: „Да хотя бы сам Гавриил митрополит тебя дожидался и тогда не пропущу; ты слеп разве, посмотри хорошенько буркалами, видишь дверь мажут, а мазать двери повелел государь и нам приказано до вечера все двери, ставни, квасни, фонарные столбы непременно вымазать в шахматы по данному образцу, а кто не вымажет назначенной лепорщи (пропорции), тому посулена стоика богатая—500 палок на спину; так я такого сытнаго угощения не желаю и коли ты еще будешь нам мешать мазать, так я тебя так чупрысну по мордасу, что ты все звезды на небе пересчитаешь!"

Василий Алексеевич закричал слуге: „Что-ж делать, дожидайся пока окончат мазанье!"

Черезъ часъ спустя осада со входа к нам была снята и слуга, иззябнувший на улице, подал с ворчаньем Василию Алексеевичу засаленную и молью источенную шляпу, которая, вероятно, со времен Елизаветы, когда Аблязов (Аблесимов) сочинил русскую оперу „Мельник", валялась в углу бутафорской кладовой. Плавильщиков был очень доволен такой находке, да как и не быть довольным; что до того, что засаленный, грязный войлок на голове, да под покровительством его—голова цела, не отведут для житья каморки за Невой, в Петропавловской.

Вечером, часов в 9, мне наняли сани и я благополучно доехал домой. Лишь только я перешагнул порог в мою комнату, Филипп, дядька, объявил мне, что дежурный вахтмейстер Ягапкин присылал гефрейтора с приказом, чтобы я, в 5 часов утра, явился на ротный двор просто в плаще, а там будут меня одевать по новой форме, что я наряжен на ординарцы к его величеству государю. Весть эта меня как морозом охватила; нечего делать—в 5 часов утра я был уже на ротном дворе; двое гатчинских костюмеров, знатоков в высшей степени искуства обделывать на голове волоса по утвержденной форме и пригонять амуницию по уставу, были уже готовы; они мгновенно завладели моею головою, чтобы оболванить ее по утвержденной форме, и началась потеха. Меня посадили на скамью посредине комнаты, обстригли спереди волосы под гребенку, потом один из костюмеров, немного чем менее сажени ростом, начал мне переднюю часть головы натирать мелко истолченным мелом; если Бог благословит мне и еще 73 года жить на сем свете, я этой проделки не забуду!

Минут 5 и много 6 усерднаго трения головы моей костюмером привело меня в такое состояние, что я испугался,. полагал, что мне приключилась какая либо немощь: глаза мои видели комнату, всех и все в ней находившееся вертящимися. Миллионы искр летали во всем пространстве, слезы текли из глаз ручьем. Я попросил дежурнаго вахмистра остановить на, несколько минут действие г. костюмера, дать отдых несчастной голове моей. Просьба моя была уважена и г. профессор оболванения голов по форме благоволил объявить вахтмейстеру, что сухой проделки на голове довольно, теперь только надобно смочить да засушить; я вздрогнул, услышав приговор костюмера о голове моей. Начинается мокрая операция. Чтобы не вымочить на мне белья, меня, вместо пудроманта, окутали рогожным кулем; костюмер стал против меня ровно в разрезе на две половины лица и, набрав в рот артельнаго квасу, начал из уст своих, как из пожарной трубы, опрыскивать черепоздание мое; едва он увлажил по шву головы, другой костюмер начал обильно сыпать пуховкою на голову муку во всех направлениях; по окончании сей операции, прочесали мне волосы гребнем и приказали сидеть смирно, не ворочать головы, дать время образоваться на голове клестер-коре; сзади в волоса привязали мне железный, длиною 8 вершков, прут для образования косы по форме, букли приделали мне войлочныя, огромной натуры, посредством согнутой дугою проволоки, которая огибала череп головы и, опираясь на нем, держала войлочные фалконеты с обеих сторон, на высоте половины уха. К 9 часам утра составившаяся из муки кора затвердела на черепе головы моей, как изверженная лава волкана, и я под сим покровом мог безъущербно выстоять под дождем, снегом несколько часов, как мраморная статуя, поставленная в саду. Принялись за облачение тела моего и украсили меня не яко невесту, но яко чучело, поставляемое в огородах для пугания ворон. Увидав себя в зеркале, я не мог понять, для чего преобразовали меня из вида человеческаго в уродливый вид огороднаго чучелы.

В 11 часов утра стоял приготовленный караул пред дворцом, это тогда называли вахт-парад. По вступлении новаго караула в Зимний дворец, пред окончанием вахт-парада, когда царю ничего не оставалось делать и его величество ожидал караульный капитан с лентою, чтобы его величество благоволил завязать свернутое знамя, подбежал ко мне ужасный Аракчеев, который тогда всем по военной части распоряжал и командовал, и сказал: „ступай за мной, ракалия, являться к государю".

Я пошел.

Шагов пять не доходя до царя, Аракчеев дал мне знак являться. Я остановился и во все горло, сколько было духа, проговорил: „к вашему императорскому величеству от коннаго л.-гв. полка на ординарцы прислан".

Всемилостивейший государь, в знак высочайшей милости, благоволил улыбнуться и, подойдя ко мне, изволил начать речь ко мне:

—  Вы, сударь, из которой губернии дворянин?

—  Из Московской, ваше величество, отвечал я.

—   Ваша, сударь, фамилия?

—   Тургенев, ваше величество.

—  Я знал артиллерии генерал-лейтенанта Тургенева,   что он вам?

—  Дед, ваше величество.

—   Хорошо, сударь, так мы знакомые люди, и,   подойдя ко мне еще ближе,   потрепав  меня   по плечу,   изволил   сказать: „эта одежда и Богу угодна, и вам хороша".

Я был уже одет по новой, т. е. по гатчинской форме.

Плац-адъютант провел меня в предкабинетную комнату и сказал: „будь здесь безотлучно". Брадобрей царский, Иван Павлович Кутайсов, царство ему небесное, подошел сам ко мне и начал мне преподавать правила, как я должен исполнять мою должность.

—  Вот,   ты   видишь,   у   тебя   над   головою сонет,   как скоро государь   дернет   снурок,   сонет зазвенит,   ты  ту-же минуту   ступай   в кабинет, да смотри—живее,   не робей,  по форме, да не опускай глаз вниз; когда государь тебе будет что повелевать, смотри во все глаза на его  величество;  никого к царю не пускай, а укажи на меня, чтобы я предварительно доложил; когда тебе идти обедать я скажу.

Вскоре после сего наставления Ив. Пав. Кутайсов вышел из кабинета царскаго и сказал мне:

—  Император сейчас изволит ехать верхом, ты пойдешь за ним, ступай скорее, чтобы твоя лошадь была готова.

Я только что успел приготовить лошадь свою, как государь сходил уже с лестницы под большими средними воротами въезда на большой двор; Фрипон, верный слуга и товарищ во всех походах, сражениях и атаках, в окружности Гатчины и Павловска, стоял у крыльца как вытесанный из мрамора. Его величество изволил осмотреть мундштук, заложил цепочку, и с соблюдением правил экитационнаго искусства, ступил ногою в стремя и взобрался на коня. Мне было приказано ехать с правой стороны, в разстоянии, чтобы голова моей лошади равнялась с бедром коня царскаго; с левой стороны в таком же порядке ехал камер-гусар. Свиту составляли генерал-адъютанты, флигель-адъютанты и военный губернатор Архаров: толстое туловище с огромнейшим пузом, как турецкий барабан, и на рыжем иноходце,—каррикатурнее ничего быть не может этой фигуры.

Государь, по выезде из ворот, изволил шествовать по прямой дирекции в Луговую-Миллионную улицу, потом по Невскому проспекту до Казанскаго собора. Переехав мост, поворотил налево, по берегу Екатерининскаго канала, и прибыл на Царицын луг; здесь изволил подъехать к Оперному дому (большой деревянный театр, на котором представляли оперу итальянскую), объехал три раза вокруг и, остановясь пред входом (обычным), охрипло сиповатым голосом закричал:

—  Николай  Петрович! (военный губерн. Архаров).

Архаров подъехал к царю; его величество, указав на театр, соизволил повелеть Архарову, „чтобы его (театра), сударь не было!"

Пихнул по своей привычке Фрипона, наградив по голове палкою; чудесное животное был Фрипон: получив удар по голове, конь ухом не пошевелил. Павел Петрович толкнул Фрипона в левый бок шпорою и курц-галопом благополучно прибыл в Зимний дворец; сойдя с коня и дав Фрипону, верному коню, несколько кусков сахару, изволил шествовать в свой кабинет, а я—к дверям кабинета, стоять под сонетом.

Чрез четверть часа щелкнул ключ в замке дверей и из боковой двери вышел Ив. Пав. Кутайсов и сказал мне: „ступай скорей за кавалерский стол, ешь досыта, да не мешкай, опять становись под сонет!"

Под сонетом стоял до 5-ти часов без тревоги, но не без скуки, один, истопника даже не было.

Вдруг над головою у меня задребезжал сонет; я в ту же минуту вошел в кабинет к его величеству. Государь изволил стоять подле литавр конно-гвардейских, поставленных пред штандартами; изволил сказать мне:

— „Подойди сюда".

Я подошел.

Государь начал речь сими словами:  „вот здесь на литаврах должна всегда лежать труба штаб-трубача; поезжай скорее к генералу Васильчикову, возьми у него трубу штаб-трубача, привези ко мне, а ему скажи, что он дела своего не знает!" Поскакал я в конную гвардию к ген. Васильчикову, дорога меня вела мимо Царицына луга. Вообразите мое удивление: опернаго дома как будто никогда тут не было: 500 или более рабочих ровняли место и столько-же ручных фонарей освещало их; работали с огнем: в ноябре ве Петербурге в 5 часов пополудни темно как в глухую полночь. Это событие дало мне полное понятие о силе власти и ея могуществе в России.

Шестьдесят шесть лет тому исполнилось, как меня начали учить грамоте русской; тогда обучали нас читать последованной псалтыри, печатанной в типографии Киево-Печерской лавры, и я при сем случай вспомнил слова Давида: „Возносящеся яко кедры ливанские, идох мимо и се не бе"!

IV.

Тридцать четыре года царствования Екатерины II, царствования мудраго, благотворнаго, великодушнаго, всегда обдуманнаго, всегда кроткаго, постоянно милосердаго, приучило все умы к постоянно плавному ходу общественной жизни: не было скачков, переломов, перемен, отмен; все и каждый знал свое дело и был совершенно уверен и спокоен, что делает не ошибочно, не страшась подъисков, действовал решительно и безбоязненно всякой ответственности. Справедливо сказал Нелединский-Мелецкий в одном из своих стихотворений: „Правление умы заводит, последний раб царю вслед ходит; коль пьяницы султаны, тогда имам, купец, солдат все—пьяны!"

Екатерина сказала в грамоте, дарованной дворянству: „отныне да не накажется никогда на теле дворянин российский".

Наследовавший ей Павел Петрович не хотел продолжать самодержавствовать по стопам ея, избрал себе примером Петра I-го и начал подражать просветителю народа русскаго, да в чем?—начал бить дворян палкою.

Петр присутствовал в Сенате, по крайней мере, два раза в неделю, Павел ноги в Сенат не поставил, не знал, как дверь отворяется в храм верховнаго судилища; общее собрание Правительствующаго Сената называл Овчим Собранием.

Лишь только поднял Павел Петрович палку на дворян, все, что имело власть и окружало его в Гатчине, начало бить дворян палками. Дворянская грамота, как и учреждение об управлении губерний, лежали в золотом ковчеге на присутственном столе Правительствующаго Сената, не быв уничтоженными, но неприкосновенными, как под спудом.

Несправедливо обвиняют Екатерину в том, что она, видев запальчивый до изступления характер сына, опрометчивость, не дававшую в нем места здравому разсудку, наклонность его, можно сказать—и более нежели наклонность, к жестоким наказаниям, разрушающим человека, не подумала благовременно сделать распоряжение о наследии самодержавства, не передала его внуку своему, великому князю Александру, старшему сыну сына своего.

Но вот вопрос, подлежащий к разрешению: Екатерина при вступлении на всероссийский трон объявила манифестом народу русскому и во всей Европе, что восприняла бразды правления и будет царствовать только до совершеннолетия сына ея. Если бы сын ея был одарен хотя посредственными способностями к ношению на раменах своих бремя правления царскаго, Екатерина не могла бы безпрепятственно царствовать 34 года. Зависть Европы к блистательной ея славе, постепенно укрепляющемуся величию и могуществу государства, страшнаго всей вселенной, не оставила бы прямаго наследника без преподания ему советов и изъявления готовности на содействие, нет! никто сего испытания не решился предпринять, сколь оно ни представлялось выгодным для завидующих, ибо всякая смута в Poccии препинала бы путь к славе, величию и могуществу державы Русской.

Напротив, король и философ великий Фридрих II, в наставлениях наследникам своим, постановил непреложным правилом, обращать всегда взор на Север и всегда согласоваться с предприятиями мудрой повелительницы его.

Иосиф II,  император, по тогдашнему именовавшийся римский, о котором думали много, но который сделал мало, т. е. много начал и ничего не кончил, в бытность свою в Петербурге, путешествуя под именем капитана Вейс или Фалк— не помню, обращался с в. кн. наследником с соблюдением строгаго придворнаго этикета; тот-же Иосиф, посетив Екатерину во время ея путешествия в Херсон и Тавриду, обращался с кн. Г. А. Потемкиным-Таврическим, как школьный товарищ. Потемкин принимал Иосифа, лежа в постеле; можно заключить, что Фридерик и Иосиф, во всяком случае, были готовы поддержать владычество Екатерины.

Говорили, и утвердительно, при вступлении на трон императора Павла, что духовное завезание действительно было Екатериною написано и вверено в хранение кабинет-министру графу Безбородко, которым Екатерина назначала преемником престола велик. князя Александра, родителя-же его, в. князя Павла, назначала быть генералиссимусом всех войск. Если первое назначение и действительно было определено духовным завещанием, то второму нельзя дать веры.

Екатерина более и лучше нежели кто либо знала, что могущество, власть, слава, крепость и существование власти опирается на войско. Возможно-ли поверить, чтобы столь мудрая и прозорливая государыня, каковою весь свет признавал Екатерину ; передавая Александру венец и державу, в то-же время отнимала у него могущество и крепость самодержавия назначением главным повелителем войск устраненнаго от наследия великаго князя, прямого законнаго наследника и родителя, назначеннаго ею на царство! Это неимоверно.

Разсказывали, что лукавый малоросс Безбородко, немедленно по прибытии великаго князя из Гатчины, поднес его высочеству вверенное хранению его духовное завещание. Великий князь, приняв от Безбородко духовную, изорвал и бросил в камин. Если это справедливо, то должно согласиться, что Безбородко поступил как высокий ум государственнаго правления!!

При коронации в Москве, Павел пожаловал графу Безбородко 15 или 20 тыс. душ крестьян. Безбородко, за пять месяцев службы императору, получил награждения во сто раз более, сколько был награжден императрицею за все время служения при лице ея величества!

V.

Императору Павлу было угодно сформировать конный полк кавалергардов (gardes du corps), в котором все рядовые были из дворян; в полках гвардии Преображенском, Семеновском, Измайловском и Конно-гвардии было более 3,000 человек дворян-сержантов и унтер-офицеров. Гатчинскому полковнику Давыдову было поручено выбрать в полках дворян, для составления полка кавалергардов.

Всех нас собрали в доме командовавшаго полком генерала Васильчикова; надобно сказать, повелено составить из природных дворян, а начальником назначен даточный однодворец Гатчинскаго полка—Давыдов. Невежда, без всякаго образования и пьяное животное, он, при выборе нас в кавалергарды, обращался с нами самым унизительным и обидным образом; должно было терпеть и молчать. Короткой моей фигуре я обязан, что меня г. полковник Давыдов не удостоил в кавалергарды, наградив эпитетом: „куда его, каратыша, в кавалергарды!"

Тот же вечер объявили нам высочайший приказ, что 86 счетом выпущены в армию, с пожалованием в чин корнета.

На другой день, целым стадом, повели нас в военную коллегию, где мы были росписаны уже по полкам и нам тут-же выдали виды для немедленнаго следования к полку, без означения места, где полк находится. Все мы просили члена коллегии, генерала Лампа, приказать означить в данных нам видах местопребывание полков, без этого мы не знаем, куда следовать, не зная, где полки находятся. Ламп был добрый и благоразумный человек, отвечал нам с заметным прискорбиeм, называя нас „любезныя дети": „не могу удовлетворить вас, ведомость о дислокации полков взял, по высочайшему повелению, адъютант Нелидов, и что там сделано, нам знать не дано".

Это любопытно знать, что было в канцелярии сделано: каждому полковнику послано высочайшее именное повеление: „с получения сего, следовать со вверенным вам полком на назначенныя непременныя квартиры", не уведомив о сем новом перемещении ни военную коллегию, ни командовавших генералов войсками! Что-же последовало? Полки, получив высочайшия повеления, тронулись с мест, пошли без маршрутов, без распоряжения от военной коллегии о заготовлении войскам в пути продовольствия; каждый полк пошел по своему произволу, брал, отнимал у обывателей все, что находил, и в целой России, чрез нисколько веков, олицетворилось нашествие татар! Возникли вопиющия отовсюду жалобы. Павел Петрович прогневался и, чтобы исправить это дело, десятками выключил из службы полковых командиров, с отобранием патентов, с лишением чинов и потом преданием военному суду. Назначал на место исключенных вновь произведенных генерал-маиоров, чрез несколько недель, а много чрез два-три месяца, выгонял и вновь определенных и назначал на их места других, вновь произведенных. Многие были исключены из службы до прибытия своего к полку, следовательно до вступления в командование полком. Этому было причиною-то, что забыли о движении полков, уважали приносимыя на полки жалобы во взятом провианте и фураже, но распоряжения о продоволъствии войск не делали, потому не делали, что находившиеся в военно-походной канцелярии никакого понятая о движении войск, равно и о государстве русском, не имели. Например, Сибирскому драгунскому полку, который потом назывался драгунами Скалона, как  и  все полки назывались  по именам шефов, назначены непременныя квартиры в Тобольске; Сибирский драгунский   полк   находился   в составе  армии  против Персии и получил высочайшее повеление выступить на непременныя квартиры в Тобольск,  находясь в Дербенте!  Около  двух лет следовал полк из Дербента в Тобольск и драгуны пришли в Тобольск не на конях и в седлах, а под седлами, т. е. всю амуницию и конскую сбрую принесли на плечах.

Войском против персов начальствовал граф Валериан Александрович Зубов; о нем  и   находящемся   при   нем штате  вовсе  забыли.   Чтобы  не быть  зарезану толпою каких либо бродяг,  граф Зубов упросил  бывшаго  при  армии   с казаками наказным атаманом бригадира  Платова  конвоировать его и весь штаб  армии  до крепости Баку,  где приняли их на корабли русскаго флота и  отвезли в Астрахань.  По возвращении с войском бригадира Платова на Дон, его схватили и отвезли в Петропавловскую крепость, где он и содержался в темном каземате более трех годов.

Государь освободил Платова из заточения за несколько месяцев до переселения своего  в вечность,  приказав  ему поднять весь Дон,  кто только может владеть копьем,  и следовать с казаками, чрез Оренбург, в Индию. Тогда, по совещанию и согласно  с первым  консулом  французской  республики, Бонапарте, было предположено громить Англию в Индии. В военной коллегии один  из старших писарей сказал нам, что Екатеринославский кирасирский полк стоял на квартирах в г. Кобеляках, Полтавской губ.; как более сведения о полке получить  мы   не могли,   мы решились   отправиться в Кобеляки.

В Москве собралось нас 10 офицеров Екатеринославскаго полка и полковник Голенищев-Кутузов (Павел Иванович); явились к коменданту Гессе, он тогда был плац-маиор иправил должность коменданта, гатчинскаго происхождения, великий знаток всех подробностей, относящихся до вахт-парадов, любил пить пиво, курил табак и, к удивлению, получив образование в Гатчине, был добрый человек, большой крикун, но никому никакого несчастия не сделал.

Комендант представил нас военному губернатору, князю Юрию Владимировичу Долгорукову. Потомок Рюриков, князь Юрий, принял нас по варяжски, начал на нас кричать, бранить нас и приказал коменданту, чтобы нас завтра в городе не было.

— „Следуйте к полку, вам нечего здесь делать".

Мы готовы были следовать к полку, да не знали куда следовать, не зная где полк находится. Нас выгнали из Москвы; полковник Голенищев-Кутузов и 10 офицеров с ним поехали наудачу по киевской дороге, в надежде где либо с полком встретиться, которому непременныя квартиры назначены в Москве.

В Туле, в Орле на нас смотрели как на зверей или заморских птиц: мы были обмундированы по новой форме, толстыя выше уха букли, длинныя косы и шпаги сзади в фалде мундира, конечно, более возбуждали любопытство зрителей; шпага дана офицеру как орудие для защиты себя, носить-же шпагу было приказано таким образом, что ее из ножен вынуть, ни в ножны вложить сам офицер не мог, а был принужден искать помощника для содействия обнажить оружие.

Из Орла полковник Голенищев-Кутузов отправил меня, как отправляют отряд для поисков о неприятеле, отыскивать полк; мне было в ордере предписано разспрашивать, осведомлшяться в городах и у сельских обывателей—не знают ли они, не слышали-ли, где находится Екатеринославский кирасирский полк? В окружностях города Путивля застигла меня буря, мятель, и я едва не замерз; по счастию вдали засветился на хуторе в хате огонь и мы, т. е. я и ямщик, доехали или, как говорят, добились до хутора. Когда малоросс впустил нас во двор под крышу, где вьюга не била мне в глаза— я не умею объяснить чувство радости моей в эту минуту: в 19 лет от роду умереть, и как умереть—замерзнуть как кочерыга! Я вошел в хату, где препокойно лежали телята, ягненки, поросята, и присоединил себя в их общество,—спал между почтенным обществом четвероногой братии до полудня.

Наконец нашел я полк, явился полковнику Василию Васильевичу Гудовичу, отобедал у него и, получив письмо к полковнику Кутузову, поехал обратно в Орел.

На третий день полковн. Кутузов и при нем нас 10 офицеров отправились рано утром верст 40 от города, где полк того числа дневал; проделка благополучно кончилась, мы провели приятно время с новыми товарищами. Полковник Гудович дал мне ордер отправиться в Москву для занятия под полк квартир и приуготовления конюшен, а полковнику Кутузову и другим офицерам сказал:

—„Гг., я вас не удерживаю при полку и не покажу прибывшими, вам делать нечего, да и службы вы отправлять не можете, у вас коней нет, поезжайте обратно в Москву и ожидайте там прибытия полка".

Полковник Кутузов и все офицеры были много обрадованы отзывом командира полковаго, но, возвратясь в Орел, на просторе раздумались, вспомнили, как нас потомок Рюрика выгнал из Москвы. «Я  один получил  командировку от полка занимать   квартиры, а у   товарищей   моих  и   г-на полковника Кутузова были только паспорта   военной  коллегии следовать к полку. По зрелом обсуждении  сего важнаго обстоятельства, на совете определено ехать всем в Москву,—мне, как имеющему командировку, прямо, открыто въехать в город чрез заставу, а все прочие   должны  пробраться в   Москву кто как может, секретно,   и   как  у   всех  нас  в  Москве родственники, то скрыться в их домах и до  вступления  полка в Москву сидеть  дома,   никуда не   показываясь. Стратагема   эта  счастливо удалась.

Я въехал в Москву чрез заставу и провез брата; прочие спустились близ Данилова монастыря на реку и преблагополучно по льду въехали в Москву Белокаменную и каждый притаился в семейном приюте.

VI.

В губернии Орловской, как то было и во многих губерниях, дворянам принадлежащие крестьяне взбунтовались, начали резать и вешать господ своих и управителей в имениях; сие зло возникло также от поспешности, нехотения справиться как преждее  было,   или  от  хотения,  чтобы  во  всех распоряжениях ничего не было сходнаго с распоряжениями былыми.

Крестьян, принадлежащих дворянству, никогда не приводили к присяге царю; дворянин считался владельцем крестьян и он отвечал лично царю за верность подданных ему земледельцев. Но когда было повелено дворянских крестьян привесть на верность царю к присяге, они поняли это повеление знаком освобождения от подданства дворянам и что они все будут царю принадлежать и начали дворян резать и вешать. Россия была на волос от гибели, возмущение вдруг распространилось, как из кратера текущая огненная лава; остановить ее не было никакой возможности! Но что спасло Poccию от конечнаго бедствия? Опрометчивость, необдуманное, смешное даже, повеление и щедроты, излиянныя на невежд. Сказано уже, что все полки состава армии были мгновенно приведены в движение, без всякаго предварительнаго распоряжения о продовольствии их, без указания дорог, по которым должны следовать к местам их непременных квартир. Крайность в пропитании солдат и лошадей заставила командиров войска приказать солдатам брать все потребности к продовольствию у жителей, т. е. у крестьян. Это разрешение солдату начальства не могло остаться без привития к нему насилия, грабежа, словом—неистовств всякаго рода. Дворяне - владельцы защищали, отстаивали своих крестьян, сколько им то было возможно, от грабежа и наглости вышедших солдат из воинской дисциплины и большая часть бедствия пала на долю крестьян, казни принадлежащих; это крестьян образумило, они увидали и почувствовали, что дворянин есть ближайший и верный их защитник! Что это заключение справедливо, доказывается тем, что все вспыхнувшие мятежи прекратились, затихли без всякаго содействия со стороны правления; да некого было послать для укрощения бунтующих,—все войско бродило во всех направлениях, как стадо без пастыря.

Павел Петрович всех гатчинских офицеров за верную службу щедро наградил пожалованием им казенных крестьян в вечное и потомственное владение. Новые дворяне поспешили прибыть в пожалованныя им поместья, начали пьянствовать с сельскими попами и учредили в поместьях своих вахт-парады! И эти действия новооттиснутых дворян много споспешествовали, что крестьяне желали попрежнему остаться в послушании и повиновении родовому дворянству, но было много и проказ: во многих местах крестьяне пересекли батожьем и новых дворян, и попов.

Младший брат мой, после коронации,  вступил в службу в Семеновский полк; в роте его служил также  гатчинскаго происхождения   поручик  Бекман,   родом  из   Кенигсберга, сын булочника;  пробыв   определенное  число  лет юнг-гезелем (учеником), чтобы получить патент на звание и достоинство мастера, юнг-гезель должен  был семь  лет путешествовать по разным государствам и приобресть, как по искусству, так и  по  поведению своему, аттестаты от мастеров, у которых занимался производством ремесла. Бекман из Кенигсберга направил стопы своя во град Св. Петра, но здесь ему не посчастливило, во всем была неудача и он, наконец, сколько волею— столько же и неволею был принужден  вступить  в  военную службу, чтобы не умереть от голода.

Вел. князь Павел Петрович имел от императрицы Екатерины дозволение принимать в гатчинские баталионы людей всех наций. Поступивший Бекман на службу в Гатчине рядовым, 1796 года в ноябре, прибыл в Петербург из Гатчины с баталионами гатчинскаго войска в чине поручика, и как баталион, в котором он состоял, был соединен с Семеновским полком гвардии и Бекман  был преобразован  в офицеры гвардии; а в следующий  1797 год апреля 1-го,  в день венчания царя на царство русское, Бекман получил награждение—300 душ крестьян в вечное и потомственное владение  и  начал слыть поместным дворянином в Рылъском уезде, Курской губернии. Того-же 1797 года в декабре месяце  Бекман   приехал в Москву и остановился у нас в доме;   брат  прислал с ним письмо и просил во всем ему споспешествовать.

Г. Бекман был уволен на 4 месяца в отпуск и шествовал в пожалованное ему поместье, чтобы вступить во владение и повелевать.

Он (Бекман) не знал ни уха, ни рыла о том, что следует выполнить по форме закона при вступлении во владение имения. Я доставил ему доку-строкулиста, который написал ему все надлежащия по сему предмету бумаги и снабдил инструкциею в какия правительственныя места их подавать. Тогда проделка с биорографами не дорого стоила: за снигиря, т. е. 10-ти-рублевую красную ассигнацию, бывало строкулист напишет такую ермолифию, что впродолжении пяти дней всего не прочитаешь.

Здесь кстати сказать, что с начала вступления Павла Петровича на трон в кабаках не подталкивали, в лавках не обвешивали и в судах не брали взяток. Все боялись кнута. Школы правоведения тогда не существовало.

Г. Бекман   прибыл   в   свое   поместье   в   вожделенном здравии. По указу  его  императорскаго  величества  из губернскаго правления, рыльский земский суд ввел его во владение и все, казалось, шло своим порядком; крестьяне не cетовали, не кручинились о том, что из царскаго ведомства поступили в ведомство  дворянина;   они   твердо еще помнили   претерпенную передрягу,   когда  полки  бродили,  и что тогда они  со стороны начальства не имели никакой защиты. Но лукавый сатана или привычка к вахт-парадам, соделавшаяся в Бекмане необходимою потребностию в жизни, заставила его преобразовать одно гумно   в экзерцир-гауз   и   начать  там  обучение крестьян маршировке, стойке и прочим проделкам. Крестьяне и на это не много жаловались, говорили:   „ну, пусть его потешится, человек молодой, да он же нам и по чарке вина жалует, коль в угоду его ладно ногами топнем!"

Да вот откуда грянула беда: Бекман коснулся кички, т. е. он повелел всем крестьянским женам, по данному образцу, сшить из холстины чепцы и носить вместо кичек.

Это повеление произвело такую в вотчине суматоху, что г. Бекман, с деньщиком своим, тайно в полночь вотчину оставили. Чрез полтора месяца г. Бекман явился к нам в Москву весьма в дурном нраве, долго не сознавался в причине своей печали, наконец разсказал все подробно, что он в поместье своем куралесил.

VII.

В непродолжительном времени, по вступлении Екатеринославскаго кирасирскаго полка в Москву, прибыл и шеф полка, генерал от кавалерии, многих орденов кавалер, кн. Григорий Семенович Волконский, человек вспыльчивый, бешеный, надменный и безтолковый. Нельзя сказать о нем, что он был дурак, а суждение его во всем, обо всем было странное, уродливое. К несчастию Екатеринославскаго полка, князь хотел подражать фельдмаршалу Суворову, который написал императору в ответ: „букли—не пушки, косы—не штыки". Кн. Волконский не хотел носить косы и букли не носил и прогневал ослушанием государя.

Мне было приказано исполнять должность при князе адъютанта; его адъютанты, Лавданский и Осипов, где-то остались и медлили прибыть в Москву. Если мне Бог благословит еще 73 года жить, я не забуду ни княжеских проказ, ни тех оскорблений, которым я был со стороны его сиятелъства подвержен.

В марте (1797) прибыл государь и все императорское семейство в Москву.

Предварительно торжественнаго в город въезда, император и двор его величества пребывали в так называемом подъезжем Петровском дворце, в 5-ти верстах от города, из заставы по дороге в Тверь и Петербург.

На другой день по прибытии его величества, было повелено всему генералитету, сенату и всем имеющим право приезда ко двору явиться, в 6 часов пополудни, в Петровский дворец, для принесения их величествам всеподданнейшаго поздравления с благополучным прибытием.

Того дня утром шеф полка, кн. Григорий Сем. Волконский, приказал мне быть у него в 4 часа пополудни, одетым в колете и кирасе на груди, сказав: „я поеду во дворец, ты— при мне".

Я осмелился доложить его сиятельству, что в кирасах велено быть пред фронтом, в колетах в торжественные дни на вахт-параде утром, вечером-же приказано на куртаге и бале быть в виц-мундирах.

Князь так вспылил, что я думал дом на меня обрушится, топал ногами, кричал, называл меня молокососом, щенком и, наконец, сказал: „слышишь, в 4 часа здесь, в колете и в кирасе, да помни, что и думать осмелиться не должен возражать приказанию генерала—солдат будешь!"

В 4 часа я стоял в зале его сиятельства, одетый в колете и кираса на груди, как было приказано. Князь, сев в четвероместную карету, мне приказал сесть против него, и нас повезли; дорогою, перед каждым храмом князь ограждал себя крестным знамением, приказывая и мне тоже творить. В половине 6-го часа привезли нас в Петровский дворец.

Князь пошел в приемную залу и мне приказал за ним следовать. В зале обер-церемониймейстер, Петр Степанович Валуев, как кот с крысою в зубах, с росписью чинов собравшихся бегал и устанавливал каждаго на свое место. Составился в пространной зале, начиная от выходных дверей из внутренних покоев, большой круг.

Минут через 10 отворилась  дверь,  бежали гоф-фурьеры и шикали,  за ними  шел  дежурный  камергер;  в тот  день был дежурным граф Гр. Влад. Орлов  и был  очень неудачно одет; граф был беловолос как чухонец, бледнаго лица, глаза оловянные,  высокаго роста,  сухощавый,  и длинное его туловище огибал бледно-оранжеваго цвета бархатный, блестками покрытый, французскаго покроя кафтан, исподнее—того-же цвета и также покрыто блестками.

Едва государь изволил с ея величеством государынею-супругою в залу вступить и окинуть взором в зале предстоящих, как все услышали дежурному камергеру повеление, с указанием рукою на кн. Волконскаго, купно и на меня—нас было только двое в кирасах:

— „Дураков вон!"

Кн. Волконский, во изъявление благодарности за приветствие, низенько поклонился и я поклон сотворил, чуть не до полу, и дежурный камергер провел нас посреди залы к дверям, как оглашенных. Часа три везли нас обратно в Москву; стемнело, до города дорога не была освещена, к тому-же лед на дороги срубали, снег счищали, шагом проехать было затруднительно.

Кн. Волконский, шеф мой, во всю дорогу что-то шептал себе под нос вероятно благодарил за изъявленное благоволение, крестным знамением себя не ограждал, от дворца до города храмов Божьих нет, и в городов за темнотою нельзя было церквей благовременно видеть.

Но его сиятельство кн. Григорий Сем. Волконский был человек набожный, богомольный: он, проходя пред храмом Господним, преклонял колено, не разбирая, была-ли тут грязь или лужа; когда не мог приложиться к иконе, князь клал на себя знамение креста и, поцеловав персты свои, дуновением посылал, так сказать, поцелуй в прямой дирекции к иконе; у дверей в соборах Успенском, Архангельском, когда соборы были заперты, крестясь, целовал замки.

Чрез день после полученнаго благоволения, шеф, все штаб-и обер-офицеры кирасирскаго полка были на вахт-параде у Петровскаго дворца; в полку служили два брата, подполковники Ермолины.

Павел Петрович, проходя по фронту офицеров, вдруг изволил пред старшим Ермолиным остановиться и, посмотрев пристально, сказал ему:

—   „Вы,   сударь,   служили  в Новотроицком кирасирском полку?"

—  Служил, в, в., отвечал Ермолин.

—   „Погодите, погодите, сударь, вспомню: вы были полковым квартирмейстером? "

—  Был, в. в.

—   „Фамилия ваша Ермолин?"

—  Точно так, в. в.

—   „Помните, как мы об устройстве полковаго амуничника хлопотали?"

—  Помню, всемилостивейший государь, отвечал Ермолин, со слезами от восторга радости.

Государь протянул руку Ермолину и, взяв его за руку, сказал: „рад, сударь, очень рад, встретив стараго знакомаго".

По окончании вахт-парада, все окружили Ермолина, разспрашивали о давнишнем знакомстве его с государем.

Ермолин разсказал, что этому совершилось 32 года, когда он был квартирмейстером и имел счастие видеть тогда в Новгороде вел. князя, и что с того времени, находясь всегда в армии и походах, государя не видал.

„Милость царская, как роса утренняя", говорит пословица, а все пословицы суть истины, потому суть истины, что народ усвоил их ceбе и они стали достоянием всех вообще и каждаго в особенности.

Император Павел высочайше повелеть соизволил выключить из ученаго словаря несколько слов русских и не употреблять ни в речах, ни в письмоводстве: стражу называть— караулом, отряд—деташементом, исполнение— экзекуциею, объявление— публикациею, действие — акциею.

Вследствие сего особаго повеления, шеф лейб-гренадерскаго полка, Лобанов, заставил священника полковаго на заутрени воскресной петь в ирмосе вместо „на божественной страже богоглаголивый Аввакум"— „на божественном карауле!" Но пословицы Шишко да Павел (?) уничтожить не мог.

Обратимся к милости царской, изъявленной подполковнику Ермолину, который 48 годов носил звание офицера, за храбрость получил ордена Геория и Владимира, за штурм Очакова—золотой крест, названный Очаковским; сам государь узнал его чрез 32 года, вспомнил о его усердной акции при устроении амуничников, сказал ему при тысячи соглядатаев, что он очень рад, встретив стараго знакомаго, и чрез два дня после милостивейшаго приветствия и ласковаго слова—обоих братьев, подполковников Ермолиных, повелел выключить из службы, с лишением чинов, отобранием орденов и изгнанием за город! Что было причиною жестокаго наказания Ермолиным—осталось неизвестным.

Вот как это случилось.

На третий день после милостивейшаго приветствия на вахт-параде, Павел Петрович продиктовал приказ: „Екатеринославскаго кирасирскаго полка, подполковники Ермолин 1-й и Ермолин 2-й исключаются из службы, с лишением чинов, с отобранием патентов и орденов", и изустно добавил: „выгнать их за город!" и 48 лет службы, —и какой службы, в походах, сражениях, на штурмах,—как будто никогда и не существовало! И еще пословица про судьбу—как бык слизнул! Говорили тогда по углам, что выключка Ермолиных есть следствие следующаго события.

В Москву был прислан гатчинской выделки генерал-маиор Марк Абрамович Костылев, родом однодворец, поступил на службу с забритым лбом, скотина была ражая, командовал лихо, за галстух заливал по молодецки. В Москве Абрамович вступил в законное супружество со дщерью богатаго купца, Луки Долгаго, котораго дом состоял в расположении квартир кирасирскаго полка, на Большой Ордынке, против церкви Всех Скорбящих. Генерал Костылев жил по родству у тестя, а не по назначению квартиры; одному из (офицеров) Ермолиных квартирная коммисия выдала билет на постой квартиры в доме купца Долгова. Ермолин пришел в дом купца Долгова предъявить билет квартирной коммисии, но, к несчастию его, пришел в благой час.

Генерал Костылев и тесть его, купец Долгов, за полчаса до прихода Ермолина возвратились от своего родственника с обеда. Его превосходительство в это время был уже в объятиях Морфея и храпел так громко, как трубач сбор в трубу надувает, а тесть его, купец Долгов, во хмелю неугомонный, куралесил на дворе, ругал прикащиков, тузил работников, как то бывает в хозяйственном распоряжении; в самом разгаре деятельнаго упражнения Долгова, когда он таскал за волосы своего молодца (сиделец, работник), отворилась калитка и вошел Ермолин. Разгоряченный вином, разъяренный гневом, купец оставил голову молодца и, подойдя к Ермолину, нагло спросил его: „тебе что здесь надобно?"

Ермолин отвечал: „мне надобно видеть хозяина".

— „Я хозяин, сказал Долгов, говори, что тебе надобно".

Ермолин, посмотрев на пьянаго купца, отвечал ему: „когда ты хозяин, вот тебе билет на отвод мне в твоем доме квартиры".

Долгов взял билет и, не прочитав, сказал Ермолину: „ступай за мною—я тебе покажу квартиру".

Ермолин пошел, не возражая  ничего на грубое  обхождение хозяина; Долгов привел Ермолина в коровник и сказал: „вот твоему благородию квартира, велю выбелить, знатная будет светлица для твоей милости".

Спрашиваю, кто бы не осердился за такия дерзкия и оскорбительныя слова? но Ермолин на это предложение отвечал Долгову: „ты пьян, купчишка, проспись прежде и потом прочитай билет, так будешь знать с кем ты дело имеешь", и пошол со двора от Долгова.

Через день после сего происшествия Ермолины были, как выше изложено, выключены из службы.

В день торжественнаго въезда Государя в Москву, в субботу Ваии (Вербная суббота), всем штаб и обер-офицерам Екатеринославскаго кирасирскаго полка высочайше повелено никуда из квартир полка не отлучаться и чтобы никто из них не смел видеть где либо сию процессию высочайшаго въезда.

Митрополит Платон встретил императора пред Успенским собором, окруженный 200 или более семинаристов, одетых в белые стихари; они устилали путь ветвями (вербами) и пели: „осанна, благословен грядый во имя Господне!" Император Павел, прибыв для венчания своего на царство, въехал в Москву, когда Христос въехал в Иерусалим. Возложил царский венец на главу, когда Иисус Христос, Спаситель наш, воскрес (Светлое Христово воскресение). По преставлении, тело Его предано (земле) в тот день, когда тело Христа во гроб заключили (страстную пятницу).

VIII.

1797 года 1-го апреля назначен день для священнаго венчания царским венцом и миропомазания Государя, царствовать самодержавно в царстве русском. Сей святый день, его же сотвори Царь и Господь, как то сказано в писании, не обошел вахт-парада! Цари русские, по обряду церкви, должны поститься семь дней пред миропомазанием и приобщатъся Святым Христовым Тайнам, по выслушании литургии. Цари мужескаго пола входят  в алтарь и непосредственно   сами  берут тело с дискоса и из потира пьют кровь.

В приказе накануне вахт-парад назначен в 4 часа утра. Павел присутствовал на вахт-параде. В караул вступил гвардии Преображенскаго полка 1-й баталион, и флигельман, выбежавший показать фронту приемы ружья, получил четыре удара палкою.

В Кремле поставили все полки гвардии; долго о размещении войск хлопотали немцы и русские; главную роль в этой суматохе играл Аракчеев; установив полки, все ворота Кремлевской крепости заперли, ключи взял комендант и когда все было уже готово к шествию Павла I из дворца по Красному крыльцу в Успенский собор, прибежал флигель-адъютан Ратьков (гатчинское произведение), и объявил командиру Екатеринославскаго кирасирскаго полка, Гудовичу, волю Павла Петровича, чтобы нас, т. е. офицеров, никого не было!

Не знали, что с нами делать, все ворота Кремля заперты, ключи у коменданта, комендант во дворце; придумали спрятать всех в башню Тайницких ворот, куда нас и погнали как стадо овец, а в полку Екатеринославском тогда состояло: полковников 5, подполковников 11, маиоров 35, обер-офицеров 180. Нас всех без исключения в башни Тайницких ворот и затворили. В башенном заключении продержали нас до окончания церемонии и выпустили часа в три пополудни, когда государь изволил сесть за стол в Грановитой палате на троне кушать. Таким образом нами осуществилась пословица: „в Риме был, а папы не видал". Мы в Кремле были, а церемонии коронации и царя в царском венце не видали! Запереть ворота в Кремлевской крепости—можно почесть мерою осторожности, хотя и не было кого остерегаться, но запереть Екатеринославскаго полка офицеров в башне—не подходит ни под какое предположение! Если боялись со стороны нашей возмущения и нападения, то все мы составляли число 231 человек, а войск в Кремле под ружьем стояло 30 тысяч человек. Cию премудрость разгадать трудно; конечно, она и останется навсегда неразгаданною!

Худое было для екатеринославских офицеров время; каждый

день, отправляясь на вахт-парад, каждый шел туда как на лобное место, никто не был уверен—воротится ли в квартиру!

По окончании в Кремле всех обрядов, государь всю Святую неделю изволил из Успенскаго Собора под балдахином, в  короне, в   далматике  (стихарь  дьяконский) и в порфире, ходить каждый день по церквам и монастырям в Кремлевской крепости. По окончании всех торжественных ходов в церкви и  монастыри, которые впрочем  не отнимали время к продолжению выключек офицеров из службы, в каждом высочайшем приказе читали   длинные   реестры   имен  выключенных; двор  из   Кремлевскаго   дворца   переехал    в   Лефортовский дворец, на-скоро   переделанный из купленнаго  дома у графа Безбородко; Екатеринославский полк все продолжал находиться в опале; при каждом вахт-параде переводили нас с одного места на другое; раза три и четыре случалось—и с вахт-парада как недостойных прогоняли.

В один день, не упомню числа, но день всегда незабвенный в моей жизни, после вахт-парада пошел дождь; всем дежурным штаб-офицерам и адъютантам для принятия пароля, который Павел Петрович сам отдавал, было приказано собраться в военную залу пред кабинетом; все собрались.

Павел вышел из своего кабинета, отдал пароль; казалось, все шло в надлежащем и подлежащем порядке, ничто спокойствия не нарушало и Павел изволил шествовать во внутренния комнаты; как вдруг минут через пять двери опять отворились, гоф-фурьеры зашикали и он вступил в залу и громко сиповатым голосом повелел:

— „Екатеринославскаго адъютанта сюда!"

Недалеко было меня искать—я был в зале и стал пред государем.

Павел Петрович подошел ко мне очень близко и начал меня щипать; сзади его, с правой стороны, стоял в. к. Александр Павлович, с бледным лицем, с левой стороны стоял Аракчеев; щипание было повторено несколько разов, от котораго брызгали у меня из глаз слезы как горох. Очи Павла Петровича, казалось мне, блистали как зажженныя свечки, наконец он изволил повелевать мне сими словами:

— „Скажите в полку, а там скажут далее, что я из вас Потемкинский дух вышибу, я вас туда зашлю, куда ворон костей ваших не занесет".

Приветствие—не вполне радостное, но изустно мне оглашенное в присутствие 200 или 300 офицеров!

Его величество, повторив высочайшее повеление пять или шесть разов, продолжая щипание, изволил мне сказать:

—  Извольте, сударь, отправиться в полк!"

С этим словом я отставил правую ногу назад и повернулся лихо направо кругом; но как Павел Петрович стоял очень близко, то при повороте я концом палаша весьма неприятно задел его по ногам.

Не съумею объяснить теперь, не умел и тогда, что со мною или, лучше сказать, что во мне в cию минуту делалось! но милосердому Богу было угодно спасти меня в этом случае: я не оробел, твердо приступил правой ногой и пошел с левой ноги маршем по гефрейторски. Что же слышу, что сопровождает вслед меня? Государь возглашает—„бравый офицер! славный офицер!"

Слышать одобрение, когда думаешь, что тебя поглотит земля,— это радование неизъяснимо, его можно только чувствовать. После сего события мы поняли причину бедствия, постигшаго Ермолиных! Конечно, г. Костылев рекомендовал офицеров Екатеринославскаго кирасирскаго полка пред государем как людей худо намеренных и, к дополнению сего, полк именовался прежде полком кн. Потемкина-Таврическаго.

IX.

Государь из Москвы изволил шествовать в Казань. Генералу от инфантерии Архарову, бывшему в Москве по случаю коронации, высочайше соизволил повелеть сопровождать августейшую свою супругу императрицу в Петербург.

Архаров, Ник. Петр., при вступлении императрицы Екатерины на трон был сержантом гвардии Преображенскаго полка и был в числе когорты, которою предводили братья Орловы; Алексей Орлов был с Архаровым в связях по свойству одинаковой наклонности к развратной и буйной жизни.

Всегдашний приют Орлова, Архарова и прочих товарищей был на Васильевском острове в третьей линии—немецкий трактир, где они собирались, пили, играли в карты  и биллиарды, улаживали и толковали как делу быть.

Однажды поручик Шванович, играя на биллиарде с Алексеем Орловым, поссорился, Орлов бросился на Швановича с кулаками; Орлов был голиаф ростом и силен как Самсон; Шванович был в сравнении с Орловым лилипутец, искал спасения в ногах своих. По всем линиям Васильева острова, посредине, были прорыты каналы, сажень или несколько менее в ширину, которые существовали до царствования Александра I-го и за вырытие которых в означенную ширину Петр I поблагодарил любимца своего Меншикова по бокам песочною дубиною; Петр хотел остров Василиев преобразовать в Венецию, предполагая прорыть каналы судоходные. Блаженной памяти великий государь любил воду как гусь, любимец же его жаловал сушу.

Когда Петр II, преемник державы после Екатерины I-ой, послал светлейшаго князя в заточение в Березов, его светлость от Петербурга до нынешней Перми, в то время села и железнаго завода Егашихи, с берегов Невы до берегов Камы, дневал и ночевал в селах и деревнях, ему принадлежавших! Меншиков понял, что государь повелел вырыть каналы посредине линии острова для осушения болотистой почвы, но песочная дубина его величества доказала Меншикову его недоумение.

Шванович, видев, что голиаф Орлов готов его схватить, не остановился на бой, по примеру Давида, и чтобы увернуться от железной длани Орлова, прыгнул на другую сторону канавы, голиаф хотел также перескочить канаву, но, будучи пьян, не перескочил, а погрузился в канаве по шею в грязь; в это время скудельный Шванович забыл указ великаго государя о том—лежащаго не бьют; повернулся назад, вытащил из ножен шпаженку и отрубил барахтавшемуся в грязи Орлову конец носа и разрубил щеку.

Собутыльники и приятели сердечные Орлова: Барятинский Теплов, Давыдов, Извозов, Мещеринов, бежали вслед Орлова,   чтобы остановить  голиафа, боялись,   что  он,  догнав Швановича, убьет с одного раза лилипута,  и нашли голиафа в канаве, в грязи, в крови и конец носа висит на  недорубленной коже! Вытащили молодцы друга из грязи, привели в тот же трактир, из котораго голиаф учинил побег; призванный цирюльник пришил нос, как умел, будущему победителю турецкаго флота при Чесме.

Мы знаем уже о повелении Архарову сопровождать государыню императрицу в Санктпетербург; возили и тогда скоро царей, но все не так скоро вихрем, как ныне! Тогда цари имели еще возможность на пути своем видеть что либо, ныне (1848 г.) быстрота езды доведена до того, что не успеешь верстовых столбов разсмотреть! Медицинский факультет давно уже готов подать протест вопреки быстраго скакания, доказывая, что с того времени, как начали быстро и безостановочно на дороге скакать, возникла и необыкновенно размножилась каменная болезнь у обоего пола! Содержатели гостинниц вопиют также: мальпосты, экстрапосты лишили их пропитания; никто из проезжающих не имеет времени чашку чаю выпить, все вылезают из кареты единственно по крайней необходимости и бегут прямо в место потребности, не заглянув в залу компании. Ямщики воют, что они раззорены до основания, быстрая езда как конский падеж морит их лошадей, да какое до этого дела—почта скоро ходит!

Архаров, сопровождая императрицу, был помещен в восьмиместной карете ея величества.

Прости, Господи, прегрешения раба твоего Николая, но этот Николай (Архаров) был хитрее самого 6еca. Ястребиные большиe его глаза, казалось, проницали землю. Он умел незаметным образом склонить разговор о былом при вступлении Екатерины II на трон, возбудил любопытство, но как говорят, на всякаго хитреца бывает много простоты: Архаров не распознал, что это было одно любопытство, и понял, под видом любопытства, скрывающияся желания—знать как действовать в потребном случае, желание иметь пример в руководство, распространился, и как объяснилось последствием — распространился в разсказе чрез-мер наивно! Описывая блистательное время царствования великой Екатерины, Архаров сказал, что „благословенные дни счастия, славы и благоденствия могут мгновенно возникнуть в России, следует только поступать по стопам в Бозе почившей мудрой повелительницы Севера".

По возвращении государя из Казани, благоверная супруга его пересказала императору слышанное ею в пути от Архарова.

Чрез 24 часа было повелено Архарову отправиться на безвыездное его житье в селе Разбегаевке, Тамбовской губернии, которое ему принадлежало.

Чрез 7 месяцев, брат Николая, Иван Петрович Архаров, генерал от инфантерии и второй в Москве военный губернатор, неожиданно был подвергнут опале царской.

Первый военный губернатор в Москве, генерал-фельдмаршал граф Иван Петрович Салтыков, получил с фельд-егерем высочайшее его величества повеление, лаконически и ясно изложенное: „генерала Архарова II, исключеннаго из службы, отправить в 24 часа из Москвы в Тамбовскую деревню, где находится брат его".

Ивану Петровичу также выезд из села Разбегаевки был запрещен.

X.

В 1799 году император повелел собраться ста тысячам войск в окрестности Москвы и в начале мая месяца прибыл в столицу для смотра собравшагося войска. Большая часть из призванных полков должны были пройти 800, 700 верст до сборнаго места; ни одного не было, которому не довелось измерить 500 верст; сия потеха стоила миллионы не казне, как у нас привыкли говорить, но жителям, где проходило войско; по назначении маршрута, дневок и ночлегов, полки выступили с мест их пребывания в марте месяце; кто хотя немного знает Poccию, тот конечно ведает, что на земле святой Руси в марте и апреле месяцах по дорогам проезда нет и потому вековая пословица на Руси существует, что в марте воды и в апреле травы не бывает! В марте нет воды, значит реки еще не вскрылись, сплава нет, а переправляться чрез реки по льду опасно, лед уже не держит; в апреле нет травы, потому что вся почва земли превратится от постояннаго таяния снегов в раствор теста. Неоспоримым сему удостоверением служат несчастные случаи во время неурожаев хлеба; в одной губернии народ мрет от голода, а в другой губернии, на разстоянии 200, 300 верст, не знают что делать с избытком хлеба: нет требователя, нет потребителя на хлеб, у всех его большой избыток (1848 г.). Покажется невероятным, но это действительно есть правда, что земледелец имеет 3, 4 скирда хлеба, т. е. 200, 300 четвертей зерном, от 10 до 26 коров, сотню или около того овец, а не имеет денег на покупку соли; не может проехать по дороге до места, где продается соль. Представьте же себе бедствие злополучных обывателей, согнанных со всех мест тысячами, устроять дорогу для прохода войск. Были случаи, в которых было необходимо разбирать артиллерию, т. е. снимать пушки с лафетов, снимать колеса и все принадлежности, орудия переносить на руках; руки, действующая в сих случаях, были руки обывателей. Сколько их (обывателей) погибло, изуродовано при этом—осталось покрыто неизвестностию, потому что обыватель не солдат и его не считают (1799 г.) на Руси человеком.

Наконец, собралось войско в окружности Москвы благополучно.

Это благополучно должно разуметь, что каждый полк, каждая рота артиллерии пришла в назначенное место в определенный срок по маршруту. Я был тогда инспекторским адъютантом фельдмаршала и всей Российской кавалерии генерал-инспектора графа Ивана Петровича Салтыкова II,—так сказать, должность моя по службе поставила меня в довольно близком разстоянии от Павла Петровича, а неожиданный случай приблизил меня еще более к нему.

Бригад-маиор (Иван Алексеевич Образцов) при государе вдруг занемог недугом, который ныне именуют холера, не азиятская морбус, а холера спорадическая.

Приказано фельдмаршалу: „граф Иван Петрович, мой бригад-маиор заболел, не может отправлять службы, дайте мне, сударь, на время одного из ваших адъютантов для исправления этой должности при мне, да который у вас из них порасторопнее, поживее; вы знаете, сударь, должность бригад-маиopa не маловажная".

Граф представил меня, государь изволил долго смотреть на меня с особенным вниманием; мне казалось, его величество искал в памяти, где он видел мою фигуру, а я был гусь уже ощипанный. Много счастия и чести было для поручика кирасирскаго полка, но признаюсь, это счастие и честь охватили меня как мороз по голому телу, — я помнил еще живо событие в военной зале! Но да будет воля Божия! чему быть, то будет!

Я обратился к начальнику военно-походной канцелярии, генерал-адъютанту графу Ливену, и просил его сиятельство вразумить меня—в чем состоит исправление возложенной на меня должности.

Граф Ливен, конечно, сам не знал в чем состоит должность бригад-маиора,—отвечал:

— „Вы должны подносить государю императору суточные рапорты о состоянии войска",—но от кого я буду получать рапорты и каким порядком, о сем ничего не объяснил, и в заключение своей ермолифии его сиятельство изволил мне сказать: „вы там увидите"!

Выслушав разрешение от графа Ливена на мой вопрос я видел себя стоящим на краю бездны, потому что я не знал моей должности и чрез это неведение ежеминутно подвергался гневу государя! но милосердый Бог сохранил меня. Восемь дней продолжались маневры, я никакой должности не исправлял, государь ничего повелевать или поручать мне не соизволял, рапортов суточных о состоянии войска я не имел счастия подносить его величеству, потому что мне никто во все время никакого сведения о войске не доставлял.

Совершилось уже 50 лет тому, как я был удостоен высокой чести исправлять должность бригад-маиopa при особе его величества государя императора, и до сего часа не видаю—в чем состояли обязанности бригад-маиopa.

XI.

Павел Петрович не любил держать в лагере солдат, войска были всегда размещены на квартирах в домах жителей. Как собралось около Москвы 100 тысяч войска, то во всех окрестных селениях Московскаго уезда жители были принуждены оставить дома свои, жить под открытым небом или скрываться в лесах,—все было набито солдатами. По выходе войска, по окончании маневров, хозяева, возвратясь в дома свои, нашли их совершенно раззоренными, расхищенными, как то бывало во времена набегов нагайских татар.

Накануне маневров Павел Петрович сказал:

— „Граф Иван Петрович, после вахт-парада поедем рекогносцировать неприятеля, да чтобы нас не узнали—свиты не надо, вот вы, адъютант один, гусара два, три, да рейткнехт— и довольно".

Фельдмаршал приказал мне и шефу московских гусарских эскадронов, князю Филиппу Семеновичу Жевахову, быть готовыми на отважное предприятие—рекогносцировать неприятеля. После вахт-парада отправились на Сокольническое поле, на котором в старине нашей православные цари русские потешались пуском на птиц ясных соколов.

Свиту составляли: фельдмаршал, я, адъютант его и исправляющий должность при государе бригад-маиopa, шеф гусарскаго эскадрона князь Жевахов, один гусар и один рейткнехт. На Сокольническое поле выехали по переулкам, по Лефортовской слободе и между огородами, не будучи замеченными, и на Сокольничьем поле разъезжали.

Надобно знать, что обширное Сокольничье поле окаймлено громадными селами: Преображенским, Семеновским и Измайловским. Колыбель российской победоносной армии—Преображенское, где Петр Первый с любимцем своим, Лефортом, образовал первых русских солдат, по образцу войск в Европе, и ввел военную подчиненность (дисциплину); ныне в сих стрелецких слободах ничего уже не знают о Петре, Лефорте и потешных его солдатах; место стрельцов заняли ткачи; тридцать тысяч человек, вместо ружья, играют за станом челноком; но что удержалось от Петрова времени в сих слободах? раскол или, как называют, староверы. Стрельцы, первобытные жители слобод Преображенской, Семеновской, Измайловской, были староверы и ныне в сих слободах все жители не следуют уставам православной русской церкви, а выполняют обряды богослужения по преданиям староверческим; они не принадлежат все одной секте, нет! их много и все между собою разногласны, но с церковью враждуют и препираются единодушно.

Павел Петрович уже более часа гарцовал на широком раздолье поля Сокольничья, не будучи подозреяным со стороны неприятеля; но проезжающий полем житель слободы Преображенской узнал фельдмаршала гр. Салтыкова и поскакал, во всю конную прыть, в село: староверы любили фельдмаршала гр. Ивана Петровича. Он не допускал алчных попов притеснять староверов.

Многие говорили о графе, что он простой, недальняго ума человек, плохой генерал; это говорили приверженцы гр. П. А. Румянцева, но гр. Иван Петрович Салтыков доказал военныя способности, находясь под начальством того же Румянцева: фельдмаршал Румянцов оставил гр. Салтыкова с десятитысячным отрядом прикрывать отступление всей армии на Будждаке от натиска войск турецких под предводительством храбраго сераскира; гр. И. П. Салтыков отражал храбро нападения многотысячной турецкой армии и, дав тем время российской армии придти спокойно на назначенную позицию, совершил отступление, не потеряв колеса от фуры. Отступление гр. Салтыкова сравнивали тогда с отступлением греческаго полководца. Граф отлично храбро сражался в семилетнюю войну с прусаками, слыл храбрым кавалерийским генералом,—от него и Цитен, и Шверин пятились. О способностях фельдмаршала по части правительственной я могу сказать более: я был соглядатаем его искусства управлять народом; граф знал характер народа русскаго, умел говорить с ним. В Москве 80 тысяч старообрядцев, т. е. староверов, не хотели именовать государя благочестивейшим; тогда (1799 г.) в России считали восемь миллионов староверов; не умей гр. Салтыков кротким обхождением убедить московских староверов—какия бедственныя могли произойти от сего следствия, а когда у восьми миллионов народа закружится голова, тогда потребно 16 миллионов народа, чтобы уничтожить это головокружение. Кстати должно здесь упомянуть о том, что все староверы в России зажиточные люди, многие между ними миллионеры; все вообще лучшие и исправные плательщики государственных податей и несравненно с прочими более образованы и трезвы.

Не прошло получаса, как проехал чрез поле незнакомец,— из слобод Преображенскаго, Семеновскаго, Измайловскаго бежала с криком „ура" толпа в несколько тысяч; проезжавший дал весть, что государь изволит рыцарствовать на коне по чистому полю, и все, что сидело за станом, бросило челнок, побежало на поле, не думая об одежде, в одних рубашках, в босовиках, большая часть голыми ногами, но у каждаго на голове черный ремень, чтобы удерживать волосы, не давая им разсыпаться на глаза и мешать в работе. „Иван Петрович! сказал император Павел, указывая на подбегающую толпу: это, сударь, бунтовщики! что это значит?"

Фельдмаршал твердо и громко отвечал: „это показывает вашему величеству пламенное желание народа видеть своего государя, в том отвечаю вам, государь, головою!"

—   „Прикажите, сказал император, указывая на меня и на князя Жевахова, прикажите им, сударь,  остановить эту толпу".

"Фельдмаршал указал нам рукой на толпу, приближавшуюся с разных сторон. Повторять повеления не нужно было, мы его слышали. Кн. Жевахов, я, гусар поскакали на встречу толпе, но трем всадникам нет никакой возможности остановить 20 или еще более тысяч человек, бегущих на встречу с криком „ура" из всей силы горла. Толпа нас свернула и мы вместе с нею доехали до Павла Петровича. Народ окружил батюшку-царя. Фельдмаршал, подняв трость, громко закричал:

—   „Молчать, ребята, смирно, государь не жалует ура!" Вдруг так все стихло, что если  муха  полетела, ее услышали бы.  Государь тогда изволил поприосаниться, приподнялся на стременах  и   всемилостивейше  изволил сказать:   „спасибо вам", толкнул шпорой вернаго коня своего Фрипона и поехал курц-галопом; толпа раздвинулась, поклонились в пояс царю, не пошевелив губ.

Таким образом кончилось рекогносцирование неприятеля. Павел Петрович возвратился в Лефортов дворец, где и кушал.

На другой день, в 4 часа утра, назначено начать маневры; голова первой полковой колонны Екатеринославскаго полка стояла в 10 саженях от ограды сада Покровскаго дворца, где цесаревна, дочь Петра Великаго, Елизавета была возлелеяна, где француз доктор Лесток обработал план переворота в правлении Российской империи, где малороссийский казак Розум выработал себе титло графское, сан фельдмаршала, достоинство гетмана, многия тысячи душ крестьян во владение и на миллионы сокровищей, где даже восприяло свое начало, скрываясь в непроницаемом и непостижимом пространстве будущности, величие повелителя маневров.

Относительно собственно самих маневров сказать нечего, они были скудны в стратегии, жалки в тактике и никуда годны в практике! За оградою или просто за ветхим забором в саду дворца были выстроены места для помещения зрителей. Более, гораздо более тысячи дам и девиц, одна другой пригожее— тогда в Москве сохранялась и существовала еще древняя русская без примеси красота—красавицы были черноокия, краснощекия, чернобровыя, здоровыя, занимали упомянутыя места; за сими местами в аллеях сотни столов стояли с разными кушаньями, в завтраке подаваемых.

Пред местами Павел Петрович на верном коне Фрипоне, фельдмаршал, нас два адъютанта и камер-паж Башилов, впоследствии тайный советник, кавалер многих орденов, сенатор, главный начальник строительной в Москве коммиссии и староста цыганскаго табора. Моя должность состояла в том— передавать повеления государя, сообщать приказания фельдмаршала командирам полков. Я скакал на коне во всех направлениях ежеминутно; Башилов, у котораго у длиннофалднаго камер-пажескаго мундира карманы были наполнены апельсинами, при произнесении государем его имени, Башилов— подавал его величеству апельсин; другая его обязанность была быть ширмою.

Маневры, начинавшиеся в 4 часа утра, оканчивались в 12 часов. Потом вся стотысячная армия проходила повзводно пред государем церемониалъным маршем; эта проделка продолжалась не менее трех часов.

В 6 часов пополудни было приказано всем генералам, штаб- и обер-офицерам явиться в Лефортов дворец на бал, в лагерной форме, т. е. кирасиры в ботфортах и кирасах на груди, инфантеристам в знаках и шарфах, как они были пред фронтом. На балах ужаснейшее претерпели разрушение дамския платья, многия возвращались с бала в полуплатье, низ одежды был весь разодран шпорами. На третьем бале Павел Петрович пленился красотою дочери сенатора Петра Васильевича Лопухина, Анны Петровны... Близкий человек, поверенный во всех тайных делах и советник, Иван Павлович Кутайсов, начавший служение брадобреем и кончивший поприще служения обер-шталмейстером (чин действ. тайн. советн.), с титулом графскаго достоинства, с орденом св. Андрея Первозваннаго, был послан негоциатором и полномочным министром трактовать инициативно с супругою Петра Васильевича, а мачехою Анны Петровны, Екатериною Николаевною, рожденною Щетневою (о приглашении Лопухина с его фамилиею в С.-Петербург). Негоциация продолжалась во все время маневров и прелиминарные пункты были не прежде подписаны, как за несколько минут до отъезда его величества в Казань. В минуты переговоров, до изъявления согласия, для Петра Васильевича Лопухина были приготовлены две участи: при согласии—возведете в княжеское достоинство, с титулом светлости, и миллионное богатство; при отказе — опала и путешествие в пределы восточной Сибири ловить соболей. В день отъезда Павла Петровича в Казань, экипаж его и всей его свиты стоял у крыльца; государь ожидал негоциатора с ультиматумом — да или нет. Весь генералитет и все штаб- и обер-офицеры московскаго гарнизона толпились у подъезда. Я, пользуясь званием адъютанта фельдмаршала и качеством исправляющаго должность бригад-маиоpa при его величестве, стоял на вышней площадке крыльца; на этой-же площадке ходил человек небольшаго роста, портфель под мышкою, погруженный в глубокую задумчивость, глаза сверкали у него, как у волка в ночное время—это был статс-секретарь его величества, Петр Алексеевич Обресков; он сопутствовал государю и должен был сидеть в карете возле царя и докладывать его величеству дела, в производстве состоящия. Ответ решительный Лопухиных тревожил спокойствие души Обрескова; ну, если негоциатор привезет не да, а нет! Тогда докладывать дела Павлу Петровичу—влюбленному страстно и прогневанному отказом, было идти по ножевому лезвию. Все знали, что с разгневанным Павлом Петровичем встречаться было страшно.

Минут через десять скачет карета во всю конскую прыть; Обресков ожидает сидящаго в карете со страхом и надеждою; остановился экипаж, вышел из кареты Иван Павлович Кутайсов, вбежал на лестницу и с восхищением, громко, сказал Обрескову: „все уладил, наша взяла", и поспешил обрадовать приятною вестию. Через четверть часа после радостнаго известия Павел Петрович шествовал к экипажу в сопровождении фельдмаршала. Пред тем, как сесть в карету, обнял графа Салтыкова и сказал:

— „Иван Петрович, я, сударь, совершенно вами доволен; благодарю вас и никогда не забуду вашей службы и усердия. Благодарю генералов, штаб и обер-офицеров за их стараниe; я считаю себе большою честию командовать столь превосходною армиею"; сел в карету, за государем взлез в экипаж Обресков и поскакали.

Видели Павла Петровича восхищеннаго от радости во всех отношениях; маневры исполнены во всем по его желании; не видел государь ни малейшей ошибки...... Но проехав 172 версты от Москвы до губернскаго города Владимира, Павел Петрович выключил из службы 32 штаб и обер-офицеров за то, что они впродолжении маневров заболели и не могли в последние два дня маневров быть в строю. Что сказать о сем действии?

XII.

Вместе с приказом, отданным при пароле во Владимире об исключении 32 штаб и обер-офицеров из службы, курьер привез высочайший указ правительствующему сенату о перемещении сенатора Лопухина присутствовать в санктпетербургских сената департаментах.   Как сигнальная пушка в крепостях утром поднимает на ноги сосланных преступников в крепостныя работы, так всемилостивейший высочайший указ сенату о перемещении сенатора Лопухина привел в движение кареты и лица; все скакали на  Тверскую  улицу,   где жил  Петр  Васильевич Лопухин, изъявить его  превосходительству искреннейшее желание ему благополучнаго пути и вожделеннаго здравия; поздравлять  Лопухина   с  перемещением  нельзя,   перемещение не есть ни повышение, ни производство; указано сидеть в том же сенате, да на другом месте. Кстати будет здесь сказано, не были с визитом у Лопухина боярин генерал-аншеф Петр Дмитриевич Еропкин; у супруги Лопухина, Екатерины Николаевны, не была супруга фельдмаршала, графиня Дария Петровна Салтыкова, рожденная графиня Чернышева. Прочия все спешили на Тверскую, даже и обер-камергер, кн. Александр Михайлович Голицын. Пример аристократическаго  тона  и меланхолик Остерман сенатор, который часто сидящему подле него чесал за ухом вместо своего уха, и стоик кн. Иван Иванович генерал-лейтенант Прозоровский также приезжал ударить челом будущему вскоре князю светлейшему.

К супруге Лопухина возили со всех сторон чудотворныя иконы, Иверскую, Всех скорбящих, Утоления печали, Взыскания погибших, да прости, Господи! всех и не сочтешь; служили напутственные молебны, святили воду, окропляли Анну Петровну и заставляли ее ложиться на пол и через нее переносили святыя иконы, и вместе с этою благоговейною набожностию Екатерины Николаевны, она усерднейше служила богине любви, по пословице — у нея был муж наружи, да пять в сундуке (Неразобрано слово) постоянно при востребовании всегда готовый к услугам ея превосходительства был Федор Петрович Уваров, подполковник Екатеринославскаго кирасирскаго полка.

Его высокоблагородие за личную и усердную службу получал pour ses menus plaisirs 100 руб. ассигн. в месяц; сенаторша нанимала ему экипаж, карету с 4 лошадей за 35 руб. ассигн. в месяц. Подумаешь, как было тогда все дешево; благословенныя были времена! Ныне маменьки берут для подготовления детей, не знаю к чему, студентов, преимущественно происходящих из духовнаго звания, потому что у семинаристов латынь тверда и они латынь глубоко вперяют. Да такой дока латинист не весть что стоит маменьке, а тогда, о благословенныя времена, подполковник стоил, и со всеми экстраординарными расходами, тысячи две руб. ассигн., что это—misere! да вишь подполковник, от него ни кутьей, ни халтурой не воняет!

Духовенство пропело напутственныя молитвы, архиереи, архимандриты и духовный отец благословили, оставалось сесть в карету и покатить во град св. Петра, но вдруг возникло препятствие: Екатерина Николаевна с места не хотела двинуться без Ф. П. Уварова! Ей толковали, ее вразумляли, что это невозможно, Уваров состоит на службе, уволить его в отпуск прежде никто не смеет и в таком случае, если-бы свет разрушался. Нет! баба кричала: „я хочу, мне обещано, сказано, что все будет по моему, чего захочу". Прежде мачиха убеждала падчерицу согласиться, теперь пошло навыворот, падчерица не убеждала мачиху, а просто сказала ей: „я хочу, чтобы вы сей-же час ехали со мною, не поедете—я еду одна, но подумайте, что тогда будет с вами, когда я одна приеду", и приказала обер-полицеймейстеру, генерал-маиopy П. Н. Кавелину:

— „Павел Никитич, прикажите, чтобы подали мой экипаж!" Кавелин, с поклоном чуть не до пола, доложил будущей светлейшей княжне: „все готово, ваше превосходительство".

Екатерина Николаевна, увидев, что падчерица не шутит, бросилась в ея объятия.

— „Нет, милая Анета, я с тобой не разстанусь, едем", и вся компания и господин  полицеймейстер, и  нащокинский дурак Иванушка присели кто на что  попало;  потом  минуты  через две три встали и молились святой иконе и поехали.

Маршрут путешествия Анны Петровны в град св. Петра был так соображен, что прибытие Павла Петровича последовало через день после приезда Лопухиной. На третий день прибытия, высочайшим приказом при пароле, Екатеринославскаго кирасирскаго полка подполковник Уваров произведен в полковники и переведен лейб-гвардии в конный полк.

Екатерина Николаевна Лопухина прислала Ф. П. Уварову тысячу руб. ассигн. на подъем, и его высокоблагородие, конечно, в первый раз в жизни покатил в Питер в коляске; до этого участь его была ездить на перекладной телеге или на козлах подле кучера, когда он состоял откомандированным из Владимирскаго драгунскаго полка на безсменные ординарцы к генералу графу Валериану Зубову. Боже мой, подумаешь— как на свете все превратно! Федор Петрович Уваров, езжавший подле кучера на козлах экипажа, в котором сидели генерал его, граф Валериан Зубов, с прелестною супругою своею Mapиeю Федоровною, которую он взял у мужа ея Протопотоцкаго, которая будет по смерти Зубова супругою неотесаннаго болвана Уварова! нет, сего не довольно, все имение Протопотоцкаго после его смерти, вопреки законов русских, статутов литовских и укладов польских, отдано Марии Федоровне, бывшей Протопотоцкаго жене, а она духовным завещанием передала огромное достояние Протопотоцкаго последнему своему супругу болвану Уварову! Не напрасно изстари чтождествует (sic) поговорка, что если счастье и в кобыльей голове угнездится, так и кобыльей голове станут все поклоняться.

Федор Петрович подтвердил или олицетворил эту поговорку; он был совершенная невежда и весьма небогатаго разсудка чeлoвек—ему вверяли команду войском; он не умел ездить на коне и всегда держался за ремень, прикрепленный к передней луке седла—его считали знатоком кавалерийскаго дела; он вечно в разговорах дичь порол—два императора, Павел и Александр, дичь Уварова благосклонно слушали. Денис Давыдов остро и справедливо сказал про Уварова, что он „умничает глупо, а дурачится умно!".

Чрез непродолжительное время по прибытии сенатора и дочери ея, Анны Петровны—Петр Васильевич Лопухин был возведен в потомственное княжество российской империи, с титулом светлости.

Пришел, как говорят, новый год; в это время, бывало, государи жаловали служащих чинами, орденами, что и государь император Павел соизволил сделать. Федор Петрович Уваров не был в числе пожалованных орденами; он незадолго пред новым годом пожалован в генерал-адъютанты и сим назначением обошел более 200 полковников старше его по службе; но избалованный болван слепым счастием явился к Екатерине Николаевне в пылу неудовольствия и требовал, чтобы она убедила падчерицу ходатайствовать о пожаловании ему ордена св. Анны 1-го класса, как были прочие награждены. Екатерина Николаевна была бы готова выполнить желания Уварова, да, к несчастию ея, она в это время была с Анною Петровною в размолвке и хотела бы просить ее, да не смела; падчерица знала уже, что она может сделать, и мачиха боялась падчерицы, которую недавно за уши дирала. Уваров, выслушав отказ Лопухиной, пришел в бешенство, наговорил ей по драгунски приветствий, каковых она от роду не слыхала, и уехал. Прошел день, прошел другой, прошел и третий, Уваров не едет! Когда страсть овладеет женщиной в исходе лет, определенных женщине быть женщиной, т. е. в 40 и под 40 лет, тогда в женщинах делается раж и оне приходят в бешенство, забывают всякое приличие, стыд, оглашение и стремятся единственно к наслаждению физическому! Дочь заслуженнаго генерал-аншефа князя Мещерскаго, генерал-губернатора казанскаго, сожгла город Казань; княжна, к несчастию ея, имела связь с лакеем, крепостным слугою ея родителя; несчастный случай обнаружил ее свидание с лакеем и так явно обнаружил, что на другой день об этом сведал бы весь город; она любовнику своему дает денег и приказывает улучивших их свидание угостить хорошенько в кабаке, чтобы молчали. Любовник лакей приказание княжны готов был исполнить,—какой лакей вина не любит,—взял деньги и, пригласив молодцов, отправился в кабак; княжна, чтобы покрыть навсегда неизвестностию свой проступок, заперла снаружи дверь кабака и сама зажгла с четырех сторон кабак; в это время был сильный ветер и город Казань представлял утром на другой день пространное пепелище.

Княгиня светлейшая Лопухина возвышеннее, благороднее чувствовала княжны Мещерской; Екатерина Николаевна не хотела ни сжечь, ни убить Уварова; быть может, и потому не хотела, что не имела средств; она решилась из мщения или мучимая желанием—от тоски отравить себя. Чтобы произвесть cиe блажное намерение в исполнение, ея светлость изволила поехать в карете кататься по городу и на возвратном пути к себе в дом приказала остановиться у аптеки близ Полицейскаго моста. На месте, где ныне (1848 г.) виден огромный, но уродливый дом купца Котомина, стоял небольшой домик, выкрашенный зеленой краскою, над дверями входа была пригвозжена огромнаго размера вывеска со львами, единорогами, неграми и надпись—аптека; тогда двуглаваго орла над аптеками не выставляли. Не помню имени аптекаря, но кудряваго аланже парика и огромнаго кошелька для волос, который в насмешку называли челобитна, никогда не забуду. Г. аптекарь, разумеется, был немец, вальяжнаго сложения, и славился познанием в приготовлении лекарств; все знатные вельможи и богатые люди брали лекарства у вальяжнаго аптекаря и он в бархатном черном кафтане французскаго покроя, золотаго глазета камзоле, черных бархатных с золотыми шглифами (?) в башмаках с красными каблуками, с огромными из стразов у башмаков пряжками и белых шелковых чулках, представлял собою какое-то среднее создание между вельможи и ярмарочнаго гаера!

Княгиня приказала слуге вызвать аптекаря; вальяжный кухмистер латинской кухни выбежал и, держа в руках шелковую, трехъугольную, миниатюрную шляпку, шаркал ногами по снегу, кланялся и говорил: „ваш светлость, какой угодно лекарств, всяка готов".

Княгиня объявила ему, что ей надобно мышьяку. Вальяжный немец вздрогнул, выпучил большие серые глаза и не знал, что отвечать ея светлости. Мышьяк—яд, а все ядовитыя вещества строго воспрещено отпускать без рецепта докторскаго. Княгиня, заметив смущение вальяжнаго аптекаря, сказала ему: „у меня в кабинете завелись мыши". Аптекарь, кланяясь княгине., отвечал: „исвольте, ваша светлость, сейшас будет готов", и минут через 10 подал княгине в золотой бумажке завернутый мышьяк, с надписью: „для мышь ея светлости".

Светлейшая княгиня, возвратясь домой, изволила в образной комнате (у русских боярынь возле будуара, где оне наслаждаются сладострастием, как землеродныя, всегда примкнута комнатка, уставленная образами, в которой оне каются и возносятся горе духом) долго молиться Богу, потом изволила раздеться, приказала горничной служанке принести карафин воды, рюмку и сказала, чтобы ее не безпокоили, что она хочет заснуть. Горничная вышла, затворила дверь в почивальню, а княгиня высыпала порошок в рюмку, налила воды и видно, что светлейшей княгине все еще хотелось жить, хотя она и решилась умереть, как умирали в древния времена знаменитые в Греции философы; но княгиня спешила, порошок не размешала, вода была холодная; эти обстоятельства споспешествовали спасению жизни княгини, когда дошло дело до врачебных пособий.

Яд довольно сильно подействовал, княгиня начала кричать, просить помощи; пришел князь, возвратившийся из правительствующаго сената, созвали табун медиков; князь довел до высочайшаго сведения о приключившейся болезни ея светлости. Прислан лейб-медик (не упомню имени врача, находившагося при особе его величества); поведано лейб-медику спешить на помощь страдавшей княгине; сказано врачу: „исцели княгиню, не исцелишь — велю тебя повесить!" Повеление краткое, но неизреченно сильное. Врачу казалось, что веревка уже саднит ему шею. Врачи не могли постигнуть болезни, симптомы являли отравление, да кому могло придти на мысль, что ея светлость изволила заблагоразсудить прекратить жизнь свою, пропустив в утробу свою мышьяк! Низкая, подлая идея умереть одинаковым образом с погребной крысой! Но Екатерина Николаевна была во всех отношениях необразованная баба и всесовершенная невежда; она боялась Бога, боялась и сатаны! Ставила свечки пред чудотворными иконами, клала земные поклоны и искала глазами в церкви пригожих и плечистых молодцов. Кричала, просила помощи, а не сознавалась в том, что хлебнула мышьяку. С каждым вздохом княгини от жгучей боли, лейб-медик чувствовал лихорадочную дрожь во всем составе тела; дорога к виселице ежеминутно для него сокращалась и он, как искусный врач, подобно искусному мореходцу во время бури, умеющему определить минуту кораблекрушения, разсчитывал—сколько осталось часов княгине и ему; но вдруг все взяло другой оборот: в сонме врачей, один из медиков увидел в углу комнаты на столике стакан, в котором было еще немного воды, а на дне сосуда белый отсад. Счастливый медик взял стакан, посмотрел его попристальнее, взял пальцем из стакана немного отсада и, посмаковав на языке, закричал собратии своей: „гг., вот отрава", показывая на стакан. Все эскулапы начали смаковать языком отсад в стакане и все вкупе повторили: „отрава, отрава, мышьяк!" Мгновенно обратились к врачебным средствам противоядия; чело лейб-медика освежилось, как листок травки от первой упадшей на него капли росы; листок от капли еще не напитан, но уже несколько увлажен, предрасположен к восприятию жизнетворнаго вещества. Отуманенный разсудок лейб-медика обещанием виселицы освежился надеждою исцелить страдавшую княгиню и он, воспрянув от уныния, начал распоряжаться методой врачевания, а до открытия причины болезни лейб-медик сидел как темная ночь, в углу, не вмешиваясь в подание помощи; он был a priori и a posteriori уверен, что быть, как бычку, на веревочке!

Княгине скоро подали облегчение в недуге и чрез три, четыре часа медики купно обрадовали двор и город, что ея светлость находится вне опасности и в непродолжительном времени здравие светлейшей княгини будет совершенно возстановлено. Но с открытием мышьяка в стакане возникла суматоха в доме светлейшаго князя.

Повелено отыскать виновнаго, если бы он и под землею спрятался. Не отыщут,—всем обещан кнут и доживать век в Сибири! Ныне (1848 г.) страна сия притягивает к себе золотоносными розсыпями, а тогда Сибирь отталкивала и ужасала всех холодом и дикостью дремучих непроходимых лесов, в которых не ступила нога человека, если не от сотворения миpa, то уже верно от времени стока вод после потопа. Полиция у нас, православных, всегда начинает свои действия кулаком по рылу и палкой по спине (Писано в 1843 году),—это есть вступление, первое приветствие к допросу, а засим следуют плети разных наименований: кошки, с загнутыми проволочными нахвостниками, придуманныя в Бозе почившим герцогом курляндским Бироном, плети генерал-полициймейстера Татищева, в царствование Елисаветы, подлинники Шварца и архаровки; этими архаровками секали на выпуск; про них говаривали, что архаровки только ерошат спину, а памяти не оставляют. В продолжение 4-х лет, начиная с 6-го ноября 1796 года, архаровки висели спокойно на крючке, их в действие не употребляли. Полиция принялась за лакеев, кучеров, которые возили княгиню кататься, и скоро подробно узнали все, что княгиня изволила творить в это время; разговор с аптекарем, золотая бумажка, в которой был запечатан порошек мышьяка, все свидетельствовало о том, что княгиня злое снадобье получила от немца, вальяжнаго аптекаря. Соколом полетел г. обер-полициймейстер в аптеку и едва переступил порог, бухнул вальяжнаго по скуле так ловко к месту, что огромный алонже парик аптекаря вышибенною ударом пудрою наполнил комнату, как вихрь наполняет пространство поднятым песком с земли.

Миллионы искр сыпались еще пред глазами немца, как сильная длань шуйцы обер-полициймейстера обласкала левую скулу аптекаря так, что кудрявый парик вальяжнаго фармацевта принял элептическое наклонение к западу; после третьяго одолжения, повтореннаго кулаком г. обер-полициймейстера с правой стороны, произнес обер-полициймейстер вопрос аптекарю:

—   „Ты, ракалия, отравил светлейшую княгиню Лопухину?" Это предварительное действие пред  допросом на полицейском ученом языке именуется ошеломить с перваго раза. Вальяжный аптекарь, приведенный рукоделием г. обер-полициймейстера в изступление от одолжений, оказанных скулам, кровь стремилась в центр черепа, от испуга организм тела его пришел в безпорядок и выпуклое пузо фармацевта, обтянутое камзолом золотаго глазета, сильно колеблемое скорым дыханием, представляло мерцание угасающаго пламени. Ошеломленный аптекарь вспомнил тотчас о мышьяке, отпущенном княгине, отвечал обер-полициймейстеру:

—   „Косбодин обер-полициймейстер, не пей меня то смерть, пей меня то полофин смерть, пуду сказал правда как пыло".

—   Ну, говори, ракалия! произнес обер-полициймейстер повелительным голосом фармацевту.

Вальяжный разсказал допрощику все подробно о том, как княгиня подъехала к его аптеке, приказала его вызвать и потребовала порошок мышьяку для отравы мышей, что он не смел не отпустить мышьяку столь высокой особе, как светлейшая княгиня, страшась недоверием прогневать ея светлость. Тут спохватился г. обер-полициймейстер и уразумел, что он ошеломил вальяжнаго фармацевта без наималейшаго к тому повода.

В 1797 и последующих трех годах мудрое узаконение мудрой законодательницы Севера: „без суда никто да не накажется", оставалось, по приказному выражению, за силою, т. е. недействительным, равно как дарованная дворянству грамота, в которой сказано: „отныне да не накажется никогда на теле дворянин русский", также была оставлена за силою; NN изволил юнкера конной гвардии, князя Мустафина, бить в два фухтеля (палаша) и если-бы благородный полковник Артемий Иванов Раевский не воспрепятствовал, прибежав на место наказания, NN, по врожденному человеколюбию, отправил-бы Мустафина к праотцам на лоно Авраамля! Мустафина сбили уже фухтелями с ног....

Обер-полициймейстер, чтобы не дать удалому своему подвигу огласки, приказал вальяжнаго немца взять под стражу в частный дом, к аптеке поставить караул с приказанием никого из гезелей (помощники) из аптеки не выпускать, изволил поскакать к светлейшему князю доложить об открытии, каким образом яд внесен в дом его светлости и что он приказал аптекаря взять под стражу в частный дом. Князь знал уже подробно о всем событии до розыска г. деятельнаго обер-полициймейстера, приказал ту же минуту фармацевта освободить. Княжна Анна Петровна была уведомлена о причине, побудившей мачиху покуситься на себяубийство, и когда Павел Петрович, получив от лейбъ-медика рапорт о совершенной безопасности жизни светлейшей княгини, соизволил поспешить передать лично радостную весть княжне, Анна Петровна пересказала о причине происшествия....

Федор Петрович Уваров получил орден св. Анны 1-го класса.

Судьбы неисповедимы! какое сцепление обстоятельств: чтобы на рамена Федора Петровича был возложен орден св. Анны, неужели было необходимо для сего события биение по скулам и треволнение утробы вальяжнаго фармацевта?

XIII.

Во все время моего адъютантства при фельдмаршале, разумеется, в течении времени по 12-е число марта 1801 года, я, смею сказать, ежедневно был соглядатаем бедствия, страдания, несчастия; не проходило дня, в который фельдъегеря не провозили-бы кого-либо в ссылку в Сибирь, в заточение в крепость, в каторжную, в крепостную работу, в безъизвестные. О безъизвестных потребно объяснение: безъизвестнаго везли  в закрытой кибитке, зашитой рогожами, как тюки товарные обшивают, отправляя на ярмарку; чрез маленький прорезъ в рогоже в подвижной тюрьме заключенному подавали фунт хлеба и давали пить раз или два в сутки; утоление жажды несчастнаго зависело от милосердия и сострадания господина фельдъегеря, его сопровождавшаго; в средине кибитки было небольшое отверстие для необходимой естественной надобности. Сопровождавший фельдъегерь не знал кого везет, не видал арестанта; ему сдавали его зашитаго уже в кибитке. Под смертною казнию фельдъегерю запрещалось говорить с заключенным, равно как отвечать на все его вопросы. Коменданту крепости, в которой было назначено содержать арестанта, предписывали содержать его в секретном номере; инструкциею комендантам крепостей, единожды навсегда к исполнению данной, было запрещено спрашивать таковых арестантов кто они, было запрещено отвечать на их вопросы; их заключали в мрачный номер каземата, в который свет проходил чрез маленькое, вершка 3 в квадрате, окошко сверху. При водворении в сию могилу, на живого мертвеца надевали длинную рубашку; пищу и питье для продления его мучений подавали в прорезанное отверстие в двери; пища состояла из 2 фунтов хлеба, горшечка щей и кружки с водою; по употреблении пищи, горшек, в котором были щи, служил заключенному ватерклосом. По наполнении его, равно как и опорожненную кружку, в которой была вода, арестанту знаками было показано ставить на полку, приделанную к отверстию; языка для арестанта в мире не было, все люди для него были немы. Если арестант оставлял принесенную пищу и воду на полке, тогда раздаватель пищи рапортовал коменданту. Комендант приходил освидетельствовать арестанта, узнать—жив-ли он? но также не смел с ним разговаривать или выслушивать его прошения. Однако-же о приключившейся болезни заключенному, равно и о прекращении его жизни, рапортовали по команде, означая несчастнаго цифрой номера, в котором содержался. C'est pire que les oubliettes de Venise! в ублиетах отверзался под ногами пол (trappe), несчастный проваливался и колеса, с ножами устроенные, будучи силою воды безпрестанно движимы, резали тело человека в мельчайшие куски, как вермишель, и вода быстротою течения все уносила.

В 1823 году я имел честь быть губернатором одной в Сибири губернии и ко мне поступали еще отношения о ссылке заключенных под названием неизвестных! Горестно вспомнить, что форма предписаний о заключаемых в номера осталась без малейшей перемены. Вот что обнаружилось в 1824 году, когда император Александр I прибыл в Оренбург. Его величество изволил всегда осматривать сам больницы, рабочие дома, где были устроены и тюремныя помещения. Осматривая тюрьмы в крепости, его величество изволил обратиться с вопросом к военному генерал-губернатору в Оренбурге и начальнику отдельнаго корпуса, генералу от инфантерии Эссену:

—   „Ну, все ли я у тебя видел?"

—  Вот один номер неизвестнаго арестанта  не изволили еще видеть.

—   „Что такое неизвестный, для меня нет неизвестнаго", возразил государь и вместе спросил Эссена—когда арестант прислан и откуда.

Как генерал Эссен никогда ничего не знал, начальник штаба корпуса доложил его величеству: арестант прислан в крепость при предписании бывшаго военнаго министра графа Аракчеева содержать его в номере неизвестных; кто он таков—в предписании не сказано, содержится 9 лет. Император с заметным сожалением изволил повелеть cию минуту отворить номер.

—   „Я хочу видеть арестанта".

В ту же секунду заскрипели ржавые ключ в замке и петли двери на крючьях и чрез 9 лет могила живаго мертвеца в первый раз отверзлась! Слеза блеснула в глазах государя. Государь увидел в узнике человека высокаго, стройнаго роста, лет за сорок от роду; он был истомлен долгим отчуждением от мира; мертвенная бледность господствовала на челе несчастнаго, но не разрушила, не исказила еще прекрасное расположение лица его; длинная черная борода простиралась до пояса. Александр спросил узника:

—   „Знаешь ли ты, кто я?"

—   Знаю, отвечал узник,  вы наш  государь  император Александр Павлович.

—   „Знал ли ты о моем приезде в Оренбург?"

—  Не знал. Совершилось уже девять  лет, что   я в этой могиле и никого, кроме мышей, меня посещавших, не видал

—   „Кто ты таков?"

—  Был  я, отвечал  узник,   полковник   службы   вашего величества, командовал одним из ста резервных баталионов, командированных на работы в Новгородския  военныя  поселения. Баталион мой находился в селе Грузине для рытья канав, чтобы  осушить низменныя места и из болот сделать сенокосы, вырывать пни для очищения полей под пашни, собирать каменья что я теперь—не знаю!

—   „Кто тебя послал сюда?"

—  Также не знаю,   по высочайшему ли  повелению   вашего величества  или   так  было   угодно   военному   министру   графу Аракчееву.  Под судом  я никогда  не был,   служил  во все время войны  против  французов,   был  награжден  орденами 4-х степеней св. Равноап.   Владимира с бантом, св. Георгия Победоносца и св. Анны 2-го класса.

—   „Да разскажи мне как это случилось, что происходило, когда тебя сюда отправляли?"

—  Меня, отвечал арестант, потребовали рано утром к графу; это было в Грузине, его сиятельство приказал меня арестовать, сняли с меня мундир,  отобрали ордена, надели солдатскую   шинель;   тройка   курьерских   ожидала   уже   меня  у крыльца; меня вывели,   посадили   на телегу,  фельдъегерь  сел после меня и сказал ямщику: „валяй",   лошади  понеслись  со всех ног и чрез 5 суток фельдъегерь сдал меня здесь коменданту, а комендант отвел меня  в этот  номер, заперли эти двери, которыя чрез 9 лет, по высочайшему вашего величества повелению, сейчас в первый раз отворились!

Узник замолчал. Государь повелел поместить полковника в комнатах крепостных строений, дать ему по чину прислугу и 5 руб. асс. в сутки столовых денег. Еще повелел Эссену, со слов арестанта, составить подробную записку и подать ее, того же вечера, его величеству.

Два разсказа были в обществе о полковнике: подлые поклонники Аракчеева,— этот изверг имел их сотни, — разглашали, что полковник сослан за ослушание приказанию начальства,—преступление важное в военной службе, за него регламентом определена смерть; но прежде должно судить военным судом преступника,—полковник не был отдан под суд! Люди благородно мыслящие разсказывали, что Аракчеев приревновал его к наложнице своей, Настасье. Последняя молва достовернее первой.

XIV.

Была-жила дама Пукалочиха, супруга Ивана Антоновича Пукалова—подрезной, как говорят, бестия! Иван Антонович, царство ему небесное, не гной его косточки—воздоился в подъячизме, насытился премудрости в семинарии, в уважение превосходной способности крючкодействовать скоро достиг чиновности и избран членами святейшаго синода быть обер-секретарем святейшаго синода; в сей должности, по существующему порядку формы, утвержден подписным высочайшим указом. Антоновичу везло со всех сторон, да он был не промах парень, знал — фортуна — женщина, любит перемену, оборотится ко мне спиною и я останусь просто обер-секретарь синода; конечно, сытный приют, жирных обедов не переешь, шампанским хоть обливайся, да все я останусь в орбите строкулистов, а я по милости Божией и всемилостивейшаго государя коллежский советник, по точной силе слова закона есмь лучший дворянин; мне по всем правам следует быть боярином, а боярину следует иметь крестьян; безпоместный дворянин хуже бобыля, бобыль может наняться в работники, а дворянину это воспрещено законом; дворянину уездное казначейство плаката не выдает! Правда, мне подарили просители семьи три, четыре крепостных, да это плюй (плюй на подъяческом арго значит—безделица, малость). Так разсуждал Иван Антонович и ухватил хитрый свой ум в зубы; во что бы то ни стало, говорил он себе, а буду помещиком! Благотворно веющее на него счастие подслушало Антоновича и как попутный ветр, надувая паруса корабля, приносит благополучно в гавань, так счастие толкнуло ему в лапы богатую добычу. Вдовствующая, богатая по мужу, дама прибегла искать милостиваго покровительства г. обер-секретаря Пукалова; вот в чем дело состояло. Дама, по несходству нравов с возлюбленным супругом, не могла жить даже под одною кровлею и они жили в разных домах, но в одном городе; дама никакого достояния не имела, у супруга было тысячи две крепостных христианских душ. Он из великодушия или по тому уважению, что супруга носит его имя, давал ежегодно 12,000 руб. ей на содержание и они видали друг друга в публичных собраниях; кто не знал, что супруги живут розно, прозакладывал бы свою голову, что они живут как голубь с голубкою. Увы! добрый, снисходительный супруг умирает,—событие обыкновенное, продолжающееся безостановочно семь тысяч лет, да вот что было в этом обыкновенном или естественном случае необыкновеннаго, неестественнаго,—что по кончине супруга у дамы оказалась прижитая им с супругою дочь, как то утверждала дама супруга. Возникло со стороны законных наследников к имению умершаго опровержение, процесс; наследники доказывали, что супруги после бракосочетания, которому совершилось уже 15 лет, не прожили 7 месяцев вместе с супругом, а девице, называемой дочерью покойнаго, 13 годов от рождения, и что по сим ясным и никакому опровержению неподверженным доказательствам девицу не следует признать дочерью в Бозе почившаго супруга, что они узаконеннаго права на выдел вдове из имения седьмой недвижимаго и четырнадцатой движимаго частей не прекословят, а требуют предоставить по закону имение им, как прямым и единственным по поколеннородословной росписи наследникам. Началось совещание у вдовы с обер-секретарем и по зрелом соображении Иван Антонович боярыне сказал:

—„Извольте, сударыня, я возьмусь обладить дело, да только с условием".

Обрадованная отзывом обер-секретаря вдова вскрикнула: батюшка, Иван Антонович, готова сколько изволишь назначить, отец!

— „Нет, сударыня!   возразил  обер-секретарь,   не   этим пахнет"!

—Да что-же, отец, тебе угодно, скажи Бога ради, не томи души!

— „Выдайте за меня вашу дочь!"

Вдовствующая челобитчица пришла от предложения в смущение, не знала, что и как ему на это отвечать, наконец, сказала: да моя дочь еще ребенок, ей недавно минуло 13 лет.

— „Ну, сударыня, возразил оберъ-секретарь, как говорит пословица: „либо рыбку съесть или на гвоздь сесть!" Как вам угодно, без этого я не берусь обработать ваше дело. Решайтесь скорее, пока и для меня есть возможность спустить дело ваше как по маслу. По стечении обстоятельств, для вас совершенно чуждых, и вам нет никакой надобности знать оных, скажу вам, что теперь у меня все три бороды в горсти и я как хочу, так и поворочу, но вместе с этим скажу вам, продолжал Пукалов, что эта счастливая эпоха не долговременна: еще два, три заседания полнаго присутствия в синоде и бороды выскользнут у меня из горсти, как щеглята из западни; подумайте, сударыня, быть может в другой раз и не будет возможности, надо ковать железо пока оно горячо!"

Вдовствующая дама со вздохом спросила Ивана Антоновича: да что-ж со мною будет, при чем я останусь?

Обер-секретарь, со всею важностью сана своего, отвечал просительнице:

—„Уверяю вас честию и всем, что свято на земле (как будто он знал, что такое есть честь и что свято на земле!), уверяю вас, сударыня, продолжал он, ваше положение ни в чем на волос не изменится; дочь ваша, конечно, еще молода, мы ее побережем до совершеннолетия и до того времени я всегда готов к услугам вашим, когда вам будет угодно!"

Соображение женщин быстро, как полет стрепета; вдова к 45 приложила 4, итого вышел плюс 49 годов,—лета, в которыя магнетизм женщины находится в отрицательном состоянии, не привлекает, а отталкивает,—склонила немного голову, закрыла до половины глаза и, протянув руку Ивану Антоновичу, сказала: „согласна". Чрез семь дней Иван Антонович был соединен законным браком с дочерью вдовствующей дамы; в то время не существовало решительно положительнаго узаконения о годности девиц к сочетанию браком; да если что и тождествовало о сем в номоканонах, да обер-секретаря святейшаго синода с куклою обвенчали-бы!

Вскоре по бракосочетании решили процесс вдовствующей дамы с наследниками мужа о наследстве и признании дочери ея законною. В решении сказано: „по видимости хотя казалось, что супруги N. N. жили в разных домах, но они жили в одном городе; что их видали в общественных собраниях, во взаимно приязненных отношениях и деликатном обращении; что в метрике церкви, в приходе которой состоит дом, где жительствовала супруга покойнаго, рожденная ею дочь записана законнорожденною;—то, основываясь на сих ясных доказательствах, святейший синод не находит достаточных причин к непризнанию дочери ея законною.

Разительное сходство умозаключения синода с умозаключением индийцев.

В 1819 году в Астрахани я был на пировании у богатейшаго миллионера индийца Мугундаса Терендасовича, которое он дал, можно сказать, всем жителям города, по случаю полученнаго радостнейшаго уведомления от молодой его супруги, с которою Мугундас Терендасович не видался уже семь годов; супруга извещала милаго ей Мугундаса, что она, такого-то числа, видела его во сне, что они пошли в прекрасный сад на берегу Ганга и там, в восторге и упоении сладостнейших чувств, он, Мугундас, милый ея супруг, нежно поцеловал ее, и что следствием сего супружескаго поцелуя было разрешение ея от бремени сыном, котораго в честь ему назвали Мугундасом!

Вот Иван Антонович зажил паном (завел) щегольской экипаж, начал давать лакомые обеды и представлять аристократа, временем созданнаго, мог жить честно и в довольстве. Премудро Соломон сказал: „не насытится око зрением, а ум богатством". Антонович хотел больше стяжать богатства; фортуна всегда его баловала, он пожелал—и средство к обогащению на двор.

Два брата, богатые миллионщики, заводчики Баташевы жили в добром согласии; у каждаго достояния было на многие миллионы; умерли; один оставил двух или трех сыновей, другой, женившийся под старость, оставил одного сына в детстве еще; наследники перваго начали опровергать законное рождение малолетняго, утверждая, что их дядя, отец малолетняго, никогда не был женат и поэтому все имение после дяди принадлежит, по праву наследства, им, как ближайшим и единственным его наследникам. В старине нашей говаривали: „помути, Боже, народ, покорми нас, воевод". Ныне (1848 г.) и нет этой поговорки, а народу не лучше,—его мутят со всех сторон.

Процесс Баташевых—продолжение процесса  вдовствующей дамы, его тещи; в первом надобно было признать незаконную дочь законной, во втором —или Баташевском—законнаго назвать незаконными. Бакшиш, как говорят азиятцы (подарок), посулен огромный, а дело на подъяческом арго щекотливо до такой степени—иглы подточить нельзя, даже запутать снова невозможно; что-же Иван Антонович придумал? Он вытребовал в синод из всех мест, в которых дело по инстанциям проходило, все производства и, отправляясь в Москву по случаю коронации Александра I,—не умею сказать ради какой по службе надобности,—взял купно с прочими канцелярскими бумагами и дело Баташева и, отъехав от Петербурга верст 400, под предлогом усталости, остановился ночлеговать, где сжег повозку, нагруженную делами, и дом крестьянина, для отвода подозрения.

Но на сей раз фортуна Пукалову обратилась спиною и он был отставлен от службы навсегда.

В бездействии и неизвестности Пукалов оставался до возстания Аракчеева из опалы; когда под Аустерлицом французы отняли у нас почти всю артиллерию, тогда Аракчеев был назначен военным министром и Иван Антонович принят в службу и в непродолжительное время видели Пукалова уже действительным статским советником! Он был философ — не знаю какой секты или, лучше сказать, секты, собственно им придуманной; он ум и совесть считал товаром и продавал их тому, кто больше дает денег; тело супруги также отпускал напрокат, да граф Алексей Андреевич Аракчеев абонировал тело г-жи Пукаловой на безсрочное время. Иван Антонович, наконец, уклонился от службы по собственному желанию, но как абонемент тела супруги его продолжался, то он был у графа домашним человеком, другом дома и занимался промышленностью - доставлением желающим табуреток (табуретками Пукалов называл орденския звезды) и миндалий (миндалями он называл медали) a pris fixe.

Табуретка стоила 10,000 руб., миндаль—5,000 руб.

Анекдот: граф Федор Васильевич Растопчин и граф Аракчеев были приглашены к императору кушать. За обедом Аракчеев начал разговор о том, что у нас перевелись вельможи, нет временщиков, что в залах знатных не толпятся. Растопчин, посмотрев на Змия Горынича,—так все звали Аракчеева,—сказал:

— „Да, в залах не толкутся, а есть дома, пред которыми проезду нет. Третьяго дня вечером везли меня по Фонтанке от Симеоновскаго моста, вдруг карета моя остановилась; я думал, что изломалось что либо у кареты, опустил стекло и спросил: для чего остановились? человек отвечает: „каретами вся улица застановлена, а напротив, в оставленном проезде, обоз с камнем идет, своротить некуда". У кого-же такой большой съезд? спросил я. Стоявшие кучера отвечали мне: „у Пукалочихи, барин". Признаюсь, никогда не слыхал я о знатной боярыни Пукалочихе".

Аракчеев закусил губу и оливковый цвет лица превратился в багрово-желтый..........

XIV.

Ужасно вспомнить! четыре года ожидать ежеминутно бедствия, быть во всегдашнем треволнении духа, не быть уверенным—правильны-ли, точны-ли данным повелениям действия в исполнении, ибо все зависело от каприза, прихоти, как видим избалованнаго ребенка, который царапает лицо кормилице за то, что подаренная ему кукла не отвечает на его лепетанье. Такой быт хуже каторги—нет! несноснее смерти! Не хочется умереть, разстаться со светом, да это бывает один раз—и все кончилось. Непроницаемая занавесь опустилась и отделила навсегда известное от неизвестнаго. В утешение оставшимся на поприще известном поют громко: „идеже несть болезни, печали и воздыхания, но жизнь безконечная". Каждое утро, от генерала до прапорщика, все, отправляясь на вахт-парад, шли как на лобное место. Никто не знал что его там ожидает. Ссылка в Сибирь, затечение в крепость, затворение и всегдашнее безмолвие, как в могиле, в номере неизвестных.

Бывали награды и милости, щедро расточаемые на вахт-парадах, жаловали в генералы за то, что громко, по нашему, прокричит командныя слова. Стая фельдъегерей и несколько кибиток были при вахт-параде в готовности схватить несчастнаго и мчать его туда, куда ворон и костей его не занес, — собственныя, изустно мне сказанный, слова Павлом Петровичем в Москве, 1797 года, в военной зале дворца в Лефортовой слободе.

Прошло много лет после ужаснаго четырехлетия; я. кочующая голова, приютился на несколько месяцев в Москве Белокаменной, в том граде, где я в первый раз в жизни моей заплакал.

Вижу на стене дома г. Шипова у Никольских ворот преогромнейшую вывеску, представляющую индийскую змею боа. Я вошел в комнаты, где жительство имела змея боа, за рубль серебром. M-r francais de nation officieusement поместил меня, по его мнению, на лучшее, а по моему худшее место, с котораго я видел отвратительнейшия действия алчнаго боа. Поверите-ли, какое сравнение вдруг в мысль мне, как из глубокой пропасти, вскочило, когда я увидал боа глотающаго живых кур, индеек, козленков и баранов. Вот так нас, сравнивал я, в продолжении 4 лет на вахт-парадах глотали (разные Аракчеевы и т. п. временщики).

При восшествии на трон молодаго монарха Александра Павловича все исключенные были приняты в службу, заключенные в затечение и сосланные в Сибирь на житье или в каторжную работу не по суду, а по особому повелению в прежнее царствование, которых могли отыскать—освобождены и возвращены.

По списку известных считалось генералов, штаб и обер-офицеров, также гражданской службы чиновников—12 тысяч душ.

Следовательно, в продолжении 4 лет несчастных было по 3000 на год, каждый месяц 250, каждый день 80 человек слишком, 10 лиц осталось—на части человека делить нельзя.

XV.

1801 года, марта 13-го числа, вместе с обнародованием манифеста о восшествии на трон Александра, заскрипели все затворы на заржавых крюках в Петропавловской в С.-Петербурге крепости и 900 человек увидели свет Божий, были возвращены обществу.

Я находился тогда инспекторским адъютантом генерал-фельдмаршала, генерал-инспектора всей кавалерии и военнаго губернатора в первопрестольной столице Москве. Из шести состоявших при фельдмаршале остался один я! Месяца за три пред кончиною царя почта привезла нам всемилостивейший приказ, отданный на вахт-параде при пароле, в котором без всякаго объяснения побудивших причин было сказано: исключаются из службы адъютанты генерал-фельдмаршала графа Салтыкова 2-го, подполковник Петровский, маиор Алексеев, штаб-ротмистр Брок, поручики Леньковский и Петровский.

Государь был в гневе на фельдмаршала, за что—об этом ведает Бог, и дело будет разсмотрено на Асафатовой долине, где станут все на неумытный суд в равном достоинстве.

Моя всегда была обязанность распечатывать куверты в присутствии фельдмаршала, прочитывать присланная бумаги и отмечать на поле каждой приказания его.

Когда я прочитал приказ о выключке его адъютантов, фельдмаршал, улыбнувшись, сказал мне:

—„Читай далее, не будет ли чего обо мне и о тебе, быть может on nous a garde pour la bonne bouche".

Что сказать о том, что генерал-интендант армии, кн. Дмитрий Петрович Волконский, чрез неделю выпросил у государя Павла Петровича старшим советником при гоф-интенданте; московский обер-полицеймейстер, генерал-маиор Эртель, выпросил маиора Алексеева, с пожалованием в чин подполковника, в полицеймейстеры; Леньковский и Петровский были опять определены, по представлении фельдмаршала, на службу гражданскую; товарищ и друг мой Федор Иванович Брок, родом прусак, не захотел опять вступить на службу, говоря: „не хочу дел иметь с такими народами!" Остался, по убеждению фельдмаршала и супруги его, графини Дарии Петровны, при единственном сыне их, графе Петре, ментором.

Фельдмаршал готовился к принятию громовой опалы царской, (а потому) приказал шталмейстеру своему, маиopy Никите Ивановичу Захарову, приготовить экипажи дорожные и всю упряжь; фельдмаршал думал, что его сошлют жить в деревнях своих и хотел отправиться на житье в низовыя свои вотчины на Суре в Симбирской губернии; хотел ехать на своих лошадях, да иначе не было бы возможно; для подъема его дома было потребно 350 лошадей. В две недели экипажи и лошади у Захарова были в такой готовности, что когда угодно было можно приказать запрягать лошадей.

Мне добрый мой начальник сказал: „не горюй, выключат тебя, будь уверен—я тебя не покину, приготовься со мною к отъезду".

Я благодарил графа за его милостивое благорасположение. Фельдмаршал, посмотрев пристально мне в глаза, сказал мне с миною на лице, какой я у него во все время моей бытности при нем не видал:

—„Эта кутерьма долго существовать не может!"

Слова замечательныя, скрижали истории.

Государь написал фельдмаршалу своеручно рескрипт, в котором император всемилостивейше соизволил лаконически изложить высочайшую свою волю сими словами:

— „Господин фельдмаршал граф Салтыков 2-й. Делаю вам последний выговор!" и более ничего в рескрипте не было сказано. Кратко, но ясно.

Ровно шесть недель томились мы ожиданием объявления высочайшей воли.

Настала погода, называемая на святой Руси началом весны, такой поры, когда в благословенном царстве русском с большим затруднением путешествуют по образу пешаго хождения, а на повозках, и кольми паче в каретах, колясках, едут с большою опасностью—коли не быть убитым до смерти, то быть изуродованным. Фельдмаршал не один раз повторял:

—  „Вот придется тащиться в самую ростополь".

Казалось, он негодовал на замедление опалы.

Высоких достоинств, высокаго ума и образования, добрейшая женщина, супруга фельдмаршала графиня Дарья Петровна, рожденная графиня Чернышева, не переставала, как и прежде, с самаго ея прибытия в Москву, быть примером высокой нравственности, примером христианской добродетели и простаго, но благороднейшаго и деликатнаго обращения в обществе. Каждый день обедало у графиня 30— 40 человек дам и мужчин, каждый вечер 80 — 100 человек обоего пола гостей наполняли залы фельдмаршала и ни одно лицо не оставляло хозяев без чувств искренняго уважения и преданности. Если Всемогущему будет угодно продлить мне жизнь еще на семьдесят три года, я никогда не перестану благословлять память въ Бозе почившей, никогда не вспоминаю о графине без чувств благоговейнаго уважения и чистейшей благодарности. Графиня сделала для меня чего не могла сделать моя родительница. Я имел счастье слышать в разговорах суждения графини Дарьи Петровны, из коих понял и уразумел, что можно быть отличным кавалерийским офицером и быть невеждою, неотесанным болваном. Я мог славно командовать на ученьи не только эскадроном, полком, дивизиею, да пожалуй целым корпусом; знаменитый Федор Петрович Уваров, поступив из реформированнаго Кинбургскаго драгунскаго в Екатеринославский кирасирский полк, у меня учился и командным словам, и маршировке в пешем строю, и приемам ружья в экзерциции, а Федор Петрович у нас чуть чуть не попал в Бунопарты!

Да будет на веки благословенна память твоя, благочестивая жена! Да покоится душа твоя на лоне Авраамле с миром до радостнаго утра. Тебе одной, тебе обязан я благодарностью, что я отправился в Гетинген; правда, время было уже утрачено, я был уже поврежденный сосуд, но благодарю Создателя— кору невежества с меня пооскоблили и я возвратился из Германии не свиньею, а похожим на человека.

15-го или 16-го числа марта, не упомню твердо, утомленный докладом бумаг фельдмаршалу, вышел я из кабинета и сел у окна на Большую Тверскую улицу и площадь пред домом, главноначальствующим занимаемом тогда, по высочайшему повелению, дом, где жилъ фельдмаршал, именовался Тверским дворцом и при доме, для содержания его в должной чистоте и исправности, был отряжен гоф-фурьер двора его императорскаго величества, но при нем никакого штата не было. На дворе шли вместе, и друг друга сменяя, дождь и снег; дул ветер, на улице собаки не было, один часовой напротив дома устроенной гаупт-вахты, держав ружье по уставу, от дождя мокнул как фонарный столб; в будку часовой войти не мог: они, по особому повелению, так устроены, чтобы в нее часовой войти не мог. На что же будка? „Скачи враже, як пан каже!"

Вдруг слышу вдали звон почтарскаго колокольчика; я взглянул в окно, у подъезда остановились двое обшивней, из первых, с помощью фельдъегерей, вылезали два генерала, Анненскаго ордена 1-го класса ленты по мундиру, опоясаны шарфами. Одного я тотчас узнал.

Это был года за   два   выгнанный  из   службы  военной в штатскую   московский  обер-полицеймейстер  Павел Никитич Каверин; за два три месяца он украл у Бухвостова свору борзых: Муругова кобеля, Налета и красноподпалую суку Занозу, знатных собак,—первая была свора по всей садки. Иван Николаевич Кирсанов давал Бухвостову  сто  душ крестьян в Белоруссии за свору.   Дуралей не  уступил, не хотел разстаться с Налетом   и Занозою! Сто душ   крестьян живых, (не только) живых, по ревизским сказкам, не то, отнюдь не то, как   повествует Гоголь   о  мертвых душах,  нет!   Иван Николаевич Кирсанов был человек благородный, на черное дело не способный, и вымененныя сто душ крестьян на Налета и Занозу перешли бы во владение позднейшаго потомства в роде Бухвостовых. Да что делать, как говорит пословица: „дураков   не  орут,   не   сеят,   сами родятся".  Да Бухвостов и знал еще о том предварительно, что   у  него  хотят  украсть знаменитую свору: добрый друг по собакам, собачник Иван Михайлович   Волынской, не   задолго   отвозивший   в   Питер также лихую свору подвесть его сиятельству графу Ивану Павловичу   Кутайсову, шепнул в четырех глазах Бухвостову: — „Николай Иванович, держи ухо востро, а глаза возьми в зубы; гр. Иван Павлович знает о твоей своре, при всех изволил сказать: ничего не пожалею, все для того сделаю, кто мне  доставит  Бухвостова  свору: Налета, Муругова и Занозу!

Бой, брат, неровен, за черную суку Цыганку Скуратова Иван Павлович, знаешь, Дмитрия (Александр.) Бахметева в Тамбов в губернаторы махнул! Бахметев дела на волос не смыслит, да у него есть секретарь Антон Семенович Змиев, из духовнаго звания, доставляет Бахметеву 200 и более тысяч рублей в год доходу. А, каково? Правду сказать, Бахметев был на волос от смерти; молить ему Богу за Нефеда. Ах! тройку вороных казанских он добыл ему, подлинно, как говорится, убить да уйтить! 60 верст в 3 часа махнул Нефед! Лошади запамились, Бахметев выкинул Нефеду по 700 руб. за голову, да подарил сукна на кафтан и милютинской фабрики кушак с золотом; да своя башка, брат, не того стоит; как ты, а я своею за сибирское генерал-губернаторство не соглашусь рисковать! Нагони его Скуратов, — ну только и жил Бахметев!"

Николай Иванович Бухвостов был женат, супруга его Екатерина Николаевна, рожденная Вердеревских, воплощенный ангел красоты телесной и редких добрых качеств душевных женщина, не могла утешить тоскующаго супруга о потере своры кобеля Муругова, Налета и суки, красноподпалой Занозы! Боже! неужели по Твоему промыслу на земле негодяи, дураки обладают сокровищами? Нет, люди сами тому виновны, Ты дал человеку часть божества Твоего—ум и волю, последняя в человеке преобладала и сосуд чистый осквернила грязью.

Другаго генерала я не узнал, как он вылезал из саней; это был кн. Сергей Николаевич Долгорукий, прозванный в обществе Каламбурыч.

От окна я поспешил в кабинет фельдмаршала предварить его о том, что видел, будучи в полном уверении, что судьба фельдмаршала, и вместе с ней моя, решена: какой выпал из колеса билет, черный или серый,—белых билетов в то время из колеса не выпадало или очень редко. Едва успел я доложить фельдмаршалу о прибытии двух генералов, фельдмаршал хладнокровно, без наималейшаго безпокойства, отвечал мне: „посмотрим, что еще будет?" как оба генерала, кн. Долгорукий и Каверин, вошли в кабинет. Кн. Долгорукий поднес фельдмаршалу куверт и говорил:

— „Государь император Александр Павлович изволил мне повелеть вручить его величества рескрипт", и вместе подавая фельдмаршалу печатный манифест о вступлении на трон Александра, Долгорукий сказал: „император Павел скончался!"

Фельдмаршал вскрыл куверт, прочел рескрипт, слеза навернулась на глазах и, оборотясь ко мне, приказал, чтобы я сейчас привез к нему обер-прокурора сената общаго департаментов собрания Щетнева (Лаврентий Николаевич, родной брат кн. Екатерины Николаевны Лопухиной).

Я взял карету, привезшую внучат фельдмаршала, детей тайнаго советника Мятлева, и поскакал отъискивать Щетнева.

Было уже 10 часов утра. В сенате Щетнева я не сыскал, а нашел в ратгаузе, где он также присутствовал в качестве перваго члена. Щетнев был уже предварен о приезде Долгорукова и Каверина директором камеральнаго департамента Барковым (Николай Александровичу действ. стат. советник), который поспешил уведомить Щетнева о приезде двух генералов, но не мог сказать ему о причине их прибытия. Я нашел Щетнева бледнаго, лихорадка приводила тело его в дрожь, как сильный крещенский мороз коверкает солдат во фронте при окраплении знамени освященною водою в реке. Когда я предложил Щетневу ехать со мною к фельдмаршалу, пароксизм лихорадочный в нем учетверился и он едва мог сказать мне:

— „Извольте, едем, повинуюсь!"

Фельдмаршал приказал Щетневу немедленно созвать 22-х сенаторов в общее собрание для выслушания высочайшаго манифеста всемилостивейшаго государя императора нашего Александра I о восшествии его величества на прародительский престол и принятии присяги его величеству в Успенском соборе.

Император Павел скончался.

Apxиepeю Серафиму (он был викарием, высокопреосвященный митрополит жил всегда в Вифании, построенном им монастыре, в 60 верстах от Москвы и в 5 верстах от Троицко-Сергиевой лавры) написал фельдмаршал уведомление о восшествии и просил прибыть в Успенский собор привесть сенат и народ к присяге на верность службы и подданства его императорскому величеству императору Александру I.

В час пополудни фельдмаршал в парадной карете поехал в сенат; свиту его составлял один я; у него был я тогда один адъютант. Тысячи народа окружали карету, Bcе шли шапки в руках.

По прибытии в сенат и объявлении высочайшаго восшествия государя Александра Павловича на трон, фельдмаршал, в сопровождении всех сенаторов, шел из сената в собор пешком. Народ наполнил Кремль до того, что негде было упасть яблоку. В соборном храме с большим трудом фельдмаршал и сенаторы могли дойти до амвона. По установленной форме при таковых случаях манифест читает на амвоне правительствующаго общаго собрания департаментов обер-секретарь и как только обер-секретарь произнес слова: „судьбам Всевышняго было угодно прекратить жизнь любезнаго нашего родителя апоплексическим ударом", весь народ, в церкви находившийся, положил на себя знамение креста....

XVI.

Буду продолжать еще разсказ о четырех-летнем страдании отечества. Злобе, мщению, корыстолюбию, зависти,—словом, всем смертным грехам врата были отверсты! всякому нелепому, глупому доносу давали веру.

Екатерина II, отправляя своих губернаторов, изволила всегда изустно им приказывать: „не всякому слуху верь, но ни единаго не оставь без дознания; не должно пренебрегать и ничтожнейшим врагом, дурак кинет в реку камень, сотня умных его не вытащит!"

Этому правилу не следовали: как скоро доходил донос, фельдъегеря скакали по указанию, брали, вязали и везли, так сказать, прямо на лобное место. Мы никого не видали во все четырёх-летие оправданным и отпущенным из Петербурга. Если не присылался фельдъегерь взять кого по назначению, то присылали сыщика не для следствия, а учинить розыск. Гг. розыскные мастера находили свои выгоды находить всегда виновными, а не оправдывать невинных; за сыскание виновных розыскных мастеров награждали чинами и орденами; жажда карать тогда царствовала.

В царских палатах учинилась пропажа. Украли две или три иконы в золотых окладах, украшенных драгоценными каменьями. В Москву был прислан розыскной мастер, надворный советник Щекатихин, человек известный во всей Европе, быть может и во всех частях света, если туда дошло сочинение г. Коцебу: L'annee memorable de ma vie. Г. Щекатихин отвозил г. Коцебу в ссылку в Сибирь.

В именном повелении было сказано: „допустить надворн. советника Щекатихина к розыску, не стесняя его ни в чем в действиях, и придать ему, по его избранию, в помощь полицейских чиновников".

Щекатихин избрал в сотрудники московскаго полицеймейстера, колл. советн. Петра Ивановича Давыдова. Не смею сказать о Давыдове, что он был злой человек, нет! он мучил, тиранил людей, будучи уверенным, что он тем исполняет долг присяги и верноподданства. Он всегда говаривал:

— „Я цаловал крест и святое евангелие на верность великому государю. Провалюсь сквозь землю, а не изменю".

Началась потеха. Давыдов по какому-то подозрению притянул к розыску трех человек: двух медных мастеров и московскаго мещанина, торговавшаго на площади на рогожке разными старыми вещами. Быть может мещанину случалось покупать вещи у носящих и краденныя. В пять, шесть дней, во второй допрос, Щекатихин и Давыдов вырвали сознание у медников и мещанина, которые, чтобы избавиться мучений, говорили, что они виноваты. На вопрос: где образа? отвечали, что похитители уехали с покражею на Ростовскую ярмарку, надеясь там удобнее сбыть, с рук оклады и образа. Довольно! их перестали тиранить, но предали суждению по законам в уголовной палате! Что еще судить истерзаннаго человека? Палата приговорила их наказать нещадно кнутом, вырезать ноздри и сослать в каторжную работу. Розыскной мастер Щекатихин поскакал в Ростов отыскать и схватить похитителей; разумеется, в Ростове на ярмарке Щекатихин ни похитителей, ни похищеннаго не нашел, но начатым розыском ярмарку разогнал. Большая часть богатых торговцев с ярмарки уехали, торговое сословие потерпело на миллионы убытков; потребители, искавшие товары, остались без удовлетворения и также потерпели большое разстройство в промыслах и домоводстве.

Не знаю, чем был вознагражден за подвиг герой Щекатихин, а Давыдову за усердное и ревностное содействие в отыскании похитителей объявлено благоволение.

Щекатихин из Ростова поскакал в Тамбов, оттуда на Дон, с Дона в Херсон и чрез три месяца тщетных поисков не отыскал похитителей. В скором времени по возвращении розыскнаго мастера открыто в Петербурге, что похититель образов был чухонец-дровонос во дворце, котораго также не могли отыскать; он бежал в Швецию.

Я укорял Давыдова в сем злодеянии, но удостоверился в том, что он действовал не coyмышленно Щекатихину, в чаянии получить награду, а по убеждению, что он цаловал крест на верноподданство.

— „Мы долго секли кошками их, говорил Давыдов, они, т.е. упомянутые три мнимых преступника, не сознавались, да Щекатихин придумал свернуть им канатом голову в утку; это делается так: наложат на голову канат довольно толстый и, пропустив под канат кол, начнут канат закручивать; ну, десяти минут ни один не вытерпит, заревет и кричит: „виноват Богу и государю, пустите душу на покаяние!"

XVII.

Приехал в Москву симбирский дворянин Алексей Емельянович Столыпин, себя и дщерей своих показать, добрых людей посмотреть, хлебом-солью покормить и весело пожить; у дворянина был, из доморощенных парней и девок, домовой театр—знатная потеха. После, года через три, как дворянин попроелся, казна его поистряслась, он всю стаю актеров и актрис продал к Петровскому театру, поступившему в то время в ведение и управление московскаго опекунскаго совета за долги содержателя, английскаго жида Медокса, оказавшагося несостоятельным в платеже совету занятой под залог театра суммы. Было человек десяток мужскаго и женскаго пола между актерами с хорошими способностями и некотория пьесы разыгрывали превосходно! Кто у Столыпина, по выражению военнаго арго полковника Скалозуба, актеров выломал — осталось загадкою.

Алексей Емельянович,—нет тем будь помянут, царство ему небесное, не гной его косточки, — нигде ничему не учился, о Мольере и Расине не слыхивал, с молодых дней бывал ирой, забиякой, собутыльником Алексею Орлову (гр. Алексею Григорьевичу), а под старость страдал от подагры, гемороя и летом обувал ноги свои в бархатные на байке сапоги. Вот полнейшая биография почившаго,—ни прибавить, ни убавить нечего.

На диво выкинулся человек! Иное дело, и нет в том удивления, что Емельянович ведал приемы кулачных бойцов, как ударит к месту (значит по артерной жиле на шее), под никитки (в левый бок к груди, близ сердца), земляных послушать часов (удар по виску), рожество надкрасить (разбить скулы, подбить глаза), краснаго петуха (своротить нос). Он был в превосходной школе у А. Гр. Орлова.

Как ему с которой стороны навеяло идею театр домашний сочинить! Он сам в театральном искусстве не знал ни уха, ни рыла! Девицы, дочери его, почтенныя благородныя дамы; сложение дам елизаветинскаго века, плечистыя, благообъятныя, благоприятныя! Бюст возвышенный опирался на твердом, массивном пьедестале, но природа, наградившая их щедро во всех отношениях, наделила девиц неграциозным длинным носом; едва-ли не нос был виновником театрального заведения в доме г.Столыпина. В Симбирской отчине проживая, девицы боярышни изволили сами занимать высокия амплуа в трагических пьесах. Coдepжaниe театра г. Столыпину в Симбирской его отчине почти никаких необыкновенных расходов не причиняло, бюджета прихода и расхода состоял въ равновесии; актеры трагики, солисты певцы, актеры комики служили по двум министерствам его дома; утром порскают (с собаками на охоте), вечером комедии, трагедии, оперу играют. Это было благоразумно и хозяйственно соображено; солист Ганька так гаркнет под опушкой, что из всякаго зараза (Чаща, куща леса) не только зайца, да медведя подымет; трагик Доронька примет и ловко и смело арзамаскаго воеводу на рогатину (арзамаским воеводой называют медведя): он в трагедиях набил руку колоть, даже закалываться. Первыя амплуа актрис занимали сенныя девушки уборщицы; уборщицею называли девушку, которую отдавали в обучение в Москве к мадам содержательнице моднаго магазина, на Кузнецком мосту, где девушка всему научалась, но главная ея обязанность была изучить искусство уметъ одеть боярышню по моде и к лицу. Обучаться убирать волосы на голове отдавали благовременно мальчиков знаменитому артисту сего художества, парикмахеру г. Трегубова. Для обстановки пьес на сцене,—целая фабрика коверная и самопрялок девок без малаго сотня, выбирай любую. Гардероб, костюмы для цариц и княжен в трагедиях перешивались из роброн боярышень; для костюмов актеров прикащика Еремиича ежегодно на первой неделе поста посылали в Москву, где он на толкучем рынке скупал у торговок разныя платья, приобретенныя торговками за дешево у промотавшихся щегольков в сырную неделю. Этого еще недовольно; спекулятивный ум извлекает во всех случаях пользу; при построении актрисам новой театральной аммуниции, обдержанныя преобразовали в ризы священнику церкви села. Одна из девиц дочерей Алексея Емельяновича, заметив в зеркало на лице расположение к образованию морщинки, выслушала благосклонно генерал-маиора армянскаго племени и закона, Хастатова, и приняла предложение соединиться узами законнаго брака.

Боже мой! какой гвалт в Москве белокаменной подняли заматорелыя княжны, графини и просто дворянския дщери! кричат как беснующийся Ледрю-Ролен в клубе комунистов (1848 г.), кричат как благородной девице вступить в супружество с армянином! Да знает ли, несчастная, что у Ария на вселенском соборе утроба лопнула! Да ведь она погубила свою душу! Как ее не остановили, не растолковали ей греха (тогда дамы не знали различия исповедания армянской церкви и учения Ария); казалось—о чем было столь много безпокоиться заматорелым девам благороднаго сословия? госпожа Хастатова в супружестве была счастлива, генерал Хастатов был человек добрый, благонамеренный, его любили в обществе и она, супруга его, лучше всех заматорелых княжен и графинь ведала, что у супруга ея, ген. Хастатова, трещины на животе нет и все части тела его состоят в должном виде и надлежащей исправности! Заматорелыя девы и боярыни, варакушки в Москве, страшные народы!

Екатерина, премудрая Екатерина, говаривала: „а что об этом старыя девы в Москве заговорят!"

И я чуть чуть не угодил под белую ленту по милости заматорелой девы!

В Москве, на большой Ордынской улице, стояли деревянныя длинныя хоромы со всеми возможными вычурами, львами, единорогами в гербе над воротами; словом, со всеми принадлежностями околичностями барства. В хоромах жили две сестры девицы, дочери заслуженнаго героя генерал-аншефа Гринькова, конечно героя! в тогдашнее время, век Екатерины, генералы не выростали на вахт-параде как шампинионы в навозе.

Помню, как Петр Дмитриевич Еропкин, генерал аншеф Екатерининскаго времени, сказал генералу от инфантерии Ивану Васильевичу Черткову в благородном собрании, который дозволил себе сказать Еропкину: „в наших чинах"; Еропкин, взглянув на Черткова пристально, сказал: „вы ошиблись генерал от инфантерии, не в наших, а в ваших чинах!"

Генерал Гриньков оставил большое достояние дочерям; тогда голых генералов не было; за службу отечеству цари награждали офицеров поместьями. Девицы были очень хороши, слыли красавицами; к их несчастию, отец не успел дочерей выдать в замужество, оне остались очень молоды; явилась толпа женихов достойных и недостойных; девицы, будучи богаты, были через чур разборчивы: один казался им велик, неловок в танцах, неуклюж, другой был очень мал как лилипут, таким образом дожили они сначала до морщин, потом и до седых волос, но формы не теряли, белили, румянили лицо, сурмили брови, лепили бархатныя мушки на щеках, всегда волосы причесаны а ла вальер, всегда в железном корсете a la reine d'Angleterre, всегда ездили в карете семистекольной, раззолоченной, всегда цугом в шорах и назади кареты торчали три лакея в ливрее по гербу!

Вся часть города Москвы за рекою, называемая Замоскворечье, была назначена для помещения на квартирах Екатеринославскаго кирасирскаго полка, и у девиц Гриньковых в доме квартировали четыре кирасира. Все шло хорошо, все было спокойно, тихо, ничто порядок не нарушало, да на беду православных бывает в году сырная неделя, когда поп, пастырь овец духовных, и овцы, лакей и скороход и весь безъхвостых род и ест, и пьет один за пятерых, у всех в глазах двоится и сверху вниз стремится!

Случился в доме генеральских дочек грех; лейб-кучер Агафон после блинков с припекой и простых, а для сварения мягкой пищи в желудке выпил царскаго без меры—и сатане потеха! Агафон с кирасирами квартировавшими был приятель, вместе хаживали в кабак, в этот день ни с того, ни с другаго поссорились и подрались; сражение большое и малое, без числа крики, вопли, как речитатив итальянской оперы без акомпанимента не бывает! Дошел гам, крик и вопль до слуха их высокопревосходительства; у Агафона был сворочен нос как стоптанный подбор у сапога и рожа вся была в крови, а барышни готовы были ехать в последний маскарад, надобно на семь недель с веселием проститься; поднялась в генеральском доме беготня, конфуз ужасный!

Боярышни огорчены, растроены, разгневались, а пособить, исправить дело невозможно; Агафон лыка не свяжет, пьян и нос как башмак. Старшая сестра, девица вспылъчиваго нрава, взбешенная препятствием быть в прощальном маскараде, ожидала с нетерпением, как голодный ворон крови, утра, когда проспится Агафон и выполощет рот (пополоскать рот значитъ на арго пьяниц опохмелиться, выпить чарку вина). В чистый понедельник, первый день первой недели великаго поста, в 7 часов утра, девица Гринькова изволила приехать к фельдмаршалу; моя была обязанность явиться графу в 6 часу. Швейцар Бердышев, услышав на подъезде хлопанье бича, увидев раззолоченную карету цугом, вбежал ко мне в предкабинетную комнату в испуге и спрашивает:

—   „Александр Михайлович, как изволите приказать: принять или отказать?"

—   „Посмотри  прежде  кто приехал,  граф  еще  не отпирал кабинета, Урвачев (камердинер  фельдмаршала) не приходил еще позвать меня к фельдмаршалу".

Швейцар побежал на подъезд и через минуту опять вошел доложить: дочь генерал-аншефа Гринькова по важному делу.

— „Проси скорей", и сам пошел в переднюю залупринять ея превосходительство.

Входит дама высокаго роста, корсет a la reine d'Angleterre стройно держал высокопревосходительное тело, лицо, искуснейшим образом намалеванное, показывало, что ей не более как под сорок лет; волосы подкрашены, брови насурмлены и на правой щеке бархатная мушка. Я почтительно поклонился ея высокопревосходительству, просил идти в приемную залу.

Вошед в залу, она спросила меня: „вы адъютант Тургенев?"

—   „Я, ваше высокопревосходительство", отвечал я, и просил ее опуститься в кресла.

—  Я знала   вашу   матушку,   танцовала   на ея   свадьбе, я была тогда еще ребенком; здравствует ли матушка ваша?

—   „Давно уже скончалась".

В ответе моем слово давно, заметил я, было ея высокопревосходительству неприятно; оно произвело на лице ея кислую мину. Чтобы узнать о причине ея прибытия, я сказал:

—  „Ваше высокопр—во так рано безпокоили себя?"

—  Ах, Боже мой, да дело важное, уголовное; ваши кирасиры...

Признаюсь, я сам поморщился, услышав ваши кирасиры, подумал: вот пострелы, накутили там, беда будет.

Тут ея высокопр—во изволила дать полную свободу устам, как мельницу прорвало! Минуты три, а много пять продолжался разсказ и я подробное получил сведение кто Агафон, как он напился до пьяна, как подрался с кирасирами, даже о том, на которую сторону своротили Агафону нос! В заключение монолога девица Гринькова раза три повторила: „это уголовщина, это несносно!"

В эту минуту камердинер Урвачев позвал меня к фельдмаршалу. Я поклонился ея высокопр—ву, сказал: „извините, сударыня, фельдмаршал приказал мне", и пошел в кабинет. Граф спросил меня: „что есть кто у нас?"

—  Для чистаго понедельника, ваше сиятелъство, изволите увидеть une precieuse de Moliere, и разсказал фельдмаршалу, что выслушал в разсказе ея высокопр — ва.

Граф разсмеялся и сказал:

—   „Ну пусть ее сидит, скажи ей, что прошу пообождать, выйду принять ея высокопревосходительство".

Я, исполнив приказание фельдмаршала, воротился в кабинет докладывать графу поступившия бумаги.

Представьте себе прогневанную старую деву, которая с семи часов утра до 12 часов была в порыве яростнаго гнева, принуждена сидеть спокойно и благочинно в креслах. О, когда старыя девы бывают восторжены яростью, тогда и сатана отбой барабанит. Она забыла своего лейб-кучера Агафона, забыла, что длинный его нос сплюснут, как растоптанный башмак, и всю желчь, мщение приготовила пред фельдмаршалом излить на меня, совершенно невиннаго человека. Ея высокопрев—ву померещилось, что я не хотел доложить графу о ея приезде; Бог знаетъ, что деве лезло в голову.

В 12 часов собирались у фельдмаршала: комендант Иван Крестьянович Гессе, обер-полициймейстер, губернатор, прокурор, губернский архитектор, генералы, начальники провиантскаго депо и коммисариата и всегда толпа просителей.

Граф вышел в приемную, прямо подошел к даме, я, как и всегда, по долгу звания, за ним.

Ея высокопр — во начинает приносить жалобу на меня.

—   „Помилуй, граф, защити меня, этот (указывая на меня) сорванец крайне меня разобидел наглостию, дерзостно; я дочь генерал-аншефа".

Граф, взглянув на меня, сказал: „Тургенев! ты что это, как ты смел?"

Я доложил фельдмаршалу, что мне никогда на мысль не приходило оскорблять ея высокопревосходительство, что с должным уважением и вниманием я выслушал разсказ ея высокопревосходительства о драке с кирасирами кучера Агафона; в эту минуту меня позвали к вашему сиятельству, я поклонился ея высокопр—ству и пошел к вам в кабинет. Агафон, да, кучер Агафон спас меня от неприятных последствий. Высокопревосходительная дева, услышав в разсказе моем фельдмаршалу имя Агафона, вспомнила зачем она приехала к фельдмаршалу и начала с жаром разсказывать подробно и энергически, как в бою Агафону своротили на сторону нос, что она была испугана, лишена удовольствия быть в маскараде, что с нею сделалось дурно!

Фельдмаршал отвечал ея высокопр — ву:

—   „Успокойтесь, сударыня, кирасир прикажу наказать, а что касается до носа вашего кучера Агафона, вы знаете, сударыня, сражение   без   пролития   крови не бываеъ, a la guerre   соmme a la guerre!"—и поклонился деве.

Добрый и почтенный комендант Гессе, чтобы избавить фельдмаршала от разъярившейся гневом девы, доложил фельдмаршалу:

—   „Ваше сиятелъство, парад готов".

В тогдашнее время вахт-парад мог прекратить не только процесс о расплюснутом носе кучера Агафона, но о чем вам угодно; вахт-парад готов—все оставь и маршируй на вахт-парад! Вахт-парад дело важное, государственное, кто толк в этом знает.

XVIII.

Я начал разсказ о прибытии в древнюю столицу, Богом спасаемый град Москву Белокаменную, симбирскаго дворянина, богатаго, это правда, но не то, что на святой Руси в старине нашей называли боярин. Алексей Емельянович был хлебосол, звал к себе хлеб-соль кушать и песенок послушать; каждую неделю доморощенная и организованная труппа крепостных актеров ломала, потехи ради Алексея Емельяновича и всей почтеннейшей ассамблеи—трагедию, оперу, комедь; и сказать правду, без ласкательства, комедь ломали превосходно.

Помню, почтенная публика тогда жаловала пьесу: „Нину или от любви сумасшедшую" (la Folle par amour). У Столыпина на театре Ниной все знатоки тогдашняго времени восхищались. Нина была ростом не много чем поменее фланговаго гвардейскаго гренадера; черные длинные на голове волосы, большие черные глаза, без преумножения—величиной в полтинник. Да, надобно было видеть как Нина выворачивала глаза, чудо! Когда она узнавала возлюбленнаго по жилету, который она вышила шелками и ему подарила, какъ бывало выпялит очи на любезнаго да вскрикнет: „это он!"—так боярыни вздрогнут, а кавалеры приударят в ладони, застучат ногами, хоть вон беги. Страстные любители эффекта крикивали: бис, бис.

По окончании театра следовал бал; какже мне не быть на бале; я имел честь быть инспекторским  адъютантом фельдмаршала,—фигура не простая; мы, адъютанты, были, конечно, не по уважению  собственно  наших   достоинств,   но во уважение фельдмаршала, всеми приняты радушно. Фельдмаршалу были все, все сословия душею преданы,   исполнены  чувством   живейшей, неограниченной благодарности; в продолжение ужаснаго быта ни одного человека   не  было   в Москве   оскорбленнаго,   никто не был сослан ни в Сибирь,  ни в заточение в крепость.  Это было чудом в тогдашнюю   эпоху.   Из всех губерний, отдаленных от столицы, дворянство спешило приютиться в Москве, будучи уверенным найти, во всяком случае,  в графе Иване Петровиче благороднейшаго начальника, милостиваго покровителя и благодетеля.   Общество   дворянскаго   сословия  необыкновенно увеличилось, в дворянском собрании было более шести тысяч членов.   Менее  4,000   человек   в  собрании  еженедельно   во вторник не бывало. В продолжение зимы, начиная с последней половины ноября, каждый день бывало 40 — 50   балов дворянских. 1,300 человек музыкантов, принадлежащих дворянам, каждыя сутки играли в разных домах бальную музыку.

Вот я на бале у почтеннейшаго Алексея Емельяновича блаженствую. Я был тогда страстно влюблен, ну, так влюблен, как нельзя более быть влюбленным. Предмет любви моей, ах! была прелестная женщина, ангел красоты. Она благосклонно слушала меня, милостиво была ко мне расположена, я с нею танцовал две мазурки со всеми польскими грасами! Словом, был в восторге чувств моих.

Тогда свидание было сопряжено с большими затруднениями, не то, что ныне! Об эмансипации дамы наши тогда не имели понятия, даже слово эмансипасион не было употребительным в разговоре. Тогда не только ночью, да и днем дамы и девицы по улицам одне не бегивали: если и шла дама или девица пешком, ее сопровождал всегда служитель; правда, тогда не было у нас тротуаров, за то жены и дочери наши не слыхали того, что ныне на тротуарах, и особенно вечерком, слышут. О, просвещение! о, эмансипация! ныне все так обдумано, придумано, так устроено, приспособлено, на всяком шагу готовы удобства, возможность! Все так прилажено, соглашено, соображено, иглы не подточишь! Например, couturière, что может быть простее, невиннее сего ремесла? да в магазине два входа, один с улицы, другой со двора, и особая есть комната для примеривания корсета. Café restaurant avec chambres closes (кофейный дом с отдельными комнатами), кондитерския avec un cabinet pour jaser (с кабинетом поболтать). Даже не было особых бань для одного, для двоих,—ужасное господствовало невежество в нашу безъэмансипационную эпоху!

Я был счастлив на бале у Алексея Емельяновича, но, как говорит у восточных народов пословица, радость и печаль— близнецы. Только что я кончил мазурку с обожаемою мною дамою, официант уведомил меня о присланном за мною ординарце. Я вышел в прихожую комнату, гусар-ординарец сказал мне:

—   „Ваше   благородие,   генерал - фельдмаршал  вас  требует".

Делать нечего, хоть не рад, да будь готов; взял шляпу, надел в портупею шпагу, сел в карету и чрез четверть часа стоял у фельдмаршала в кабинете. Проходя аванзалы, я заметил в первой двух фельдъегерей, дремавших на стульях; подумал: это по милости этих господ меня утащили с бала.

Фельдмаршал отдал мне бумагу и сказал: „прочти".

Я прочитал повеление, лаконически изложенное:

—   „Доставленных фельдъегерями арестантов наказать в тайной канцелярии нещадно  плетьми  и содержать  в тюрьме каждаго особо".

XIX.

Я вышел из кабинета, разбудил дремавших фельдъегерей, надел ботфорты, карету оставил, а велел подать дежурныя сани (это сделано потому, что возвратившихся из командировки фельдъегерей о всех мелочах разспрашивали и мне была бы великая беда, если бы я не надел ботфорты и поехал бы в карете, а фельдъегеря о сем донесли бы).

На дворе стояло 5 кибиток, у каждой было по 2 человека полиц. драгун, в каждой кибитке был арестант, кибитки были закрыты рогожами и завязаны крепко веревками.

Я, сказав фельдъегерям: „гг., следуйте за мною", сел в сани, за мною тронулся весь транспорт. Ехать было недалеко, с Тверской на Лубянку, где против Никольских ворот Китая-города, чрез улицу против церкви, называемой Гребенской Божией матери, стоит огромное уродливое здание, именуемое Троицкое подворье. Здесь помещалась тайная канцелярия и жил начальник тайной канцелярии, действ. статский советн. Владимир Михайлович Чередин. Великий постник, читавший всегда в церкви апостол, а дома триодь постную и четь-минею. Ворота в сем здании день и ночь были всегда заперты большими железными запорами и железными, сверх сего, висячими замками. Полчаса или более стучали мы в железныя ворота, наконец, внутри за воротами голос гвардияна спросил: „кто стучит?"

Я отвечал гвардияну: „доложи его превосходительству (Середину): адъютант генерал-фельдмаршала Тургенев прислан по именному его императорскаго величества повелению".

Чрез несколько минут осветились комнаты Чередина, заскрипели на крюках железныя ворота и 5 кибиток въехали во двор. Его превосходительство Владимир Михайлович стоял на пространном рундуке крыльца, три гвардияна держали фонари с зажженными свечами, а человек двадцать гвардиянов стояли по обе стороны в ожидании начальническаго приказания.

Чередин спросил меня: „вы сдаете привезенных?"

Я отвечал: „нет, я их и не видал еще, вот два фельдъегеря, их в Москву доставившее, они вам их сдадут".

Чередин важно прокомандовал: „гвардияны, к делу!" Гвардияны  двинулись  к  кибиткам, в миг  отвязали  рогожи и вытащили из каждой по одному человеку. Он в полголоса спросил фельдъегерей:

—   „Кто они таковы?" Фельдъегеря отвечали:

—   „Нам неизвестно, ваше пр—во".

—   „Понимаю-с, понимаю", сказал Чередин и, обратясь ко мне: "дело предлежит глубочайшей тайне и розысканию!"

Я молчал; он приказал гвардиянам вести пред собою арестантов в приемную, мне и фельдъегерям сказал: „прошу со мною вверх", т. е. в туже приемную. По крутой, под навесом сводов, лестнице взошли арестанты, а за ними Чередин, я и фельдъегеря в приемную залу. Он осмотрел арестантов, пересчитал их и спросил фельдъегерей: "все ли арестанты на лицо?"

Фельдъегеря отвечали: „должны быть все, нам сдали завязанныя кибитки, сказали, чтобы мы как можно скорее везли арестантов в Москву, не сказав—сколько их, ни кто они; ваше превосходительство изволите знать, нам запрещено говорить с арестантами, строжайше запрещено о чем бы то ни было их разспрашивать, не дозволять никому подходить к ним! Мы сами теперь только, как вы изволили приказать вытащить их из кибиток, увидали арестантов!"

Чередин, помолчав минуты три, со вздохом произнес слова: „сугубая небрежность! как не приложить мемории о числе арестантов! до звания их мне нет надобности, а счет, сколько отправлено, необходим".

Обратясь ко мне, сказал: „в присутствии вашем, г. адъютант, и доставивших арестантов о сицевом происшествии следует составить протокол", и приказал гвардияну: „секретаря сюда!"

Я и фельдъегеря, вступив на широкий двор Троицкаго подворья, были как чижи в западне; железныя ворота за нами ту же минуту опять заржали, засовы заложили и большими висячими замками замкнули.

Mы, т. е. я, фельдъегеря, ямщики, могли исчезнуть, пропасть без вести в сем жерле ада! Чередин не был никому подчинен, никому не был обязан ответственностию, кроме высшаго начальства тайной канцелярии, а где и в ком это начальство было сосредоточено, об этом никто, кроме Чередина, не ведал. Его превосходительство подавал фельдмаршалу еженедельно рапорт о числе арестантов, не означая ни звания их, ни того—какому сословию они принадлежат; о многих он сам не знал кто под запорами содержится в мрачной, тесной тюрьме! Собака в кануре несравненно счастливее жила: у нея не был отнят свет Божий.

Пришел секретарь, составили протокол (procès verbal), в котором ничего не было опущено: час, минута доставления к нему арестантов, что их при вскрытии повозок оказалось пять человек, но, при повелении, о числе их мемории не приложено. Какая на ком из арестантов была одежда и что по обыску на них ничего не оказалось. В продолжение составления протокола гвардияны подпарывали подкладку одежды арестантов, как свежуют мясники заколотых баранов. Строкулист не дописал еще протокола, как арестанты стояли пред Черединым в одежде праотца Адама, когда Бог сотворил его.

По исполнении сего, по системе тайной канцелярии, обряда, его превосходительство изволил приступить к сочинению правежнаго листа фельдъегерям, т. е. росписки в том, что они арестантов доставили. В сем правежном листе было изложено подробнейшее описание, что кибитки при осмотре оказались благонадежно запакованными, дыр и отверсий в кибитках не было, на арестантах, кроме одежды, ничего, как-то: карандаша, перочиннаго ножа, бумаги, не было. Прочитав сей лист, г. Чередин сказал фельдъегерям:

—   „Прошу в получении расписаться".

Когда они расписались, он, вручив им лист, сказал:

—   „Вы   теперь,   господа, свободны;   вахмистр,   выпроводи гг. фельдъегерей и повозки со двора".

Я также начал откланиваться.

Владимир Михайлович взял меня за руку с важным видом, мерным шагом отвел меня на другой конец комнаты и сказал в полголоса:                                              .

—   „Вас я не могу и не должен выпустить".

Меня как снегом осыпало. Я отвечал Чередину:

—  Да я не арестант.

„Я не смею и подумать о сем", отвечал мне обер-палач, присовокупив весьма не кстати уверение в искреннем его уважении и почтении, „да по разуму (особаго) повеления, вы должны быть свидетелем экзекуции".

—  Почему, Владимир Михайлович? сказал я,—в повелении сказано: наказать в тайной канцелярии; вы здесь главный начальник, вы и исполняйте повеленное, а я—адъютант фельдмаршала, мне какое до того дело? мне приказано доставить к вам арестантов и передать вам (особое) повеление; я все выполнил, что  мне приказано,—и повеление, и арестанты в ваших руках.

—   Да сказано: наказать нещадно, кто же будет тому свидетелем, что они были действительно нещадно наказаны?

—  Да мне какое дело до наказания?

Чередин возразил мне: „молодой человек, не упрямься, в нашем монастыре и генерал-фельдмаршал устава нашего переменить не посмеет, да мы и не послушаем его приказаний; не упрямься, делай, что велят; подам рапорт, тогда будет поздно, а хочешь, не хочешь—при экзекуции будешь, отсюда не вырвешься!"

—   „Вахмистр, к делу!"

С этим командным словом двое арестантов были привязаны по рукам и по ногам к кольцам, укрепленным винтами к полу, и началась экзекуция. В час времени Чередин так нещадно злополучных наказал, что ни один не мог стоять на ногах! По окончании пытки, Чередин, с веселою миною, с улыбкою сказал мне:

—   „Прошу доложить его сиятельству,  г. генерал-фельдмаршалу, что (особое) повеление исполнено по долгу присяги во всей точности".

Кто будет читать разсказ мой, да будет совершенно в том уверен, что в нем нет ни на волос поэзии, ни одной черты пристрастия,—что я видел, как понимал, так и передаю.

XX.

Я отбыл четырем царям, т. е. находился на службе в четыре царствования. В России это значит четыре века: каждое царствование изменяет быт всего государства во всех отношениях...

Век Екатерины II: непрерывная цепь побед над врагом, до сего страшным в Европе, заставила признать мужество россиян у всех народов, и славе военной, непобедимой армии Екатерины не было равной. Первенство на горизонте политическом: слово повелительницы севера решало судьбу царей и народов! Мудрые и благотворные законы и учреждения водворили в империи благоденствие, спокойствие, уверенность, изобилие и полное, никем, никому пререкаемое, наслаждение плодов труда своего; неприкосновенность собственности, благоразумное и необременительное распоряжение государственных податей приковали сердца подданных Екатерине искреннейшею, чистою и неограниченною любовию. В чертогах богатаго и в хижине земледельца Екатерина была равно любима искренно; имя ея произносили с благоговением, называя всегда императрицу: матушка, всемилостивая государыня.

Краткий, но жестокостию незабвенный, период 1796—1801 гг. был ужаснейший ураган, все ниспровергший и обративший все дном вверх.

Век Александра сначала был подобен благотворным лучам солнца, которые, при благорастворении воздуха весной, все в природе согревают, живят и оплодотворяют, но средина его века была темна, не ознаменована твердостью духа; непостоянство и малодушие, казалось, были соврожденными его качествами! Вдруг, неожиданно, к удивлению целаго света, после унизительнаго и постыднаго покорства, как бы пробужденный силою электризма от дремоты, Александр явил себя непоколебимым и решился быть или не быть! С помощью Божиею одолел притеснителя, свергнул иго рабства, тяготившее народы Европы, возстановил царей и царства, и впал попрежнему в дремоту и бездействие.

История—неумолимый  судия  событий—на   странице (начала царствования Александра Павловича) сыщет еще к смягчению, к снисхождению относительно его личности достаточно основательных доказательств..... Но став царем, судиею посреди

царей, Александр предался (апатии) и вверил правление обширнейшаго своего государства Аракчееву, человеку-невежде, дышащему злобою и ненавистию, котораго, кроме гнуснейших льстецов, никто терпеть не мог, не произносил без презрения имя его. Народ, да и во всех сословиях общества, Аракчеева называли змеем-горынычем! В извинение сего ни слов, ни доказательств не сыщется.

Я живу (1848 г.) с пятым поколением, вижу шестое приближающимся к совершеннолетию; перемены или, лучше сказать, превращения, совершившияся в течении сего времени, весь быт и характер во всех орбитах сословия до того исказили, испровергли, изуродовали, что уже черты нет быта русскаго! Мне приходит нередко в мысли, что я чужеземец в моем отечестве. Ныне славнейший геометр не произведет вернаго или вовсе никакого измерения; починнаго пункта нет! Все зыблется, трясется и изменяется, потому что нет положительно определеннаго пункта, с котораго смотрели бы на предметы и действия. Благодарение не знаю чему или кому, ныне все смотрят на предметы и действия с разных пунктов, т. е. каждый по произволу смотрит на предмет! Таким образом общество существовать благоденственно не может. Условия органическия, непреложныя всенепременно должны быть всеми в обществе исполняемы; без этого не будет возможно различить чернаго от белаго. Если в настоящее время мы еще не в сем положении, то шестое поколение, коли Бог благословит мне видеть его совершеннолетие, добьется премудрости—не знать различия между тем, что черно и что бело!

Видим—во всех браздах правления стремятся все подчинить единообразию. Эта система противуестественна: известно, природа не имеет ничего единообразнаго, две капли воды не единообразны, хотя исходят из одного источника, ниспадают чрез одно отверстие. В действиях механических человека единообразие приносит пользу и удобства, и то не во всех случаях. От ноги раз два! —весьма полезно, потребно и благовидно, потому что это действие есть просто механическое, не терпит и не должно допускать на соображения и, кольми паче, разсуждения. Есть даже механическия действия, которыя не терпят единообразия, не могут быть исполнены или причиняют вред, будучи подчинены неуклонно системе единообразия.

Фельдмаршал граф Иван Васильевич Гудович, проживая в прекрасном, богатом своем имении Чечельнике и занимаясь непосредственно сам сельским хозяйством, по привычке в продолжение десятков лет видет несколько тысяч человек действующих, движущихся единообразно по данному знаку, приказал косить траву на обширных степях своего имения по флигельману, как солдаты во фронте исполняют по знаку флигельмана приемы ружья, повороты. Фельдмаршал любил деятельность; долговременное его прохождение на службе образовало в нем необходимую потребность деятельности; граф не считал никакого занятия унизительным, недостойным внимания; его сият—во изволил сам определить размер косцов одному от другого, выравнятъ линию косцов, а на малороссийском диалекте косарей, и началось кошение травы по флигельману; ряды подрезанной травы ложились, как по веревке, в прямой линии, да косари зацепляли косами друг друга по ногам. Граф долго изволил заниматься введением единообразия травокошения, но дело не шло, как хотелось графу; после каждаго укоса по дюжине и более бывало косарей с подрезанными ногами. К счастию косарей, граф был призван принять начальство над войском и краем в Закавказье; его сият—во, с его железною волею, не отстал бы от системы единообразия травокошения и, наконец, был бы принужден выстроить пространную больницу для изуродованных косарей.

При единообразии нет места соревнованию, нет места действию ума, нет разсуждения! Силу духа, исшедшую от Бога, остановить в действиях никакая сила не может! Одна вера в Бога и Его святой закон может эту силу поставить в пределах пути, указаннаго ей Богочеловеком! Не делай того другому, чего не хочешь, чтобы тебе то делали.

XXI.

О несчастном, но невинном пасторе.

Я, если не полные шесть веков, то, конечно, близко того, дворянин русский; люблю без ограничения Русь, мою родину; монархизм есть моя природа, он мне соврожден, я не могу отделиться от него; люблю Русь, но не менее люблю правду. Слушание, в продолжение без малаго семи годов, разнокалиберных ермолифий (умствование) в Германии не разъединило меня с Русью, научило меня понимать человека, знать его назначение и действовать правомерно, безпристрастно.

Благодарю Бога, подавшаго мне случай сесть на скамью студента в Геттингенском университете, в 25 лет от рождения моего, а не в шестнадцать, и после того, как говорится, когда я уже, предварительно сему событию, прошел сквозь огнь и воду. Сословие дворян остзейских губерний, т. е. Лифляндии, Эстляндии и Курляндии, несравненно стоит выше в образовании сословия дворян русских (1848 г.). Лучшие офицеры российской армии—дворяне упомянутых остзейских губерний (!?); все они получили образование в дерптском и заграничных университетах; следовательно, образование в кадетских корпусах не достигает цели своего назначения, когда получившие образование в университетах стоят не только на одной линии с получившими образование в училище, котораго цель есть приуготовлять молодых людей на военное поприще, стоят на службе выше их. Остзейские дворяне сохранили в себе дух и быт предков своих рыцарей; они, исполнив обязанность дворянина, прослужив несколько лет, возвращаются доживать дни в поместья свои; занимаясь прилежно устройством хозяйства в летние месяцы, они не хотели проводить в праздности суровое и жестокое время зимы, хотели обогащать ум познаниями полезными, идти с веком, не отставать, проживая в своем замке. Не знаю имени почтеннаго дворянина, подавшаго мысль завесть во многих кирхшпилях (кирхшпиль—приход, а слово в слово — шпиль церковный) библиотеки; для сего дворяне, по взаимному согласию, определили отделять ежегодно из доходов своих по несколько талеров. Хранение книг, порядок выдачи книг для чтения из библиотек и самое приобретение оных, выбор и выписку из заграницы вверили сельским священникам, т. е. пасторам кирхшпиля............

...................В пасторе лютеранском вы видите человека образованнаго, человека высокой учености и примернаго благонравия; его всегда принимают с отличным уважением в лучшем обществе; пастор всегдашний собеседник дворянина. У нас сельский поп в обществе дворянскаго сословия принимается по долгу его звания, для исправления треб в дни праздничные со крестом и священною водою; он никогда не бывает собеседником дворянину (Писано в 1848 году). У дворян молодых, даже и пожилых, беловолосых, сельский поп занимает (неподобающее для духовнага лица место)......Духовенство составляет в России особенную касту: нельзя, не будучи духовнаго происхождения, быть попом, диаконом, даже церковнослужителем, и как все белое духовенство безусловно подчинено епархиальному apxиepeю, который сам не может достигнуть сана архиерейскаго не быв отраслью духовной касты, но к удивлению всегда (??) бывает суровым притеснителем (?) попов .......................(Все это относится к давно прошедшему времени, все это изменилось, и указываемыя здесь злоупотребления, конечно, давно уже не имеют места. Ред.) Судите же— каковы были попы (в начале XIX века). Александр Павлович пожелал облагородить, возвысить сан священника, и обратил внимание на преобразование епархиальных семинарий; намерение высокое, благоразумно соображенное с целъю иметь образованных священников, первых и прямых образователей народа, научителей закона Божия, блюстителей чистоты веры и примера нравственности,—да чем начали преобразование? Семинаристы до преобразования были одеты в длинныя свиты, какия еще видим на послушниках. Длинно растили волосы на голове, они готовили себя поступить служению церкви. Семинаристам обрезали волосы на военный манер, одели в сюртуки, а студентов во фраки и, в дополнение сей беды, предоставили им, по окончании курса в духовной академии, выходить в светское звание. Большая часть студентов академии, лучших, перешли в светское звание и поступили на службу по гражданскому ведомству; второстепенные, одаренные посредственно силою разсудка, по снятии с них вывески, т. е. длиннополой свиты, и обстрижении волос, которые их уклоняли, удерживали от кутежей, ринулись в трактиры.....(Вновь повторяем, что все эти замечания относятся к давно прошедшей старине, к началу XIX в., да и то сильно преувеличены. Ред).

Но я обещал разсказать о несчастном пасторе (Зейдере) (Мы приводим здесь этот разсказ о страданиях известнаго пастора Зейдера—потому, чтоб показать—в каком виде этот разсказ сохранился в памяти его современников, но весь этот эпизод известен читателям «Русской Старине» во всех подробностях, так как был уже напечатан нами по подлинным документам и по запискам самого страдальца пастора Зейдера. См. «Русскую Старину» изд. 1878 г., том ХХI, стр. 463—490; том XXII, стр. 117—156; изд. 1879 г., том ХХIV, стр. 148— 149; изд. 1882 г., том XXXIII, стр. 206-211 и проч. Ред).

Император Павел повелел определить цензора книг в Риге, должно понимать—для просмотрения и разбора книг, привозимых из заграницы; эта мира весьма благоразумная: сочинение развратнаго, злаго человека более причинит в государстве вреда, нежели 500 тыс. войска вторгнувшагося врага в пределы. Наполеон привел в Россию 600 тыс. воинов, где они Большая (часть), нет, почти все приведенные 600 тыс. человек оставили кости свои на земли русской, а видим-ли ныне следы сего нашествия двунадесяти язык? Не век прошел после сего события, только 37 лет! (писано в 1848 г.).

Цензором в Риге был определен г. Туманский. Как в эту эпоху из заграницы не привозили, или и привозили, да мало, книг в Poccию, а г. Туманский хотел отличиться деятельностью, усердием, заработать награждение производством в высший чин или получить орден,—кинулся рыть и пересматривать библиотеки при кирхшпилях; по прошествии нескольких месяцев осмотра книг в библиотеках, он нашел какую-то книгу запрещенную, которая была в библиотеке с давняго времени, напечатанную на французском языке и которую едва ли кто читал или очень немногие в обществе содержателей библиотеки. В Остзейских губерниях дворяне говорят и читают на немецком диалекте. Г. Туманский начал тормошить почтеннаго пастора (Зейдера) опросами, запросами—кто книгу выписал? как она поступила в библиотеку? кто брал ее для чтения? забросал пастора кучею запросов, писанных на русском языке и в надлежащей форме. Пастор не знал русскаго языка, не мог удовлетворить требования ревностнаго цензора. Г. Туманский молчание пастора счел пренебрежением и ослушанием (особому) повелению,—донес в Петербург; пастора привезли в столицу; генерал-прокурор сената, Петр Хрисанфович Обольянинов, объявил указ, повелевающий пастора (Зейдера), наказав нещадно кнутом, предать суду по законам в уголовной палате. Чего же еще хотели?...

XXII.

Генерал-лейтенанта, генерал - кригс комиссара князя Сибирскаго, потомка сибирскаго царя Кучума, повели из С.-Петербурга в Тобольск, столицу его предка, закованнаго в кандалы, 3,000 верст, и с ним товарища его, генерал-лейтенанта Василия Ивановича Турчанинова. Когда довели их до Твери, кандалы кн. Сибирскому и Турчанинову протерли ноги до костей; комендант в Твери, ген.-маиор Дибич, отец фельдмаршала Дибича, приказал снять кандалы с арестантов и отправил из Твери на повозке, за что и был выключен из службы.

Какое   сделали   кн.   Сибирский и Турчанинов   преступление? Нарушение  в чем либо присяги? Утратили, похитили казну государственную?

Нет, ничего такого Сибирский и Турчанинов не учинили. Преступление их было в том, что в продолжение нескольких недель лили большие дожди, отчего дороги сделались непроезжими, во многих местах чрез реки мосты были разрушены и отправленные транспорты с аммунициею в полки не могли прибыть в места назначения в определенный по маршруту срок. Хлябий небесных нельзя (покарать), высоко и далеко стоят, князь же Сибирский и Турчанинов были под руками.

Мы читали приказ при пароле: „умершему генералу N. N. делается строжайший выговор за незнание службы". Умерший генерал, вероятно, улыбнулся, если до него дошел на тот свет этот приказ.

Бригадир Афанасий Павлович Игнатьев уехал или, лучше сказать, бежал от супруги своей Анны Александровны, рожденной Волковой. В Киеве Игнатьев, где его не знали, назвал себя вдовцем и вступил во второй брак с дочерью генерал-лейтенанта Нилуса. Года чрез полтора первая супруга Игнатьева узнала о втором бракосочетании дражайшаго супруга в Киеве, и подала прошение.

Резолюция последовала такого содержания: „бригадира Игнатьева привесть из Kиeвa в Москву и велеть ему жить попрежнему с первой женою, а второй его жене велеть быть попрежнему девицей Нилус". Начало сего повеления относительно первой жены было исполнено во всей его силе,—Игнатьева привезли в Москву, приказали жить вместе с первою женою, он и жил. Но заключение повеления о второй жене Игнатьева, г-же Нилус, не могло никак быть приведено в исполнение и сама г-жа Нилус, при всей готовности и желании, не могла исполнить его.

Нижегородскаго драгунскаго полка офицер был по ошибке за смертию выключен из службы. Но как он был жив, а не мертв, то и просил шефа полка снабдить его свидетельством в том, что он, хотя и выключен за смертию из службы, но он жив, а не мертв. Шеф полка отказал выдать ему свидетельство, что он живой, а не мертвец, отзываясь, что за силою (помянутаго выше) приказа он не смеет утверждать, что он жив. Офицер был поставлен в такое положение, в каком никто из смертных не был от сотворения перваго человека. Ему нигде не было места в пространной России, он был лишен имени, всего имущества и кто бы стал ему верить в том, что он за смертию выключен из службы. Подал прошение, умоляя о повелении его живаго считать живым, а не мертвым. Резолюция на прошение последовала такого содержания: „Исключенному поручику за смертию из службы, просившему принять его опять в службу, потому что жив, а не умер, отказывается по той же самой причине".

XXIII.

Забитые, запуганные французами австрийцы сознались в слабости сил. Австрийский император просил императора Российскаго о помощи, просил войск и предводителя фельдмаршала Суворова. Этот могучий в боях воевода был в опале, император Павел повелел Суворову жить в родовой отчине его, в Новогородской губ. Фельдмаршал жил в ссылке, всякий день ходил к утренней молитве, к литургии и молитве вечерней в храм Божий и отправлял должность дьячка, читал, пел, лазил на колокольню звонить.

Прискакал к нему фельдъегерь, подал фельдмаршалу государев указ, и воевода непобедимаго войска великой Екатерины сел в кибитку и поскакал к царю. Удивил царя и царедворцев своим прибытием; его не ожидали так скоро видеть; подходя к царю, Суворов читал вслух молитву Господню „Отче наш" и, становясь пред царем на колено, сказал последния слова: „и не введи нас во искушение". Павел, поднимая Суворова рукой с колена, договорил молитву: „но избави нас от лукаваго!"

На другой день император показывал на вахт-параде Суворову ученье баталиона Преображенскаго полка и спрашивал несколько раз фельдмаршала:

—   Как вы, Александр Васильевич, находите наше ученье?

—  Помилуй Бог! хорошо, прекрасно, в. в.! да тихо вперед подаются.

Император вдруг говорит Суворову: „ну, Александр Васильевич, прокомандуйте по вашему; слушать команду фельдмаршала!" изрек государь.

Фельдмаршал побежал вдоль фронта, увидел несколько фанагорийцев (Фанагорийский гренадерский, Таврический, Екатеринославский гренадерские были любимые полки Суворова), закричал: „а есть еще мои товарищи здесь?" прибег на средину пред фронт и прокомандовал: „ружье на перевес, за мной в штыки, ура!" и побежал вперед; гренадеры, как один, грянули „ура!" и бросились за фельдмаршалом. Адмиралтейство тогда было укреплено бастионами, обнесено рвом и палисадами; не прошло 10 минут, палисад был опрокинут, гренадеры бросились в ров, перебежали по льду, вскарабкались на бастионы и Суворова туда-же подняли и громче прежняго грянули „ура!" Суворов на бастионе знамя держит правой рукой, а левою снял шляпу, в знак поздравления государя с победою.

Павел не говорил ни слова. „Ура!" победоносное и все, что напоминало о лучезарной славе безсмертной Екатерины, Павел Петрович не жаловал.

Фельдмаршал Суворов на третий день скакал уже по дороге в Вену.

Военный кригсрат потребовал от него плана кампании; Суворов показал военным советникам лист белой бумаги и сказал: „впереди Бог, за ним я, за мною вы—прошу не отставать, вот мой план!" Император австрийский, его кригсрат на все условия Суворова согласились и чрез три месяца не было ни одного француза в Италии. Блистательному началалу войны, быстро, молниеносно пробежавшей в Италии, генерал Корсаков, закройщик Александр Михайлович Корсаков, худой, дрянной был воин, но славился искусством выкраивать мундиры и на ученъях был из первых экзерцицмейстеров; вероятно, столь важныя познания его высокопревосходительства в искусстве военном послужили ему одобрением быть пред избранным командовать отдельным 30-ти-тысячным корпусом войск в Швейцарии, где французский генерал Массена разбил вверенныя войска Корсакову, как говорится, на голову. Это происшествие разрушило коалицию, войска наши были отозваны; Суворов не приехал, а его привезли в Петербург, что-то удерживало еще бросить его в Петропавловскую крепость, но в доме, для него приготовленном, граф Рымникский, князь Италийский, Суворов жил не веселее казематнаго,—к нему не смел никто приезжать. Государь прислал к Суворову любимца своего, Кутайсова, возведеннаго в графское достоинство из брадобреев е. в., узнать—здоров-ли фельдмаршал? Когда вошел Кутайсов к Суворову, в ордене св. Равн. Андрея, фельдмаршал встал торопливо с кресла и спросил Кутайсова:

—   С кем имею честь говорить?

—   Обер-шталмейстер двора е. и. в.,   граф  Кутайсов, прислан  от  государя  императора  узнать   о здоровье вашего сиятельства.

—  Всеподданнейше благодарю всемилостивейшаго государя. Вы, ваше сиятельство,   конечно,   человек   иностранный; откуда изволили   на Русь выехать?   у   нас  не слыхать  было   о роде графов Кутайсовых; давно-ли прибыли к нам,   с котораго времени состоите на службе е. в.?

Кутайсов был принужден разсказать подробно фельдмаршалу, как он попал в Россию, имев счастие быть брадобреем е. в. и за верную службу государству возведен в графское достоинство.

—   „Помилуй Бог, помилуй Бог! хорошо, ваше сиятельство, поздравляю,  поздравляю  вас,  сиятельнейший граф!"  и закричал: „Тришка, Тришка!" (слуга его—также цирюльник и парикмахер).

Тришка вошел; Суворов начал говорить камердинеру своему: „смотри — указывая на Кутайсова — точи хорошенько бритвы, не дери больно за волосы, когда букли формируешь, — граф будешь, выслужишься!"

XXIV.

Назначение командира войск, составлявших вспомогательный корпус английскому войску в Голландии, также не посчастливилось. Генерал Берг был человек знающий свое дело, да, к сожалению, любил в стакане дно видеть; такой молодец и по сердцу был главному начальнику английско-русской армии, брату короля, если не ошибаюсь, герцогу Кумберланду, но кампания кончилась одним сражением: Кумберланда, пьянаго, англичане увезли с поля сражения, а Берга, пьянаго, по кровопролитной битве, французы взяли в плен и весь вверенный ему корпус остался также у них в плену. При назначении Берга командиром войск, назначенных для высадки в Голландии, был вызван ген.-лейт. Мамаев, изучивший военное искусство в тактике и на практике в Гатчине. Мамаев был на славу экзерцицмейстер-дока, вот что называется у русских людей—„собаку съел!" Мамаев в целом баталионе видел: ровно-ли у солдат поставлены букли, у всех-ли косы указанной, 9-ти-вершковой, длины; никто лучше его не умел пригнать на солдате аммуницию (т. е. мундир скроить), вычистить медь. Чего-же хотеть еще от смертнаго человека? разве мало вышепоименованных доблестей его превосходительства!... Благоугодно (было) Мамаева назначить помощником Бергу, то-же, что ныне начальник штаба. Мамаев призван в кабинет е. в.; географическая карта лежала развернутою на столе, государь, подозвав Мамаева, сказал:

— „Я вас, сударь, посылаю с войском, под командой графа Берга, в Голландию", и, указывая на карте Гамбург, изволил досказать повеление: "здесь, сударь, в Гамбурге, сядешь с войском на корабли и пойдешь морем в Голландию".

Мамаев поступил на службу с бритым лбом, из однодворцев Курской губ., Рыльскаго уезда, и остался с наречием Рыльскаго уезда. Посмотрев по указанию государя на карту, осмелился всеподданнейше доложить е. в., что он с полком квартировал в городе Ямбурге, да в то время там моря не видал, а протекает в городе, так вот, незадорная рячулка  (небольшая   река), — где-же корабли но рячулке,   с полным грузом — и струг не пройдет!

Государь на сей доклад генерала всемилостивейше изволил отвечать:

—  Не Ямбург,......., а портовый город Гамбург!

—  Виноват, в. в., в Гамбурге на квартирах с полком не стоял.

На это государь изволил всемилостивейше прокомандовать:

—  Вон!

Но Мамаев сел с войском на корабли в Гамбурге, его не переменили.

Государь, прогневанный гнусными интригами имперскаго кригсрата, вялым, нерешителъным правлением императора Франца II (в это время император Франц именовался императором Римской империи и был под именем Франца II), постыдным бегством начальника английскаго, герцога Кумберланда, отступил от союза с Австриею и Англиею.

ХХV.

Генерал Бонапарт возвратился из Египта, где много натворил чуднаго и смешнаго, опрокинул, разрушил, 18-го брюмера (ноября), в Сен-Клу, сумасбродное революцюнное правление, организовал консульство и наименовал себя первым консулом, взял бразды правления государственнаго в свои руки и повел Францию на верх славы, возвел ее в храм славы, поставил Францию повелительницею на суше всей Европы; но как не было, нет и никогда не будет смертнаго без ошибки, от сотворения мирa совершенства в человеке не видали! Бонапарт-Наполеон, как человек, ошибся в своих разсчетах—и пал. Из поручиков артиллерии Наполеон признан императором французов, был повелителем во всей Европе, на континенте все ему покорствовали и выполняли волю его —и умер пленником на диком острове среди океана.

При соображении сих событий, воспоминая, что все они совершились в мою жизнь, что я был всему соглядатаем, даже участником действий в кругу, мне судьбой определенном, — белые на голове моей волосы шевелятся и поднимаются дыбом. Преклоняю выю и взываю: Господи, судьбы Твои неисповедимы, да будет воля Твоя!

Обратите внимание ваше на действия сего исполина-гения, вы увидите, что Наполеон  был   одарен какими-то сверхъестественными качествами, усвоенными человеку. Он соединял две крайности,   нес   повсюду бедствие,   т. е. войну и покорение, и вместе с распространением зла приносил народам покоренным величайшее благо на земле! Code  de Napoléon останется навсегда tipe (символ) благотворнаго закона гражданскаго, человеком составленнаго; все народы, побежденные Наполеоном, приняли его уложение, с некоторым изменением  в отношении местных обстоятельств, другие следуют его законам, не хотев признать их торжественно; кичливое самолюбие их не допускает к открытому сознанию. Он разрушил крамолу безначалия, засветил фарес неугасаемый у народов, желание иметь правление по закону, а не по произволу.... Он возстановил в обществе 30-ти миллионов святую веру, учение Богочеловека Спасителя нашего Иисуса Христа. Уничтожение Наполеона повлекло за собою гибельныя следствия; видим в целой Европе, можно сказать, в целом мире ум народов в брожении, видим предержащую власть в изнеможении, не обезсиленною, не лишенною средств сохранить благоустройство и порядок, но какое-то непонятное равнодушие, постыдная  боязнь,  малодушие, вялое действие,   отсутствие  энергии   овладело   всем  и ничтожная, в отношении к целому, менее, нежели горсть, пылинка тревожит, колеблет величайшую необъятную гору!   Что значатъ два, три миллиона возмутителей в числе 500 миллионов? капля в море! При Наполеоне не могло бы зло cиe разлиться все ниспровергающею лавою. Он во время своего консульства, менее, нежели в три месяца,   подавил крамолу якобинцев;   они спрятались в бездне неизвестности, как злые духи на дне ада,   как бури, прикованныя Эолом цепями в ущельях гор. Наполеон знал общаго двигателя—золото, он не жалел золота и посредством сего повереннаго в делах знал все и всех.

Он никогда не видал императора Павла, никогда не имел никакого с ним сношения; повелитель севера считал его злым крамолы распространителемю Царь ошибался и Наполеон одним предложением царю переменил в самодержавном о себе невыгодное мнение в самое благоприятнейшее, лестное и видам его (Наполеона) полезное. Наполеон приказал 10 или 12 тысяч человек войска, плененных с Бергом и Мамаевым в Голландии, обмундировать в тонкое, лучшее сукно, каждаго по образцу мундира, в каком он был взят в плен, и прислал императору Павлу список всех чинов, в плену во Франции находившихся, предлагая е. в. отпустить всех в Poccию без всякаго выкупа. Это было сделано Наполеоном при первой возможности, по возстановлении порядка во Франции. По отозвании россиян из Италии и Германии, Наполеон растрепал войска императора Франца до основания. Войскам Франции было потребно только время на переход до места, где угнездились немцы за окопами на поле и в крепостях, как огурцы, на гряде выросшие.

Император Павел отправил г. Колычева к Наполеону послом, а вскоре потом был послан генерал от инфантерии и командир гвардии Семеновскаго полка, Василий Иванович Левашев, для заключения военной конвенции против Англии. План Наполеона был гениалъный, сходный с карфагенским воеводой, Ганнибалом: громить Англию в сердце источника богатств и могущества ея, в Индии. Для сего было предположено послать России, богатой всадниками легкой иррегулярной кавалерии, от Оренбурга, чрез степи, сколько возможно более легко-коннаго войска, которое, как предполагал Наполеон, в чем и не ошибался, при появлении на пределах Индии, будет увеличено до невероятнаго числа; все индийцы, подавленные ужаснейшим игом рабства—английскаго владычества, присоединятся к войску присланному, как освободителям их от несноснаго бедствия. Он сам (Наполеон) пройдет, с армиею в 400 тысяч, среди Poccии до берегов Волги и, спустясь по реке до Астрахани, сядет на мореходныя суда и пересечет Каспийское море в прямой линии к пристани Астрабад, от котораго до Индии караваннаго хода считают не более трех недель и на пути всюду можно добыть воду, которая, в углублении 5—6 фут, пробирается в песках в море. Наполеон говорил: „нам потребно время только достигнуть пределов Индии, а для уничтожения владычества Англии—три, четыре месяца".

Конвенция заключена, с Англиею последовал разрыв, на все суда английския, при всех приморских портах, наложено амбарго, капитаны и матросы отведены во внутренния губернии государства.

Кронштадт и окружающия его крепостцы вооружены, увеличены, построен новый рисбанк, — укрепление, с котораго 300 крепостных картаульных орудий изрыгают смерть и разрушение по направлению в один пункт; чтобы подойти к крепости, неприятельские корабли должны проходить мимо рисбанка гусем, корабль за кораблем; фарватер, потребная глубина ходу корабля, в этом месте не дозволяет другаго маневра. В Петербурге 5 или 6 тысяч извощиков, в продолжение всей зимы, возили в Кронштадт по льду лес для построения укреплений.

XXVI.

Император Павел изволил вспомнить, что командир казацкому войску, легкой коннице, хранится в каземате Петропавловской крепости, как соленый огурец в банке с уксусом, чтобы не потерял вкуса.

Теперь следует разсказ изустный атамана Матвея Ивановича Платова, слышанный мною 1812 года на Соловьевской переправе, в недальнем разстоянии от г. Дорогобужа.

Граф Павел Александрович Строганов был с графом Матвеем Ивановичем Платовым дружески знаком; я был при Строганове старшим адъютантом гренадерской дивизии. На берегу Днепра, куда от следовавшаго за нами неприятеля долетали даже ружейныя пули, его сиятельство гр. М. И. Платов изволил праздновать день своих именин; его сиятельству, к этому дню, привезли с Дона атаманский кус, икру, балыки, вино донское. Гр. П. А. Строганов командовал apиeprapдом; у нас было очень голодно и мы были очень обрадованы предложением трапезы сытной и вкусной, а время было свободное, мы перешли Днепр, сожгли за собою мосты, были спокойны: французы не смели нас атаковать, чрез реку мосты строить им было невозможно. Граф Платов (буду говорить его наречием): „а, слышь, гр. П. А., ты ведаешь, я с персидской войны, за то, что не допустил персиян отрезать голову гр. Вал. Алекс. Зубову, командовавшему в персидском походе войском, был брошен в каземат Петропавловской крепости"; при сих словах гр. Платов наклонил лысую свою голову и сказал: „вот, гр. П. А., кудри мои вылезли в каземате! Я каждый день, в зимнее время, угорал в проклятой хате; как натопят печь из корридора, пойдет в хате чад, глаза ест, как от хрена; я тяжко был в каземате болен горячкою, желал смерти, как благодати небесной, но Богу было (угодно) сохранить меня до сего часа. Мышь, крыса бегала по мне, сначала мне гадило, а напоследок я к этому гаду, а он ко мне, друг к другу привыкли; ко мне никогда никто не приходил, никто со мною не говорил; свита была мне дана, как мена запирали в каземат, затрапезный халат, и с того времени железная дверь в тюрьму ко мне не отворялась. Ну, слышь, гр. П. А., я дни и счет забыл, свет проходил в каземат сверха, в окошечко, величиною в лазейку, прорубаемую в дверях житниц для лаза кошек.

„Вот, государь мой, услыхал я в корридоре гам, говор людей и час-от-часу гам приближался, наконец, услышал я поворот ключа в замке дверей. Я сотворил крестное знамениe и подумал, видно, пришел мой час положить голову на плаху. Благодарю Тебя, Господи! Прости, отпусти мои пирегрешения! Ключ щелкнул, замок отомкнулся, дверь заржала и отчинилась. Блеснувши свет отъ фонарей с зажжеными свечами ошеломил меня, граф П. А! Я одурел; на меня омрак накатил! Комендант крепости, кн. Сергей Николаевич Долгорукий, вскликал меня:

— „Матвей Иванович, государь император повелеть соизволил, чтобы вы, как можно скорее, явились к е. в. во дворец! "

„Я сначала думал, что это греза сонная или навождение сатаны лукаваго, сотворил крестное знамение, вижу Долгорукий стоит передо мною и еще человека четыре офицера, вижу от крестнаго знамения не сокрушились, удостоверился, что они люди, присланные от царя, а не дьявольское навождение, и молвил князю Долгорукому:

„Да как-же мне во дворец, на мне вся свита истлела". Меня вынули из каземата, накинули шинель на плечи, отвели в покои к коменданту, где уже была приготовлена снятая с меня казацкая одежда; цирюльник обрил мне бороду, сколько было возможно, обмыли, умыли меня, дали белье чистое, одели в казацкий наряд и фельдъегерь помчал меня на санях во дворец. Вот, слышь ты, гр. П. А., минут много через 10 я уже стоял в царском чертоге, пред светлыми очами великаго государя. На длинном столе лежал раскатан длинный плант (ландкарта) и плантчик (картмейстерскаго штата офицер) при том стоял. Великий государь молвил мне: „подойди сюда (к столу, на котором лежала ландкарта), Матвей Иванович!" и, указав перстом на плант, изволил молвить:

—   „Видишь  эту  дорогу   на  планте,  это  прямой  путь от Оренбурга в Индию".

Я видел на планте написанную длинную, узенькую линеечку, а по обе стороны ея белая, как снег, бумага.

—   „Вижу, отвечал я, великий государь.

—   „Ты знаешь эту дорогу, она знакома тебе?

„Меня как мороз по коже подернул, что сказать? да вспомнил каземат, сказал: „знаю, ваше величество!" Вишь, слышь, гр. Павел Александрович! Бог меня надоумил сказать „знаю", скажи я: „не знаю", мне поворотили бы оглобли в каземат. А я лучше в ад, чем  в крепость,  лучше голову на плаху, чем в каземат.

—   „Ты пройдешь по этой дороге в Индию, Матвей Иванович? спросил меня царь.

—   „Пройду, великий государь! ответ держал я, а себе на уме: хоть к лукавому скажи — пойду, абы не в каземат.

—   „Я всегда был, Матвей Иванович, доволен твоею службою и любил награждать тебя, вымолвил великий государь.

„Меня, слышь, гр. Павел Александрович, опять ошеломило. Подумал я: да когда-же великий государь видел мою службу? Я лишь привел на Дон казаков из Персии, меня арестовали и фельдъегерь повез меня прямо в Петропавловскую (крепостъ), а награду, какою я от великаго государя был жалован, не дай Бог видеть лихому татарину.  Я поклонился царю обруку до земи (земли) и молвил:

—   "Благодарю вас, великий государь!

—   "Ты пойдешь, Матвей Иванович, на Дон, посади там на конь всех, кто только сидеть на коне может и пику держать: с этим деташементом ты, не медля, иди в Оренбург, где военный  губернатор  Бахметев  (Николай  Николаевич) даст  тебе  языков  (толмач,  переводчик) и все, что для похода будет нужно; также квартирмейстерский офицер там к тебе явится, он будет отсюда в Оренбург в тот-же день командирован, в который ты пойдешь на Дон.

"Я, слышь, гр. Павел Александрович, молчу, да кланяюсь великому государю и все мне не верится, думаю, не сон-ли это мне грезится, не искушение-ли это лукаваго? Ну, а знамения-то крестнаго сотворить не смел.  Да скажи, граф, хоть ты, кому то ни было на моем месте показалось бы сонною грезою, что мне казалось. Три года не видал я света Божия, запертый в каземате, как мертвец в могиле! От меня несло еще могилою, еще ветром не обдуло, не освежило меня, еще я не опамятовался путем. И вот я в чертогах царских и великий государь царства русскаго беседует со мною и говорит мне: „сядь, Матвей Иванович, я тебе словесно кой о чем накажу!" Ну, скажи, друг, граф, а, слышь ты, кто не подумал бы, что это не чуха?"

Граф Павел Александрович Строганов улыбнулся, а за ним и мы, человек десяток разнаго чина, зубы оскалили.

„Ну, вот, государь мой, слышь ты, граф Павел Александрович, сел я подле царя, а сам себе думаю, не князь-ли тьмы, сам сатана со мной проказит? да вспомнил—на мне был крест, робость-то с меня и свалила, я приготовился слушать изустный наказ великаго государя.

— „С дороги, Матвей Иванович, ты посылай чрез сутки казака с вестью в Оренбург к Бахметеву, не с рапортом, рапорт посылай прямо ко мне в неделю один раз; Бахметев будет мне доставлять твои рапорты. Через три дня, Матвей Иванович, ты можешь отправиться.

„Я слышь ты, гр. Павел Александрович, поклонился государю об руку и молвил:

—   „Ваше величество,  я  готов,  когда вам,   великий государь, будет угодно повелеть.

—   „Нет, Матвей Иванович,   погости у меня; ну, теперь прощай, ступай отдыхай.

„Я, слышь, ударил челом царю и вышел из кабинета, да и не знаю, куда мне даться. Когда привезли меня в крепость, я никого не видал и меня никто. Где я был три года, никто ни в Петербурге, ни у нас, на Дону, не знал. Думаю, куда пойдешь, дело ночное! Я спросил дворцоваго слугу, не знает-ли он квартиры, где бы я мог ночлеговать.

—   „Да разве вы приезжий? спросил меня слуга.

—   „Приезжий, отвечал я.

—   „Да где-же ваш экипаж?

„Я, слышь, немного вот спутался в речах, прежде сказал ему—не знаю, а потом—у меня нет экипажа; сказал правду: из крепости во дворец примчал меня фельдъегерь в обшевнях,— какого экипажа еще спрашивать, подумал я. Слуга дворцовый поглядел на меня, как кот на говядину, и сказалъ: „коли вам негде приютиться, вот за канавой трактир Демута, там возьмите номер".

—   „А где твой Демут? спросил я слугу.

—   „Как, сударь, вы и этого не знаете,   где трактир Демута! Да трактир Демута  знают в Петербурге и старый, и малый; видно, вы издалека сюда приехали?

„Я, слышь ты, гр. Павел Александрович, подумал про себя: не издалека, и поблизку жил, а ничего не знал и не знаю.

—   „Да, издалека, отвечал я, ты видишь, я казак; проводи меня к твоему Демуту.

—   „Я не могу уйти с дежурства, а велю истопнику  вас проводить.

„Истопник проводил меня. Ну, вот, у Демута, хоть и поздно было, а еще не спал прикащик трактира, номер мне тотчас показали, да и слышь, гр. Павел Александрович, новая суматоха: пожалуйте, сударь, ваш вид или подорожную, или паспорт, что у вас есть; мы обязаны cию-же минуту все это представить квартальному офицеру, да развернул передо мною книгу разлинованную, сказал: „а здесь в книге извольте написать чин, имя, отчество, фамилию ваши, в службе или в отставке, сколько при вас слуг, откуда приехали, сколько времени намерены пробыть в Петербурге".

„Слышь, гр. Павел Александрович, прикащик засыпал меня вопросами и я стал в пень, не знаю, как отвечать ему. Как скажешь, что прибыл из крепости в Петербурге, а к нему пришел из дворца, что был у царя в кабинете и сидел близь е. в. Подумал, пожалуй, отведут еще в частный дом под караул. Оно, вот, в частном доме, в сибирке (так называют комнату, в которую запирают бродяг, пьяных буянов), не так жестко и круто, как в крепости, да все под караулом! Сказал прикащику: „Сделай, друг, одоление, дай мне отдохнуть, да выспаться: меня разбило дорогою, весь стан, все кости болят; да пошли под Невский к молодцам нашим, казакам, сказать, что Платов у тебя, заплачу, сколько хочешь!"

„Прикащик, спасибо, послушал, согласился исполнить, что я приказал ему, приказал слуге быть у меня в номере для услуг и я, намаявшись чрез три года, повалился на кровать и, не раздаваясь, заснул богатырским сном на матрасе".

Чрез три дня Матвей Иванович Платов скакал на Дон, в качестве главнокомандующаго всего Дона; в свите  его находилось не один, но много фельдъегерей для исполнения его приказаний, а за три года пред сим один повез его с Дона в крепость Петропавловскую!

Матвей Иванович прибытием на родину, землю казацкую, обрадовал родных, добрых друзей, товарищей, с которыми гарцовал в поле против врагов государства, но, вместе, прибытие его поразило казаков горестью невыразимою, когда прочли указ царя поднять весь Дон и идти чрез степи неведомыя в Индию; казаки закручинились, склонили головы и уныло отвечали: „да будет воля Божия и его царскаго величества с нами!"

53 тысячи человек казаков село на конь и они, под предводительством Платова, выступили к Оренбургу по разным направлениям; здесь было сборное место, отсюда казаки должны были двинуться на степь, как корабль на океан необозримый.

По воспоследовании кончины императора Павла от удара, в ночь на 12-е число марта 1801 года, посланный фельдъегерь, с высочайшим повелением Матвею Ивановичу Платову воротиться с войском на Дон, достиг войско в степи, в 800 верстах разстояния от Оренбурга.

Казаки потеряли много людей от болезней.

XXVII.

В последние годы царствования Екатерины англичанин-торгаш Гой пробрался в Россию с мелочным запрещенным товаром чрез Швецию и Финляндию. Гой ходил по домам с ящичком, продавал ножики перочинные, ножницы, уховертки, перчатки шведския и прочия разныя мелочи, преимущественно потребныя для рукоделия дамам. Гой был в целом городе известен, вхож в дома знатных бояр и контрабандная его торговля, под мощным покровительством царедворцев, не встречала ни малейшаго препятствия. Увидите, что Гой, чрез 15—16 лет своего пребывания в Петербурге, в 1812 г., отправился в Англию тем путем, чрез Финляндию и Швецию, и, сдав магазин (английский) прикащику Плинке, перевел 10 миллионов рублей капитала, приобретеннаго им в Петербурге!

По заключении конвенции между императором Павлом и консулом Наполеоном, хитрый, проницательный, нагло-дерзкий ум перваго в Англии министра, Пита, затрепетал. Он видел в соединении великаго гения с железною волею человека, неограниченно повелевающаго 60-ю миллионами народа, возможность не только отторжения Индии, но и падение самой Англии, перемещение в первобытную ея категорию второстепенных держав. Правительство или министерство, или правила политической системы Англии,—назовите это, как угодно,—дозволяют все средства к достижению предположенной цели!.... Всякое гнусное, отвратительнейшее средство к уничтожению препятствия в политике Англш всегда благосклонно принято, одобрено и поощрено обещаниями наград......

Сняли опалу с Зубовых; они вызваны были в Петербург ко двору,—не помню твердо, в конце 1799 или в 1800 году. Валериан был назначен директором втораго кадетскаго корпуса. О Платоне (кн.) не помню—был-ли он определен на службу или нет, но они оба были милостиво приняты у двора.

Уместно вспомнить об англичанине Гой, продававшем в ящичке ножи и ножницы. Гой, в 1801—1802-х годах, вдруг открыл огромный магазин, наполненный на миллионы разных. товаров.

XXVIII и XXIX.

11-го числа марта—Павел Петрович скончался; так было угодно неисповедимым судьбам Всевышняго.

12-го марта 1801 г. с ранняго утра, как только начало светать (в три часа утра), все полки гвардии дали присягу на верность императору Александру I, возвращались в казармы с барабанным боем, музыка играла, следовательно, в три часа утра до напечатания еще манифеста о вступлении на прародительский трон Александра I, все уже знали, что родитель императора преселился.

12-го числа марта англичане стояли у ворот домов, где жили, с корзинами, наполненными бутылками разных вин, и подчивали всех проходящих вином в больших кружках, бокалах, у кого какая утварь случилась, поздравляя россиян со вступлением Александра I на трон. Не должно и о том умолчать, что и россияне, встречавшиеся на улицах, не будучи, знакомы, обнимались, целовались и взаимно один другаго поздравляли.....На другой-же день торговцы вин послали

нарочных в Ригу и Москву скупить там шампанское вино и отправить в Петербург,—так много требовали шампанскаго вина, что торговцы не надеялись удовлетворить требование своими запасами.

Бывают случаи, что и раб может оказать великое благодеяние царю, обязать неограниченнаго своего повелителя навсегда незабвенною благодарностью! Это сделал Дмитрий Прокофиевич Трощинский, бывший докладчик дел у Екатерины II (докладчик — то-же, что ныне статс-секретарь).

Трощинский был повытчиком в канцелярии генерал-прокурора сената, кн. Александра Алексеевича Вяземскаго; конечно, ни лицей, ни школа правоведов не образуют таких повытчиков, каковы были Васильев (граф), Трощинский (министр юстиции), Алексеев, Ананьенский (сенаторы). Что сделал Трощинский?

Заставил Козицкаго написать манифест о восшествии на трон Александра. Козицкий написал манифест, который остался бы на вечныя времена посрамлением и укором императору Александру. Козицкий, объявляя о кончине  императора Павла, последовавшей от апоплексическаго удара, высчитывал действия покойнаго .... Трощинский остановил тиснение сего манифеста, написал другой и одним словом: „Буду царствовать по стопам любезной бабки нашей, в Бозе почившей императрицы Екатерины",—сими словами Трощинский приковал пламенною любовию сердца младому их императору; любовь сия Александру осталась непоколебима до его кончины, она и до ныне еще не охладела в сердцах россиян, не смотря на последние годы царствования его, когда апатия и непонятное хладнокровие увлекли, усыпили Александра до такой степени безпечности, что он вверил правление государства невежде Аракчееву, человеку, оглашенному во всей империи злолюбием и тиранством.

И есть люди, благодаря Бога, принадлежащее к новому поколению, которые дерзают злословить Екатерину, поносить правление ея царствования, когда видели, что одно обещание царствовать по ея правилам было достаточно воспламенить сердца искреннейшею любовию, успокоить умы 60-ти миллионов народа, и есть неистовые негодяи, безумцы, дерзающее называть Екатерину II (не вполне нравственною).

XXX.

Петр Дмитриевич Еропкин, генерал-аншеф, служивший отлично в семилетнюю войну против Фридриха II, проименованнаго Великим, королем-философом (Еропкин—потомок Еропки, кн. во время Мономаха), в царствование Екатерины II был президентом соляной канцелярии в Москве; обязанность этой канцелярии состояла в распоряжении доставления соли для народнаго продовольствия во всем государстве. Для исполнения сего многотруднаго и многосложнаго распоряжения, штат канцелярии состоял: президент один, советников 2, ассесоров 2, прокурор 1, два секретаря, 4 повытчика и человек 20 писцов, по тогдашнему канцелярских служителей. Соль казна продавала 40 коп. пуд во всех местах империи, по курсу нынешнему 11 1/2 коп. пуд. Боярин Еропкин—в царствование Екатерины в России видели еще бояр родовых дворян, которые пребывали непоколебимо царю верноподданными, смело говорили неограниченному повелителю правду, не боялись опалы, клали за правду головы на плаху! Петр Дмитриевич Еропкин, во время продолжения войны против турок, зная хорошо о потребностях на содержание армии и потому о чрезвычайных расходах государственнаго казначейства, просил у императрицы дозволения прибыть в С.-Петербург и иметь счастие всеподданнейше поднесть ея величеству доклад о продовольствии народа солью. Екатерина милостивейше соизволила отозваться на его представление, дозволила прибыть в Петербург, сказав в рескрипте своем:

— Я всегда рада такому гостю!

Еропкин приехал в Петров град; это было летом. Императрица жила в Царском селе. Петр Дмитриевич представил Екатерине проект о возвышении цены на соль еще столько, по какой цене продается, т. е. вместо 40 коп. продавать соль 80 к. пуд. Екатерина, выслушав представление, отвечала Еропкину:

— "Петр Дмитриевич, оставь у меня проект, я его одна

прочту, подумаю и скажу тебе мое мнение.

Чрез несколько дней явился к Еропкину камердинер ея величества доложить его высокопревосходительству о приглашении быть у государыни на другой день, в назначаемый час.

Явился Еропкин в назначенный час, государыня милостивейше приняла его, усадила его против себя в кресла и начала речь:

—   Благодарю вас, Петр Дмитриевич, за вашу преданность к престолу  и  усердие к пользам казны,  я  прочла проект ваш, но, скажу  вам  откровенно,   я никак не ожидала  от вас такого предложения и вы худо меня знаете.

Старик словами государыни был приведен в недоумение, не мог проникнуть к чему речь ея клонится; лице его показало смущение; Екатерина сказала:

—   Не безпокойся,   Петр  Дмитриевич, я люблю, уважаю тебя, желаю, чтобы все так, как ты, служили отечеству и мне; как  тебе  пришла  мысль  о  возвышении  цены на соль?   Ведь это приправа пищи беднаго, необходимо потребная для его здравия; нет, никогда не соглашусь возвышать цен или делать налоги на жизненныя потребности!

Еропкин, со слезами, просил всемилостивейше простить его; государыня отвечала ему:

—  Не безпокойся,   почтенный   старец,  я   искренно люблю тебя и уважаю,—это останется между нами.

Еропкин стал на колени и говорил:

—  Нет, матушка-государыня,  дозволь мне всем говорить о твоем милосердии и любви к народу и о моем дерзновении утруждать величество.

Государыня встала из-за бюро, подала руку Еропкину, чтобы помочь подняться с колен, дошла до дверей кабинета и когда Еропкин выходил, Екатерина громко изволила сказать ему:

—  Я надеюсь,   Петр Дмитриевич,  ты  погостишь  у  меня в селе, посмотришь,   погуляешь в саду, я знаю, ты хороший хозяин.

До сего времени порицают, поносят Екатерину, говорят о ней, как женщине, преданной сладострастию. Отзыв ея на представленный проект II. Д. Еропкину доказывает, что она любила народ русский, непрестанно заботилась о благоденствии его, о просвещении народа не школьным педантским образом, изучением нелепостей, вовсе не полезных, которыя всегда останутся массе народа недоступными, но изданием узаконений благотворных, ограждающих и защищающих быт всех и каждаго в кругу его сословия,—вот в чем состоит образование народа и он его поймет и останется бытом своим доволен.

Что сказать о падении нравственности в ея время? в последующия ея царствованию разврат дошел до степени, скажу, уравнения, т. е. немногие могут выкинуть камень в окно, не подвергаясь смертному греху—отцеубийства!

Эмансипация в обществе высшаго круга, что называют le bon ton, дошла до высшей степени образования! Мужья не только не обращают внимания на поведение супруг своих, но сами споспешествуют, приискивают им угодников, даже заключают с ними условие, конечно, без записания у гофмаклера в книге, однако-же при засвидетельствовании с обеих сторон благородных, знатнаго происхождения лиц, и платят обязавшемуся, предварительно избранному супругою, ежегодно, значительную сумму по условии денег, за исполнение супружних обязанностей. Этого в царствование Екатерины не существовало!

Упрекают Екатерину за введение откупа на продажу вина. Она всегда говаривала: „это произвольная подать, полиция ея не собирает, ей предписано выгонять из кабака, а не приглашать туда народ ".

Во все время ея царствования, кабаки оставались на разстоянии, как они с давнишних лет существовали, в 25 верстах кабак от кабака на большой дороге; в селах, в стороне от большой дороге стоящих, дозволялись в храмовые праздники суточныя выставки и в селениях, в которых бывают торги и ярмарки крестьянские. В царствование Екатерины дворянам запрещалось торговать в кабаках вином; их занятием было сельское хозяйство, земледелие и доходы дворян составлялись от хлебопашества, от скотоводства и частию в России от винокурения; на фабрики также не отрывали земледельца и нравственность в народе господствовала, — он был трудолюбив, сыт, в полном довольстве своего быта, был крепок, силен и верен!

Ни одного виннаго откупщика в царствование Екатерины в дворянское достоинство не было возведено!

В последующия царствования возведены в дворяне и такие откупщики, которые были на площадях пред народом по суду наказаны кнутом и плетьми!

Я сам знал откупщика Гаврилу Васильевича Рюмина, который благородную свою карьеру начал поднощиком в кабаке села Камбушева, в 5 верстах от губерн. города Рязани. Село Камбушево принадлежало дяде моему, Н. Б. Умскому.

Рюмин в кабаке в драке ударил крестьянина по виску крючком который Рюмина за подтолчку начал бранить, и крестьянин упал от удара мертвым. Этого убийцу Рюмина я видел статским советником следовательно дворянином, в орденах св. рав. ап. кн. Владимира и св. Анны, кавалером, губернским предводителем дворянства и владельцем того села Камбушева, в котором Гаврилу Васильевича пред кабаком секли плетьми за смертоубийство, в котором Гаврила Васильевич Рюмин давал благородному дворянству пиры, балы, а в городе Рязани имел счастье угощать в своем доме всепресветлейшаго, самодержавнаго государя императора Александра I. Кабак в селе Камбушеве остался на том же месте, где был Г. В. высечен плетьми; вероятно, когда его высокородие изволил проезжать мимо кабака, спина лучшаго дворянина зудела!

Кричат до сего времени еще о расточительности Екатерины, о том, что наделяла любимцев своих большими поместьями крестьян, даже и cия слабость Екатерины послужила к пользе и благоустройству государства, к водворению порядка и укрощению убийства в полудиком народе. С поступлением крестьян в управление дворян, смягчение полудиких нравов скоро последовало: уменьшились скопища разбойничьи на реках и дорогах, государственныя подати начали поступать в казну вернее и без недоимок. Правительство получило верных и безкорыстных управителей; во владельцах видим ныне, по прошествии 70 лет, со всеми улучшениями хода дел в управлении, со всеми средствами, существующими в настоящее время, управление казенное не может достигнуть предположенной цели, водворить того порядка, подчиненности, какие существуют при всех стеснениях дворянам в их вотчинах, и благосостояние крестьянина дворянскаго несравненно лучше, прочнее и не подвержено притеснениям, которыми сугубо обременены крестьяне государственные! Это весьма просто и понятно: в дворянском имении одна инстанция для разбора, разсмотрения и решения всяких пререканий и обстоятельств—владелец или его доверенный; в казенном управлении их целая лестница! Чем короче лестница, тем лучше, и по старинной пословице—у семи нянь дитя всегда без глазу. С уничтожением дворянства ничто не уцелеет на святой Руси.

Я существовал уже во времена славы, величия, могущества отечества моего, когда просвещение ума начинало постепенно укрощать варварство, уничтожать предразсудки и жизнь гражданскаго общества получила свое развитие под благотворным, мудрым правлением повелительницы севера, незабвенной Екатерины II. В первый раз народы, обитающие на земле пространнейшей России, услышали из уст Екатерины богоподобный закон: „Без суда никто да не будет наказан: пред законом все равны". В наставлении (Наказ) о составлении государственнаго уложения Екатерина сказала: „лучше десять виновных освободить, нежели одного невиннаго наказать".

Екатерина говаривала: „я не люблю самодержавия, в душе я республиканка, но не родился еще портной, который умел бы скроить кафтан по кости для России".

Екатерина говорила правду : изданными ею узаконениями она доказала желание ввести конституционное правление в России. Она предоставила право дворянству, купечеству и мещанам избирать судей и блюстителей порядка и спокойствия из среды их общества. Дворянам предоставила полную свободу служить и не служить, вступать в службу в иностранных государствах, где пожелают, и выехать, оставить навсегда Poccию по произволу. Но в ея царствование никому не могло на мысль придти выехать, оставить Poccию. Разделение Франции после революции, в 1788 году возникшей, на департаменты, выборы меров и учреждение муниципальных судов есть список с учреждения об управлении губерний, изданнаго Екатериною.

Читайте узаконения, учреждения, Екатериною изданныя, вы увидите в них искреннее уважение к свободе гражданина, возвышенныя чувства о чести его и ограждение законом неприкосновенности лица и собственности. История провозгласит о ней в потомстве хвалу и удивление! Будет превозносить более ея мудрыя распоряжения в управлении империей, нежели воинственные подвиги россиян, непрерывно в продолжение 34 лет ея царствования весь свет удивлявшие.

В царствование императрицы никто без предварительнаго суда или разсмотрения обстоятельств не был наказан. В крепостной казамат, в тюрьму, даже умалишенных в дом призрения не отправляли.

Дополнение к биографии А. М. Тургенева

Помещая на стр. „Русской Старины" еще нисколько глав из обширных  записок Александра   Михайловича   Тургенева,  считаем  вполне уместным привести здесь заметку к его биографии,—заметку, весьма обязательно сообщенную М. И. Городецким. Вот она:

В биографическом очерке об Александре Михайловиче Тургеневе, предпосланном к весьма интересным Запискам его („Русская Старина", т. XLVII, стр. 367—373), сделано довольно подробное обозрение его служебной деятельности.

Пополнением этого материала могут служить следующия сведения, которыя почерпнуты мною, с надлежащаго разрешения, из дел архива министерства внутренних дел.

В 1820-х годах нынешняго столетия в медицинском ведомстве царили безпорядки и злоупотребления. Занимавший в то время пост министра внутрених дел, генерал-адъютант А. А. Закревский, озабоченный избранием лица, которое съумело бы привести медицинскую часть в соотвественныя условия, остановил свой выбор на А. М. Тургеневе, уже выказавшем свою энергию и неподкупность при искоренении безпорядков в Тобольской губернии, которою он управлял в течении пяти лет (1823—1828 г.г.). Претерпевший гонения от генерал-губернатора западной Сибири Капцевича и возстановленный в своих служебных правах императором Николаем Павловичем, Тургенев был тогда только что назначен казанским гражданским губернатором, но, не успев еще вступить в эту должность, получил предложение министра Закревскаго принять должность директора медицинскаго департамента министерства внутренних дел.

В архивном деле сохранился всеподданнейший доклад министра внутренних дел от 12 декабря 1828 г.; в этом докладе генерал-адъютант Закревский представлял императору Николаю следующия свои предпoлoжeния:

....„Зная, что медицинский департамент следует вверить человеку, который при отличных способностях был бы тверд в честности противу искушений беззаконной корысти, не легко проникаемой в аптекарских счетах, я обратился с приглашением моим к давно известному мне с наилучшей стороны статскому советнику Тургеневу, который в минувшее лето назначен в казанские гражданские губернаторы, и который, по приключившемуся ему нездоровью, не отправился еще отсюда. Он на принятие директорской должности согласился.... И если на определение Тургенева в директоры медицинскаго департамента последует всемилостивейшее соизволение, то осмеливаюсь всенижайше ходатайствовать о сохранении ему, по недостаточному его состоянию, тех окладов, составляющих 9.000 рублей, каковые он получал, будучи прежде тобольским губернатором, и каковые присвоены ему при назначении его в Казань. По званию директора департамента он будет иметь 6.000 р., а 3.000 руб. можно производить ему сверх того из сумм, остающихся от некомплекта медицинских чиновников по губерниям, пока он в сей должности будет находиться".

Доклад этот был утвержден императором Николаем Павловичем а 27 декабря 1828 г. состоялись высочайшие указы: правительствующему сенату о бытии казанскому губернатору, статскому советнику Тургеневу, директором медицинскаго департамента, и министру внутренних дел о производстве Тургеневу добавочнаго содержания по 3.000 руб. в год.

До того времени медицинским департаментом временно управлял, с 10 августа 1825 г., начальник отделения, д. с. с. Иосиф Коржевский. 31-го декабря 1828 г. министр предложил Коржевскому сдать департамент Тургеневу, а последнему дал следующее предложение:

....„принять на законном основании департамент и дела комитетов, в коих он (Коржевский) был председателем, как-то: о построении школы на Аптекарском острову и устройстве инструментальнаго завода и Императорскаго ботаническаго сада. Сверх сего вы получите от него, соответственно предписанию, вместе с сим мною ему данному, подробныя сведения о состоянии всех заведений, находящихся здесь при медицинском департаменте и на Аптекарском острову, и о том, в каком положении все состоящее ныне под управлением его сдано вам будет, в подробности донесете мне за общим вашим подписанием".

Было ли подано такое донесение за общим подписом сдававшего и принимавшаго медицинский департамент или нет—следов в архивных делах не найдено; положение же, в котором Тургенев застал медицинскую часть, описано в упомянутом выше биографическом очерке.

В январе 1830 г. Тургенев (в то время уже действительный статский советник) подал министру внутренних дел рапорта о невозможности исполнять обязанности директора медицинскаго департамента. К сожалению, дела с этим интересным рапортом, равно как и дела об увольнении Тургенева от службы с назначением пенсии, в архиве не сохранилось".

М.Г.

Ермолафия

(Вас. Андр. Жуковский—ближайший друг А. М. Тургенева—называл сего последняго—и в письмах, и в разговорах—Ермолафом; вот почему А. М. Тургенев назвал свои записки, без сомненья писанныя отчасти и для Жуковскаго, Ермолафией. Эта и все последующия главы печатаются с подлинной рукописи А. М. Тургенева.       Ред.)

Безбородко.—Гр. П. А. Румянцев.—Завадовский.—Судиенко и Какушкин.— Лиза—воспитанница театральной школы.—Актер Сандунов.—Екатерина II.— Полковник-двороброд Медков.— Библиотекарь Лужков.—Мария Савишна Перекусихина.—Суд и оправдание Сандунова.

XXXI.

Безбородко, — Александр Андреевич, — в царствование Екатерины возведен в графское достоинство. Император Павел I скроил из Безбородко перваго пожалованнаго князя Российской империи с титулом светлости.

Происхождение Безбородко—из Малороссии; предки его, как и все малороссияне, назывались казаками, потому что они все были люди военные.

Население Малороссии составилось из остатков разных племен народов, обитавших в этой стране, впоследствии разными случаями смешавшихся, соединившихся и составивших народ, нацию, называемую малороссиянами.

С самаго своего начала Малороссия составляла военную республику; у малороссиян никогда не существовало разрядов, разделений в народе, не было родов привиллегированных, у них не было ни дворянства, ни купечества, каждый малоросс был дворянин, купец, земледелец, равен один другому, располагал собою по собственному произволу, и вся его обязанность состояла быть во всегдашней готовности на защиту владеемых земель и собственной независимости.

Права свои и образ правления малоросияне удержали даже по соединении своем с Poccиeю.

Малороссия не была завоевана, но соединилась с Великоросcиeю добровольно.

Первое нарушение прав и образа правления Малороссии последовало в царствование императрицы Елизаветы; она возвела фаворита своего, бывшаго при дворе певчим Алексея Разума— в фельдмаршалы и гетманы Малороссии.

С этого времени возникло в Малороссии дворянство, но народ был совершенно свободен, не носил на челе своем печати рабства и платил подати с дымов, а не с душ, переходил с одного места на другое по собственной воле, согласно с его выгодою и удобностию.

Екатерина повергла Малороссию в рабство, повелев произвести в Малороссии перепись народную и ревизию и тех, которые будут при переписи найдены на жительстве на землях, кому-бы то ни было принадлежащих, записать за владельцами в крепость; обитавшие на землях, так называемых казенных, оставлены казаками, составляли из себя полки и содержали их своим иждивением.

Пугливый император Павел, понимая в звании казака бунтовщика, уничтожил малороссийских казаков, и они поступили в состав казенных крестьян.

Дед или отец Безбородко был войсковым писарем; должность эта была значительная, но не наследственная, не доставлявшая потомству ни титла, ни прав.

В Малороссии личныя достоинства: способности, храбрость на поле битвы доставляли безпрепятственно каждому возможность приобресть уважение, начальство и доверие. Гетман Брюховецкий был прежде слугою гетмана Хмельницкаго и был избран на его место.

Это происшествие случилось в царствование царя Алексея. Ныне (1831 г.) титлолюбивые малороссияне, выкарабкавшиеся в дворянство, стыдятся того, что они были народом волъным, что они все имели равное право без исключения приобретать уважение, почести и начальство, стараются доказывать, что звание войсковаго писаря в Малороссии равняется званию государственнаго канцлера в России, и что и у них было дворянство.

В семилетнюю еще войну с Пруссией при Елизавете, в первую турецкую войну в царствование Екатерины II малоpoccийские казацкие полковники подчинялись армейским прапорщикам; казацких полковников наказывали плетьми и палками.

Князь Потемкин был первый, который утвердил чины в казацком войске наравне с чинами армии.

XXXII.

В первую турецкую войну в царствование Екатерины II потомок войсковаго писаря, Александр Андреевич Безбородко, поступил в канцелярию фельдмаршала графа П. А. Румянцева-Задунайскаго писарем.

Задунайский, не так как ныне (1831 г.) гг. начальствующие знал всех и каждаго в своей канцелярии и каждаго капитана во вверенном ему войске. Гениальному Румянцеву не много потребно было времени узнать гениалънаго Безбородко.

Быть может уродливая голова, широкое обрюзглое лицо, толстыя, отвислыя губы Безбородко обратили при первой встрече с ним Румянцева внимание.

Это предположение можно даже утвердить, что смешная, уродливая наружность Безбородко произвела в фельдмаршале с перваго взгляда любопытство узнать, кто был этот квазимодо.

Задунайский, поговорив с Безбородко, разсказывал тот день за обедом, что он нашел в своей канцелярии бриллиант, но только под грубою корою; с этого времени начал призывать к себе Безбородко чаще, делал ему поручения, и в непродолжительном времени Безбородко был у него безсменным экспедитором.

У Задунайскаго правителей канцелярии не существовало, были экспедиторы, которые ему докладывали дела, производству их вверенныя, а целым управлял он сам и резолюций секретари для него не заготовляли; часто случалось, фельдмаршал четверым, пятерым экспедиторам диктовал вдруг, по разным и важным предметам, предписания и подписывал их без поправки или перемены.

Екатерина, по занятии войсками Молдавии и Валахии, придумала легчайшее средство, без оскорбления личнаго, к уничтожению укоренившагося господства в Молдавии бояр и к умножению числа приверженцев себе; она облекла Задунайскаго властно по благоусмотрению его, за оказанныя Российской державе услуги, жаловать молдаван в капитаны.

Армейский чин прапорщика дает, получившему это звание, права дворянства в России: толпа богатых молдаван, не пользовавшихся никакими правами и зависевших совершенно, по турецкому обычаю, от произвола, прихоти не только самого господаря Молдавии, но и каждаго бояра, жадно пожелала получить чины капитанские. Желание это было основано на существенных выгодах, — получившаго чин капитанский оно ограждало от палочных ударов и всякаго рода истязаний во время пребывания российской армии в Молдавии и обезпечивало его личность на будущее время в Молдавии.

Сам господарь и еще менее бояре не осмеливались оскорблять по произволу молдавана, получившаго чин российской службы капитана, страшились, чтобы не прогневать таким действием императрицу или главноначальствующаго войском. Выданный молдавану от фельдмаршала патент на чин капитанский хранил и спасал его от всякаго притязания и злополучия, как громовой отвод спасает от задушения разразившагося электрическаго материала.

Задунайский содействовал видам его повелительницы, однако же, выдавал патенты на чины капитанские с большою разборчивостью и не легко было удостоиться получения диплома.

Производство дел о пожаловании в капитаны фельдмаршал поручил Безбородко.

Княжества молдавское и валахийское, стенавшия под игом прихотливой деспотической власти, привыкли к рабству безответному и презрительному; господарь ползал, вращаясь в прах у порога гарема султанскаго, искав покровительства у любимца султанова—евнуха, и когда успевал вымолить себе, чтобы голова осталась на туловище его, тогда, возвратясь владычествовать в мнимыя владения свои, поступал по примеру высокаго повелителя своего, делал в Молдавии и Валахии, что тот делал в Константинополе.

Безбородко был беден и вместе с тем, что покажется неимоверным, был расточителен, предан сладострастию, женщин любил до изступления, и кто бы поверил, увидев Безбородко, что он с наружностью уродливаго квазимода хотел нравиться прекрасным женщинам и даже уверял себя в том, что оне его любят.

Во времена экспедиторства своего, его светлость впоследствии, конечно, не на паркете, не в бель-этаже искала любезных и благосклонных дам, но и в нижнем жилье красавица соглашалась выслушивать его объяснения с помощью могущественнейшаго из всех известных средств, а у Безбородко в то время существовал большой недостаток в этом средстве.

Что делать? Неодолимое желание нравиться милым девушкам и молодушкам заставило его уклониться от прямаго пути и он кинулся на проселочной дороге искать пособий.

Вверенное ему производство дел о сотворении капитанов показалось источником обильным к утолению жажды его.

Великий ум, быстрое соображение, память, всех удивлявшая, в преклонных даже летах его, уверили, что он схитрит и укроет действия свои от прозорливости фельдмаршала.

Александр Андреевич Безбородко начал сотворять капитанов дюжинами; наконец, капитаны российской службы в Молдавии до того расплодились, что уже видели капитанов на запятках, на козлах карет, поварами, пекарями и т. п.

Не извинением послужить может Безбородко, но правду сказать должно, не малая часть господ капитанов были обязаны благородством и преимуществами звания благосклонности благоверных своих супруг.

То-ли было во времена канцлерства его светлости князя Безбородко! Какия громадныя услуги оказывал он супругу за благосклонность сожительницы его и искусство ее поиграть вечер с ним, светлейшим канцлером, в мариаж—любимая игра князя Безбородко.

Он если не каждый день, то, по крайней мере, пять раз в течение недели ходил в Мещанскую улицу в С.-Петербурге, известную в тогдашнее время приютом благосклонных дам....

XXXIII.

Однажды Безбородко, забавляясь с собеседницею, был встревожен, оскорблен и принужден оставить пресловутое поприще по настоянию, угрозам, неожиданно прибывшаго к даме гостя—гвардии Преображенскаго полка сержанта Дурново или Дурасова.

Сержант, увидев Безбородко, котораго не знал и котораго он, по скромной одежде, почел мещанином, без всякаго предварительнаго с ним объяснения, громко спросил его:

—„Ты как смел сюда забраться? Cию-ж минуту вон, а коли вздумаешь, так я тебе посвойски утру сальное твое рыло!"

Безбородко, как дипломат, а не воин, разсудил за благо уклониться от предстоящей битвы и, поклонясь господину сержанту, сказал вежливо:

—   „Да помилуйте, государь мой, да за что же начинать препирания,  извольте  благополучно оставаться;  я  явился   сюда по добровольному согласию и благосклонности хозяйки".

Сержант, обратясь к барышне, сказал: „не стыдно-ли тебе, Аксюша, ну добро бы был молодец, а то сальная, с отвислыми губами рожа, и ты не побрезговала!

Барышня дрожала от страха и безмолствовала. Сержант к Безбородко.

—   „Что-ж ты стоишь, чучело, разщетив брылья, тебе сказано вон, а не то я тебя по морскому  за борт",—указывая на окно.

Происшествие было летом; окно стояло отворенным....

Безбородко смекнул, что корабль, на котором он был, о четырех палубах и каюта барышни была под верхнею, корабль же стоял на мели.

Отвесив во всю спину канцелярский поклон сержанту и Ксении Егоровне, оставил их.

Опустясь по лестнице, Безбородко узнал от Гавриловны— кухарки барышниной, кто был витязь, согнавший его с поля.

Как скоро Безбородко ушел, Ксения Егоровна зарыдала: „ах! что ты наделал! что теперь будет с нами обоими! говорила Ксения. Да знаешь-ли ты кого потревожил! Ведь это не купец гостинодворский, не управитель боярский, это—сам Безбородко! Вот обоих нас злодей Шишковский засечет не на живот, а на смерть!"

Холодом обдало сержанта и зуб о зуб начал стучать.

Однако же, что делать, слово не воробей, вылетало, не поймаешь; подумали, погоревали сначала, а потом сказали: семь бед—один ответ....

На другой день сержант, возвратясь к себе на квартиру, едва устоял на ногах, как слуга уведомил его, что сам фельдфебель три раза приходил,—приказано вас немедленно представить маиору.

— „Ну, думал сержант, приготовляйся к разделке дворянская спина. Шишковский искуснее всякаго гравера вырежет на тебе гербы преузорочные, хорошо коли жив останешься после ласки Степана Ивановича (Шишковскаго), а то и покаяться не успеешь".

Однако же оделся по форме, пошел на ротный двор, а оттуда пошел с ним фельдфебель к маиору. Пришли, доложили; маиор изволил кушать.

Ту же минуту приказано сержанту войти в столовую.

Маиор и все сидевшие за столом встали; маиор вынул из кармана конверт, надел очки, развернул бумагу и начал читать вслух.

„Сержант NN жалуется в прапорщики лейб-гвардии Преображенскаго полка".

Прочитавши указ, маиор сказал бывшему и еще дрожавшему сержанту:

Поздравляю вас с милостию....." и все начали сержанта осыпать поздравлениями.

Маиор закричал слуге: „подать стул"—а новаго прапорщика просил сесть и вместе с ними кушать.

Все ломали себе головы догадками, как, через кого получил он эту милость.....

Это приключение не отвадило Безбородко ни от посещения благосклонных барышень, ни от забавы в мариаж; но князь изволил с того времени входить даже и в однопалубные корабли всегда в сопровождении присных своих, гг. Судиенко (забыл его имя) и Василия Петровича Какушкина.

Оба—Судиенко и Какушкин были в чинах действительнаго статскаго советника, были кавалеры разных орденов, а что лучше чинов и орденов—оба набогатились.

Какушкин все благоприобретенное, правда, пропил, проиграл в марьяж, он был незлобивый израиль!

После Судиенко остался сын, котораго лет десять с роду или более Петр Голицын с своею бандою ежегодно обыгрывает тысяч на двести рублей в карты (1834 г.).

Судиенко всегда платил без хлопот, без обязательств, не поморщившись! Как хорошо, что папенька его был услужник канцлера Безбородко....

XXXIV.

Слухом земля полнится — говорит старинная пословица; дошли слухи и до фельдмаршала Румянцева о дюжинном сотворении капитанов; а случай подтвердил дошедшие слухи.

В Яссах была главная квартира фельдмаршала; всякий день Румянцев выходил из дому, без сопровождения свиты своей, рано утром, и бродил по всему городу; захаживал на квартиры к солдатам, офицерам, чиновникам, посещал не ожиданно военную больницу; ничто не ускользало от его взора и любопытства, расхаживал по улицам и переулкам в Яссах, набрел фельдмаршал на ссору двух молдаван, дерущихся с остервенением; кровь лила из ратоборцев, скопилась толпа народа, и никто не дерзал остановить дерущихся.

Фельдмаршал, котораго все знали, приказал, и в минуту бой прекратился.

Румянцев спросил сражавшихся, за что они с такою яростью увечили друг друга?

Из ответов узнал он, что дело завязалось за попреки и укоризны друг друга в приобретении капитанскаго чина.

—   „Как капитанскаго чина?" спросил их фельдмаршал. В ответ  каждый   из дравшихся  вытащил из кармана патент на чин капитанский, самим фельдмаршалом подписанный.

—   „А, батюшка, сказал Румянцев (он всегда прибавлял в разговорах  „батюшка") видно это плут Безбородко   проказит," приказал ратоборцев взять под стражу, а сам отправился в канцелярию свою.

Приход фельдмаршала в канцелярию никого не удивил; его привыкли видеть неожиданно посещающаго свою канцелярию; все встали с мест своих, поклонились, и каждый занялся своим делом.

Фельдмаршал пробрался прямо к столу, у котораго занимался Безбородко, и подошел к месту, начал Александра Андреевича карать тростью, приговаривая: „а что, батюшка— вот, вот вам капитаны!"

Безбородко, увертываясь от ударов и спеша уйти, отвечал фельдмаршалу:

—  Да, уже помилуйте, ваше сиятельство, погрешение cиe произошло   от   столкновения   обстоятельств   в  минуты   забвения и, и....

—  Да уже, батюшка, вот вам и столкновение, и забвение, все уже вместе, разбирайте, батюшка, куда толкаете, и не забывайтесь.

Безбородко, уклоняясь от ударов и выбегая из канцелярии, отвечал фельдмаршалу:

—   „Да помилуйте же, ваше сиятельство, да будьте же благонадежны, впредь уже не буду творить капитанов".

XXXV.

По заключении с Оттоманскою Портою мира, после знаменитаго сражения при Кагуле, где Румянцев с 18 тысячами войска побил на голову 180 тысячную турецкую армию под начальством верховнаго визиря, — фельдмаршал прибыл в С.-Петербург и в Царском Селе имел счастие представить всемилостивейшей государыне матушке Екатерине II двух полковников, во все время войны при нем находившихся: Петра Васильевича Завадовскаго и Александра Андреевича Безбородко.

Прекрасная наружность Завадовскаго отворила ему дверь в избранное общество, а Безбородко был отправлен к вице-канцлеру, гр. Остерману, для употребления на службе соответственно его способностям.

Завадовский в чертогах утопал в роскоши, удовольствиях, все знатные вельможи, вся челядь покланяется ему, ползает перед ним.

Завадовский с улыбкой и презрением смотрит на гнусных ласкателей. И кто мог поравняться с ним!

Безбородко был помещен в канцелярию вице-канцлера по заграничной экспедиции. Он спустился в подвалы, где помещался архив государственной коллегии иностранных дел, и в продолжение восьми месяцев перечитал все трактаты и сношения, какие существовали; но этого недостаточно; прочитывая их, он, одаренный счастливейшею памятью, содержание их сохранил в памяти своей до того, что без малейшаго затруднения мог отвечать на всякий сделанный ему вопрос, к которому бы ни принадлежал он времени; указывал номер дела, число, лист, на котором было написано, словом на всякий вопрос отвечал.

Завадовский был тонкаго проницательнаго ума, добродушный, кроткаго нрава,  он  не мог преодолеть  в себе свойственной всем малороссиянам склонности к лени, ознакомиться с увертками придворных, изучить пустословие, т. е. говорить без толку, связи, основания, даже не знать что, да только говорить.

Поступь и речь его, всегда плавныя, величавыя в самых даже обыкновенных разговорах, всегда огражденныя приличием, благопристойностию, не понравились вельможам; однако же он стоял за себя, превосходно выполнял возложенныя на него обязанности.

Занятиями его были довольны. Тем не менее, Завадовский вспомнил пословицу: „хороша ложечка доколь не охлебается— а потом под лавкой наваляется", начал жаловаться на сильную боль, чувствуемую в груди, стал задумываться, притворяться—малороссияне великие искусники, и, в уважение разстроеннаго им на службе здоровья,—был всемилостивейше (уволен) от занимаемой им должности с награждением чинов, орденов, возведением в графское достоинство, пожалованием многих тысяч душ крестьян в крепость, уволен для определения к другим делам, и был назначен главным директором заемнаго банка.

Граф Петр Васильевич Завадовский остался до самой кончины императрицы приятным ея собеседником, пользовался ея доверенностью, как старый ея друг; государыня любила всегда видеть его при дворе, дружески пеняла ему, если он замедлял показываться. Благоразумно поступил—и в пору уклонился.

Граф Петр Васильевич Завадовский был сочинителем тех манифестов Екатерины II, которыми она даровала разныя права и преимущества дворянству и купечеству.

Хотя все дарованныя права и преимущества, словом и обещанием Екатерины утвержденныя, в сущности никаких прав никому не усвоили (?).

Обращаюсь к манифестам и прочим узаконениям, Екатериною изданным, чтобы обнаружить, какия гибельныя были для народа от того последствия, вместо изреченных, обещанных милостей, покровительства, равенства перед законом и судом.

Уничтожен тайный, розыскной приказ и пытки словом, а на деле осталось все по прежнему.

Вместо розыскнаго приказа учреждена тайная канцелярия, где Степан Иванович Шишковский пытал, мучил и тиранил не менее прежняго.

Правда, с тех, которые после наказания оставались живы, Шишковский брал подписки в том, что они во всю жизнь никому и ни под каким предлогом не будут говорить о случившемся с ними. Наказанный был обязан подтвердить подписку присягою и обещать, если проговорится, подвергнуть себя безответному вновь наказанию.

Городские полициймейстеры, в Петербурге генерал-полициймейстер Чичерин, в Москве обер-полициймейстеры Татищев и Суворов, всегда имели в каретах своих по нескольку десятков плетей, называемых подлипиками, с железными наконечниками, и секали на улицах из обывателей, как говорится, встречнаго и поперечнаго, как им заблагоразсудилось.

Что же значил в XVIII веке изреченный закон: без суда никто да не накажется.

Манифестом 1787 или 1786 года, не упомню твердо, в подтверждение дворянской грамоты: „тогда были владельцы и собственники одно дворяне" сказано, что владелец имеет полное и неоспоримое право делать на землях ему принадлежащих все, что заблагоразсудит. Все найденное им в земле, в водах его владения принадлежит ему неотъемлемо. Но как скоро у кого из владельцев в земле, им принадлежащей, оказывались драгоценные металлы: серебро и золото, тогда завод и эти земли отбирали в казну под предлогом, что частный человек не может чеканить монеты,—право это принадлежит казне.

Владельцы заводов в Пермской губернии: Демидовы, Твердышевы, Яковлевы-Собакины, Походяшины, Турчаниновы, все добывали золото тайком и от того являлись великими богачами.

О добывании золота на их заводах была тысяча доносов от их прикащиков и работников, потому что донощик, если донос справедлив, получал свободу. Но это было дьявольское обольщение несчастным.

Богатые владельцы заводов и вместо их повелители, всегда посредством того же добытаго золота, уничтожали и доносы, и доносчиков, то есть их доносы всегда оказывались ложными и тысячи доносивших засечены кнутом и померли в тюрьмах.

Одно слово Благословеннаго императора Александра I разрушило все тиранския распоряжения, даровало право не на словах, а на деле добывать золото в земле, кому угодно, и мы видим ежегодно по несколько сот пудов вырывают из земли золота.

С объявления этого мудраго узаконения императора Александра I вырыто золота на цену более, нежели на 250 миллионов рублей.

Демидовы, Яковлевы, Расторгуевы и прочие, если бы захотели усилить разработку золотых песков, каждый из них у себя мог бы добыть в 10 раз более количества золота в год такого, какое они ныне (1834 г.) в год получают.

XXXVI.

Но куда я зашел? Речь идет о Безбородко.

Скоро императрица узнала об отличных способностях, обширном и проницательном уме Александра Андреевича, и скоро он из канцелярии вице-канцлера был перемещен в кабинет ея величества с возложением на него должности докладчика.

Ежедневное с 7 часов утра до 1 по полдень занятие Безбородко делами в кабинете государыни под ея глазами доставило случай Екатерине узнать ближе, можно сказать, узнать Безбородко совершенно; следствием этого была полная ея Александру Андреевичу доверенность.

Острота ума, ответы его на запросы Екатерины, всегда готовые без запинания, всегда верные, требованные по делам служения, и мнения графа Безбородко были всегда основательные, всегда сообразные, приспособленные с хитрыми ея замыслами, и государыня была от Безбородко в восхищении.

Александр Андреевич твердо, незыблемо стоял на паркете дворцовом, и все наветы ненависти и зависти были для Безбородко мимо ходяшия облачка, а не громовыя тучи; иногда прыснув неожиданно, они перепутывали ветви цветов, но при появлении солнца все приходило в свой порядок и все оставалось по прежнему на своем месте.

Так и все наговоры Екатерине во вред Безбородко уничтожались при первом с ним свидании государыни.

В театральной школе, состоявшей под начальством тогдашних вельмож Соймонова, кн. Юсупова, выросла девочка Лизанька—известная потом красотою своею, искусством игры и прелестным пением—актриса Елизавета Степановна, по муже Сандунова.

Екатерина весьма любила Лизаньку, заботилась о воспитании и образовании ея; было приказано камердинеру посылать каждый день к директорам узнать о здоровье и поведении и успехах Лизаньки и докладывать ея величеству.

Мы знаем уже, что Александр Андреевич в Яссах, в звании экспедитора в канцелярии фельдмаршала Румянцева, со всем обширным и проницательным умом своим и при том с пустыми карманами, не мог преодолеть сильнаго влечения к прекрасному полу и уверял себя в том, что он мог нравиться.

Как же было ему возможно устоять против восхитительнаго влечения в настоящем его положении?

Александр Андреевич был уже высокий государственный сановник, возведенный в графское достоинство, украшенный орденами российскими и царей чужеземных.

Более 50 тысяч душ крестьян пожаловано государынею ему в крепость и сверх этого император тогда немецкий, король прусский и парламент английский были его клиентами, слили ему золотые досканцы, чаши и блюда серебряныя, камни драгоценные и пр., и пр.

Должно, разсказывая былое, быть безпристрастну и каждому событию отдавать полную справедливость.

Было время в царствование Екатерины, когда Безбородко был ея министром, что император римский (германский) ничего не дозволял себе начинать в политике без согласия и дозволения на то Екатерины; Фридерик II испрашивал соизволения у сестры своей Екатерины II на продажу 16-ти тысяч старых, заржавленных и к употреблению негодных ружей полякам, а кабинет сент-джемский не смел, без дозволения Екатерины, вооружить военнаго флюгера и выстрелить из пушки где либо на море!—Блистательная эпоха славы русской!

Она, т. е. слава, была поколеблена в последующее время Павла Петровича.

Внук Екатерины, Александр I, в 1814 году не только возстановил славу России, но вознес ее несказанно выше; он сделался диктатором Европы и не что иное, как христианское смирение, убедило Благословеннаго не воспользоваться силою и могуществом.

Александр Андреевич страстно влюбился в Лизаньку, уверял себя, что он ей нравится, а если бы, чего он никак не хотел предположить, и не нравится, то знатность его, богатство, деньги и рабская готовность гг. директоров театра содействовать и помогать всеми зависящими со стороны их средствами пылающему вожделению его сиятельства обещали скорую и незатруднительную победу.

Но графу Безбородко содействовавшие ему Соймонов и кн. Юсупов пришли в изступление, увидев все свои приступы Лизанькою с стоическою твердостью отвергнутыми.

Безбородко прислал Лизаньке 80 тысяч асс.; она взяла их и кинула в камин. 80 тыс. государственных векселей сгорело, не выменив собою и одного даже поцелуя.

Обратились к гонению, притеснениям, оскорблениям, приносили жалобы на Лизаньку, что она упрямится, своевольничает, не слушает, не уважает начальства, не хочет учить и не выучивает роль. Государыня, выслушав все на Лизаньку наветы, отвечала доносчикам:

— „Гг., в ваших словах есть много несправедливаго. Вы говорите, Лизанька не учит, не выучивает назначенных ей ролей, а вижу и слышу на театре в Эрмитаже никто из актеров так хорошо не знает роли своей, как Лизанька! Что это значит? Разве она потому в глазах ваших виновата, что я ее люблю?"

Соймонов и Юсупов едва устояли на ногах от речей царских,   не знали,  что доложить  на это государыне,  кланялись, гнулись, молчали с вытянутыми лицами, в то-же мгновение замышляли, как бы изыскать случай мстить бедной девушке и погубить ее.

Это было непреложное правило в XVIII веке всех придворных—гнать и губить всех тех, которые соделались при дворе известными не по их ходатайству и покровительству, но собственно лично своими дарованиями и уму.

Лизанька была влюблена в актера Силу Николаевича Сандунова, который всегда играл в опере Comarara (серьезная вещь) роль испанца Тита.

Лизанька и Сила превосходно играли в этой пьесе и первая, когда пела: „перестаньте (ль) льститься ложно и мыслить так безбожно, что деньгами возможно в любовь к себе склонить", всегда обращалась к стороне кресел, где сидел Безбородко.

Узнали о любви Сандунова; а когда он стал просить дозволения у директоров жениться на Лизаньке, ему было решительно отказано, и полагая причиною несогласия Лизаньки принять любовное предложение графа Александра Андреевича Безбородко в присутствии любезнаго ей Силы Сандунова, по взаимному с графом согласию, придумали удалить Сандунова из Петербурга и тем достигнуть желаемой цели.

Директорам, Соймонову и кн. Юсупову, не трудно было найти причины к обвинению беднаго актера; нашли не одну, а множество и послали за наказание в Херсон на службу в лазаретные служителя или писаря.

Однако же, это было сделано, но без ведома государыни. Сегодня бы в ночь повезли Силу в Херсон, а государыня изволила приказать на другой день представить „Comarara" в Эрмитаже. В 6 часов пополудни началась пьеса.

Государыня, заметив, что Лизанька печальна, изволила спросить: „здорова-ли Лиза?" Увидев, что роль испанца Тита играет другой актер, а не Сандунов, изволила спросить: „а где Сила?"

Государыне отвечали—сделался нездоров.

Пьеса шла своим порядком, и когда Лизанька была должна петь в пьесе: „милость сердца королева, не имей на нас ты гнева, что мы рушим твой покой, нас обидел барин злой", она встала на колени лицом к императрице и, выхватив из-за корсета просьбу, подала ее государыне.

Екатерина вспыхнула от гнева, приказала взять и подать ей прошение Лизаньки, поднялась с кресел и пошла во внутренние покои; при выходе из залы приостановилась и, шедшему немного сзади ея, дежурному генерал-адъютанту, графу Ивану Петровичу Салтыкову, изволила сказать:

— „Граф, вам поручаю Лизаньку, чтобы никто не смел ей слова укорительнаго сказать и волоском до нея дотронуться".

По возвращении в кабинет, государыня прочитала два или три раза прошение Лизаньки, в котором были изложены во всей подробности все действия графа Безбородко, Соймонова, кн. Юсупова и, наконец, что Сила не болен, но совершенно здоров, а за то, что просил дозволения у директоров вступить с нею в законное супружество, его везут теперь под стражею в Херсон, в ссылку, на всегдашнее по смерть там житье.

Государыня, прочитав последния слова прошения, закричала: Федор! (камердинер ея, Секретарев). Федор вошел. „Итальянца сюда!" [Франц Иванович Чинати— любимый ея кабинет-курьер, езжал быстро, как птица летает].

Явился итальянец (Чинати).

Государыня, отдавая ему лоскуток бумажки, на котором было написано собственною ея величества рукою: „делать без прекословия, что курьер скажет", изволила ему приказать догнать на белорусской дороге Силу Сандунова, котораго везут в Херсон,—взять его и, как можно скорее, возвратиться с ним в Петербург и прямо представить к ней. „Если бы стали тебе противиться не отдавать его, он послан под караулом, покажи письмо это", показывая на отдаваемый листок бумаги.

Происшествие это сделало большое движение при дворе и в городе ; приверженцы Безбородко и наиболее земляки его малороссы, которых он целыми табунами из Малороссии выписывал и преимущественно определял их к разным должностям, ходили повеся головы; собеседники его: Какушкин три дня вина в рот не брал, Судиенко вычитывал акафисты....

Говорили, толковали, предузнавали, предсказывали, что будет, что должно быть с Безбородко, с директорами—и никто ничего не знал.

Государыня, отправив курьера за Сандуновым, не изволила не только что-либо сказать Безбородко и директорам, да и не требовала их к себе. Но Безбородко и гг. театральные директора трусили.

Безбородко, с ближним своим объясняясь, говорил:

— „Да уж будьте снисходительны, возможно ли было предвидеть такое упорство, небывалое и неслыханное даже у светлейших княжен, какое оказалось в бедной воспитаннице театральной школы! Это особенное столкновение неприятных обстоятельств, надлежит укрепиться терпением".

Итальянец настиг Силу в 300 верстах от Петербурга, взял его из-под стражи и через двое суток представил государыне.

Императрица изволила приказать привесть Лизаньку, а дежурному генерал-адъютанту графу Салтыкову быть отцем посаженным, повесть Силу и Лизаньку в придворную церковь и велеть священнику их обвенчать.

На другой день приказано явиться Безбородко с докладом.

Александр Андреевич вошел в обыкновенно назначенный ему час в кабинет ея величества. Государыня приняла без малейшаго знака неудовольствия, благосклонно выслушала доклад, разсуждала о делах, а потом разговаривала о разных предметах, шутила, как будто никакого происшествия не случилось и как-бы она ничего не знала и не слышала.

Mapия Савишна Перекусихина злобствовала на Безбородко за кого-то из своих протеже, которому он не дал места в петербургском почтамте.

Вертясь вокруг государыни в уборной комнате, ворчала, как июньская муха жужжит без умолка, что „Безбородко нечестивый соблазнитель, что его бы стараго в монастырь посадить, да попоститься заставить, что стыд забыл, страха Божия в нем нет", и тому подобныя присказки.

Государыня долго слушала ворчанье любимой своей и верной служанки и, наконец, сказала ей:

— „ Марья Савишна, подумай, как мне наказывать Безбородко за это? Что про меня скажут? Велика беда, что первый министр приволокнулся за театральной девочкой? Если бы и успел, что же бы от этого государство пострадало? Прошу более мне не поминать прошедшаго".

Малороссияне по врожденному характеру склонны к злопамятствованию, мщению и способны на то, чтобы выжидать несколько лет случая, не пропустить его, воспользоваться им и, так сказать, исподволь наслаждаться мстительностью, томлением ненавидимаго ими человека.

Нельзя сказать о Безбородко, чтобы соврожденная склонность к мщению в нем господствовала, однако же, струя национальнаго характера в нем отсвечивалась.

Силу Сандунова обставили лазутчиками, следили его каждый шаг, ловили каждое его слово, подставя к нему людей, умеющих скоро ознакомливаться, приобретя дружбу, доверие, и, наконец, быть злодеями и предателями новаго своего друга.

Нет в том сомнения, что подосланные люди к Силе войти с ним в близкое знакомство и приязнь были приверженцы или искатели милостей графа Безбородко.

Месяцев шесть после женитьбы Сандунова, в беседе почтенных людей, где находился Сила Николаевич, завели с ним спор и, мало-по-малу разгорячая его возражениями, заставили его сказать, что он „сам благородный, как и все благородные".

В беседе был уже нарочито приготовлен блюститель исполнения предписаннаго законами и вместе строгий ревнитель присяги.

Услышав произнесенныя слова Сандуновым, что он благородный, встал с места своего и, обратясь к бывшим в комнате, просил их с стоическим равнодушием прислушать и засвидетельствовать, что Сандунов присвоил себе не принадлежащее ему титло благородства и потому есть самозванец, за что подлежит быть предан уголовному суду.

В это время, как нелицемерный исполнитель присяги говорил вышесказанное, вошед частный пристав полиции и, по долгу звания своего, узнав о причине пререканий, счел обязанностью должности своей взять Сандунова в подохранение под стражу, взял и представил на другой день при рапорте к начальству, которое немедленно, с прописанием криминальнаго Сандунова преступления, препроводило его для поступления с ним по законам в уголовную палату; палата того же числа и утра отправила Силу Николаевича в городскую тюрьму для содержания его там, как преступника, до постановления о нем по суду приговора.

Не прошло еще одних суток, Сандунов из приятельской беседы был уже перемещен на жительство в тюрьму, предан суду и находился в беседе преступников закона, готовящихся получить торговую казнь, т. е. быть высеченными кнутом.

Можно ли дать веру, что случившееся с Сандуновым было обыкновенное, простое, неподделанное событие! Нет, это было предначертание Александра Андреевича Безбородко, порученное к приведению в исполнение его приверженцами.

XXXVII.

Полковник Медков (не помню имени и отчества) находился при Эрмитаже. Все драгоценныя сокровища, собранныя в этом доме, были вверены г-ну Медкову. Честнейшее его правило безкорыстие, правдолюбие и твердый, основательный ум доставили ему полную доверенность Екатерины. Она была непоколебимо и в том уверена, что Медков ее не обманет, и cия-то высочайшая доверенность возложила на него тяжелую обязанность выполнять повеление императрицы, узнавать, что в обществе случается, не обижают ли вельможи им подчиненных, не притесняют ли правители народа, словом, Медков был обязан сообщать сведения и небоязненно, даже если бы это относилось и до людей, бывших в случае; пересказывать просто, без присовокупления собственнаго суждения и разсуждения, без одобрения одного, порицания другаго, но как то случилось и до сведения его дошло.

Государыня называла Медкова дворобродом.

По утрам, почти каждый день, в разные неопределенные часы Екатерина ходила в Эрмитаж и библиотеку; в Эрмитаже всходила на антресоль разсматривать камеи и любоваться эстампами.

В это время, пока она смотрела на камеи, рылась в эстампах, Медков разсказывал ей, как протодиакон сугубую эктению, все дошедшия до него сведения; они на антресолях бывали всегда с глазу на глаз, без свидетеля; нередко государыня останавливала разсказчика, что ей угодно было знать подробнее и задержать в памяти, говоря: „это прошу повторить", и Медков снова начинал разсказ события.

С антресолей заходила Екатерина всегда в библиотеку, где встречалась с библиотекарем своим, Иваном Федоровичем Лужковым, котораго государыня уважала, даже, можно сказать, боялась, но нельзя подумать, чтобы любила.

XXXVIII.

Лужков был в полном смысле слова строгий, стоический философ; говорил безбоязненно правду, говорил прямо без оборот, как что он по внутреннему убеждению и собственному обсуждению понимал. Беседа с Лужковым начиналась всегда на дружеской ноге; когда государыня входила в комнату, где он занимался, сидя за столом, выписками, Екатерина приветствовала его:

— „Здравствуй, Иван Федорович", и садилась в кресло по другую сторону стола против Лужкова.   Начинался разговор тихий, плавный, потом мало по малу беседовавшие  разгорячались в прениях,  пререкали  друг  друга, кончалось обыкновенно  не ссорою,   но  жарким спором, громким голосом, и Екатерина вставала с кресел не сердитая, но, однако ж, недовольная и нередко слыхали, что императрица, выходя из библиотеки, говорила Лужкову:

—   „Ты, Иван Федорович, всегда споришь и упрям, как осел".

Лужков, поднявшись с кресел, отвечал:

—   „Упрям да прав!"

Он никогда не трогался с места своего, чтобы отворить двери государыни.

Нет! императрица как только и обращалась к нему спиною, чтобы идти из комнаты, Лужков опускался спокойно в кресло, ворчал сквозь зубы последния речи, разговоры и споры их, и принимался продолжать прерванную посещением государыни работу свою.

Вот два разсказа о  Лужкове:

Екатерина написала оперу „Федул с детьми" и с самодовольствием пришла в библиотеку показать сочинение свое Лужкову, с ласкою и убеждением просила его прочесть пьесу при ней же и сказать, не обинуясь, свое мнение.

Лужков начал читать. Екатерина не спускала глаз с него. Лужков, читая, сатирически улыбался, иногда подергивало лицо у него, и, дочитав оперу, подал ее через стол государыне, не сказав ни слова. Екатерина, заметившая уже ироническое озлобление и кривление лица, и уже кипевшая неудовольствием, ожидая хулы, спросила:

—  Что ж скажешь, Иван Федорович? „Да что же сказать, государыня, хорошо!"

С этим сказанным хорошо лицо Лужкова никак не сообразовалось и показывало мину насмешливаго сожаления.

Екатерина прочла в лице Лужкова приговор сочинению своему и с жаром сказала ему:

—  Да ты, г-н философ, насмехайся, сколько хочешь, и кривляй себе рожу, а посмотри как пьеса принята будет публикою!

Лужков, сидя на своих креслах, преравнодушно отвечал государыне:

„В этом нет ни малейшаго сомнения, будет хорошо принята, потому Екатерина писала эту пьесу".

Другой разсказ.

Государыня получила с нарочным курьером из Вены известие и подробное описание казни Людовика XVI в Париже.

Едва успела она прочесть полученныя бумаги, не посылая еще за Безбородко, с конвертом в руке изволила скорыми шагами пойти  в библиотеку,  где Иван  Федорович  по обыкновению корпел над фолиантами с 6 часов утра.

Государыня вошла в библиотеку встревоженная, с разстроенным лицом, кусая себе губы, и, заняв свои кресла и подавая конверт Лужкову, сказала:

—  Прочти-ка, Иван Федорович,  какое ужасное злодеяние совершили в Париже!

Лужков развернул конверт, прочитал бумаги и, отдавая их Екатерине, сказал:

„Я ничего в этом не нахожу удивительнаго".

—   Как, возразила Екатерина, ничего?

„Да, ваше величество, нечему удивляться, все отрубили голову —одному. Вот, напротив, это удивительно, что один всем рубит головы, и люди шеи протягивают, это достойно удивления".

Екатерина, разсердясь, вскочила с кресел, двинула стол с такою силою, что было свалила Лужкова с ног, и вышла из библиотеки.

Иван Федорович остался преспокойно продолжать свои занятия, как будто ничего не было и как бы он не виделся с Екатериною.

Две недели императрица не приходила в библиотеку.

Не менее достопамятен разговор Лужкова с императором Павлом I, пожалование его в коллежские советники и отставка с пенсионом.

На третий день самодержавия своего император Павел зашел в библиотеку. Он лично и коротко знал Лужкова.

—   „Здравствуй, Иван Федорович, хочешь-ли мне служить?" „Государь, если служба моя угодна вашему величеству, готов служить вам, государь".

—   „Да ведь ты знаешь, Иван Федорович, я горяч, вспылъчив, мы не уживемся".

„Государь, я вас не боюсь".

С оглашением этих слов очи Павла засверкали, уста начали отдувать, трость повертывалась в его длани, и он гневно спросил Лужкова:

—   „Как, ты меня не боишься?"

„Да, государь, не бояться, а любить государя должно; я люблю вас, как должно любить верноподданному государя своего. Вы вспыльчивы, ваше величество, но должны быть справедливы. Так чего же мне бояться вас!"

Эта речь Лужкова остановила гнев Павла и он милостиво сказал Ивану Федоровичу:

—   „Я знаю,  ты добрый человек,  я уважаю тебя, но мы не уживемся; проси у меня что хочешь, все дам тебе, а жить вместе нам нельзя".

„Когда так угодно вашему величеству, осмеливаюсь всеподданнейше просить пропитания, у меня ничего нет и мне некуда голову преклонить".

—  „Я даю  тебе  полное   твое жалованье 1200 руб., жалую тебя в коллежские советники   (Иван Федорович 25 лет или более при Екатерине все был титулярным советником) и велю для тебя купить или выстроить дом".

„Государь, вашему величеству угодно всемилостивейше облагодетельствовать меня: повелите, государь, дать мне на Охте близь кладбища клочек земли и на ней поставить для житья дом в две или три комнаты".

Павел тут же изволил приказать дать Лужкову на Охте подле кладбища 200 кв. саж. земли и выстроить для житья дом, какой захочет сам Лужков.

Иван Федорович жил на Охте в построенном для него домике до 1811 или 1812 года. Занятия его были: каждый день слушал в храме Божием утреннюю литургию; возвратившись из храма домой, пил чай и потом занимался часа три письмом. Обедать приносили ему из харчевни. В последнее время он рыл на кладбище для бедных покойников безвозмездно могилы; при нем жили два отставные солдата, которых он содержал. Неизвестно, кому после него досталось то, что он писал повседневно. Если написанное Лужковым утратилось,— потеря эта весьма важна для летописи нашей.

XXXIX.

Двороброд Медков поразсказал императрице все кляузы и притеснения, сделанная Сандунову.

Государыня выписала указ наказа, даннаго ею для составления новаго уложения, в котором сказано: „не тот один благороден, кто по праву рождения называется благородным, но каждый гражданин, благородно поступающий, есть благороден", и приказала Медкову пробраться в тюрьму и отдать написанное ею Силе Сандунову, с тем, чтобы он, когда будут его в уголовной палате спрашивать, как он смел называть себя благородным, будучи не дворянином и не имея офицерскаго чина, отвечал бы при допросе по написанному и сослался на изданный ею наказ. Двороброд исполнил повеление государыни, и Сила, ожидая в тюрьме позыва к допросу в палату, не боялся уже никого и ничего в мире.

Екатерина сама управляла С.-Петербургскою губерниею в качестве генерал-губернатора.

Губернатор докладывал ей о всех распоряжениях и нарядах губернскаго правления; губернский прокурор каждую пятницу лично подносил государыне ведомость о делах, о подсудимых и содержавшихся в тюрьме.

В каждую пятницу государыня оставляла прокурора у себя обедать.

Обер-полициймейстер каждое утро, в 8 часов, доносил непосредственно государыне о всех случившихся происшествиях.

Екатерина, отправив двороброда в тюрьму к Сандунову, начала прочитывать поданныя прокурором в последнюю пятницу ведомости о подсудимых и содержавшихся, и, к великой досаде, увидела, что она не виновата: не пропустила, читая прежде ведомость дела Сандунова,—его в ведомости не было.

Тотчас потребован прокурор, и что было ему в кабинете императрицы, то осталось неизвестным, но все знали, что после аудоенции ея величества г-н губернский прокурор был шесть недель отчаянно болен горячкою и все в бреду твердил: „помилуй, матушка государыня, помилуй, я человек маленький, пропал-бы, не послушав".

Само-собою разумеется, что дело о Силе Сандунове было на другой же день по получении прокурором наставления решено.

Сила оправдан, признан вовсе невинным, а в понесенном им напрасном оскорблении предоставлено ему с причинившим ему обиду ведаться судом, буде того, пожелает.

Ему же при открытых дверях полнаго присутствия объявлено, что заключение в тюрьму невиннаго не есть поношение, что cиe есть только подохранение его лица.

Прошло два или три месяца после приключения с Сандуновым. Пред отъездом своим в Царское Село императрица изволила потребовать к себе Силу и Лизаньку Сандуновых.

Когда они были представлены государыне, при бытии тут многих царедворцев, государыня изволила говорить им следующее:

— „Я вас люблю; вы меня всегда искусством игры своей забавляли, благодарю вас; я вас отпускаю с придворнаго моего театра, мне жаль вас, да, думаю, при моих занятиях мне не уберечь вас: я просмотрю, до меня не дойдет, и вы пострадаете, погибнете, тогда будет уже поздно спасать вас; я приказала выдать вам из кабинета 10,000 руб. и обратить получаемое жалованье вам в пенсион. Прощайте, Бог с вами, будьте счастливы, вам в Москве будут рады".

XL.

(В  одной из последующих тетрадей собственноручных записок А. М. Тургенева находится варьянт его разсказа о Безбородко и Сандуновой. Помещаем его в приложении к более подробному изложению этого эпизода.        Ред.)

Елизавета Степановна, славная в свое время актриса на россйском театре, была еще воспитанницею в театральной школе. Прекрасный голос, восхитительное пение, искусная игра на театре и пригожее лицо доставили Елизавете Степановне счастие быть известною и любимицею Екатерины.

Государыня повелела особенно пещись об образовании ея. Всякий день докладывали императрице об успехах и здоровьи Елизаветы Степановны.

Всякий раз, когда на эрмитажном театре Елизавета Степановна играла, Екатерина, по окончании пьесы, призывала к себе Лизаньку, милостиво говорила с нею, целовала ее в лоб и никогда не отпускала без подарка. Уродливый, с огромною головою, сладострастный Безбородко, первый министр Екатерины, преследовал Елизавету Степановну, как сатир нимфу. Все начальствовавшие при театре старались всячески вельможе содействовать в успехе и ничто не могло преклонить молодую девушку удовлетворить желаниям Безбородко. Удивлялся Безбородко; не менее его дивился главный начальник театра, Соймонов, твердости Елизаветы Степановны, и когда она привезенныя ей Безбородко 80 тысяч руб. ассигнациями, в присутствии его и Соймонова, бросила в камин, в котором представительная монета превратилась в пепел, Соймонов и Безбородко остолбенели; думали—не второй-ли Иосиф явился на лице земли! Но скоро они, после сожжения 80 тыс., дознали, что Елизавета Степановна страстно влюблена в актера, Силу Николаевича Сандунова, и расположена просить у государыни дозволения вступить с Сандуновым в брак.

Тот же день, как Безбородко и Соймонов открыли тайну, Силу Сандунова посадили в кибитку и послали в Херсон к вице-адмиралу Мордвинову для употребления Сандунова на службу и строжайшаго за ним надзора. Тот же день положено было Елизавету Степановну перевесть в дом Безбородко, но тот же вечер Екатерина изволила назначить представление на Эрмитажном театре оперы—„Редкая вещь",—в которой Сандунов играл роль испанца Тита, а Елизавета Степановна—Читы.

Екатерина знала и любила Сандунова, он был славный актер. Увидавши на сцене другаго Тита, спросила:

—  А где Сила?

Соймонов доложил ея величеству:

—  Отчаянно болен горячкою.

—  Жаль, пошлите к нему Роджерсона моего.

Повеление потревожило Безбородко и Соймонова. Куда послать Роджерсона? Курьер мчал Сандунова в телеге, как на крыльях птицы. В соумышление преклонить Роджерсона, заставить его солгать (годдам) пред государыней они не надеялись. Пока оба царедворца ломали себе голову, какой-бы дать оборот проказе своей, пьеса шла, и в арии, когда пред королевой крестьяне и крестьянки поют, принося ей жалобу: „Милосердие, королева, не имей на нас ты гнева, что мы рушим твой покой, нас обидел барин злой", Елизавета Степановна, упав на колени, протянула руку с бумагою к императрице. Государыня огорчилась, приказала стоявшему за ея креслами камердинеру, Федору Ермолаевичу Секретареву:

—  Федор, возьми прошение, подай мне, a Лизаньку отведи  ко мне в кабинет.

И встав с места своего, не дождавшись окончания пьесы, пошла в кабинет свой, не подавши руки фавориту Зубову! Все перепугались.

В кабинете Лизанька, упав пред государыней на колени, рыдая, разсказала все происшествия, и как от любовницы ни таили, куда сослан страстно любимый ею Сила, она знала и доложила государыне, что Сила Сандунов здоров и что его мчат в Херсон. Государыня в ту же минуту изволила сказать: «итальянца ко мне» (Чинати, первый кабинет-курьер, любимый государынею).

Предстал Франц Иванович.

Императрица изволила разсказать куда и по какой дороге повезли Сандунова и повелела, чтоб он догнал его непременно, не допуская до Херсона, и представил прямо к ней в кабинет.

За 475 верст от Петербурга, в 50 верстах от Витебска, настиг Чинати Курьера, везшаго Силу в ссылку, взял его и повез в Петербург. Чрез двое суток, или два раза 24 часа, курьер, итальянец Чинати, представил Силу Сандунова в кабинет ея величества. Лизанька, приведенная с театра Секретаревым в кабинет государыни, по выслушании чистосердечнаго разсказа всех обстоятельств, была отдана императрицею на руки Марии Савишне Перекуеихиной и жила у нея в комнатах во дворце. Екатерина до того не была уверенною в исполнении повелений, ею изреченных, что единственным средством почла к спасению Лизаньки от преследования и насиля вельмож дать; ей убежище под одним с собою кровом.

Позвали дежурнаго генерал-адъютанта, графа Ивана Петровича Салтыкова; Марья Савишна привела Лизаньку; государыня повелела, сказав Салтыкову:

—  Граф, отведите (указывая на Силу и Лизаньку) обоих в придворную церковь и в присутствии вашем велите их обвенчать. Лизанька, тебе тысяча червонцев на приданое, получишь от Федора (камердинера Секретарева).

Безбородко злился, но делать было нечего. Перекусихина, передавшаяся на сторону Зубова и Маркова, заботившихся о удалении Безбородко, жужжала, как июльская муха, Екатерине о поступке Безбородко. Будучи с государынею свободна в разговорах, она осмелилась как бы съ упреком говорить государыне:

—  Матушка государыня и не пожурила стараго чорта, Безбородко. Государыня в ответ на упрек Перекусихиной изволила сказать:

—  Э, перестань, Марья Савишна, надоела. Безбородко министр, кем я заменю его? Князя (Потемкина) другаго у меня нет, кто исполнит повеления мои?

Мучившийся Безбородко желанием удовлетворить хотенью своему, искавший отмстить Сандунову, похитившему у него из рук Лизаньку, подослал своих клевретов; с Сандуновым завели ссору и Сила пред полицией назвал себя благородным.

За ложный поступок самозванства, законным порядком предали Сандунова уголовному суду и заключили в тюрьму.

Каждую пятницу губернский прокурор, в 12 часу пополуночи, был обязан являться в уборной комнате к императрице, когда ея величеству причесывали волосы, и докладывать ведомость о содержавшихся колодниках, объяснять кто за какое пресгупление был под судом и давно ли началось дело.

Дошла очередь до Сандунова. Государыня, разспросив со всею подробностию о происшествии, изволила спросить прокурора:

—  Дело еще в уездном суде?

В уголовной палате, ваше величество, отвечал прокурор.

— Скоренько, скоренько, г. прокурор, решили участь человека в три дня! Прокурор по пятнацам всегда   обедал у государыни.  Императрица

кушала в час, а в эту пятницу сели за столом в З часа. По окончании уборки волос, государыня, вместо одеванья, изволила сесть за бюро, прииcкала в данном наказе ею коммисии о составлении законов параграф, в котором сказано:

—  „Не тот благороден в обществе, кто родился от благороднаго, но каждый гражданин, ведя себя благородно в обществе, имеет право называть себя благородным".

Выписала и послала в тюрьму с гоф-фурьером к Сандунову, приказав, чтобы Сандунов при допросах его в палате о том, как он смел назвать себя благородным, сослался на этот параграф наказа.

Прокурор был очевидец сего. Палата на другой день приговореннаго в уездном суде Сандунова к ссылке нашла невинным, от суда и наказания освободила его. Но Екатерина, призвав к себе Сандуновых, изволила сказать им:

— „Явижу, на вас напали; мне вас здесь не отстоять, вас погубят, я и не сведаю и тогда будет уже поздно, когда что случится. Увольняю вас от театра с полною пенсиею. Поезжайте в Москву, играйте там на театре, вы оба одарены превосходными талантами, и в Москве будете целее!"

1827-1831

XL

Князь Г. А. Потемкин.—Стрекалов.—Зубовы.—Михаил Гарновский.—Герцогиня Кингстон.—Фокс.—Самбургский.— Танцовщица Матреша.—Густав III объявляет войну России. — Встреча Гарновскаго с в. к.  Павлом Петровичем.—Арест и смерть Гарновскаго.—Его дочери.

Светлейший князь, из смоленских дворян, Григорий Александрович Потемкин, второй, по восшествии Екатерины II на царство, человек, бывший в случае, — впоследствии истинный и единственный друг Екатерины.

Слава России, слава Екатерины была нераздельна со славою Потемкина. Он не разделял себя с государством, не знал и не хотел знать, что принадлежит князю Потемкину; брал во всех казнохранилищах по произволу деньги, не отдавая в том никому никакого отчета.

Генерал-прокурор кн. Вяземский во время, когда князь Григорий Александрович Потемкин держал крепость Очаков в осаде, дожидался морозов, чтобы покрылся льдом лиман, войско умирало от холода, голода и житья в землянках; князь в главной квартире своей в лагере, в устроенных домах из досок, обитых войлоками, давал балы, пиры, жег фейерверки; валялся на бархатном диване; куртизанил с племянницами своими и урожденною гречанкою, бывшею прачкою в Константинололе, потом польской службы генерала графа Вита женою, потом купленною у Вита в жены себе графом Потоцким и, наконец, видевшею у ног своих обожателями своими: императора Иосифа, короля прусскаго, наследника Фредерика II, Верженя—перваго министра во Франции в царствование короля-кузнеца Людовика XVI, шведскаго короля Густава; будучи уже в преклонных летах, графиня София Потоцкая была предметом (внимания) даже Александра Павловича.

Вяземский, в отсутствие кн. Потемкина, испросил у государыни высочайшее повеление не выдавать из казначейств никому денег, без предписания на то генерал-прокурора.

Потемкину понадобились деньги. Его светлость послал нарочных во все ближайшия от места пребывания его пред Очаковым казенныя палаты—взять все деньги, в которой сколько в наличности окажется. Киевская казенная палата, получившая за два или три дня указ правительствующаго сената с объявлением высочайшаго повеления не выдавать никому денег, без предписания на то генерал-прокурора, дозволила себе представить покорнейше его светлости с прописанием особаго повеления, о порядке на выдачу денег, и послала с присланным за деньгами адъютантом князя, подполковником Бауром, к его светлости.

Бауру было приказано, по принятии денег, скакать в Москву, купить глазетов, парчей, бархата и проч. Его светлости было угодно нарядить в драгоценныя ткани куртизанок своих, в русския ферези, в маскарад, который его светлость был намерен у себя дать.

Когда Баур возвратился к Потемкину без денег, его светлость, прочитав представление казенной палаты, взял перо и сверху на представлении написал:

— Дать, дать!!........"

Поведение cиe князя светлейшаго и до ныне (1835 г.) хранится в киевской казенной палате, вероятно для представления государственному генерал-контролеру.

Действия князя Потемкина не имели пределов, власть и воля его превышали волю и власть каждаго; но со смертию Потемкина Екатерина перестала (до известной степени) быть самовластною, самодержавною повелительницею России. Один придворный блеск, ее окружавший, как тень самодержавнаго величества, остался ей в удел. Вельможи делали, что хотели (??), не страшились ответственности и возмездия, будучи уверенными, что некому исполнить веления государыни. Потемкина уже не существовало.

XLI.

Благосклонность Екатерины к князю Потемкину превратилась в дружбу, какой мало видим примеров. После фавёра своего, Потемкин остался все также могуществен, как и во время первоначальной благосклонности к нему Екатерины, если еще могущество его более не увеличилось. Все после него генерал-адъютанты императрицы были рекомендуемы ей князем Потемкиным, исключая Зубова, представленнаго Екатерине в Царском селе на место графа Мамонова, и секретаря кабинета ея, Стрекалова.

Стрекалов привез Екатерине в Царское село утвержденные ею доклады к подписанию и обратил на себя внимание государыни.

Потемкин был недоволен возвышением Стрекалова.

Фавёр Стрекалова пробежал, как гонимое ветром облако; ему были пожалованы три тысячи душ и он был уволен от двора.

Зубова Потемкин не жаловал. Когда брат Зубова, Валериан, присланный к Потемкину с депешами, должен был возвратиться в Петербург, Валериан, при получении ответных бумаг от князя Потемкина, спросил его:

—   Что прикажете,  ваша  светлость,  доложить  словесно  ея величеству о здоровье вашем?

—   Доложи государыне, я во всем  здоров,   только  один зуб мне есть мешает; пpиeдy в Петербург, вырву его!

Лучше было бы, когда бы князь не объявлял намерения своего вырвать зуб.   Князь приехал  в Петербург, и, как все утверждают, ему был дан  Зубовым  медленно умерщвляющий яд.

Банкир Зюдерланд, обедавший с князем Потемкиным вдвоем в день отъезда, умер в Петербурге, в тот-же день, тот-же час и, чувствуя такую же тоску, как князь Потемкин чувствовал, умирая среди степи, ехавши из Ясс в Николаев.

XLII.

С каждым днем, с каждым часом, с каждою минутою в 1797—1800 гг. гнев Павла Петровича распространялся шире, как изверженная волканом лава быстро пробегает пространство, ширеет и все истребляет на пути своем.

В первые 10 или 15 дней владычества его сотни людей, и преимущественно coсловия дворянскаго, соделались жертвою его неукротимаго гнева! Он не рубил голов; но затечение в крепости, в смрадном удушающем подземелье, ссылка на житье в пустынях, вечно покрытых снегом, среди диких звероловцев—лучше-ли отсечения головы? Ах! одну минуту ужаса, несколько секунд страдания, доколе еще бьются жилы, дымится кровь на плахе и, в покатившейся голове с помоста, язык лепечет невнятные, глухие стоны—должно предпочесть заточению и ссылке, должно почитать благодеянием.

Отец налагал оковы на сына своего; мать, сестра не смели оплакивать участь павшаго в опалу, и в то время, как фельдъегерь мчал в кибитке скованнаго сына или брата в крепость или ссылкув степи дитя, родственники были званы на бал, на веселения, должны были казаться веселыми.....

Достойная и заслуженная кара дворянству русскому, глумившемуся тогда и до сего в гнусных чувствах и желаниях быть деспотами над крепостными их крестьянами.

Екатерина II неведомо по каким побуждениям, к удивлению целаго света, даровала дворянству права важныя, разделявшия с нею власть,— права избирать блюстителей закона, охранителей порядка, благоустройства и общественнаго спокойствия из среды своей, независимо от власти предержащей. Даровала хартию, представляющую дворянам полную и неограниченную свободу действовать в отношении лично себя и достояния, как им заблагоразсудится: служить по произволу в отечестве своем или в другом государстве; оставить навсегда отечество без всякой укоризны и преследования: жить в чужой стране и получать невозбранно доходы с своего имения; сказала: „дворянин на теле да не накажется", сказала более — мудрое, Божеское изречение, сказала: „без суда никто да не накажется". Повелела и предоставила право поверенным дворянства требовать от всех предержащих властей яснаго и подробнаго сведения в случаях, когда кем бы то ни было, по какому то ни было обстоятельству будет дворянин лишен свободы и будет более трех дней находиться под стражею. Уполномочила, когда дворяне будут иметь надобность в дополнении или в отменении закона, в учреждении вновь чего-либо, слать к себе поверенных своих (депутатов).

Дворянство русское (Говорится о дворянстве XVIII-гo века), искони в тине невежества грязнувшее, преданное лености, пьянству, сладострастно, не умели или не хотело разделить прав своих с народом (т. е. освободить крестьян от рабства)—пожелало тогда—увы! и доныне еще (1835 г.) желает сохранить гнусное право быть властелином неограниченным над рабами, крепостью, как цепью, скованными, продавать их как утварь, как домашний скот. Cиe скаредное, презрительное желание дворян в то же время, когда права были им дарованы, обезсилило их, можно сказать, разрушило, уничтожило, и права остались—как бы только для памяти напечатанными, в существе же без силы и действия. Народ или крепостные рабы, оставшись попрежнему под игом рабства, пребыли попрежнему непримиримыми врагами дворянам (1835 г.).

Народ восхищался, одобрял, выхвалял все деяния, над дворянами совершавшияся в 1796—1800 гг. В народе при Павле Петровиче не шепотом—вслух говорили относительно дворян: „вот он требует (?) их, варваров, отжили они красные дни!"

Не предполагайте, однако, того, что Павел Петрович ласкал, старался привлечь к себе народ, приобресть любовь его—нет! Bсe были, по глаголу писания, в равном достоинстве, и кто ему в минуты гнева его попадался в глаза или кто, к несчастию своему, приходил на память, того он и карал..... В

доказательство неошибочнаго о  сем заключения разскажу  следующее событие.

Полковник Михаил Антонович Гарновский—чудо своего времени: довольно будет сказать то, что он на восьми или девяти языках, кроме природнаго, изъяснялся, как бы природный того языка, на котором, из им знаемых, случалось ему разговаривать; писал отлично хорошо на всех. Императрица Екатерина II его любила, уважала, отличала; Гарновский всегда, во всякое время, имел право входить без доклада в кабинет к государыне.

Князь Потемкин — фаворит сначала, потом истинный друг, единственный друг ея—был безкорыстным, нелицеприятным другом Гарновскаго; чтил, уважал в нем ум, познания и отличныя качества души, любил его, как брата; может быть во всю жизнь свою Потемкин любил искренно одного только Михаила Антоновича (Обширныя Записки-письма М. А. Гарновскаго о событиях при дворе Екатерины II, 1786—1790 гг., напечатаны в „Русской Старине" изд. 1876 г., томы XV и XVI.    Ред.). Гарновский приходил к Потемкину в кабинет в халате, сюртуке, как был вставши с постели, в то время, когда пред князем, валявшимся небрежно на диване, стояла с подобострастием толпа— князей, графов, вельмож, царедвордцев, воинов, покрытых сединами и лаврами!

Нужно было Гарновскому говорить с князем одному, Потемкин приказывал предстоявшей толпе: „подите вон, нам дело есть!"—почтительно кланялась толпа и спешила оставить князя с Гарновским заниматься делом.

Родственники Потемкина, племянники по женам, князья— Долгорукий, Юсупов, Голицын, графы—Скавронский и Браницкий и убийца князя Голицына по велению светлейшаго—Петр Ампилиевич Шепелев, поставляли себе за большую честь, когда Гарновский поговорит с ними, приласкает.

Михаил Антонович приобрел великое, по выражению того времени несметное, богатство, но не грабежом казны государственной, не дележем с поставщиками и подрядчиками Фатеевым, Струговщиковым, жидом Ноткиным и сотнею других, им подобных, как то делали племянницы князя Потемкина и преимущественно графиня Браницкая, заставляя дядюшку, с помощию и содействием правителя канцелярии Вас. Степан. Попова, подписывать и утверждать подряды; офицер Свербеев (Николаевич-Яковлевич) доставлял Браницкой собранные по условию с подрядчиков, как положено было, по рублю или по два с четверти муки, по два или по три рубля с рога, то есть за каждаго вола деньги.

Гарновский был послан Екатериною в Лондон увезть оттуда знаменитую по происхождению рода, богатству и красоте герцогиню Кингстон (См.  в „Русской   Старине"   изд. 1877 г.,   том XVIII,  стр.  79—108, историко-биографический очерк Е. П. Карновича „Герцогиня Кингстон"         Ред.).

Герцогиня оставила мужа своего, вела с ним процесс; процесс в парламенте не то значит, что у нас в уголовной палате, правительствующем сенате и даже государственном совете. Развязка дела для Кингстон была весьма неблагоприятна,—предстояло протянуть шею под топор палача. Герцогиня искала покровительства императрицы Екатерины. Государыня соизволила на искания Кингстон, по уважению того, что (защита этой авантюристки) славы ея не повредит, самолюбия окружавших ее придворных дам не оскорбит, ибо тогда, как и всегда — (не съуметь жить) значит быть глупою, не умеющею жить в кругу большаго света, быть недостойною высокаго, знатнаго, образованнаго общества.

Кингстон обладала миллионами; с водворением в Poccию она внесет с собою великое богатство. Где, когда и кто богатому не рад? — Такого места на свете нет, человека от сотворения мира не рождалось.

Гарновский, как выше сказано, отправился в Лондон; кроме повелений государыни о Гарновском послу ея в Лондоне, графу Воронцову, императрица снабдила Гарновскаго собственноручным письмом к Фоксу. По прибытии в Лондон, Гарновский явился к герцогине, был у Фокса.

В короткое время Кингстон не могла быть без Гарновскаго, она страстно в него влюбилась. Гарновский сделался Фоксу более, нежели хороший приятель, и успел Фокса привлечь совершенно на сторону Российской державы.

Может быть Екатерина и Россия единственно обязаны дружеской связи  Гарновскаго  с Фоксом   в том,   что во время войны со Швециею,   когда министерство английское готово было и предлагало объявить России войну, послать флот в Балтийское море и соединенно со шведским действовать противу России, Фокс один сему предложению противился и, наконец, в последнем заседании парламента, когда должно было решиться— воевать против России или нет. Фокс прочитал письмо Гарновскаго, в котором  Гарновский писал ему, что государыня изволила приказать ему уведомить г-на Фокса о том, что если английское  правительство объявит ей, — всегдашней  союзнице Англии,  войну, то и в таком  случае  ея величество,  уважая взаимныя пользы обеих наций, уважая связи, между двух народов существующия и временем целаго столетия освященныя, повелит пропустить английские купеческие корабли с товарами безпрепятственно,  среди  двух  сражающихся  флотов,  во все гавани ея империи.

Предложение объявить России войну в парламенте было отринуто.

Екатерина повелела бюст Фокса воздвигнуть в Эрмитаже.

С помощию Фокса, с содействием хитраго, пронырливаго священника при российском посольстве Самбургскаго, герцогиня Кингстон, в сопровождении Гарновскаго, бежала на корабле из Англии, и тем только могла спастись от смертной казни на эшафоте.

По прибытии Кингстон в Петербург, Екатерина приняла ее дружески; (дружба герцогини) с Гарновским была уже известна в Петербурге.

Гарновский употребил всю власть любовника на то, чтобы герцогиня осталась жить навсегда в России. Все шло — как нельзя лучше желать.

Кингстон час от часу влюблялась более в Гарновскаго; он заставлял ее упрочивать навсегда оседлость свою в России; герцогиня купила большое имение в Лифляндии, начала строить огромныя палаты в Петербурге (Ныне казармы л.-г. Измайловскаго полка), наделяла Гарновскаго сотнями тысяч талеров, бриллиантами, жемчугами и считала себя счастливейшею из смертных! Но счастие смертных на земле подобно облаку тонких утренних паров, которое от слабаго дуновения зефира раздробляется и исчезает.

Умнейший, образованный, опытный, дальновидный Гарновский, друг Потемкина, удостоенный высокаго благорасположения и милостей государыни, любимый страстно и облагодетельствованный герцогинею Кингстон, взглянул в балете на прелестную танцовщицу Матрешу—и все забыто.

Герцогиня в отчаянии, терзаюсь любовною страстию, изменою любовника, не  хотела долее  оставаться в России, уехала во Францию, где не могла забыть  страстно  любимаго ею Гарновскаго, через несколько   времени умерла,—но перед выездом своим из России все имение недвижимое и движимое, все драгоценныя вещи свои, серебро, словом—все укрепила Гарновскому. Государыня на Гарновскаго изволила прогневаться.... Гарновский через три дня после того увез танцовщицу, и в имении князя Потемкина, Островках,  за пороховыми заводами, в 40 верстах от Петербурга, с Матрешей обвенчался. Объявлена Гарновскому опала, запрещено являться к государыне. Гнев  Екатерины  был  непреклонен.  Потемкин   неоднократно писал императрице о прощении Гарновскаго, но не получил удовлетворения. Однако же Гарновскому Екатерина делала поручения, чрез него посылала письма свои князю Потемкину, принять же его попрежнему не хотела (Об отношениях М. Гарновскаго ко двору императрицы Екатерины см. в „Рус. Старине", в его Записках, „Р. Ст." 1876 г., томы XV и XVI.      Ред.).

XLIII.

Густав, король Швеции, готовился неожиданно, без объявления войны, посетить столицу Екатерины, явиться к ней в гости с 50-ю тысячами товарищей, вооруженных штыками.

В Петербурге никто о намерении не ведал; дипломаты не имели ни малейшаго подозрения о преднамерении Густава разрушить связи дружественныя. Посол наш в Стокгольме, граф Андрей Кирил. Разумовский, утопал в сладострастии и в объятиях прелестных шведок и позабыл — существует-ли царство русское.

Гарновский знал все и о всем.

Князь Потемкин,  ведя  войну противу  турок, по  какому соображению и с каким намерением требовал от Екатерины послать в Морею весь Балтийский флот, 25 линейных кораблей, и писал Гарновскому, чтобы он, как поверенный в его делах в Петербурге,   содействовал скорейшему отправлению флота, грозил одним, ласкал других его именем. Гарновский отвечал князю Потемкину лаконически: „Князь,  туча сильная у нас здесь над  головою! не буду содействовать скорому отправлению флота, но всеми силами буду тому препятствовать".

Что препятствовало Гарновскому  писать  князю подробно о всех обстоятельствах—осталось навсегда для всех тайною. Славолюбивая  Екатерина   горела   нетерпением  отправить, как наивозможно  скорее,  флот в Морею;  гневалась,   бранила адмиралтейств-коллегию, адмирала Чернышева. Наконец, флот  готов  к  выступлению;   но   заподряженный   хлеб  для флота еще не прибыл и за тем только нельзя отплыть. Государыня повелевает скупить  весь хлеб, доставленный на барках для вольной продажи, и снабдить флот:   „нам подвезут хлеб", говорила государыня.

Отвечают императрице, что за три или четыре дня перед сим весь хлеб,  с наддачею в цене, скуплен Гарновским для отправления за границу.

Екатерина вспыхнула от гнева. Не успела еще изречь повеления своего, ея величеству подал камердинер куверт от Гарновскаго.

Государыня сорвала печать, быстро пробежала написанное, изменилась в лице, побелела, как бумага.

Гарновский писал государыне о намерении короля шведскаго, о том, что он неоднократно посылал ея величеству о сем ноты, не знает—изволила-ли ея величество их получить, и что теперь, по верноподданнической преданности его, решился, вопреки высочайшаго ея величества запрещения, являться ко двору, придти пред кабинет ея по важности происшествия: шведский король овладел российскою крепостию Нейшлотом.

Екатерина, сообщив известие окружавшим ее, получила отзыв, что, вероятно, Гарновский ищет средств дать благовидный оборот предосудительному и преступному действию своему относительно скупленнаго хлеба, и что все написанное есть его ухищренная выдумка.

Повелено генерал - адъютанту В. П. Мусину-Пушкину арестовать Гарновскаго и отвезть в крепость.

Событие не слыханное в царствование Екатерины — полковника арестовать и заключить в крепость.

Скакали по всему городу из дома в дом, говорили, пересказывали о сем происшествии друг другу шепотом, озираясь, чтобы кто не подслушал.

Приходило-ли тогда кому либо в мысли, что чрез пять, шесть лет, т. е. в 1797—1800 гг., в том же Петербурге, в той же комнате услышит он не об одном полковнике, но о сотнях полковников, генералов, заключенных в крепости, сосланных в Сибирь за то, что солдат во фронте ошибся в приеме ружья, поднял ногу правую вместо левой, отстал топнуть ногой вместе с товарищами.

Вероятно, были в числе слушавших известие о случившемся с Гарновским таковые, которые были чрез шесть лет после, в царствование Павла, посажены в крепостной каземат за то, что не успели на улице пред ним сбросить с плеч шинель или шубу, не проворно вылезли из кареты или коляски.

В 11 часов пополудни того же числа, когда государыня изволила уже ложиться почивать, камердинер доложил ея величеству, что генерал-адъютант просит дозволения быть допущен. Екатерина перетревожилась, приказала звать генерал-адъютанта. Вошел генерал-адъютант и с ним какой-то иностранец, который, упав на колени, подал государыне небольшое письмецо, говоря по французски:

— „Madame, 1'ambassadeurde Votre Majeste a Stockholm, comte Rasoumovski".

Разумовский, узнав о намерении Густава только тогда, как король отправился уже с флотом к Нейшлоту, отправил секретно француза камердинера своего, опасаясь послать курьера, что его задержат или еще убьют нарочито, чтобы не открылось через уведомление о нечаяном нападении.

Чрез два часа пришло известие из Кронштадта, чрез Ораниенбаум, о занятии шведами Нейшлота.

Государыня повелела ту-же минуту освободить из-под ареста Гарновскаго, но никогда не могла простить ему того, что он был проницательнее ея и министров ея, что сведения Гарновскаго были вернее и догадки его неошибочны,—никогда не хотела видеть его.

XLIV.

Гарновский во время счастия своего, когда был облечен доверенностию   и осыпан  милостями государыни, ехал из Петербурга в Царское село в то-же время, как и великий князь Павел  Петрович   изволил   отправиться  из  Петербурга   в Гатчино.

Требовали-ли того дела, чтобы как можно скорее прибыть в Царское село, где изволила императрица тогда жить, или неосторожность и дерзкое удальство кучеров Гарновскаго были виною, только карета Гарновскаго, запряженная восемью лошадьми, пронеслась во всю прыть мимо кареты великаго князя и, вероятно, его запылила.

По восшествии   на трон  Павла первое повеление его было:  Гарновскаго, коли жив, в крепость; объявить, если кто имеет на него какия либо  требования,  чтобы  являлись  в  губернское правление, без всяких письменных доказательств на право требования; губернскому правлению повелено было по словесным показаниям удовлетворять всех и каждаго.

В три дня все имущество было расхищено.

Сапожник показал, что Гарновский ему состоит должным за сапоги 80 тыс. рублей. Лифляндское имение, которое укрепила Гарновскому герцогиня Кингстон, отдано какому-то безсовестному дворянину лифляндскому, объявившему в губернское правление, что Кингстон была ему должною 300 тыс. таллеров, а у барона не было и 300 пфенигов.

Гарновский с год томился в крепости и был освобожден для того, чтобы умереть через три месяца. Три малолетния его дочери остались безприютными сиротами. В 1818 году я знал их в Астрахани; они были все три прекрасныя собою, умныя и примернаго поведения девицы; жили при дяде их — брате отца—Иване Гарновском, который служил в Астрахани советником в соляной экспедиции.

Бог не оставляет сирот: две, Александра и Варвара, вышли в замужество; первая—за г. Ахматова, вторая за советника казенной палаты Шепелева.

XLV.

Тимофей Иванович Тутолмин.—Гр. П. А. Румянцев.—Г. Р. Державин.—Екатерина II.

Разскажу о чем было забыл и что мне вдруг вскочило в каморку памяти моей.

Тимофей Иванович Тутолмин, по жене своей близкий мне родственник — она была из роду Вердеревских, Тутолмин получил образование свое в царствование Елизаветы, в шляхетном кадетском корпусе в Петербурге.

В первую турецкую войну под начальством, при начатии кампании, фельдмаршала князя Голицына, а потом гр. Румянцева-Задунайскаго, Тутолмин, прекрасный собою, большаго роста мужчина, об уме его узнаем в следующем, командовал Воронежским гусарским полком, который до того был хорошо выучен маневрировать, что венгерцы, самою природою предназначенные быть в сем свете гусарами, но не более любовались, восхищались гусарами Воронежскаго полка.

Фельдмаршал гр. Румянцев-Задунайский, великий полководец своего времени, но в отношении ученья и щегольства солдат великий педант, хвастался всегда пред приезжавшими или присылаемыми к нему от Фридриха прусаками, посылая их смотреть ученье Воронежскаго гусарскаго полка. Прусаки восхищались, завидовали, что полк славно маневрирует; чесали с зависти себе уши, однако-же, и нехотя, но хвалили воронежских гусар.

Фельдмаршал гр. Румянцев-Задунайский любил и уважал Тутолмина.

Разсказывая быль, говорить должно правду, как было: Тимофей Иванович, умевший выучить полк, довесть его до желаемаго совершенства и годности в дело на поле битвы, сам до сражения был не большой охотник; полк его дрался храбро, отлично; турки узнавали воронежцев по желтым мантиям; бежали пред ними, но полковник, да простит мне блаженной памяти родственник, полковник Тутолмин в деле, в атаке находился всегда не там, где ему должно было находиться; он всегда был с полком, но всегда сзади, а не впереди гусар своих.

Три кампании служил Тутолмин, служил, можно сказать, отлично; полк его во всех делах покрыл себя славою. Фельдмаршал выжидал, не привыкнет-ли он к бою, не ободрится-ли и, наконец, сказал, ему:

— „Тимофей Иванович, вы уверены сколь много я уважаю вас, люблю и сколь мне будет прискорбно разстаться с вами. Не огорчайтесь, Тим. Иванович, я говорю вам дружески: вы не в силах преодолеть; вот вам всеподданнейшее письмо мое ея величеству, всемилостивейшей государыне. Она соизволит употребить вас на поприще службы гражданской; вы будете полезны и, уверяю вас, в непродолжительное время достигнете высоких чинов и удостоитесь приобресть высокое доверие монархини".

XLVL.

Тутолмин, чрез четыре, пять лет, был уже архангельским и олонецким генерал-губернатором, кавалером ордена Александра Невскаго и Владимира 2-й степени и пр., и пр., и пользовался особенною доверенностию государыни. Императрица пригласила Тутолмина прибыть к ней в Петербург; в рескрипте своем Тутолмину она говорила:

— „Приезжайте, Тимофей Иванович, к нам, на словах удобнее объяснимся, а будем писать друг другу — запишемся".

Тутолмин, сверх возложенной должности управления губерниями, имел от государыни устроить в Олонце чугунно-плавительный завод и литье на флот пушек. Славный Гаскони, англичанин, был переманен из Англии и украдкою вывезен из Лондона. Скоро и неожиданно хорошо завод был устроен; литье пушек, хотя из чугуна, не только равнялось, но превосходило отливку из меди пушек, отлитых на петербургском пушечном литейном дворе.

Губернатором в то время при Тутолмине был известный, гениальный поэт наш Г. Р. Державин; не смею и подумать о суждении поэтических его достоинств,—я невежда, знаю только то, что все восхищались, кричали о его „Фелице", что он за песнь свою Фелице, или о Фелице, получал досканцы с червонцами, а за оду его „Бог" ни одной копейки,—известно было всем тогда и после, что Державин был великий, славный поэт, но дурной начальник, сварливый в делах, безтолковый, пристрастный человек.

Во время его управления министерством юстиции, дела решались самонесправедливейшим образом; сетовали, жаловались, что к нему имели доступ чрез заднее крыльцо, что супруга его занималась с секретарями отправлением дел, а Гавриил Романович, в это время умствуя, терялся в идеалах, созерцал были с небылицами, творил и разрушал миры, видал вокруг себя десятки парящих гениев и пр., и пр., всего и пересказать не съумеешь, что поэтам подчас забирается в голову; но кто, по несчастию, имел тяжебныя дела, у кого отнимали имение, кто из благосостояния переходил в скудость и терпел недостатки, тот — в том и сомневаться не можно—проклинал и певца Фелицы, и всех его гениев, и все его поэтические вымыслы.

При отъезде Тутолмина из Олонца, как он уже откланивался, в зале его, собравшимся чиновникам и гражданам на проводы, и был готов садиться в карету,— Державин подал Тутолмину преогромный, незапечатанный куверт с надписью: „Всемилостивейшей государыне императрице, в собственныя руки".

Тутолмин, принимая куверт, спросил Державина:

—  Что это такое, Гавриил Романович?

— Донос на ваше высокопревосходительство, — отвечал Державин.

Тутолмин. Гавриил Романович! Вы знаете правила почты и то, что доносчики обязаны изветы свои посылать запечатанными. Слуга! огня, сургуч, печать! Гавриил Романович, вы приложите вашу.

Державин вынужден был при всех запечатать куверт и подать его Тутолмину за печатью.

Тутолмин, принимая куверт, отвечал Державину:

—   „Ваше превосходительство, можете быть в том совершенно уверенным, что донос ваш будет представлен всемилостивейшей государыне императрице. Первою и непреложною поставляю себе обязанностью всеподданнейше  повергнуть   к  священным стопам ея величества писание вашего превосходительства, коль скоро только буду осчастливлен   лицезрения  августейшей   монархини.   Прощайте,  Гавриил   Романович,  но   еще  повторяю вам,  как начальник  высочайшею   властию   поставленный, и прошу вас, как дворянин,  в продолжение  отсутствия  моего соблюдать тот же самый порядок в отправлении дел, какой мною введен и производится. В противном случае вы будете подлежать ответственности".

Обняв Державина, Тутолмин пошел усаживаться в подвезенную к крыльцу карету.

XLVII.

В царствование Екатерины все обыкновения и обряды при дворе ея были совершенно противуположны введенным со вступления на трон Павла I...

Пышный, великолепный двор Екатерины преобразован в огромную кордегардию. В царствование Екатерины в чертогах царских последний истопник старался отличить себя в разговорах словами благопристойными, учтивыми, отборными; высший круг царедворцев говорил на французском диалекте лучшим языком Вольтеров, Дидеротов, Жан-Жак-Руссо, знал наизусть творения лучших французских авторов; трагедии Расина, Мольер были всем коротко знакомы.

С 7-го ноября 1796 года в чертогах северной Семирамиды, вместо разговора, в эпоху 1797—1800 гг., уже кричали. В комнатах учреждены были караулы; бряцание оружия, топанье ногами носились эхом по залам и возвещательное слово „вон", громко и протяжно часовыми произносимое заблаговременно, чтобы караул, учрежденный в другой зале, имел достаточно времени стать под ружье, пугал, от непривычки, всех приходящих.

Павел повелел, вместо сигнала к ружью, как то существовало, извещать караульных о том, что они должны взять ружье, криком: вон!

Великая княжна Александра Павловна, переходившая из комнат своих на половину императрицы Марии Феодоровны, была столь много испугана возвещательным криком „вон!", что, повернувшись, побежала обратно в свои комнаты и была несколько дней нездорова от испуга.

Равномерно и обряд принимать прибывших генерал-губернаторов и губернаторов при Павле Петровиче вовсе переменился.

До 6-го ноября 1796 года приехавший в столицу, местопребывание императрицы, генерал-губернатор или губернатор был обязан всенепременно, на другой же день по прибытии, явиться во дворец и сказать непосредственно камердинеру государыни, чтобы доложил ея величеству о прибытии его.

Императрица немедленно соизволяла принимать приезжаго, разговаривать с ним иногда весьма долгое время о всем относящемся до вверенной его управлению части государства и по окончании разговора всемилостивейше приветствовала прибывшаго словами:

— Вы сегодня у меня обедайте.

С 7 ноября 1796 года введено Павлом Петровичем, что приехавший в Петербург генерал-губернатор или губернатор нередко живал месяц,  два и три, ожидая дня, когда дозволено будет ему представить себя государю, и представление бывало не в кабинете, а в зале, где всех представляют. Государь, выходя из внутренних апартаментов, изволил обходить в полукружии поставленных к представлению; обер-церемониймейстер, следуя с боку у Павла Петровича, несколько выдавшись вперед, читал имена стоявших по порядку, как солдаты стоят по ранжиру во фронте. Павел Петрович одним, во изъявление высочайшаго всемилостивейшаго благоволения, при услышании имен их, соизволял улыбаться; услышав наименование других, благоволил всемилостивейше отвращать от них высочайшие взоры свои. Разговора ни с кем не вел....

Относительно дел, не токмо с государем, да и с министром, с 1797 года по 1800 г. разговора не существовало.

"Извольте подать докладную записку" — был общий ответ министров на все словесные доклады.

Век бюрократии! Докладная записка не бывала обыкновенно прочтена министром (1796—1800 гг.), но препровождалась по принадлежности для соображения, извлечения и составления докладной записки г. министру в департамент. Директор департамента, получив докладную записку губернатора, или отношение генерал-губернатора, поданный министру, передавал ее по принадлежности и разделению предметов начальнику отделения. Начальник отделения сдавал докладную записку начальнику стола. Здесъ первоначально начиналось прочтение и обсуждение докладной записки или отношения. И всегда, а не иногда, начальник стола, т. е. повытчик, знал прежде, полнее, яснее и основательнее о чем представлено у отделения начальника, директора и министра, который, т. е. министр, по распределению производства дел никогда и ни о каком деле полнаго, яснаго и основательнаго понятия иметь не мог (1796-1800 гг.). Все искусство столоначальника заключалось в том, чтобы сделать сокращенное из записки извлечение.

Превосходство начальника отделения состояло в том, чтобы из сокращеннаго извлечения, извлеченнаго столоначальником, извлечь сокращенную эссенцию.

Вся гениальность директора департамента ознаменовывалась тем, чтобы из сокращенной эссенции вытянуть квинт-эссенцию, т. е. описанныя на 20-ти листах обстоятельства превратить в 5—6 строчек. В сем кратком извлечении представлялась записка г. министру и от него препровождалась к статс-секретарю, для поднесения на высочайшее благоусмотрение государя (1796—1800  гг.).

Таким образом Голиаф превращался в пигмея, нередко в таракашку или, лучше сказать, в постепенных сокращениях и извлечениях так бывало далеко отойдут, уклонятся от настоящаго существа дела, изложеннаго в докладной записке губернатора или отношении генер.-губернатора, что, наконец, по утверждении высочайшею волею поднесеннаго доклада, не знают как его привести в исполнение.

Это (в старину) часто и весьма часто совершалось (1796—1801  гг.).

В виду этого губернаторы испрашивали высочайшее соизволение всемилостивейше дозволить им сохранить ношение военнаго мундира, оставаясь в чине гражданском; единственно по тому уважению, что, будучи облеченным в хитон, или однорядок военный, гражданский губернатор, прибывший в Петербург, имел право, по военному одеянию, явиться на вахт-парад и иметь счастие быть представленным комендантом испросить высокомонаршее соизволение на аудиенцию, всеподданнейше доложить о чем нужно, получить высочайшее соизволение и утверждение, и нередко (1796—1800 гг.) выходил молодец из кабинета с декорациею чрез плечо, в то время как министр внутренних дел едва успевал узнать о прибытии его превосходительства в столицу.

XLVIII.

Тутолмин прибыл в Петербург  под  вечер в среду.

В 6 часов утра на другой день, т. е. в четверг, был уже во дворце. Камердинер доложил императрице:

— Олонецкий и архангельский генерал-губернатор Тутолмин.

Государыня повелела, сказав:  „проси".

Входит Тутолмин в кабинет, держа огромный пакет доноса Державина в руке.

Государыня пожаловала Тутолмину поцеловать руку и с видом безпокойства изволила спросить его:

—   „Это что у вас, Тимофей Иванович?" показывая на куверт.

—  Всемилостивейшая государыня, гражданский олонецкий губернатор, Державин, в минуту   отъезда   моего  из   Олонца, вверил   мне всеподданнейше иметь  счастие  поднесть  вашему величеству.

—  Да что такое?

—   Донос на меня, государыня.

Императрица, с видом хладнокровнаго негодования соизволив принять куверт, сказала:

—  Прочту. Садись, Тимофей Иванович.

И начала с ним говорить о губерниях, управлению его вверенных.

По долгом трех-часном беседовании соизволила Тутолмина уволить, без повеления явиться к обеденному столу.

Тутолмин откланялся, вышел с сокрушенным сердцем, почитая уже себя в опале, и спешил уехать из дворца как можно скорее, не заходя даже на поклонение к генерал-адъютанту, как все то делали....

В 10 часов вечера является к Тутолмину гоф-фурьер от государыни с приглашением явиться завтра к императрице в 6-м часу утра.

Екатерина, вставши с постели утром, всегда сама разводила в камине огонь и сама приготовляла себе кофе.

В 5 часов утра, в пятницу, Тутолмин стоял уже пред дверью кабинета Екатерины. Чрез 10 или 15 минут камердинер, вышедший от императрицы, поклонившись пренизко Тутолмину, с почтением доложил ему:

—   „Государыня императрица изволит  ожидать вас,   ваше высокопревосходительство", и отворил в кабинет дверь.

Тутолмин вошел; государыня занималась варением кофе, подкладывая под кофейник изорванные куски бумаги и, обратясь к Тутолмину, изволила сказать:

—   Тимофей  Иванович,  садись-ка  здесь   поближе,   мне с тобою кое   о чем   потолковать  надобно,   ты, ведь, не боишься камелька: я чаю, у вас  в  Олонце огонь в чести,—холодно бывает.

Тутолмин, удивленный столь милостивейшим приветствием, спешил повиноваться велению монархини, не ожидая быть еще более и милостивейше ободренным.

Когда он уселся, государыня, продолжая подкладывать рваные листы под кофейник, изволила сказать ему:

—  Спасибо тебе, Тимофей Иванович, ты мне вчера привез прекрасную подтопку, смотри, как  мой  кофе хорошо и скоро варится.  Это вчерашний куверт.

Тутолмин вскочил с кресел, хотел было начать говорить; государыня, протянув ему руку, чтобы поцеловал, изволила сказать:

—  Садись, садись, Тимофей Иванович, что нам толковать о глупостях, поговорим о деле.

В это время, во исполнение высочайшаго ея величества повеления, правительствующий сенат занимался составлением правил о учреждении во всей империи запасных хлебных магазинов. Три месяца продолжались в правительствующем жаркия прения; неоднократно были государыне представлены проэкты как учредить магазейны. Императрица, находя их неполными, цели учреждения неудовлетворительными, с бытом и состоянием народа несообразными, изволила, с замечаниями своими, проэкты обращать правительствующему сенату, повелевая пересмотреть их, вновь обдумать, сообразить и тогда ей представить.

Императрица, объяснив Тутолмину   высочайшее свое намерение учредить запасные сельские хлебные магазины во всей империи, соизволила, как бы в шутку, примолвить:

—  Тим. Иванович, по праву звания твоего генер.-губернатора, ты присутствуешь в сенате; прошу  тебя,  ознакомь  себя с тем, что мой сенат о сем сочинил и, отдохнув от дороги, заверни к ним, потолкуй,—что-то дело у нас на лад нейдет.

—  Всемилостивейшая   государыня,   если вашему величеству будет благоугодно мне дозволить сегодня быть в сенате,—сегодня пятница, общее собрание.

—  Да ты еще не знаком с делом, сказала государыня. Тутолмин. Всемилостивейшая государыня!  Мудрыя изречения вашего величества обильно вразумили меня. Дозвольте, государыня.

—   Коли хочешь и можешь,—с Богом! и коли в собрании не устанешь, так приезжай  обедать; а коли устанешь, прошу себя не неволить. Ты, во все время твоего пребывания у нас— мой гость; обедай всегда у меня.

Пожаловала поцеловать ему  свою  руку.  Тутолмин  откланялся и поспешил в сенат.

Государыня беседовала с ним с 6-го часа до 10 часов.

Тутолмин от государыни прямо отправился в сенат, где долго толковали, много кричали, но дело на лад не шло. Появление Тутолмина произвело в заседавших удивление; не всем было еще известно, что он прибыл в Петербург. Тимофей Иванович, раскланявшись с присутствующими, объявил им волю государыни о том, что ея величеству благоугодно, чтобы он принял участие в совещаниях правительствующаго сената касательно постановления об учреждении запасных хлебных магазинов. Почитавшие себя знатоками, доками, сенаторы, как, например, ныне (1834 г.) думают о себе кн. Гагарин, Озеров (?), Тучков, П..., и еще некоторые, хотя ничего не знают и только кричат и, по самолюбию своему, дела решают самонесправедливейшим (?) образом, ибо из всех дел, за спорами их, поступивших в общее собрание, ни одного дела не видали еще, получившаго решение свое, на основании данных нынешними доками голосов, следовательно, господа по пристрастию или от премудрости своей благоволили дичь пороть! Точно такие же и в царствование Екатерины водились молодцы! Они-то, преимущественно, и выпялили глаза на Тутолмина и, оскорбляясь тем, что государыня соизволила прислать его, как бы для вразумления, для руководства им, готовились, так сказать, осмеять его, поставить в затруднение, довесть до того, чтобы он не знал-что сказать.

Тутолмин, заняв место свое по старшинству и не дав еще времени присутствовавшим, как говорится, образумиться, встав с места своего, предложил собранию—„не благоугодно-ли будет выслушать его мнение о том, каким образом предполагает он было-бы возможно и удобно учредить запасные хлебные магазины и как мнение его, соответственно предмету и многих совокупных с оным обстоятельств, должно быть пространно, то просит собрание дозволить ему изложить его письменно".

Все были согласны и спрашивали Тутолмина, когда же его высокопревосходительство заблагоразсуждает представить мнение свое? что они, соображаясь высочайшей воли государыни императрицы как можно скорее привесть дело сиe к окончанию, готовы нарочито собраться для выслушания его мнения.

Тимофей Иванович, оставив место свое и подойдя к аналою, за которым стоял протоколист, попросил собрание, чтобы приказано было протоколисту писать то, что он будет говорить.

Приняли — согласились.

Четыре и пять часов писал протоколист под диктовку Тутолмина, писал не один, а переменилось три или четыре писца; Тимофею Ивановичу семь или восемь стаканов воды подали; сенаторы, заседавшие, проклинали минуту, в которую изъявили согласие выслушать его мнение!—им нестерпимо есть хотелось, многие просидели жирный заказной обед, другие манкировали на биржу, по согласию, приехать устриц есть, иные, ах! иные были вне себя, забывали благопристойность, говорили и громко говорили много неприятнаго на счет Тутолмина,—да как было и не говорить, не сетовать! он был (Тутолмин) причиною, что они обманули любовниц своих, не явились в час, назначенный на месте условленном, думали, ах! что-то нам будет от милых и пр., и пр. В продолжение разнородных негодований полнаго общаго собрания правительствующаго сената, Тутолмин диктовал, а протоколист писал, и когда окончил и, обращаясь к собранию, спросил: „не благоугодно-ли будет приказать прочесть? может быть, нужно будет сделать изменения, что он, по краткости времени на соображение, что-либо опустил; что, вероятно, почтеннейшие члены высшаго правительственнаго государственнаго трибунала (слова Тутолмина) знают многия обстоятельства по опытам и мудрому созерцанию, которыя будут несовместны и неудобоисполнительны по предположению его?"

— „Нет! Нет!" все единоустно вымолвили: „хорошо, прекрасно, все удобно, все возможно, переписать и всеподданнейше представить на высочайшее благоусмотрение всемилостивейшей государыни императрицы".

Нарышкин, верно Л. Алекс., отец А. Львов., известнный шутник, кричал во все горло, что его впредь в общее собрание и калачем не заманят! что горшок с грибками молодыми, которые он сам купил и особенно сам с кухмистером своим занимался целое утро, как их приготовить, пропал для него, может быть, навсегда! „Бог ведает, долго-ли еще проживу, попадутся ли мне еще в жизни такие же молодые грибки! будет-ли у меня такой же страстный аппетит на грибы, как теперь!" говорил Нарышкин и, в заключение, сказал, что упадет к священным стопам матушки-государыни и будет просить, чтобы всемилостивейше приказала не присутствовать ему в сенате, не допустила бы его умереть преждевременно голодною смертию!

Умники-сенаторы или, по крайней мере, так сами о себе думавшие, соглашались, без прочтения и разсуждения, надиктованное Тутолминым представить государыне в чаянии того, что много встретится противоречий в сочинении его проекта, составленнаго, как они видели и слышали, без всякаго к тому приуготовления; ласкали себя надеждою, что проект Тутолмина, подобно как и их проекты, бывшие императрице представленными, будет возвращен в сенат на разсмотрение и соображение их,—и благовременно уже лакомили себя тем, что они Тутолмина при сем благоприятном для них случае, как говорится, в лоск положат. Сверх сего—тайно, не сообщая друг другу, содрагаясь внутренне в самом себе, не один из них кичился самолюбием в том, что самолюбие ея величества будет уколото и что неприятности этой государыня сама виновница.

Государыня садилась за обеденный стол обыкновенно в час пополудни. Спросила, перед выходом в столовую, камердинера: „Тут-ли Тимофей Иванович?" На ответ—нет,— государыня приказала послать курьера узнать здоров ли он, и изволила сказать: „подождем садиться за обед".

Чрез 10 минут доложили государыне, что Тутолмин в сенате, стоит у аналоя и диктует. „Помоги ему Бог!" сказала Екатерина и вышла в столовую к обеду.

Переписали проект прямыми литерами полу-уставом, — Екатерина любила этот почерк и другаго не читала или читала неохотно. В сем случае все было придумано, чтобы заставить ее прочитать сочинение Тутолмина, чтобы показать ей, что и она в людях ошибается, как и все прочие люди.

Так созерцавшие не ошиблись: государыня изволила читать и перечитывать проект ровно две недели одна, не отдавая, не показывая его никому, даже фавориту было неизвестно того, что государыне благоугодно относительно проекта. Государыня приказала принесть из библиотеки к себе карту всей Империи, подать словарь Чулкова о внутренней в России торговле, в котором были подробно описаны все ярмарки, торги в городах, селах и деревнях, с полным объяснением где что делается, родится, как, куда и в какое время года произведению бывает сбыт, показаны разстояния,—лучшее историческое своего времени сочинение, едва ли в чем уступит сочинениям сего рода, в настоящее время (1834 г.) написанным. Чулков был придворный актер, потом служил в сенате и был обер-секретарем.

Чрез две недели проект Тутолмина был от государыни прислан в полное собрание правительствующаго сената с собственноручною ея величества надписью: „Быть по сему".

В тот же день, если не ошибаюсь, Тутолмину от государыни прислан был орден св. Равноапостольнаго Владимира 1-й степени.

Подумав  о   сем   событии,   невольно   приходит  в мысль:

если-бы ныне благоугодно было государю императору (Николаю Павловичу) созвать генерал-губернаторов своих, как-то: петербургскаго— Ессена, московскаго — кн. Голицына, мало-российскаго—кн. Волконскаго-Репнина, белорусскаго — кн. Хованскаго, виленскаго — кн. Долгорукова, волынскаго и подольскаго — Левашова, новороссийскаго — гр. Воронцова, грузинскаго — Розена, оренбургскаго—Перовскаго и высочайше повелеть им написать о чем-либо предположение, но написать самим, без посредничества правителей их канцелярий. То-то было бы пресловутое сочинение!!!, которое, читая не две недели, а шесть месяцев, верно не было бы возможно понять о чем писано!

Я не упомянул о финляндском генерал-губернаторе, кн. Меншикове, потому он в состоянии написать сам дельное так, как между министров Блудов.

У нас три фельдмаршала: граф Витгенштейн, граф Сакен, князь-граф Паскевич Эриванский - Забалканский и Варшавский,—и все трое грамоты не знают.

(1834 г ).

XLIX

Молодой двор и ближние люди Екатерины II. — Великая княгиня Наталия Алексеевна.—Граф Андрей Кир. Разумовский.—Ник. Ив. Салтыков.—Великие князья Александр и Константин Павловичи.—Актер Федор Григорьевич Волков.—А.В. Храповицкий.—Безбородко.— Князь А. А. Вяземский и его повытчики: Васильев, Алексеев, Трощинский и Хвостов.—Граф Брюс и Никита Иванович Рылеев.

Известно, что мать (Екатерина II) не любила сына, сын не был расположен к матери,—событие противу закона природы. Сколь бы в детях недостатки ощутительны, погрешности значительны ни были, родители всегда готовы скрыть их, готовы с пожертвованием собственных выгод и уважения обратить на себя все неприятности, неудобства, всю неловкость и погрешности, чтобы отклонить худыя последствия от произведенных ими на свет. Мне скажут: были и есть примеры таким событиям, что родители не могли терпеть детей, а дети—родителей. Достойно сожаления, что должно в том согласиться и допустить изъятие в законн самой природы. Скорее это случиться может между отца и сына; сомнение, часто происходящее без всякаго основания и доказательства, может родить в отце недоброжелательство к тому, в ком он должен видеть перваго, лучшаго себе друга, видеть самого себя. Но как предполагать возможность нерасположения в матери к рожденному ею? Сомнению здесь нет места.

Екатерина считала тот день потерянным в жизни своей, когда она была обязана, по этикету   двора или по каким-либо иным  обстоятельствам, видеть своего сына.   Царедворцы  в это время старались, под разными предлогами,  уклоняться, не быть присутствующими  соглядатаями  неприятной  и  затруднительной для самих себя сцены. Они не умели определить пределов  уважению,  которыми были  обязаны наследнику трона. Искренняя преданность и достодолжное почтение, ему оказанныя, могли произвесть у императрицы неприятныя для них последствия. Вынужденная  покорность, холодная   и  натянутая   учтивость уверяли царедворцев в припамятовании в свое время от наследника,   будущаго их повелителя. Деловые люди, кабинет-министры и пр. отлагали до другаго дня доклады; комнатные   люди,   ежеминутно   государыню   окружавшие, ожидали изъявления со стороны ея неудовольствия,   видев в ней худое расположение нрава (Об этом нерасположении Екатерины к в кн. Павлу Петровичу с малых еще лет его собрано много фактов в книге Д. Ф. Кобеко: ,Великий князь Павел Петрович".         Ред.).

Императрица упрекала (себя) в совести своей, что она заняла по праву принадлежавшей ея сыну трон; известно, что, при восшествии своем на царство, в манифесте было объявлено (?), что она будет править государством до совершеннолетия наследника; до 1796 года Павлу совершились три совершеннолетия  и рожденныя от него дети достигли совершеннолетия и были уже двое женаты; однако-же она и не помышляла о возвращении ему принадлежащего  наследия.   Павел,   при восшествии своем на царство,   повелел манифест Екатерины   о восшествии  ея   на трон, в котором были изложены подробно все поступки Петра III,   вырезать   из всех актов  и законных книг, отобрать у кого печатные или письменные находились и истребить. Екатерина пренебрегала и привыкла презирать мнение всех и каждаго; но не могло того быть, чтобы она могла подавить чувство внутреннее, обличающее всякую несправедливость.

L.

Расчеты выгод, связей, гордости, богатства—и в частном быту гражданской жизни все подчинили себе во власть! А у сильных на земле другаго понятия не существует,—все чувства души подавлены славолюбием. Сии правила сильных мира сего суть причиною, что они соединяли в XVIII веке детей своих, не обращая ни малейшаго внимания на взаимную склонность и влечение соединяемых неразрывными узами брака на всю их жизнь! Мы видим большею частию прелестную, добродетельную девицу, по разсчетам отданную в супруги человеку ей немилому. Такова была в XVIII в. участь девиц, дочерей больших и малых властителей на земном шаре, их вельмож и богатых людей. Любовь, искренняя дружба могут существовать между людьми равнаго состояния относительно их происхождения и достояния. Но что за ермолафия! Я хотел говорить, что знаю по преданиям о великой княгине Наталье Алексеевне, первой супруге в. кн. Павла Петровича, и вздумал умничать. Мое-ли это дело? Скажем, что знаем.

Великая княгиня Наталья Алексеевна, рожденная принцесса дома князей Дармштадтских, привезена, по назначению и приказанию великой Екатерины, в Петербург. Екатерине не только князек дармштадтский, да король Фридрих II, герой и философ, был всегда покорный и готовый слуга к исполнению велений ея величества,—тогда было не наше (1834 г.) время! Кто знал, т. е. видал хотя издалека Павла Петровича, для того весьма будет понятно и вероятно, что принцесса Наталья Алексеевна едва-ли могла сочетаться с ним в брак по любви.

Наталья Алексеевна была хитрая, тонкаго, проницательнаго ума, вспыльчиваго, настойчиваго нрава женщина.

Неожиданное назначение камергера, графа Андрея Кирилловича Разумовскаго послом в Лондон, было для всех деловых и бездельных царедворцев неразрешимою задачею.

Екатерина  проникла  зарождавшуюся благосклонность великой княгини к А. Е. Разумовскому и отправила его послом в Англию (Об этом эпизоде в хронике фамилий Разумовских смотри подробности в известном сочинении П. А. Васильчикова: „Семейство Разумовских".        Ред.)

Между тем, великая княгиня заболела и здравие ея высочества вообще приметно начало слабить. Велики князь Павел Петрович был страстно влюблен в супругу свою. Когда последовала кончина великой княгини, Екатерина ту-же минуту приказала принесть к ней шкатулку вел. княгини, в которой хранились письма, и запечатала ее.

Скорбь вел. князя о потере супруги всех заставила страшиться собственно за его здоровье; все средства и попытки развлечь вел. князя были тщетны. Он был погружен в мрачное уныние духом. Екатерина решилась излечить сына, открыла шкатулку, вынула переписку вел. княгини и отдала ее великому князю. Открытие это произвело в вел. князе, что производит кризис в горячке. Он вспыхнул как порох,—взрыв произвел над ним благотворное действие, не причинив никому вреда.

Разумовский во все время царствования Екатерины пользовался милостями и доверенностию ея величества.

Кончина государыни застала Разумовскаго послом в Bене; на место его был немедленно назначен другой, если не ошибаюсь, Штакельберг, но гр. А. К. Разумовский не возвращался в Россию, в продолжение всего царствования императора Павла,—и благоразумно сделал.

LI.

Николай Иванович Салтыков, пристав у великих князей Александра и Константина, детей Павла, внуков Екатерины, малый ростом, сухой как мумия, ханжа, суеверный и хитрый как змий, прельстивший прародительницу Еву, был всегда употребляем Екатериною как посредник, переносчик, передатель ея воли, повелений—Павлу, и вместе был искуснейшим приспособителем того, чтобы мать и сын имели друг с другом как можно реже свидания. Салтыков находился между двух огней, но ни тот, ни другой не жгли его. Он был любим Екатериною и имел ея доверенность; его любил Павел, слушал его советы и следовал им. Салтыков был хитрое создание, тонкаго, пронырливаго ума, со скаредною, гнусною наружностию.

Когда Павел, по свидании с матерью, уезжал в резиденции свои, Павловское или Гатчино, императрица всегда говаривала: „ну, слава Богу, гора свалила с плеч!"

Это я знаю от комнатных ближних людей, при ней всегда находившихся.

Известно всем, что императрица не дозволяла Павлу ни одного из детей своих иметь при себе......

Павел и супруга его, Мария Феодоровна, в отношении к детям своим находились в таком же состоянии, как садовник к ананасу.

С большим принуждением, да и то весьма редко, в течении года два—три раза, дозволяла Екатерина внучатам своим, детям Павла, ехать к родителям повидаться. Назначала часы времени сколько им дозволяла провесть в Павловске или Гатчине. У родителей хитрая лисица, Салтыков, сопровождавший всюду великих князей, как тень, был строгий и вернейший исполнитель велений императрицы; не дозволял великим князьям минуты оставаться долее назначеннаго бабушкою времени на посещение; не дозволял видеться и беседовать князьям с родителями, как детям, но, по этикету двора, в парадных комнатах, в присутствии всех, составлявших двор наследника.

Родители детей, дети родителей не дозволяли себе, может быть—не смели прижать к сердцу друг друга, говорить со всею откровенностию души, по чувствам сердца, забыть на минуту ненавистный, мучительный, противуестественный устав этикета двора! Отец и мать, говоря с детьми, употребляли титул „ваше высочество"; дети отвечали тем-же, и свидание родителей с детьми было более вынужденным до уставу этикета; жеманным, холодным визитом, более походило на посещение великими князьями кого-либо из бояр, вельмож Екатерины, однако-же немного императрицею любимых и уважаемых.

Старший сын, Александр, должен был весть великую княгиню, мать свою, не оставляя шляпы, к столу; Константин вел кого-либо из дам придворных, и редко кого-либо другую,—как фрейлину Катерину Ивановну Нелидову.

При отъезде великих князей, родители были обязаны провожать детей до передней комнаты....

Как объяснить следующия слова Екатерины, публично ею на бале сказанныя. Она страстно любила внука своего, Александра; великий князь Александр танцовал в это время. Окружавшие ее дамы и кавалеры наперерыв, кто как умел, превозносили всякий шаг, каждое движение тела, каждое па великаго князя похвалами, хотя Александр Павлович не отличался грацией, и в искусстве танцев от Пика, танцовальнаго своего учителя, стоял, конечно, не ближе как Пекин от Петербурга. Государыня на похвалы, вокруг нея звучавшия, вздохнув, изволила отозваться:

— „Он хорош, мил как ангел! да прост как мать!"

Непростительная, укорительнейшая неосторожность, несоображение того, какия гибельныя следствия могли иметь сказанныя слова ею для великаго князя Александра Павловича, котораго она предназначила в самодержцы обширнейшаго царства своего.

Человек, приобвыкший думать и размышлять, следя события и происшествия, последовавшия со дня воцарения Александра до эпохи одоления им Наполеона, по строгому обзору и зрелому обсуждению увидит сколь много бедственнаго для России, противодействующаго Александру, посеяли произнесенныя слова повелительницею Севера, в минуту забывчивости, в изъявлении (несправедливаго) неблаговоления ея к великой княгине Марии Феодоровне, с которою, конечно, не могла Екатерина гармонировать, как свет с тьмою не могут быть в соединении. Но вымолвленное слово, как птичка, высвободившаяся из западни, назад не воротится.

LII.

При всех дворах, всюду, на одну умную голову в XVIII считали сотни по три пустых глупых голов, которыя (разумею эти последния головы) находились в числе царедворцев не по уму и достоинствам, но по рождению, связям родства, богатству. Везде видели в XVIII веке при дворах людей, одетых в золотые кафтаны, обвешанных орденами, которые, будучи без связей родства, титула сиятельства, богатства, были бы неспособны глину мять на горшки; при дворе же (в старину) едва ли было когда либо возможным найти одну умную голову между тысячею голов природных князей, графов, знатных бояр и богачей. Во времена княжений работали умом, действовали дьяки, окольничьи, незнатнаго происхождения, не княжеские детки. Адашев, при Иоанне, был постельничий—должность, в которую определяли большею частию бедных сирот дворянских. При Алексее Михайловиче окольничий его, Овчина, правая рука государева, был не из рода княжескаго. При Петре—Меншиков из блинников; Румянцев — из рядовых солдат; Бороздин — из писарей военной канцелярии; Остерман—сын пастора и т. п.

При Екатерине первый секретный, немногим известный, деловой человек был актер Федор Волков, может быть первый основатель всего величия императрицы. Он, во время переворота при восшествии ея на трон, действовал умом; прочие, как-то: главные, Орловы, кн. Барятинский, Теплов—действовали физическою силою, в случае надобности, и горлом привлекая других в общий заговор.

Екатерина, воцарившись, предложила Фед. Григ. Волкову быть кабинет-министром ея, возлагала на него орден Св. Андрея Первозваннаго. Волков от всего отказался и просил государыню обезпечить его жизнь в том, чтобы ему не нужно было заботиться об обеде, одежде, о найме квартиры, когда нужно, чтобы давали ему экипаж. Государыня повелела нанять Волкову дом, снабжать его бельем и платьем, как он прикажет, отпускать ему кушанье, вина и все прочия к тому принадлежности от двора, с ея кухни, и точно все такое, что подают на стол ея величеству; экипаж, какой ему заблагоразсудится потребовать.

Волков, по восшествии ея на трон, жил не долго; всегда имел он доступ в кабинет к государыне без доклада; никогда более не приказывал подавать обеда себе, как на три человека: у него было два друга, с которыми почти всякий день обедал. Редко требовал для себя экипаж и не чаще бирал, и не иначе, как из собственных рук императрицы, и никогда более 10 империалов.

Потом мы видим при ней гениальнаго Александра Васильевича Храповицкаго, который любил жить, был усердный поклонник Амфитриды и обильно возливал жертвы Бахусу.

Храповицкий, чтобы явиться к государыне по приказанию в 6 часов, нередко отворял из левой руки по две и по три чашки крови. Представ пред государыню, читал ей весь доклад наизусть по белым, ненаписанным листам.

Государыня однажды неожиданно приказала Храповицкому, державшему в руках листы белой бумаги и читавшему, без запинки, как написанное, подать себе докладную записку, не мало не подозревая его в обмане. Храповиций, побелевший как бывшая в руках его бумага, упал на колени пред Екатериною и, рыдая, сказал ей:

— „Помилуй, государыня, виноват, не достоин милосердия твоего, я обманул тебя, матушка государыня!" подавая ея величеству листы белой бумаги.

Государыня, взглянув на бумагу, хотела показать суровое, гневное лице, но невольно улыбнулась и спросила:

—  Что это значит, Александр Васильевич?

Bcе близкие Екатерине знали, что искреннее признание в преступлении и пересказанное ей от слова до слова получало всегда всемилостивейшее прощение, с поучением, в котором Екатерина высчитывала все худыя последствия поступка и заключала словами:

—  Ну, Бог простит, да чтобы впередъ не случалось. Храповицкий, зная нрав государыни, начал пересказывать:

—   У Елагина, на острову,  всю ночь  пропили,   матушка государыня. Я и по утру был еще пьян, и чтобы отрезвиться, три чашки крови выпустил; доклад вашему величеству составил дорогою в коляске,  когда  везли меня с острова, и эти листы бумаги взял у камердинера вашего величества.

Государыня, прочитав ему наставление, изволила сказать:

—   Ну, Бог проститъ, да поди-же, вели написать доклад. Храповицкий: Государыня!  дозвольте написать мне его в присутствие вашего величества; в канцелярии, матушка государыня, догадаются, что я имел дерзновение вас обмануть, всемилостивейшая!

—  Спасибо, Храповицкий, сказала  государыня, я  вижу, ты предан мне, садись и пиши.

Видим глубокомысленнаго, дальновиднаго Безбородко. Он был сын или внук малороссийскаго казака, soit disant noble. Попал как-то в Киевопечерско-лаврскую академию, из которой поступил, но только не прямо, в канцелярию фельдмаршала графа П. А. Румянцева-Задунайскаго, командовавшаго армиею, находившеюся тогда в Молдавии противу турок. Граф Румянцев-Задунайский, мудрый и храбрый полководец, мудрый и проницательный начальник, скоро умел и узнать Безбородко и отличить его. По окончании войны и заключении знаменитаго мира при Кайнарджи, Задунайский по возвращении в Петербург, увенчанный лаврами, имел счастие представить императрице двух полковников, отлично во все время войны при нем служивших: Завадовскаго и Безбородко.

Завадовский   был мущина  большаго   роста,   прекрасный собой и крепкаго сложения. Екатерина дала ему место и высокое положение при дворе.

Безбородко был уродлив собою: толстое, глупое лицо, большия отвислыя губы, безобразное жирное туловище не обратили внимания ея величества.

Государыня, подумав несколько, изволила спросить Безбородко:

—  Ты учился где-нибудь?

—  В киевской академии, ваше императорское  величество, отвечал Безбородко.

—  Там учат хорошо.   Вас я помещаю в иностранную коллегию, займитесь делами, я уверена,   вы скоро ознакомитесь с ними.

Безбородко зарылся в архиве коллегии иностранных дел, перечитал все трактаты, какие существовали, и зная хорошо латинский язык, выучил французский и чрез год был из всех служащих в коллегии один, знавший дела лучше всех, и все, так сказать, знал на память. Он неоднократно удивлял императрицу памятью своею, отвечая на вопросы ея величества и цитуя год, месяц, число и место, где что было сделано, указывая даже цифры листа или страницы, на которых было написано или напечатано то, что он пересказывал.

Скажут, что и при Екатерине видали людей с свинцовыми головами, на важных государственных местах, наприм., генерал-прокурор князь Вяземский, от котораго, по тогдашней организации управления империи, все зависело.

Согласен, все знали, что Вяземский был человек с осиновым разсудком. По каким уважениям,  по каким разсчетам Екатерина держала Вяземскаго на столь важном посте в государстве—угадать и объяснить трудно, скажу—решительно невозможно; но у Вяземскаго в канцелярии  были четыре  повытчика: Васильев, бывший в царствование Александра Павловича   министром  финансов;  Алексеев,   впоследствии сенатор; Трощинский, бывший   при  Александре  I  министром юстиции, и гениальный, с быстрым умом, как лет сокола— Хвостов, управлявший   государственным  заемным  банком, которых нередко государыня приказывала Храповицкому или Безбородке призывать к ним и, по повелению ея, поучить, т. е. побранить и с угрозами, когда она находила что-либо в докладах Вяземскаго неосновательное, несообразное с целию благоустройства; государыня выслушивала и словесные доклады Вяземскаго, но всегда изволила приказывать ему:

— Князь Александр Андреевич, вели это написать, да подай мне.

Императрица знала, что Вяземский не мог сам ничего написать и что будет написано повытчиками и будет написано дельно.

LIII.

Не один князь Вяземский, а многие, в царствование ея, твердо-головые люди занимали важныя места, как-то: граф Брюс, генерал-губернатор с.-петербургский; Рылеев, обер-полициймейстер в Петербурге, оба известные превыспреннейшею глупостию своею.

Много разсказывали анекдотов об остроумии Брюса и Рылеева.

Государыня изволила приказать Брюсу разведать, чем занимается недавно приехавший из Парижа француз, и назвала фамилию приехавшаго француза.

Брюс передал повеление государыни к исполнению обер-полициймейстеру Рылееву, но забыл сказанную ему императрицею фамилию прибывшаго. Оба стали в пень. Что делать? Брюс не хотел сознаться пред государынею, что забыл как называется француз, боялся высочайшаго поучения, которое он имел счастие почти ежедневно выслушивать из высочайших уст. Наконец, по зрелом созерцании, Брюс и Рылеев определили: отыскать последнеприбывшаго в Петербург француза, который, вероятно, должен быть тот самый, о котором императрица соизволила повелеть. Оба думали, ухитрились, ладно выпутались, поучения избавились. Рылеев, на беду рода французскаго, лепетал кое-как по французски, понимал, как говорится, через два в третий. Выходя из кабинета Брюса, Рылеев был весь погружен в созерцаниях, как бы скоpеe отыскать новоприехавшаго француза.

Надобно объяснить побудительную причину, заставлявшую Брюса и Рылеева столь много заботиться о сыске (француза) по повелению Екатерины.

В обществе и даже в народе была тогда молва, что якобинцы и франмассоны, соединясь, умыслили отравить государыню ядом, не надеясь и предполагая совершенную невозможность истребить повелительницу севера каким-либо оружием. Справедлива-ли была молва эта, или нарочито агентами разглашенная, но как-бы то ни было, молва не в одном Петербурге существовала, она распространилась по всей России и в самых отдаленнейших местах от столицы, в беседах, на торгах, словом во всех собраниях передавали ее друг другу и не шопотом,—вслух, с присовокуплением выражений, свойственных образованию и степени понятия того круга людей, который разсуждал о злоумышлении якобинцев и массонов.

В лучшем обществе называли соединение якобинцев с франмассонами, присоединяя к ним мартинистов,—шайкою крамольников, кровожаждущими извергами, разрушителями власти, вольнодумцами.

Народ не знал ничего о якобинцах и толковал о дьявольском навождении фармасонов и мартынов. Mногие из народа были совершенно в том уверены, что фармасоны и мартыны все с хвостиками.

Не только где-либо в губерниях, в городах уездных, нет, - в Москве, древней столице государства русскаго, где люди всех сословий были уже тогда более прочих образованы, нередко были видимы презабавныя сцены, преимущественно в кругу купечествующаго сословия, беседовавшаго и обращавшагося тогда еще более с монахами и попами. Свадьба, крестины, именинный пир без попа, поминовение усопших без монаха совершены быть не могли. На сих торжествах происходили сцены неимоверныя. Пьяные поп или монах, обнимаясь дружески за стопою бархатнаго пива (с вином тогда купечество и духовенство не было еще знакомо; бархатное, черное, как вороново крыло, пиво, наливки и взварец из хлебнаго вина с медом, яблоками, грушами, заменяли шампанское и пунш с ромом), проклинали злочестивых фармасонов и мартынов.

Рылеев, пройдя залу, в приемной комнате нашел прекрасно, по моде одетаго человека, распрысканнаго духами, который, как скоро увидел его, спешил приблизиться к нему и, раскланиваясь, шаркая ногами по-камергерски, начал говорить на французском языке.

—  Monseigneur, je viens seulement d'arriver, etc., etc. Рылеев, как скоро только услышал „arrivé", повернулся

и скорыми шагами пошел обратно в кабинет к Брюсу и, еще не успевши отворить совсем дверь, кричал уже:

—  Граф, француза я поддел, он здесь!

Брюс, обрадованный этою вестию, торжествуя, восхищался уже наперед, как он угодит государыне, как ея величество будет благодарить его, кричал в свою очередь Рылееву:

—  Никита Иванович, что время терять, допросим скорее бездельника, злодея. Лучше будет для нас, когда мы всю тайну выведаем, а какая нам в том выгода передать его Шишковскому.

Оба, Брюс и Рылеев, велели приготовить розги, людей призвали, щеголя француза разоблачили и начали пороть розгами, допрашивая его:

—  Qui sont ceux qui l'ont envoyé à Pétersbourg pour empoisonner Sa Majesté l'Impératrice?

Несчастный француз визжал под розгами, вертелся, если только мог вертеться, будучи в руках 6 или 8 сильных исполнителей приказания гр. Брюса, и, наконец, перестал визжать, изнемог. Брюс и Рылеев остановились продолжать пытку, не знали что делать, чтобы открыть тайну. Придумали призвать на совещание правителя канцелярии,—к сожалению, я забыл его имя. Явился правитель канцелярии.

Они, сказав ему причину его призыва, требовали его мнения о том, что им предпринять, чтобы выведать от француза всю истину, для чего он прибыл.

Правитель канцелярии, как благоразумный человек, спросил гр. Брюса:

—  Ваше сиятельство, вы изволили видеть его паспорт, изволили спрашивать, кто он таков?

—  Нет, я ничего не видел и не спрашивал. Никита Иванович (Рылеев) все знает, поговори с ним.

Правитель канцелярии, обратясь к Рылееву:

—  Никита Иванович, да вы как о том знаете, что этот прибывший   француз намерен произвесть  адское злодеяние— отравить государыню?

Рылеев. Да он, братец, сам мне это сказал.

Правитель канцелярии изумился, но,  зная глупость Рылеева и Брюса, спросил еще:

— Да как он вам это сказал?

Рылеев: По французскому, братец; что ты думаешь, не знаю я, что-ли? Он сказал: je viens d'arriver, a ведь государыня и повелела отыскать новоприехавшаго, так кого-же еще отыскивать? Он из приезжих из-за границы самый последний; никто после его еще не приезжал!

Ужаснулся правитель   канцелярии,  но   делать было нечего; обратясь к гр. Брюсу, доложил ему:

— Ваше Сиятельство, неосмотрительность большая, дело должно кончиться   весьма   для   вашего   сиятельства   неблагоприятным образом.

Брюс был дурак, но не злой дурак, боялся последствий сделанной глупости и раскаяние сильно в нем действовало о том, что сам не знал, за что так варварски оскорбил человека, не зная даже, кто он был таков. Просил правителя канцелярии, чтобы он это происшествие поправил, чтобы успокоил изсеченнаго розгами француза.

— Трудно и невозможно, ваше сиятельство, успокоить француза, вы изволили его через-чур обезпокоить.

Брюс: „Сделай дружбу, любезный, постарайся", примолвив обыкновенно   у всех знатных вельмож, начальников, дураков и не дураков, готовое на языке слово, ничего не означающее, без всякаго смысла, всем известное: „как-нибудь",— слово, которое в продолжение многих веков произносили и ныне произносить продолжают, котораго тот, кто в первый раз вымолвил его, не понимал, и до сего времени никто не понимает, все слушают без возражений против безсмыслия и, что еще всего удивительнее, что в России все делают и все делается как-нибудь (писано в 1834 г.).

Пошел правитель канцелярии к изсеченному французу узнать, по крайней мере как-нибудь, кто он таков? Какия были причины приезда его в Россию, и пр., и пр.

Оскорбленный француз, рыдая от боли, нанесенной розгами, поругания и уничижения, не мог ни слова сказать в ответ правителю канцелярии, а сунул ему в руки паспорт свой и три—четыре рекомендательныя письма к гр. Брюсу.

Кто-же он был, столь много обласканный гр. Брюсом и Рылеевым?

Гр. Брюс просил кого-то из прибывших тогда в Париж российских бояр-гастрономов приискать там для него искуснейшаго повара, согласить приехать в Россию к нему, гр. Брюсу, кормить его; chef de cuisine du ministre disgracié, M-r de Vergenne, решился за 6,000 p. с. в год d'aller voir ce pays des barbares, где, как знаем, приняли его vraiment à la barbare.

Двойной оклад договорной цены, т. е. 12,000 рублей, преклонили M-r le chef de cuisine à condition qu'on garde éternellement sur ce qui est arrivé le plus inviolable secret, забыть оскорбление, нанесенное его французской чести, уврачевав на теле его язвы, и остаться у графа Брюса кормить его сиятельство вкусными, французской стряпни, явствами.

Брюс и Рылеев не знали как изъявить благодарность их Медиатору примирения, правителю канцелярии, восхищались благополучным окончанием происшествий; но, как для Брюса, равно для Рылеева, оставалось затруднительнейшим—как доложить о всем случившемся матушке-государыне? а доложить было необходимо должно, — горе будет обоим, если императрице будет о происшествии доложено прежде их донесения.

92—100

[Так в издании. Очевидно, часть страниц изъята, возможно цензурное вмешательство, тем более, что следует красочный рассказ об извечной глупости полиции]

Государыня много и долго изволила поучать Брюса в кабинете; Брюс падал на колени, просил помилования. Но поле обеденнаго стола Екатерина, в том же кабинете, генерал-адъютанту своему (в то время, помнится, в случае был Мамонов), разсказывая происшествие avec le chef de cuisine de Monseigneur de Vergenne, смеялась от всей души.

LIV.—LV.—LVI—LVII.

В 1796 году я своими глазами читал приказ с.-петерб. обер-полиц. Рылеева следующего содержания:

— „Объявить всем хозяевам домов с подпискою, чтобы они заблаговременно, и именно за три дня, извещали полицию, у кого в доме имеет быть пожар".

Вам угодно слушать было разсказ мой, вы благосклонно обитали быть снисходительными ко всем недостаткам повести. Я разсказываю о том, что видел своими глазами, о чем узнал от достовернейших людей и о виденном, и о слышанном; припоминая, разсуждал по прошествии 30 лет, ибо в это время только понемногу под черепом моим начало водворяться разсуждение. Чистосердечно признаюсь вам, что я, крутясь в вихре событий обще с прочими, не имел времени ни думать, ни разсуждать, или я был очень глуп. Умственная способность во мне медленно и с затруднительностью развертывалась, подобно тонкой вощинке, с трудом отстающей в свертке, когда его раскатывают. Я чувствую, что я еще глуп, и довольно глуп, однако-же, скажу без гордости и самолюбия, чувствую, и чувствую то в полной мере, что я ныне гораздо менее глуп, нежели как был 30 лет тому назад.

LVIII.

Я имел случай, будучи инспекторским адъютантом фельдмаршала графа Салтыкова, главнокомандовавшаго в Москве, читать переписку мартинистов, взятую у них во время, бывшаго главнокомандующего в Москве, князя Александра Александровича Прозоровскаго. Читал не один раз, с большим вниманием, и ничего не нашел в переписке мартинистов, чтобы клонилось, располагало умы, вело к предприятию переворота, низвержению самодержавия! Сколько я мог уразуметь, читая писания членов сего общества, мне показалось, что они были все мечтатели, съумасброды, или умные из них кружили головы глупым (Значительная часть этой переписки в 1874 году поступила в собрание бумаг ред. „Русской Старины". Некоторые из секретно вскрытых и перлюстрированных для Екатерины II писем мартинистов были напечатаны в нашем журнале, см. изд. 1874 г., том IX стр. 57—72, 258—276, 465—472: "Русские вольнодумцы в царствование Екатерины II, 1790—1795 гг.".               Ред.)

В числе членов мартинистскаго общества было очень много дураков, много бездельников, небольшой круг чисто честных, добросовестных людей. Первые и последние, т. е. дураки и добросовестные, верили, от всей души и всего помышления, наитиям, вдохновениям, видениям, гласам и золотой бабе. Вторые или средние между ними, т. е. бездельники, смеялись внутренно легковерности одураченных ими и извлекали собственныя выгоды. Впрочем, заключение мое, может быть, ошибочно; может быть я не понимал того, что читал, но скажу, что видел много добраго и полезнаго, обществом мартинистов сделаннаго.

Мартинисты устроили большую и хорошо всеми потребностями снабженную аптеку, которая отпускала бедным людям все, по предписаниям врачей, лекарства безденежно.

Многия полезныя книги для нравственнаго образования попечением мартинистов переложены на русский язык и на иждивение их напечатаны.

Мартинисты раздавали многим пенсии, пропитывали бедныя семейства, помогали ремесленникам.

Неужели это можно назвать преступлением, замыслом о произведении переворота в правлении? Если есть в этом преступление, то каждый грош, поданный протянувшему руку, можно также почесть преступлением. Согласен в том, что правительство признало за благо разрушить общество мартинистов, что в уничтожении общества заключалась государственная польза. Хорошо, да на что же было разрушать все полезныя заведения мартинистов и брать капиталы и имущество их?

Масонския ложи и общество мартинистов существовали долгое время в России, пользовались совершенною свободою и покровительством правительства. Масоны в ложи, мартинисты в беседы собирались не тайком, всем были известны дни собраний их и никто им не препятствовал; почему же вдруг те и другие впали в подозрение у правительства и навлекли себе гонение?

LIX.

Директор Российской академии наук, Катерина Романовна Дашкова,—баба гордая, честолюбивая, искательница славы, исполненная завистию, передавшаяся на сторону Екатерины в заговоре 1762 г. единственно по зависти сестре своей, Елизавете Воронцовой, на которой Петр хотел жениться,—получила от императрицы Екатерины II препоручение напечатать поскорее поднесенную Ея Величеству книгу бывшим придворным актером, а потом Правительствующаго Сената обер-секретарем Михаилом Петровичем Чулковым, под названием „Географический словарь государства Российскаго о внутренней торговле".

Дашкова долго убеждала Чулкова уступить ей составленный им словарь, в намерении поднесть его от имени своего государыне, на что Чулков не согласился.

Прошло три года от числа, в которое Екатерина II Дашковой повелела книгу поскорей напечатать, но трех листов не было еще отпечатано.

Чулков, видев недоброжелательство себе Дашковой, потерял терпение и надежду видеть когда-либо книгу свою напечатанною; взял на два месяца от сената отпуск, приехал в Москву, предложил Николаю Ивановичу Новикову отпечатать книгу его, и чрез шесть недель, возвратясь в Петербург, имел счастие поднесть ея величеству несколько экземпляров словаря.

Государыня милостивейше изволила принять поднесение, пожаловала Чулкову, в знак высочайшаго к нему благоволения, золотую с бриллиантами и наполненную червонцами табакерку, изволила сказать ему:

—  Спасибо, Чулков, мы посмеемся над директором академии.

Приказала камердинеру пригласить тот день кн. Дашкову к обеду.

Перед обедом, когда подавали государыне маленькую рюмку венгерскаго вина и кусок чернаго ржанаго хлеба, императрица, обратясь к княгине Дашковой, изволила спросить ее:

—  A propos,   директор академии,  скоро-ли будет отпечатан словарь Чулкова?

—  Надеюсь, ваше величество, месяцев через шесть иметь счастие представить вашему величеству.

— Захар (камердинер), сказала государыня, подай из кабинета книги, что на столе у меня лежат.

Камердинер принес книги; государыня, взявши 1-й том, подала его Дашковой, сказала:

—  Дарю вас, Катерина Романовна; Новиков   исправнее нас, в шесть недель то напечатал, о чем мы три года хлопочем.

Дашкова посоловела в лице.

Государыня, заметив смущение ея, сказала:

— Княгиня, сердиться не  за что,  мы должны  быть  благодарны Новикову.

Вот истинная причина возникшаго гонения на мартинистов.

Княгиня Е. Р. Дашкова передала весть кн. Прозоровскому о желании своем отмстить Новикову за дерзость; просила князя употребить на то содействие его: по званию и должности Прозоровскаго, он мог много сделать неприятнаго Новикову. Между тем княгиня Дашкова и Прозоровский ломали себе голову, придумывая обвинение Новикову.

При дворе пало подозрение на кондитера француза, что он был подкуплен революционною партиею в Париже отравить ядом императрицу.

Дашкова воспользовалась случаем и наговорила подозрение в соучастии сего злодеяния на мартинистов.

LX.

Шишковский был послан в Москву.

Новиков взят в тайную канцелярию, где Степан Иванович и Чередин общими силами истязали и мучили несчастнаго страдальца, человека благонамереннейшаго и добрейшаго. До восшествия императора Павла на трон, Николай Иванович Новиков сидел в тюрьме в суздальском монастыре; освобожден императором Павлом (из Шлиссельбургской крепости?) и возвратился в Москву изнуренным в здравии и силах.

Кн. Прозоровскому (сиречь) — слово „сиречь" Прозоровский повторял за каждым словом и потому получил прозвание „сиречь",—было поручено разобрать книги отпечатанныя и заготовленные манускрипты к печатанию в типографии Новикова. Князь Александр Александрович избрал к разбору и разсмотрению книг и манускриптов князя Семена Ивановича Жевахова, родом грузина, служившаго тогда в полицейских московских эскадронах подполковником и начальником гусар. Князь Семен Жевахов рубить умел, а читать худо! Грузин придумал кратчайшую цензуру: пригнал подводы, навьючил печатное и письменное на воза, вывез на Воробьевы горы и все там сжег! На другой день, когда Жевахов явился к Прозоровскому с рапортом, князь спросил Жевахова:

—   А, сиречь, князь Семен, начал-ли ты разбирать Новиковскую чертовщину?

Жевахов  говорил  малороссийским   наречием,   отвечал Прозоровскому:

—  Да кому же, ваше сиятельство, я кожу вси кончив.

—  Как, сиречь, кончил?

—  Да навалив вси на возы,  свиз на Воробьевы горы, да и сжиг.

Прозоровский захохотал и сказал Живахову:

—  Сиречь, туда и дорога!  Спасибо, сиречь,  князь Семен, что догадался, сиречь, я и забыл тебе приказать  сжечь   чертовщину.

Каков его сиятельство! И доныне (1827—1834 гг.) еще видим много подобных Прозоровскому!

В царствование императора Александра Павловича было вверено, во время войны с турками, Прозоровскому начальство над 200 тысячною армиею. Князь походил тогда более на движущуюся мумию, нежели на человека; за ним ходили 4 няньки, каждую ночь пеленали его как дитя; поутру растирали щетками и отпаивали мадерой. Таким образом приведенный в чувство скелет-воевода одевался в корсет, державший тело его прямо, и в продолжении дня главнокомандующий таскался на ногах и даже ездил верхом на лошади.

Безак, правитель его канцелярии, Кованько,  начальник госпиталей, игрок, поставщик Шостак делали  что хотели, грабили более, нежели разбойники в лесу.   Более ста тысяч солдат уморили нарочито для того, что гроб в подряде стоил 25 рублей серебром. Сколько  же придет денег за 100 тысяч гробов? А все 100 тысяч умерших солдат в госпитале погребены в одном гробе, то есть один гроб образцовый был в госпитале.

Все злоупотребления в армии Прозоровскаго были известны, но князя Прозоровскаго отозвать от армии не решались, совестясь огорчить генерала, столь долгое время служившаго, и по уважению того, что супруга князя, княгиня Анна Михайловна, имела значителъныя связи.

(1827-1834 гг.)

LXI

Петр Великий.—Елизавета Петровна.—Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.—Мирович.—Князь Борис Куракин.—Вел. князь Павел Петрович и его поездка в Финляндию во время Шведской войны.

Петр Великий, сломив тын, окружавший землю русскую, отворил ворота для жителей других стран света, более, несравненно более нас образовавшихся, приветствовал, просил чужеземцев добро-пожаловать на хлеб-соль русскую, принесть с собою нам ремесла, художества, науки и быт человеческий. До Петра грех будет подумать, чтобы мы, русские, имели право называть себя людьми: мы были до Петра медведи, с тою только разницею, что живущие медведи в лесах— иногда, а русские того времени — завсегда на двух ногах держались и ходили. Сильным потоком хлынули к нам чужеземцы, но, к несчастию нашему, сильный прилив принес с собою много тины, грязи и нечистот всякаго рода! Гениальный Петр, нетерпеливый, — свойство, обыкновенно соврожденное творческой силе человека, — Петр, как Геркулес, взяв дубину в руки, погнал всех, как пастух гонит стадо к ручью на водопой, перенимать все у иностранцев, что они с собою внесли к нам. Кто отставал, упирался, не хотел разстаться со своими привычками, того Петр вразумлял дубиною по бокам! И будучи одарен великим умом, превосходною силою творческою, наделал, от нетерпения и неодолимаго желания поворотить все вдруг, много вреднаго, неосновательнаго, даже глупаго. Смешно почитать образованность в обритом рыле, напудренном парике, в кургузой одежде. Еще страннее пожелать, чтобы все говорили перековерканными на русском языке иностранными словами. Сам он, будучи самодержавный царь всея России, подписывал повеления и указы свои на голландском языке „Petrus".

Но со времени царствования нашего единственнаго Петра,— в жилах его текла кровь русская, чистая, без примеси, — ознакомились мы с Европою, повсюду были послы царские, поверенные в делах, консулы для разбора дел торговых и даже при малых дворах князей германских считали нужным держать повереннаго для отправления дел дипломатических. Хотя Царь Всероссийский с каким нибудь владетельным князьком немецким находится точно в таком же взаимном отношении, как слон с индейским петухом, как бы то ни было, а поверенные в делах тогда находились при всех дворах миниатюрных владетельных князей германских. Правило или порядок этот существовал, если не ошибаюсь, долго еще и в царствование Екатерины II. В начале царствования Елизаветы, при маленьком Ангалт-Цербст княжеском дворе находился дипломатическим поверенным или агентом в делах, тогда молодым человеком, вступившим на поприще службы, знаменитый впоследствии канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Известно, что Бестужев, будучи при Елизавете канцлером, облеченный полною и всесовершенною доверенностию безпечной, (веселостям) преданной, царицы, делал, что хотел, и настоял в том, чтобы принцесса Цербская была избрана в невесты наследнику трона, призванному из Голстинии, Петру Феодоровичу, племяннику Елизаветы. Принцесса была привезена, совершено бракосочетание.

Мирович предпринял возвратить свободу заключенному в темницу Иоанну Антоновичу. Мирович знал, что при неудаче голова его ляжет на плаху, и показал твердость характера, неестественное присутствие духа! Когда сказали ему, чтобы он приготовился к смерти, что в таком-то часу поведут его на эшафот, Мирович просил, чтобы ему было дозволено убрать волосы, одеться благопристойно, говоря, что хочет идти на эшафот, как должно честному и невинному человеку. Желание его было удовлетворено: ему дозволили убрать волосы по самой последней моде, как тогда причесывали волосы; надел новое платье и шел на эшафот с веселым лицом, кланяясь на обе стороны народу и шутя в разговорах с палачем, шедшим у него с левой стороны, отворачиваясь от священника, шедшаго с правой, и не внимая приуготовительному напутствию пастыря в жизнь вечную.

Когда он был приведен пред судей, в числе коих заседал Алексей Орлов, который, по забывчивости своей, вскочив с своего места и кинувшись к нему, начал его укорять в злодейском умысле против государыни, законной повелительницы, и называл его злодеем, разбойником, убийцею, Мирович без малейшей боязни, с хладнокровием, не переменяя голоса, сказал: „остановись, Орлов, называть меня именами своими, ты (преступник), а не я!... я хотел освободить законнаго нашего императора, коему за 20 лет пред сим вся Poccия клялась в верноподданстве. Против Екатерины я ничего не предпринимал".

Орлов заревел: „положите кляп ему в рот".

Мирович, засмеявшись, сказал Орлову: „как же будете меня допрашивать с кляпом во рту, я вам не скажу ни полслова!"

Императрица Елизавета видела или, лучше сказать, канцлер Бестужев видел, ибо Елизавета не могла, не умела видеть совершенную неспособность в назначенном наследнике престола к управлению не только обширнейшей империи Российской, но и к благоустроенному домоводству частнаго человека. Петр III никаким делом не хотел и не мог заняться, кроме учения солдат экзерсиции, безпрестаннаго перекраивания мундиров, курил, не переставая, табак и непременно всякий день (вел себя невоздержно).

Бестужев, владея умом Елизаветы, преклонил ее убеждениями своими на согласие объявить наследницею престола великую княгиню Екатерину, супругу наследника, в которой все без изъятия видели великия дарования, а его провозгласить генералиссимусом по соврожденной и единственной его наклонности к делу и чину воинскому. Бестужев получил уже повеление Елизаветы приуготовлять исподволь умы при дворе и в обществе города к соизволению ея назначить наследницею Екатерину. Великой княгине было повелено заниматься делами или учиться, как править государством, у канцлера Бестужева.

Петр Федорович ни мало не подозревал тетку свою, императрицу Елизавету, в замыслах ея, но как ему нарочито было предоставлено более свободы делать, что хочет, муштрировать голстинцев своих и кадет шляхетнаго корпуса, Петр, в знак благодарности своей к императрице за дозволение, дарованное ему действовать и располагать занятиями своими по собственному его произволу, начал оказывать тетке-императрице более уважения. Насмешки его над обрядами, над духовенством русским, над дамами, окружавшими государыню,—которыя, наряженныя в преобширнейшие фишбейны и с убранством на головах, поднимавшимся перпендикулярно более аршина, походили на оживотворенныя башни,—начали становиться гораздо реже и скромнее, как то прежде от него слышали.

Бестужев, преподавая лекции Екатерине, и без этого уже ею много уважаемый,—она знала, что ему обязана удостоением разделять некогда трон императорский,—еще более приобрел ея доверенность и, наконец, был ея ментором, поверенным всех тайных ея помыслов. От нея непосредственно Бестужев сведал, что супруг ея всю ночь занимает ее экзерсициею ружъем, что они стоят попеременно на часах у дверей, что ей занятие это весьма наскучило, да и руки, и плечи болят у нея от ружья. Она просила его сделать ей благодеяние, уговорить великаго князя, супруга ея, чтобы он оставил ее в покое, не заставлял-бы по ночам обучаться ружейной экзерсиции, что она не смеет доложить об этом императрице, страшась тем прогневить ея величество.

Бестужев, при всей славе своей в искусстве утонченной политики, в ухищрениях проницательнаго дипломатика, т. е. знатока совершеннаго в искусстве обманывать и притворяться, не умел на этот раз скрыть испуга, удивления и вместе отчаяния до того, что великая княгиня с безпокойством и простодушием изволила спросить его:

—  „Что с вами сделалось,  Алексей Петрович? вы переменились в лице,—ах! я верно вас огорчила, простите мне!" и заплакала. Екатерина в то время была, действительно, милый, непорочный,  чистый ангел,  прекрасная телом и с душою, расположенною ко всему хорошему, благородному, высокому.

Бестужев старался успокоить великую княгиню, сказав ей, что с ним это часто случается, что он подвержен головной боли, которая, однако-же, скоро у него проходит. Просив великую княгиню не безпокоиться и как ловкий царедворец подавив в себе впечатление, произведенное чистосердечным разсказом Екатерины, сделался весел, забавен, разсказал великой княгине много веселых анекдотов, заставил ее смеяться и, оставляя ее, просил Екатерину, чтобы она не пересказывала супругу своему о разговоре, бывшем между ними.

Екатерина с тем же простодушием, свойственным невинности, отвечала Бестужеву:

—   „Великий князь никогда  и ни о чем у меня не спрашивает; у нас только и слов: слушай, на караул и пр.".

Того же дня или на другой, и вероятно на другой, потому что Елизавете можно было говорить о деле до 12 часов, Бестужев, явясь к императрице, доложил ея величеству, что он имеет доложить ей о самоважнейшем деле государственном и всеподданнейше просит ея величество всемилостивейше назначить ему аудиенцию.

Был-ли тот день, когда Бестужев говорил ея величеству, понедельник,—в который Елизавета не соизволяла ничего начинать и ничего делать, следуя преданиям суеверия, что понедельник день архангельский и что начать что-либо в понедельник — в том не будет добраго успеха; если в понедельник случится какая-либо неприятность, то в продолжение всей недели будет следовать беда за бедою,—или она была в добром расположении и двор ея забавлялся увеселением...

Кстати, увеселение двора (того времени) состояло, между прочим, в том, что собранныя жены придворных лакеев, истопников, конюхов летом в верхнем саду у золотой липки, названной золотою по беседки раззолоченной, в которой Елизавета всегда изволила сидеть, - пели и плясали, и с ними вместе пред императрицей плясывал князь Борис Куракин, родитель вицеканцлера князя Александра и Алексея Куракиных.

Князь Борис был любимец и забавник (двора), по тогдашней моде носил большой парик, называемый алонже. Бабы, певшия, плясавшия, сложили песню плясовую, которая начиналась: „покатилась под гору, по Куракину двору", и пр. Князь всегда под эту песню с большим жаром и коверканием плясывал, и бабы плясуньи всегда сдергивали с Бориса большой парик алонже. Общество забавлялось от всей души, а в один день, под вечер, было пожаловано Борису Куракину несколько тысяч душ крестьян!

Елизавета Петровна соизволила всемилостивейше Бестужеву сказать: „завтра, Алексей Петрович!"

И на другой день Бестужев вел доклад свой.

Виновником возвышения Петра (Сергеевича) Салтыкова при дворе великаго князя Петра Федоровича был А. П. Бестужев-Рюмин. Он-же устроил, несколько месяцев спустя, и его удаление в Швецию на пост посла. Великая княгиня Екатерина, благоволившая к камергеру—была весьма недовольна на Бестужева за удаление Салтыкова из Петербурга.

Странная одежда солдат гатчинских была некоторым образом порукою в том, что между солдатом гвардейским и гатчинским (в царствование Екатерины II) содружество и приязнь никогда не могут возникнуть. Гвардеец всегда насмехался над уродливо одетым гатчинским воином. Они друг друга ненавидели,—гатчинский герой не осмеливался появиться в Петербурге. Екатерина держала около Павла шпионов, каждый шаг его был ей в то-же время известен. Она знала, что ему не на кого положиться из офицеров своих; один Аракчеев поступил к нему из офицеров кадетскаго артиллерийскаго корпуса, один без явнаго порока и не оглашенный преступлением, один не преданный пьянству и знавший посредственно математику, особенно что принадлежит до артиллерии в механическом ея составе. Прочие офицеры его были невежды во всей силе слова сего. Первый главный его тактик и наставник—Линденер, в семилетнюю с Пруссией войну бежавший из войска прусскаго вахмистр. Линденер знал практику, то есть сидел крепко на коне, быть может в свое время владел хорошо саблею, но не знал тактики, был такая-же невежда, как и прочие, с тою только разницею, что был невежда прусская. Екатерина обманулась в надеждах своих. Удивления достойно, что императрица, знавши неимоверную робкость в Павле, чаяла, что он решится на какое-либо предприятие! Сочиненная ею комедия во время войны со Швециею, под названием „Поход под шведов", живо описывает геройский дух Павла. Сборы в поход его высочества, проводы его—отрывок или образчик сборов рыцарей крестовых походов. Храбрость не долго гнездилась в теле героя. Павел быстро был перевезен из Петербурга в Выборг; по приезде своем скорыми шагами соизволил взобраться на крепостныя укрепления, обошел их и тогда только изволил опочить от трудов. На утро другаго дня, рано, со всходом солнца, изволил отправиться на крепостную стену, откуда, увидав верхи мачт подходящих шведских кораблей, изволил немедленно отправиться в обратный путь в Санкт-Петербург. Сим движением заключены все подвиги на поле славы. Кампанию его можно описать тремя словами: прискакал, поглядел, ускакал (Об этой поездке в. к. Павла Петровича в Финляндию и о комедии Екатерины II по этому поводу было много статей в печати: Я. К. Грота, г. Брикнера и др.        Ред.)

Известно всем, что Екатерина написала завещание, по которому передавала корону внуку своему Александру, устраняя от наследия Павла Петровича,—отдавала царство сыну сына своего. Завещание или акт сей хранился у Безбородки, который вместо того, как ему было поручено от Екатерины — объявить по кончине ея правительствующим синоду и сенату завещание, поднес его Павлу, когда она еще была жива, но была уже без памяти, полумертвая.

Двенадцать тысяч душ в Малороссии, титло светлейшаго князя и сан канцлера были наградою от  Павла  Безбородке за его к нему преданность.

LXII.

Черты нравов XVIII-го века.—Фейерверк у одного из бояр.—Кн. Г. А. Потемкин и его окружающие.—Энгельгардт.—Под Очаковым.—Суворов.—H. M. Карамзин на Лизином пруду.

Князь Иван Дмитриевич ***, блаженной памяти, не упомню по какому-то случаю давал в доме своем на Девичьем поле бал со всеми возможными причудами: благородный театр, сюрпризы супруги своей Екатерине Александровне, урожденной М***, иллюминация и фейерверк.

Весь лучший круг пирует у князя: все графы, все князья, вся знать веселится у глупца князя-хозяина. Сюрприз был приготовлен для супруги в фейерверке: статуя, представляющая fidélité, въ окончании фейерверка должна быть освещена бриллиантовым огнем и на пьедестале, в транспаранте, горят стихи в честь супружеской fidélité. Все шло прекрасно, в фейерверке было много штук, все сидели на креслах, перед фейерверком в полукружии поставленных, и в собрании 500 человек или еще и более. Никто не заметил, что виновницы праздника не было. Известно, что по сожжении штуки фейерверка вдруг сделается темно и когда зажгут другую все предметы мгновенно осветятся. Прогорела штука, другая, третья, может быть и до десяти, наконец, после возникшей тьмы, надобно было зажечь—осветить изображете fidélité. Фейерверкер поднес фитиль князю Ивану Дмитpieвичy, он был должен зажечь на натянутом шнуре голубка, который понесет искру пламенной любви его сиятельства к обожаемой fidélité. В восторге, в восхищении зажег князь куклу-голубка. Искусно сделанная фейерверкером куколка побежала по натянутому шнурку с быстротою молнии; прибежала к fidélité, зажгла, и что увидели! живую fidélité—супругу князя Катерину Александровну за статуей с товарищем моим Б—ком, faisant une infidélité! Что-же?—Ничего.

Все видели княгиню, никто не ошибся, но супруга князя уверила и удостоверила, что то была une femme de chambre, и блаженной памяти князь Иван Дмитриевич поверил от всей души, что то была не княгиня, а горничная девушка.

Николай Михаилович Карамзин был сочинителем стихов в честь fidélité, сам присутствовал на балу, видел все происшествие и вместе с прочими уверял князя, что за статуею fidélité видели женщину, но то была не княгиня.

Странное событие последовало, которое следовало бы предложить на обсуждение медикам, физикам и даже метафизикам: князю Ивану Дмитриевичу дал Бог сына, то есть супруга его кн. Катерина Александровна разрешилась от бремени сыном — благополучно, но у новорожденнаго князя не доставало одного уха! Какая бы причина была виною сего недостатка?

Князь Иван Дмитриевич покойный был князь с предлинными ушами!

Князь Григорий Александрович Потемкин унижал, пренебрегал знатных обращался вежливо и выслушивал благосклонно простаго офицера; отворачивался от князя, графа, смотрел на них с презрением; любил солдат, у потреблял все усилия с своей стороны оберечь солдата, успокоить его и хорошо довольствовать, но никогда не мог достигнуть цели желания своего, не умел никогда наказать за преступление.

Он знал, что все окружавшие его грабительствуют, что родныя племянницы и фаворитки его, урожденныя Энгельгард, бездельничают вместе с правителем дел Василием Степановичем Поповым, Фалеевым, жидом Ноткою,— что племянник его Энгельгард есть из первейших грабителей. Разумел и считал всех их, как каналию.

Г*** упросил князя Потемкина дозволить племяннице его, Александре Васильевне Энгельгард, вступить с ним в супружество. Светлейший дозволил, но когда приближенные начали его поздравлять с бракосочетанием племянницы ею за NN, Потемкин, посмотрев на раболепствующую толпу, сказал:

„С чем поздравлять? Вышла (дурная женщина) за (дурнаго мужчину)".

В Кременчуге князь сказал, что он нездоров и велел всем посетителям играть в карты у него в спальной комнате.

Племянница его Т*, бывшая тогда в замужестве за М***, после смерти его вышедшая за NN, играла в пикет с полковником Сибирскаго гренадерскаго полка кн. Павлом Михайловичем Д*** и ногами под столом подавали друг другу условленные знаки, вероятно о свидании.

Князь, лежавши на диване, увидел их действия, взглянул на сидевшаго подле дивана, даннаго императрицею, камердинера Фед. Ермол. Секретарева, указал ему и закричал:

„Вон, спать хочу!"

Все поднялись, откланялись спине его светлости, — князь, закричавши вон, обернулся лицом к стене.

Как скоро все разошлись, князь приказал Секретареву принесть ему три длинных свежих прутика, какими гоняют преступников солдат сквозь строй, хорошенько свить и связать их, чтобы ловчие было хлестать. Когда Секретарев принес князю прутья, его светлость сказал Федору Ермолаевичу:

„Татьяну сюда в дезабилье".

Татьяна была уже дезабилье, но вошедший Секретарев разрушил все обещанныя себе удовольствия... С досадою Татьяна спросила Федора Ермолаевича:

„Да чем это дядюшка нездоров?"

—  Не знаю, отвечал Секретарев. „Да что делает дядюшка?"

—  Изволит лежать на диване.

Татьяна досадовала, но пошла. Когда Т*** вошла в спальню к дядюшке, светлейший сказал:

„Федор, запри дверь".

Татьяна показала вид целомудрия, хотела что-то сказать, но не успела, — князь хлестал ее с плеча шпицрутенами. Татьяна визжала, просила помилования, умоляла дядюшку, взывала к нему — „помилуй, за что?" Князь, обломавши прутья на плечах и спине племянницы, с преспокойным видом сказал ей:

„Разве тебе недовольно? Пошла вон!" и лег на диван, приказав позвать Попова.

Когда Попов вошел, князь сказал ему ордер: „Д*** отправиться, с получения часа не мешкав, на Прут осмотреть место положения и ожидать моего повеления там".

В гостиной комнате оставшиеся посетители ужинать слышали визг Татьяны.

На другой день на балу мученица Татьяна должна была плясать более других, чтобы не прогневить дядюшки.

Энгельгард, Василий Васильевич, родной брат племянниц-фавориток князя светлейшаго, командовал кирасирским князя Потемкина полком, в котором было 10 тысяч кирасир. Энгельгард миллионы накрал, командуя полком, вздумал просить дядюшку поместить его губернатором.

Потемкин при всех бранил Энгельгарда:

— „Чего ты, дурак, просишь? Три губернии не доставят тебе столько, сколько ты от полка воруешь! Довольно тебе 10 тысяч лошадей!"

Князь Репнин затеял заговор противу князя Потемкина под Очаковым, обвиняя его в бездействии и трусости и намереваясь (?), составил совет из генералов отказать князю начальство над войском.

Князь про это знал, мало безпокоился, будучи уверенным, что солдаты и офицеры, любившие его до обожания, не послушали-бы повеления военнаго совета генералов и что он одним словом своим мог заговор разрушить и заговорщиков велеть разстрелять. Но эхо о замысле Репнина и генералов дошло до ушей Екатерины.

Испуганная императрица писала Потемкину, умоляла его снять осаду Очакова, разместить войско на квартиры и поспешить к ней в Петербург.

Потемкин показал и оправдал себя, что он не трус: взяв с собою весь генералитет, поехал осматривать циркуляционную линию и остановился под ядрами 50-пушечной Гассан-пашинской батареи разговаривать с князем Репниным.

Ядра сыпались с Гассан-пашинской батареи градом. Шапочки (фуражки) подымались произвольно волосами у всех на головах,—князь Репнин побелел, как полотно.

Потемкин, продержавши генералов полтора часа под ядрами, поехал шагом в свою ставку, повторяя слова:

— „Да где-же храбрецы-то? Все побледнели, как ........ с перегону".

Bcе господа-заговорщики проглотили bon mot князя, не поморщившись, будучи сердечно рады, что он поехал от ядер Гассан-пашинской батареи.

Суворов, дерзнувши осуждать действия законнаго государя своего (Павла Петровича), ползал, пресмыкался, раболепствовал пред князем Потемкиным.

Князь Потемкин обыкновенно принимал всех генералов в ставки своей в халате, в туфлях на босу ногу и без исподняго платья; дозволял себе при всех то, что только можно дозволить себе одному в комнате.

Суворов являлся  пред князем Потемкиным  в солдатской одежде, на голове каска;   вытягивался,  отдавал по солдатски почтение,  подняв правую руку ко лбу,   повертывался направо кругом и топал правою ногою.

Князь Потемкин отвечал ему всегда на это словами: — „Полно, перестань дурачиться, чучело!" Суворов с рабскою покорностью выслушивал брань князя и продолжал дурачиться,   как  то делают  шуты в домах знатных господ,—забавлял князя Потемкина.

По восшествии на трон императора Павла, когда к Суворову приехал генерал-адъютант Котлубицкий, одетый по новой форме, с повелением одеть армию по новоданному образцу, привить косы и ставить букли,—Суворов, при собрании генералов, всех штаб и большей части обер-офицеров, выбежал из кабинета своего по обыкновению своему в шароварах, без мундира, в одной рубашке, на голове каска и начал на Котлубицкаго по собачьи лаять, прыгать вокруг него и, между лаем, кричать:

,,Воняет,  воняет,  прусак,   прусак!   помилуй   Бог! воняет, курите, курите!"

Котлубицкий не пришел ни мало в замешательство, стоял преспокойно,   держав  в руки повеление, и повторял  бесновавшемуся вокруг него Суворову:

—  „Вашему сиятельству—повеление", протягивая руку, чтобы Суворов принял  куверт,  но вероятно фельдмаршал  был (не таков)—долго не хотел принять куверта, продолжая лаять на Котлубицкаго и вокруг него прыгать.

На другой день у развода Суворов читал проповедь свою солдатам:

—  „Пуля дура,   штык  молодец!  Береги пулю   на  закусочку,  пусть лежит в дуле всю кампанию.  Натиск — раз, два, три, на штыки не задерживай. Курочка, перепелочка, все, братцы, наше! ура! чудо богатыри!  Берегись солдат лазарета, немецкаго лекарствица, есть  травка-муравка,  конский  щавель, есть, братцы, в артелях свои карасики. Берегись солдат лазарета,   немецкаго лекарствица,  как огня,  а немцы лекаря — немогузнайки, ускромейки, вонючки! ура! ура!ура! чудо богатыри!"

По произнесении вышенаписанной галиматьи, Суворов снял с себя все ордена, зарыл их в землю, пропел три раза по петушиному „кукареку" и закричал: „прощай, слава России! ты умерла. Прощайте, детушки, чудо-богатыри! Прощайте!"

Не показывали-ли все действия Суворова, что он хотел возмутить (??) всю армию, привесть войско в неповиновение (??).

Суворов никогда не думал (??) о продовольствии армии, оставлял каждому на собственное попечение заботиться о пропитании себя и всякое грабительство, всякое насилие оставлял ненаказанным (??!).

Неприятное происшествие историографа нашего Николая Михайловича Карамзина на берегу Лизина пруда близ Симонова монастыря. Вдовствовавшая тогда княгиня Прасковия Юрьевна ***, урожденная княжна ***, дочь князя Юрия Никитича — дурака высшаго разряда, человека глупости истинно необыкновенной, вдова княгиня Прасковия, по долговременному вдовствовании, вступила во второй брак за дворянина Петра Александровича К—ваго.

Вдовствовавшая княгиня Прасковия жаловала чтение сочинений историографа. Николай Михайлович тогда не был еще историографом, пописывал просто, без высокаго титла. Она была с Карамзиным коротко знакома, и он, лишившись способности грешить, начал, как сам то напечатал, жен чужих добру учить.

Было летнее время; читать и ночью душно, жарко в будуаре, а читывал княгине свои сочинения сам историограф. Княгиня, историограф и, неразлучная в то время подруга княгини, девица М*** собрались поехать к Симонову монастырю и там на берегу Лизина пруда выслушать чтение Николая Михайловича — сочиненный им роман „Бедная Лиза". Поэты прихотливы: послали к Лизину пруду ковры, подушки, и, как было жарко, дамы дозволили чтецу снять ; фрак и надеть халат китайский. Чтение спокойно продолжалось, спокойствие ничто не нарушало! Начало темнеть, читать было не видно.

Слуги княгинины, чтобы не безпокоить близостию господ, стояли с каретою вдалеки за монастырем. Две дамы и историограф, прекратив чтение, наслаждались прохладою вечера, и, вероятно, Николай Михайлович их добру учил, как вдруг приходят к Лизину пруду человек восемь молодых купеческих сидельцев.

Сорванцы, посмотрит на историографа и на дам, спросили их: „что вы тут делаете?"

Николай  Михайлович  начал им что-то  ораторствовать; только двое из удальцов схватили историографа и сказали ему, чтобы он не пикнул,  а если отважится отворить рот, — они отправят  его  в пруд разговаривать с Лизой. Между тем другие—тяжко оскорбили княгиню Прасковью и г-жу М.

По окончании наставлений, преподанных княгине и госпоже М***, озорники, пожелав им и Николаю Михайловичу спокойной ночи и приятнаго сна, ушли благополучно, куда им было надобно.

С того времени Николай Михайлович читал,  а княгиня слушала   всегда   дома.   Читать   под   открытым   небом   не хорошо: туча найдет — помешает, комар кусает — надоедает, а удалые сорванцы хуже еще и тучи, и комара.

LXIII.

Права, предоставленныя Екатериною дворянам. — Некоторые из наместников и губернаторов в XVIII веке.—Граф Павел Сергеевич Потемкин.— Волнения крестьян при Павле.—Передвижение полков.— Усмирение крестьянских волнений.—Князья Александр и Алексей Куракины.—Князь П.В.Лопухин.—А. А. Беклешов.—П. X. Обольянинов.

Приводя на страницах нашего издания вновь несколько глав из собственноручной обширной рукописи Записок Александра Михайловича Тургенева, напомним главнейшия данныя его биографии.

А. М. Тургенев родился около 1772 года. Четырнадцати лет поступил он на службу в гвардию унтер-офицером, и был очевидцем, в Петербурге, последних дней царствования Екатерины II-й и первых дней царствования Павла Петровича. В декабре 1796 года Тургенев переведен в армию;—при разных шефах состоял адъютантом и вынес все тяготы военной службы 1796—1801 годов. По оставлении военной службы, Тургенев в 1803—1806гг., прослушал курс в Геттингенском университете. По возвращении в Россию—служил при Сперанском; с 1811 года опять в армии; под Бородиным тяжко ранен; в 1814 году—капитан в отставке. Поступает в службу гражданскую. В 1823 году А. М. Тургенев назначен тобольским гражданским губернатором; в 1828 году назначен губернатором в Казань, но тогда же, взамен губернаторства, получил пост директора медицинекаго департамента; произведен за отличие в действительные статские советники и удостоен личной благодарности императора Николая за весьма успешное управление этим департаментом в трудное время войн 1828—1831 годов.

После 44-х-летней военной и гражданской службы А. М. Тургенев вышел в отставку.

Он был в числе ближайших друзей В. А. Жуковскаго, Д. Н. Блудова, князя П. А. Вяземскаго, графов Строгоновых, графа Канкрина и других видных деятелей. Все глубоко уважали А. М. Тургенева за его честность, ум, нравственныя качества и за его пламенную любовь к отечеству. А. М. Тургенев скончался на 92-м году жизни, в июле, 1863 года, в Царском Селе, где и погребен (См. «Русскую Старину», изд. 1885 г., том XLVII, стр. 365—373 и следующия).

Екатерина, даровав дворянам права представительнаго правления, преимущества, равныя (самой высшей) власти (манифест 1782 или 1783 года: все, чем дворянин владеет на земле, в воде и что найдет в утробе земли, все принадлежит ему всем имеет право располагать по произволу), твердила окружавшим ее царедворцам, говоря:

— „Я в душе республиканка, деспотизма ненавижу. Но для блага народа русскаго абсолютная власть необходима. Вы видели на опыте, что сделал народ во время бунта Пугачева". Окружавшие  Екатерину  на   это   разсуждение   отвечали ей: "И премудро,  и   милостиво,   всемилостивейшая  матушка   государыня!"

Разговор этот Екатерины, в кругу царедворцев ея слышанный, несколько сот раз ею повторенный, пересказан мне бывшим камердинером ея, Ф. Е. Секретаревым.

Екатерина никогда не наказывала начальников или постановленных управителей своих за притеснения и ограбления народа, т. е. крестьян, котораго именовали в ея время черный народ—чернь.

Губернатор тобольский Денис Чичерин ужаснейшия делал варварства   в   Сибири; после  него  генерал-губернатор Якобий грабил Сибирь, как Батый. Мельгунов, генерал-губернатор ярославский, Воронцов—владимирский и костромской, грабившие без всякой пощады, не были наказаны. Сумасшедший  Каменский—в  Рязани, глуповатый  Ступишин — в Нижнем-Новгороде и Пензе, Кречетников—в   Туле   и Калуге,  пьяница   воин  Василий Нащокин—в Симбирске самовольничали, как хотели, и также безнаказанно. Дочь генерал-губернатора князя  Василия  Мещерскаго, чтобы   скрыть, короткость свою   с  лакеем   своим, заперла   его  в кабаке пировавшаго с товарищами   и  похвалявшагося  тем, что  он фаворит госпожи своей и властелин всей  Казани,—слабый и престарелый  князь Мещерский  делал   все, что   только хотела дочь его,—зажгла кабак; по несчатию   Казани, злодеяние это было учинено во время сильной бури,—весь город  и  большое число жителей соделались жертвою пламени,—князь  и   княжна остались  ненаказанными. Разсказ  о   Мещерском   вошел  в пословицу. Татарин казанский подал  Мещерскому  прошение; князь, не понимая, о чем татарин просил его, прошение было писано по-русски, сказал татарину:

— «Я не понимаю, о чем ты просишь».

Татарин жаловался, что его в судах совершенно ограбили; оскорбленный ответом Мещерскаго, татарин сказал князю на изломанном русском языке:

—  «Э-э   брата князя Василь! стара стала, глупа стала, ум кончала!»

Еще забыл упомянуть о грабителях: в Астрахани—Бекетове, на Кавказе и Кубани—Павле Сергеевиче Потемкине.

Потемкин был генерал-губернатор кавказский. В его время низведенный шах персидский просил Екатерину дозволить ему приехать в Poccию, дожить остаток дней жизни его под милосердою державою ея величества.

Государыня благосклонно на прошение шаха соизволила: генерал-губернатору Потемкину Павлу Сергеевичу высочайше повелено принять шаха на посланный для привоза его корабль и привезть в Астрахань, где государыня назначила ему местопребывание. Шах нагрузил корабль великим количеством богатств, ему принадлежавших, в золоте, серебре, драгоценных каменьях, жемчугах и прочей утвари состоявших. Когда все было к отплытию готово, шах приехал на баркасе к кораблю со всем семейством своим и при всходе на корабль, по распоряжению Павла Сергеевича Потемкина, отрубили шаху руки и бросили его в море, семейство его было также потоплено. Богатства шаха, в корабле нагруженныя, П. С. Потемкин присвоил себе.

Не скоро истина сего события дошла до слуха всемилостивейшей Екатерины. Наказания явнаго, по законам, Павлу Потемкину не было. Государыня прислала ему с кабинет-курьером рескрипт.

Как разсказывали тогда — в рескрипте было написано только одно слово „умри!" Справедливо-ли это или выдумано— сказать утвердительно невозможно. Однако же, П. С. Потемкин чрез шесть или восемь часов после получения высочайшаго рескрипта действительно и предействительно изволил скончаться и погребен в каком-то монастыре в Москве. Проповедник в надгробном слове превознес усопшаго болярина похвалами паче всех земнородных сынов человеческих! Но хвалил недаром: пятью стами рублями благодарили благовестителя. Рой поэтов исписал также целую стопу бумаги стихами всех размеров, хваля Павла Потемкина. Но слово надгробное, все хвалы поэтов, сам Потемкин—погибли с шумом! Думаю, и проповедник, и поэты также стерты рукою времени с лица земли.

Павел, воцарившись, не следовал системе Екатерининой. Он единственно сам хотел и был ужаснейшим властителем. Bcе разряды в народе его без малейшаго различия были в понятии его смешаны, все равно были рабы пред ним. Знаменитаго фельдмаршала графа Бориса Шереметева, сподвижника, вернаго слуги царя Петра Алексеевича, внук—граф Николай Петрович Шереметев, после кончины императрицы, выпросивший у двора должность гофмаршала, был сурово поучен Павлом, за сатиру в стихах, найденную однажды Павлом Петровичем у себя под салфеткою.

При восшествии на трон Павел повелел весь народ, то есть без различия казеннаго ведомства и помещичьих крепостных крестьян, привесть к присяге ему, воцарявшемуся. Народ, 34 года ожидавший восшествия его, чаявший увидеть в нем избавителя своего, видевший безпрестанно фельдъегерей, провозивших тех, на которых он до того взглянуть боялся, в Сибирь скованными,—услышавший в первый раз присягу, полудикий, невежествующий народ принял присягу знаком освобождения от ига,   от рабства  крепостнаго,  перестал  повиноваться господам своим,   исполнять   приказания управителей;   во  многих местах истязатели крестьян приняли заслуженное ими, но безсудное возмездие—многие были убиты, многие повышены. Бунт, повсеместное возстание рабов могло и было готово разлиться, как изверженная лава.

Случайное веление Павла спасло государство от общей гибели.

Мы видели, что в первые часы владычества своего Павел, движимый нерасположением ко всему содеянному Екатериною, решил все изменить. Повелев армии, под начальством Зубова в Персии находившейся, каждому полку особенно возвратиться в пределы империи, назначив прочим полкам другия непременныя квартиры, Павел Петрович неведомо, как бы само Провидение его руководствовало, приведя все войска в движение, спас государство от конечной гибели. По дошедшим известиям о волнениях крестьян, Павел повелел истреблять возмущавшихся крестьян вооруженною силою. Десятки тысяч переколоты, тысячи наказаны кнутом и обезображенные вырванием ноздрей пошли в пустыни сибирския. Происшествие это ни мало не помешало, однако, сурово относиться и к дворянству.

Вельможа, любимец его, доверенное лицо, генерал-прокурор, — око государево, князь Алексей Борисович Куракин вдруг пал в опалу царскую, также и брат его, князь Александр Борисович Куракин. Обоим братьям повелено было ехать на житье в поместья свои. Князь Алексей поехал в орловскую вотчину свою село Куракино, где и жил все остальное время царствования государя Павла. Князь Александр Куракин отправился в саратовское поместье свое село Надеждино, пробыл там недолго, вызван Павлом ко двору и когда по возвращении был введен в кабинет императора, хотя и был принят отлично, милостиво,—государь высочайше изволил шутить с Куракиным, разспрашивал о (романических) подвигах его, а у князя Александра Борисовича по этой части было о чем спросить и он мог также разсказать кое-что: его сиятельство изволил оставить после себя беззаконно прижитых им с разными фаворитками 70 душ обоего пола детей, а князь А. Б. Куракин не шах персидский 1).

1) Между прочими детьми кн. А. Б. Куракина известны;— бароны Сердобины, бароны Вревские и другие.

Когда (1818 г.) был привезен из Парижа прах умершаго там князя Александра Куракина, одна особа требовала, чтобы высокопреосвященнейший ныне (1831 г.) митрополит, а в то время еще архимандрит, Филарет произнес надгробное слово над прахом сиятельствовавшаго. Филарет с похвальною и благородною твердостию отрекся от поручения, сказав прямо, без околичностей, что он не знает, что сказать в память усопшаго,— говорить же о том, что он оставил 70 душ, незаконно прижитых им, детей, противно Закону Божию и святой православной церкви.

Князь Александр Куракин сидел в кабинете у Павла Петровича и, не смотря на все ласки царя, милостиво ему расположеннаго, утирал безпрестанно лицо платком,—пот градом лил с Куракина.

Павел, заметив сильное волнение крови в Куракине, спросил его:

—   „Князь Александр Борисович! неужели тебе жарко? У меня никогда более 12 градусов тепла в комнате не бывает".

Куракин, кланяясь в пояс Павлу Петровичу, отвечал: „Всемилостивейший государь! необыкновенная теплота растворилась в теле моем от несказаннаго счастия находиться пред вами, всепресветлейший государь, и от неизъяснимаго желания угодить вам, всемилостивейший государь, и доложить вашему величеству угодное!"

Павел засмеялся и изволил Куракину отвечатъ:

—   „Сказать мне приятное можно и не потея".

Князь Алексей Борисович Куракин впал в опалу, как о том узнали впоследствии, по наговору (бывшаго) цырюльника Кутайсова, котораго  Куракин, к удивлению всех царедворцев, не более почитал, как брадобреем.

Услышали при дворе, что князь Алексей бездельник, плутует вместе с откупщиками и подрядчиками. Все не постигали, каким образом могла весть эта дойти до государя. Верный и нелицеприятный слуга царский — ящик сосновый давно был уже в опале, давным давно был истреблен, когда князь Алексей пришел в немилость. Цирюльник Кутайсов доложил, не усердием будучи подвигнут, истину, но по уважению того, что его, Кутайсова, чарочкой обносили, ему ничего в лапу не попадало.

Обстоятельства благоприятствовали. Поднялось значение Анны Петровны, дочери Петра Васильевича Лопухина, искали случая возводить Лопухина на высшия степени, жаловать ему титла, ордена, имения, наконец, не зная чем пожаловать его, придумали и повелели, чтобы лакеи, повара, кучера, истопники князя Лопухина носили придворную ливрею.

Лопухин заступил место кн. Алексея Куракина, возведен в достоинство княжеское с титлом светлости; другую дочь свою выдал в замужество за сына Кутайсова. Кутайсов пожалован  в   обер-шталмейстеры,    возведен   в   графское достоинство, отнял у сына жену....

Два маклера в шашнях князя Лопухина, князь Василий Алексеевич Хованский, да бывший некогда в случае дурак Иван Николаевич Корсаков, не знаю за что, поссорились с гр. Кутайсовым. Они не смели ссориться с Кутайсовым, да цирюльнику показалось, что Хованский и Корсаков недовольно вежливы пред ним, не хотят отдать достодолжнаго уважения высоким его достоинствам, вследствие этого заключения г-на цырюльника состоялось повеление: Хованскому ехать на житье в Симбирск, Корсакову — в Нижний-Новгород.

Место князя Лопухина занял умный и деловой человек Александр Андреевич Беклешов. Он не мог долго остаться и на место его скоро поступил безграмотный, с ослиным умом, Петр Хрисанфиевич Обольянинов.

Вот два доказательства великаго ума Обольянинова. Гнусный Туманский, определенный ценсором в Риге, чтобы не было ввозимо запрещенных книг, присвоил себе право осматривать в Лифляндии все частныя библиотеки, которых было, благодарение Богу! в Лифляндии довольное число; каждый кирхшпиль имел свою библиотеку, которою заведывал пастор; желающие пользоваться чтением платили небольшое число за то денег, сбор этот был обращаем на покупку книг для библиотеки. В одной из библиотек кирхшпиля Туманский нашел какую-то запрещенную книгу, еще до царствования Павла, которую можно было сыскать во всех домах у тех, которые читают.

Туманский, желая выслужиться, представил книгу генерал-прокурору,— по системе тогдашняго правления всем заведывал генерал-прокурор. Обольянинов устроил так, что пастор (Зейдер) был наказан кнутом и потом (?) сужден в уголовной палате!

Донские казаки, издревле занимавшиеся грабежем, воровствами, крали у несчастных, вокруг их земель кочующих, калмыков детей и присвоивали украденных ceбе в крепостные рабы. Более 30 тысяч накраденных калмыков находилось у донцов, которые их содержали хуже скотов, случалось и то, что убивали их по произволу,  по прихоти.

Калмыки подали всеподданнейшее прошение и молили повелеть причислить их в войско донское и дать им для пропитания земли.

Долго не знали в С.-Петербурге с генерал-прокурором Обольяниновым что повелеть; наконец, состоялось повеление причислить калмыков в число войска Донскаго и дать им земли. Повелено генерал-прокурору немедленно написать о сем указ Правительствующему сенату. Обольянинов приехал домой, потребовал экспедитора Сперанскаго в кабинет, приказал ему взять бумагу и перо, сесть и писать, что он будет диктовать. М. М. Сперанский исполнил, как было приказано: сидит, бумага пред ним, перо в руке, напитанное чернилами, и ожидает. Обольянинов ходит большими шагами по комнате, останавливается, прикладывает руку ко лбу и спрашивает Сперанскаго: „что же ты не пишешь?"

„Ожидаю, что ваше высокопревосходительство изволит приказать", отвечал Сперанский.

Пиши: Указ нашему сенату.

„Написал".

—  Точку.

„Есть".

—  По случаю калмыков....

„Есть", говорил Сперанский.

Обольянинов подошел, схватил лист, на котором Сперанский написал «Указ нашему сенату», «точку» и «по случаю калмыков», изорвал, бросил, укоряя Сперанскаго, что не то написал, велел взять другой лист и началось теми же словами: Указ нашему сенату, точку, по случаю калмыков.

Семь раз начинал Обольянинов диктовать «Указ нашему сенату, точку, по случаю калмыков», далее никак не вылезала премудрость его высокопревосходительства. По счастию Сперанскаго доложили генерал-прокурору, что граф Ф. В. Ростопчин приехал. Обольянинов подосадовал, что не вовремя, мешает ему надиктовать указ нашему сенату, однако-же, приказал просить графа. Сперанский вышел из кабинета, встретился с Ростопчиным, дозволил себе спросить у графа— не знает-ли он, что угодно государю повелеть о калмыках? Ростопчин разсказал Сперанскому, что должно сделать.

Чрез полчаса времени или еще и менее Сперанский принес Обольянинову написанный указ нашему сенату. Обольянинов приказал прочесть написанное в присутствии графа Ростопчина и, выслушавши, начал укорять Сперанскаго, для чего он не писал так, как теперь написано, когда он диктовал ему.

В первый год царствования своего Александр I указал составить в Москве комитет для уравнения городских повинностей. Обольянинов был уже в Москве и давал обеды прежирные. Фельдмаршал граф Ив. Петр. Салтыков, военный губернатор в Москве, созвал дворян, объявил им волю императора и оставил собрание, приказав мне остаться и по окончании донесть ему, как все происходило.

Должность адъютанта во многих случаях весьма близка обязанностям нынешних (1831 г.) жандармов. Губернским предводителем был кн. Павел Мих. Дашков. В минуту между дворянами составились партии, смекнули чем будет возможно поживиться, схватить чинок, крестик, по крайней мере, поесть, попить сладко, поиграть в карты, а до того дела нет, что избранный никуда негодный дурак и в деле о благе общем, кроме вреда, ничего сделать не может. После всех означенных соображений написали кандидатом в президенты комитета, вместе с прочими, и Петра Xpиcaнфиeвичa Обольянинова.

Фельдмаршал граф Мих. Фед. Kaменский, как владелец в Москве дома, явился в собрание минут 10 после отбытия фельдмаршала — военнаго губернатора. Взглянув на лист, на котором были написаны имена кандидатов, и увидав имя Обольянинова, встал с своего места и начал говорить собранию:

— „Как, милостивые государи, вы хотите избирать в президенты Обольянинова? государственнаго вора, взяточника и дурака набитаго!" и, проговорив эту хвалу его высокопревосходительству, которое, то есть Петр Хрисанфиевич, тут же у стола третий или четвертый от Каменскаго сидел, взял перо и зачеркнул на листе имя Обольянинова.

Петр Хрисанфиевич начал было что-то возражать. Каменский закричал — „Молчи,—я знаю, что ты вор! докажу,—ты овес для кавалерии собрал с нас в Орле, а из казны взял деньги ceбе".

Обольянинов молчал и все молчали.   Кто молчит, тот сознается; следовательно, Обольянинов сознался, да и все его вором сознали, потому что никто за нанесенное ему тяжкое оскорбление не вступился, хотя в лице Обольянинова все сословие дворян должно (было) почесть себя оскорбленным.

Чрез год после этого дворянство московское или в первые после события сего дворянские выборы—избрало Петра Хрисанфиевича губернским дворянским предводителем!

Четыре или пять трехлетий Петр Хрисанфиевич Обольянинов был избираем дворянским губернским предводителем. Московский военный генерал-губернатор князь Дмитрий Вл. Голицын, при открытии выборов дворянских, пред лицом всего знаменитаго дворянства московскаго, торжественно благодарил Хрисанфиевича за преподание ему мудрых советов, по управлению вверенной ему губернии! Что еще более—не удивительнее, в России ничему дивиться не должно, а—смешнее, что Обольянинов за мудрые советы, преподанные князю Голицыну в управлении столицею и губерниею, награжден (по его ходатайству) орденом св. Равноапостольнаго князя Владимира первой степени...

LXIV.

Эта глава представляет некоторыя новыя подробности к помещенному уже из списка записок А. М. Тургенева сокращенному автором разсказу о последних днях жизни Екатерины II. Настоящий разсказ, как и предъидущая глава взяты из подлинной рукописи автора. Сличи „Русскую Старину" изд. 1885 г., том XLVII, стр. 377—380. О подлинной рукописи Записок А. М. Тургенева см. в нашем обзоре „Русской Старины" 1886 г., т. LII, декабрь 1886 г., стр. 758.

Последний   день   жизни   Екатерины   Великой.—В карауле.—Апоплексия.— Зубовы.—Васильчиков.—Приезд в. к. Павла Петровича.—Аракчеев.

I.

Я начал службу мою на военном поприще весьма с молодых, можно сказать юношеских, лет, вахмистром лейб-гвардии в конном полку.

1796 года ноября четвертаго числа был я отряжен, под командою поручика Янкович-де Мирьево, в караул в Зимний дворец. В царствование Екатерины гвардия содержала двое суток караул во дворце, а армейские полки содержали недельные караулы в городе.

Пятаго числа ноября, утром в 9 часов, пошел я из конногвардейской кордегардии на главную гауптвахту, внутри двора Зимняго дворца находившуюся, рапортовать поручику: „караул исправен, команда провела ночь благополучно, происшествия никакого не случилось, винную порцию принял", и получить от его благородия начальническия приказания.

К большому для меня неудовольствию, поручика на гауптвахте я не застал, мне сказали—он пошел в верх, во дворец.

Ответ этот мне весьма не нравился потому, что я должен был взбираться на самый верх, в четвертый этаж, отыскивать моего поручика в коридоре фрейлин, куда часто гг. офицеры и не офицеры, даже нижние чины, наши братья вахмистры и сержанты, по знакомству хаживали к знакомым фрейлинам, камер-юнгферам завтракать, (пить) шоколад.

С предубеждением, что мне предстоит пересчитать ногами по крайней мири ступеней 120, пошел я с гауптвахты на большую лестницу, чтобы пробраться в пресловутый фрейлинский проулок,—но, выходя на лестницу, был удивлен множеством придворных чиновников, как-то: камергеров, камер-юнкеров и прочих известных, высоких сановников, приезжавших ко двору и поспешно всходящих на лестницу. Много видел я также дам, с такою же торопливостью идущих на лестницу; те и другия были просто, не нарядно, как бывает в праздничные, торжественные дни, одеты; все мне казались бледными, испуганными, все хранили молчание!—Что-бы это значило? подумал я и, вместо направления дирекции во фрейлинский корридор, я сделал в два оборота направо, взял дирекцию в аванзалы дворца, куда имел право ходить для осмотра конно-гвардейских часовых, стоявших у дверей четвертой комнаты от кавалергардов.

Дойдя до моих товарищей, я увидел залы дворца наполненными людьми, как толкучий рынок; все были, казалось мне, печальные, с отчаянием на лице, перешептывались, ходили туда и сюда, спрашивали, разспрашивали друг друга, но все шепотом.

Часовой рейтар 2 роты из малороссиян, по прозванью Костюк, шепнул мне: „кажу, вахмистр, кажут, царица захилела!"

Я отвечал ему: „молчи, дурень, не наше дело". В XVIII веке сказать о государыне, что она больна, было страшное слово. Уголовное преступление! Наконец, нашел я в толпе моего поручика, который, не выслушав рапорта моего, спешил приказать мне, чтобы лошади были оседланы, замундштучены илюди готовы на конь.

— Слушаю, ваше благородие, отвечал я. В это время вышел, из внутренних покоев, брат фаворита кн. Платона Зубова, Николай; он был тогда, помнится, уже генерал-поручик: мужчина большаго роста, ширикоплечий, рожа рябая, всею поступью и ухватками своими представлявший более тоснинскаго ямщика, нежели генерал-поручика. Громко спросил гоф-фуриера: „готов-ли экипаж?" и пошел далее чрез залы на лестницу.

Брат  его, фаворит  кн.  Платон Зубов, отправил его в Гатчино  к  наследнику   престола,   великому князю  Павлу Петровичу, где его императорское   высочество всегда осенью и зимою   имел постоянное свое пребывание  и изволил денно   и нощно заниматься экзерсированием нескольких сотен солдат, пеших и конных, которых ему императрица Екатерина, непонятно по какому умозаключению, дозволяла формировать. Офицеры у его высочества были такого же разбора и свойства, как его солдаты. Cиe, впоследствии знаменитое, войско имело особый мундир и офицеры,   и солдаты   были точно  так одеты, как была одета армия  короля прусскаго,   отца Фридриха Великаго, известнаго под названием костолома.

Отец Фридриха Великаго любил высокаго роста солдат, платил большия деньги вербовщикам за большерослых людей, но когда попадались великаны с кривыми ногами, король приказывал ломать им ноги и выпрямлял их; предание говорит, что искусство костоломства в Берлине достигло совершенства!

Получив приказания моего поручика: „лошадей оседлать, замундштучить, людей иметь готовыми на конь", отправился я в конногвардейскую кордегардию для исполнения даннаго мне приказания.

Виденное мною в залах дворца усилило мое любопытство досмотреть, что происходило вне царскаго дома и я, вместо ближайшаго пути в кордегардию, чрез черный дворик, взял дирекцию по большой лестнице на выход под фонарик, из котораго Екатерина сматривала на собиравшийся народ на дворцовую площадь в торжественные дни и всегда кармливала пшеницею приученных или прикормленных голубей, которых в 10 часов утра обыкновенно прилетало к фонарику большое стадо.

Площадь была покрыта экипажами и народом; народ толпился в разных местах на площади кучами, голуби стаями летали вокруг фонарика; но народ и голуби тщетно ожидали женщину, пред которою раболепствовали миллионы подвластных ей народов и которой страшились цари и народы соседственные.

Она уже лежала безчувственна в двух шагах не от блистательнаго трона своего, с помоста коего она, по мановению руки, повелевала разрушать царства и покорять народы, с котораго она, по соизволению своему, предписывала законы и уставы, нет! она лежала, поверженная без чувствъ на полу, в двух шагах от (маленькаго кабинетика).

Не весте бо, егда приидет тать и подкопает храмину.

Когда я вошел в кордегардию, капрал Синтяков допивал винную свою порцию. Он прежде служил 10-м в кирасирском полку его высочества наследника и оттуда, по выбору, поступил в конную гвардию, где за стройный рост, пригожую наружность и ловкость произведен в капралы, Синтяков коротко был знаком с шефом кирасирскаго полка, обитателем Гатчины. Оборотив кружку вверх дном, Синтяков сказал мне на ухо:

—   Ах! вахмистр, отжили мы добрые дни, тебе не выходить капитаном в армию, а у меня все хозяйство пойдет к чорту; нет, уже не держать бабам нашим коров, не попивать им кофеек!

—  Что такое,  Синтяков?  спросил  я   его,  встревоженный предсказанием,  что  не будут  вахмистры  выходить  в армию

капитанскими чинами.

—  Как что такое? повторил Синтяков; разве не слыхал, не знаешь?...

—  Нет, не знаю,  да погоди, брат,  дай время выполнить приказ офицерский.

—  А что?

—   Вот услышишь.   Эй, рейтары!   седлать  и мундштучить коней, самим быть готовыми на конь!

Живо рейтары побежали в конюшни седлать коней, а я с Синтяковым и харчевником (в кордегардии был всегда харчевник, который приготовлял для рейтаров разныя лакомства, как-то: пироги, блины, яичницы, солянки и пр., и пр.) остались в кордегардии.

Родственник Синтякова был истопником кабинета Екатерины; когда Екатерина, бывши за ширмами, упала пораженная, без чувств, этого никто не видал и первый истопник, вошедший подложить дров в камин, услышав, что за ширмами кто-то хрипит, испугался, уронил полено из охапки дров; на этот стук вбежал в кабинет Захар Константинович Зотов, любимый камердинер Екатерины, заглянул за ширмы, ахнул.

В это время вбежала из задних дверей М. С. Перекусихина и тем начали, что с помощию истопника могущественную императрицу отнесли на несколько шагов от ширм.

Все это происшествие пересказал мне Синтяков из слова в слово.

Я, Синтяков и харчевник конногвардейской кордегардии были если не первые, то, конечно, из первых в Петербурге, знавших о сем приключении с такою подробностью.

II.

В 4 часа пополудни вестовой позвал меня к офицеру, котораго я нашел не на гауптвахте, а в залах дворца, о чем и вестовой меня предуведомил.

Янкович-де-Мириево дал мне запечатанное письмо к маиору конно-гвардии, генерал-маиору Григорию Алексеевичу Васильчикову, приказав доставить его маиopy как можно поспешнее.

Я сел на добраго коня, приложил шпоры и через четверть часа подал письмо генералу, котораго, вопреки его обыкновению, нашли у себя дома. Долго было бы мне искать маиopa моего, Васильчикова, по городу, да, по счастью моему, он двое суток сряду играл у Кашталинскаго в банк, проиграл все деньги до последней копейки и только что передо мною приехал домой, сердитый, бешеный, глаза красные, распухлые, волосы на голове взъерошены, как шерсть на пуделе; несколько уже пощечин было им роздано служителям и он еще продолжал что-то доспрашиваться от стоявшаго перед ним камердинера.

Я в это время вскакал во всю прыть на двор, спрыгнул с коня и взбежал на лестницу, в комнату и подал ему письмо.

Васильчиков, как я мог заметить по сверкавшим глазам его, готов был осыпать меня бранью, ругательствами, что, к сожалению, в русской службе начальствующие чиновники себе часто дозволяют с подчиненными; начал было уже: что ты так ша... да, взглянув на печать, не докончил начатаго ругательства. Сорвавши же печать и пробежав глазами письмо, сделался из краснаго бледен, как белое полотно, переменил тон, ласково спросил меня:

—  Тургенев, что там делается?

—  Не знаю,  ваше  превосходительство,  большой   съезд ко двору,  все   залы   наполнены   съехавшимися,   площадь  покрыта толпами народа, отвечал я.

—  Скачи-же, как можно скорее, обратно во дворец и доложи князю (Зубову), что я сию же   минуту   въслед за тобою буду; ординарец, адъютанта! Если его дома нет—аудитора Колобова! Малый! одеваться!

А я опять на коня, опять шпоры в бока коню, понесся вихрем в Зимний дворец.

Не было еще пяти часов, но в Петербурге, в ноябре, в 4 часа пополудни без свеч нельзя обойтиться.

Дворец был освещен, как бывает в ночь на Светлое Христово Воскресенье. Во дворце, где я должен был отыскать моего офицера, все разряды чинов смешались, и все придворные этикеты уничтожились. Я, будучи вахмистром, безпрепятственно, отыскивая Янковича-де-Мирьево, вошел в кавалергардскую комнату, толкая генералов в лентах, цеплясь палашем за фалбалы платьев   штатс-дам и фрейлин;   все мне уступали дорогу, все были снисходительны.......

Отрапортовав офицеру ответ генерала, я получил приказание остаться в верху в аванзале и ожидать приказания его. Я пробрался назад, сквозь знатных и знаменитых сановников, которые все ходили осовевшими, как мокрыя мыши, остался ожидать приказания в аванзале.

III.

В 2 или 2 с половиною часа пополуночи карета, запряженная 10-ю лошадьми,— на козлах сидели и назади кареты стояли люди с зажженными факелами,— выезжавшая из Луговой Миллионной, произвела во всех бывших тогда в залах дворца мгновенное потрясение, как сила электрическаго удара!

Еще карета была довольно далеко от подъезда, как уже от самых первых дверей до самаго кабинета, в котором повелительница севера боролась еще со смертию, очистилась широкая дорога; все угадали, что карета везла наследника, хотя едва сотая часть из присутствовавших знала, что к наследнику, с известием о приключившейся болезни императрицы, был послан Николай Зубов.

Надобно было видеть, как царедворцы выталкивали людей наперед, которых лица наследнику были менее или вовсе незнакомы, как сами становились позади их, как уклонялись в глубину комнат, чтобы не быть увиденными в первую минуту, чтобы не встретиться с его взорами.

Граф Алексей Григорьевич Орлов, приехавший в Петербург за несколько пред сим месяцев, котораго царица приняла как стараго друга, началоположителя ея могущества, ея величия, ея славы, гр. Орлов в кабинете видел государыню умиравшую.... Перед собою видел он спешными шагами проходившаго к кабинету наследника, у котораго на лице не было заметно сокрушения о приближении к смерти Екатерины... Граф Орлов знал, что с последним вздохом государыни (ему предстоит опала).... Что происходило в то время в душе графа А. Г. Орлова — отдаю на суд читателя.

По восшествии на царство Павел Петрович повелел отрыть в Невском монастыре тело Петра Третьяго; при вскрытии гробницы найдены длинная коса рыжих волос и ботфорты; ни одной кости не нашли.

Павел воздал останкам Петра III почести, возложив на гроб его императорскую корону.

При гробе Петра III повелел графу А. Г. Орлову безотлучно дежурить и по окончании погребальной церемонии прислал Орлову в подарок золотую, бриллиантами осыпанную, табакерку, на медальоне которой, вместо портрета, нарисована была виселица.

Неизъяснимая царствовала тишина в залах, все были объяты каким-то страхом, казалось, у всех и каждаго, как от мороза, сжималось сердце или сыпался на тело снег.

Отворяются двери и входит наследник, в гатчинском, или прусскаго покроя, мундире, большая с галуном на голове шляпа, в правой руке палка, большия с раструбами перчатки и на ногах пребольшущия ботфорты, шпага привязана сзади и выставлена между фалды кафтана. В этом костюме увидели Павла в первый раз во дворце.

Екатерина не дозволяла ему являться в сем наряде; но теперь он возложил его безбоязненно, как будто по предведению, что Екатерина уже не будет более царствовать. Если бы Павел явился в таком убранстве за несколько дней пред сим, не только во дворце, а на улице, ему бы немедленно было это запрещено и он был бы арестован. Но чрез несколько часов после сего явления всему российскому войску повелено было надеть этот.... однорядок.

За ним шли три офицера в таком же одеянии, как и он. Первый был с свиньесходным оливковаго цвета лицем— Аракчеев; второй неболбшаго роста, с толстым круглым лицем, похожим на пломп-пуддинг—Котлубицкий, и третий преплоскаго, фатальнаго лицеобразия—Ратьков.

Наследник скоро шел к дверям кабинета, которыя были затворены, а трое сопровождавших его наперсников остались в залах, на очистившейся дороге. Раздвинувшиеся произвольно, как-бы магическою силою, для прохода Павла Петровича люди не смели сдвинуться, оставить мест своих, хотя никто им в том не препятствовал.

Аракчеев и его товарищи стояли на сказанной дороге, как статуи в аллее Летняго сада; никто к ним не подходил, никто их не приветствовал и они, в странном одеянии своем, обращали на себя взоры зрителей, как то бывает, когда ходят смотреть привозимых к нам африканских львов, тигров, гиен.

Недолго они остались на позорище для удовлетворения любопытствующих глаз присутствовавших. Три известныя в тогдашнее время при дворе и в городе подлости—Петр Степанович Валуев, Александр, если не ошибаюсь в отчестве, Николаевич Саблуков и господин Пещуров, как три грации, поспешили к ним с приветствиями, кланялись им, жали им руки, рекомендовались и показывали толпе людей, в залах стоящей, что они с ними были давнишние приятели, в короткой связи; каждая из трех граций каждаго из трех пришельцев ласкала и приветствовала равным образом, не зная еще, который из них ближе к наследнику, который имеет более его доверенности, более ему нужен! В придворной тактике постановлено непременным правилом ласкать всех, упреждать всякаго приветствиями, поклонами, пожатием руки и пр., и пр.

До царствования Екатерины, в ея царствование, в царствование Павла и Александра Павловича, вероятно и ныне (1831 г.), правило всех ласкать и всем кланяться в придворной тактике не изменилось.

Можно смело держать заклад 1,000 против одного, что и в царствование мудраго, прозорливаго Петра—Трубецкие, Головины, Ягужинские, Бутурлины, Головкины, Голицыны, Ефимовские, Чернышевы и Салтыковы — ласкали, жали руку шута Балакирева, гладили, прикармливали пирожками любимую собаку Петрову — Лизету и даже снимали с Лизеты безпокоивших ее блошек. О Меншикове и упоминать нечего..........

Будучи взят Петром Великим из блинников во дворец и прямо во внутренния комнаты, Меншиков подружился прежде всего с Лизетою, чтобы она не кусала его; потом искал он и пользовался покровительством Балакирева; сделавшись любимцем государевым и командующим генералом в войне противу шведов. Меншиков уступил Петру свою пленницу...» Я сам своими глазами видел в царствование Александра Павловича, как гоф-маршал, граф Николай Александрович * * *, жал руку камердинеру вдовствующей императрицы, Петру Ильичу Крылову, который был крепостной дворовый слуга графа Александра Сергеевича Строгонова и подарен императрице.

Видел, как граф обнимал повара Миллера! Это происходило в комнатах, но видел также своими глазами, как генерал-адъютант Федор Петрович Уваров, обвешенный орденами, как далмацкий осел — водоносными с побрякушками кисами, лез на козлы коляски, стоявшей пред крыльцом Казанскаго собора, из котораго Александр Павлович, по выслушании молебствия, вышел и садился в коляску отправиться в путь; и Уваров на козлах обнимал Илью Ивановича Байкова—лейб-кучера.

A propos: Федор Петрович Уваров был довольно глупый человек. Счастием его по службе обязан он не достоинствам своим, но широкоплечию своему, крепости мышцев своих и крайней бедности своей.

Супруга кн. Петра Васильевича Лопухина, Катерина Николаевна, помнится, рожденная Щетнева, искала себе ближняго человека; никто из нас на предложения ея не согласился. За товарищем моим Броком и за мною Катерина Николаевна волочилась без всяких околичностей. Уваров кинулся в этот омут и выплыл из него, украшенный и возвышенный....

Все это никого не удивляло в 1797—1800 гг., но по каким уважениям Уваров остался близким человеком после 1801-го года, этого невозможно постигнуть и летописи будут об этом говорить, как о чрезъестественном событии....

Но я заговорился, обратимся,—что делается во дворце?

IV.

Все царское семейство созвано в комнату пред кабинетом императрицы; Павел занял тут свой пост, и часто ходил к царице, лежавшей все еще посреди комнаты на полу, но уже на матраце; толпа лейб-медиков окружала полуобмертвелый труп ея, все пособия были тщетны, она хрипела и очень громко: в третьей комнате было слышно сипение умирающей.

Великий князь Александр, великия княжны Александра и Елена, любимцы Екатерины, погруженные в уныние, сокрушаемые горестью, бледные, с заплаканными глазами, сидели неподвижно на своих креслах, как римские сенаторы на курильских, когда вбежала в сенат толпа варваров, чтобы умертвить их.

Один Константин Павлович (великий князь) был в движении, выходил в другия комнаты и часто разговаривал с Аракчеевым, Котлубицким, болеe же с Ратьковым.

В 5 часов утра 6-го числа ноября велено было смениться дворцовому караулу, без церемонии: барабан не бил, трубы не играли.

Проезжая из дворца в конную гвардию за Таврический дворец, (я видел, что) по улицам толпился народ, подвигаясь в направлении к Зимнему дворцу. Множество было между народа женщин, жен придворных служителей, которыя шли также ко дворцу и плакали, даже рыдали.

Я ехал рядом с капралом Синтяковым, у котораго на глазах нередко навертывались слезы; он, взглядывая на плачущих женщин, повторял слышанное уже мною:

— „Ах! отжили мы добрые дни наши", прибавив к прежним словам новыя изречения: „всех замордуют, не оставят никого в покое!".......

В полку был отдан приказ: быть всем готовым, по первой повестке чрез гефрейторов, как можно скорее ротам выезжать на проспект пред полковой двор; аммуниция без галунов, боевых патронов в суме 30, плащи синие.

В 11 часов пополудни, 6-го числа, полк стоял уже в боевым порядке пред полковым двором, когда маиор Васильчиков прискакал из дворца в карете и первыя его слова были: „2 и 7 роты вперед; адъютант, трубачей и вахмистров—ступай за штандартами; Колобов (аудитор) — священника с крестом и евангелием сюда!"

От 2-й роты я был командирован к штандарту. Штабс-ротмистр Бачманов вел эскадрон, князь Дм. Влад. Голицын командовал 7-ю ротою. Бачманов скомандовал: рысью! Эскадрон полетел.

Приехав перед дворец, штандарты наши мы нашли еще на всегдашнем их месте, в сенях наверху парадной лестницы; но долго были должны дожидаться, нельзя было проехать по набережной; маиор Измайловскаго полка Иосиф Иевлевич Арбеньев, вероятно, не разслушав внятно приказания, вместо того, чтобы прислать от полка роту со знаменами, как то было приказано и как то всеми гвардейскими полками выполнено, собравши весь Измайловский полк, изволил привести его перед дворец и как, за множеством на дворцовой площади народа и экипажей, выстроить полка было невозможно, он поставил полк тремя баталионными колоннами на набережной, пред входом парадной лестницы и загородил проход к подъезду.

Павел был испуган этою ошибкою Арбеньева до чрезвычайности, но Иосиф Иевлевич, сойдя с коня и явившись пред лицем великаго князя Павла, возгласил громогласно:

Всемилостивейший государь, Измайловский полк здесь готов присягать вашему величеству!

Слова „Ваше величество" в первый раз пред великим князем прозвучали. Он дружески обнял Арбеньева и сказал:

„Люблю вас, Иосиф Иевлевич, я всегда был уверен в вашей вирной службе".

Когда Измайловский полк присягнул, мы взошли на лестницу, взяли штандарты, привезли в полк, конногвардейцы, как и прочие гвардейцы, поцеловали крест и слова Христа Спасителя на верность императору Павлу.

Иосиф Иевлевич Арбеньев, как выше сказано, был причиною, что штандарты конной гвардии возвратились во дворец после всех знамен пеших гвардейских полков. Новое безпокойство в Павле. Однако, с улыбкою на лице, которая всегда всех более пугала, нежели ободряла, спрашивал Павел окружавших его с вынужденным спокойствием: „что мои  конногвардейцы так  долго копаются?"   Чрез несколько минут представший пред него конной гвардии маиор Васильчиков разсеял туманное облако безпокойств и подозрения, всеподданнейше донеся, что полк принял ему присягу. Павел, с улыбкою, отвечал Васильчикову: Не я, а Арбеньев вас заморозил.

Когда мы привезли штандарты во дворец, было уже довольно светло, Аракчеев ожидал нас на площади перед дворцом. Спешились вахмистры с штандартами и начались нам, т. е. штандартоносцам, от Аракчеева, с помощью Ратькова, поучения и наставления: как держать штандарт, как заходить, как подать штандарт государю. Каждое слово поучения, указания желчный Аракчеев добавлял оскорбительными для нас и никогда неслыханными нами выражениями; адъютанта полковаго вертел и толкал, как лакея. Мы взглянули друг на друга и, без сомнения, у всех пробежало в мысли: «ну, попались мы!» Аракчеев скомандовал: марш! И как нам новых командных  слов   не было  еще объявлено, мы с места не шевелились, не понимая, нам ли он командовал; притом же Аракчеев скомандовал: штандарт-юнкеры вперед, марш! Такого звания, то есть штандарт-юнкера, в полку не существовало, но велемудрый сподвижник в преобразовании войск Павла I, злобный Аракчеев, за такое наше непонятие и несполнение его приказания, благоволил произвести нас в новое звание, в новый чин, закричав во все горло с клубящеюся пеною у рта.

— Что-ж вы, ракалии, не маршируете! Вперед—марш!

Мы двинулись с словом: марш! поняв, что оно заменило команду: ступай!

Маршируя за Аракчеевым, принесли мы штандарты в кабинет императора. Его величество изволил стоять на середине комнаты, шляпа на голове, перчатки на руках, подпоясанный шарфом, и от каждаго из нас изволил принимать штандарт и приставлять его к стене: места для штандартов не было еще приготовлено.

LXV. 1796 — 1810.

Настоящая глава собственноручных Записок д. ст. сов. А. М. Тургенева, написанная в 1831—1834 гг., представляет значительно подробнейшее изложение автора с несколькими существенными и весьма интересными дополнениями к его же разсказу, напечатанному по другой рукописи автора в «Русской Старине», изд. 1885 г., т. XLVII, стр. 382 и следующия. Мы уже объясняли, что подлинная рукопись Записок А. М. Тургенева получена была нами от С.И. Киреевскаго лишь в 1886-м году, когда уже был напечатан в «Русской Старине» сокращенный текст этих Записок, переданный нам внуком А. М. Тургенева—г. Сомовым.     Ред.

Первые дни после кончины Екатерины II. — Конфедератка а-ля-Костюшко. — Воспоминание о Суворове. — Преследование прежней одежды. — Федул и его злоключения. — Коллежекий советник Щекатихин.—Фельдъегеря. — Ссылки. — Князья Куракины. — Сперанский и Дроздов. — Сандунов и Пшеничный. — Откупщик Злобин. — Ящик для принятия прошений и жалоб.

I.

7-го ноября 1796 г. было приказано не отлучаться. Приказание быть в квартире, не отлучаться—мне, равно и товарищам моим, вахмистрам, весьма не нравилось. Мы привыкли к свободе, отлучались, ходили, куда хотели, не спрашивая дозволения у дежурнаго вахмистра (правящий ротою вахмистр назывался дежурный).

8-го числа ноября, после завтрака, думал я: вчера при вечерней заре приказания не отлучаться из квартир сказано не было, так почему же я обязан сидеть дома!

Любопытство видеть, что происходит у дворца, на улицах в городе, не давало, как голод, мне ни на минуту покоя. Решился, надев теплый сюртук (в царствование Екатерины мундиры надевали тогда только, когда кто был наряжен к исправлению должности, например: в караул, дежурить при роте), на голову конфедератку а-ля-Костюшко—конфедератка а-ля-Костюшко на голове русскаго в Петербурге! — шапка, которую в Польше носили в почесть искуснаго, храбраго полководца, который в это время томился еще в сыром и темном каземате Петропавловской крепости. Павел чрез несколько дней освободил генерала Костюшко, но освободил не по уважению невинности его, а потому единственно, что он был заключен в каземат по велению Екатерины.

Также было поступлено и с русскими, бывшими в тюрьмах и под судом по повелению предшественницы Павла многих наградили, в числе сих был казанский губернатор Желтухин, судимый при Екатерине за грабеж и взятки в Казанской губернии. Желтухин освобожден в 1797 г. от суда и пожалован званием сенатора.

Находившийся более 30-ти лет исключенным из военнаго списка генерал-поручик Свиньин также переименован в сенаторы.

Блаженной памяти Петр Сергеевич Свиньин едва, едва умел подписывать свой чин, имя и фамилию.

Я носил конфедератку потому, что все тогда носили конфедератки (армейские—генералитет, штаб и обер-офицеры носили конфедератки, будучи в должности, на службе, в полном мундире), но конфедератка на голове русскаго! По мнению моему ныне (1831—1834 гг.), тогда мне и в мысль этого не приходило, да я и не был способен тогда так мыслить, - есть самая жесткая укоризна русскому: 200 тысяч воинов, вооруженных штыками, посланы под предводительством Алксандра Васильевича Суворова в Польшу....

Суворов, по  дымящемуся от  крови человеческой пути, вступил в Варшаву; в короткое время с войском его то-же совершилось в Варшаве, что было с Сципионовыми легионами в Капуе. По именным повелениям высылали из Варшавы мужей в Poccию к забытым ими женам их!

Но куда увлекла меня конфедератка а-ля-Костюшко! Надев   теплый   сюртук   и   шапочку, — боюсь повторить ея название, оно меня поведет опять не туда, куда я, действительно, 8-го числа ноября 1796 г.,   пошел, то  есть по Невской набережной к Зимнему дворцу.   Взойдя  у  Летняго   сада на перекинутый крутою дугою мост через канаву, протекающую из Невы в Мойку, увидел я в довольно не близком от моста разстоянии,   близ  Мраморнаго   дворца,   толпу    полицейских, служителей и будочников, которые действовали   нагло,   оскорбительно, причиняя испуг, убыток и  вместе со всем  тем доставляли забавное зрелище. Полицейские и будочники срывали с проходящих круглыя шляпы, рвали их в куски и кидали на улицу; у фраков, шинелей и сюртуков обрезывали отложные воротники и,  изорвавши у проходящаго шляпу, окорнавши фрак, сюртук,   шинель,   горделиво   объявляли   потерпевшим обиду и убыток особенное на то повеление.

Мне в ту-же минуту вспомнились   слова   капрала   Синтякова: „отжили мы добрые дни, кому дадут покой"!

В ту-же минуту помыслил я, что когорта, усердно исполнявшая особое веление, приближалась ко мне и была уже в нескольких от меня саженях; вспомнил, что у сюртука моего воротник соболий, тогда  купленный за 80 рублей; что красивая, чернаго английскаго казимира, с мушковым околышем а-ля-Костюшко шапка стоила мне 8 рублей, и что воротник и а-ля-Костюшко увеличат рвение и ycepедиe в исполнителях особаго повеления.

Первый дом по набережной стоял Бецкаго (потом принадлежавший жене Рибаса, дочери Бецкаго — побочной, Бецкий не был женат); в нем помещалась типография друга моего и родственника В. А. Плавильщикова. и он сам тут же жил; дверь спасения была близка, я юркнул в сени, захлопнул за собою дверь и побежал на лестницу. Но мне послышалось, что в дверь, крепко захлопнувшуюся, толкали, порывались уже находившиеся в авангарде когорты.

Я вошел в комнату друга моего, нашед его погруженным в созерцаниях о преобразовании круглой своей шляпы в треугольную! Шило и дратва были вспомогательными eму средствами, и он был уже близко к цели своей. Неожиданное появление мое пред ним живо отразилось на лице его и первое его слово ко мне было: „не в беде ли вы, Александр Михайлович?"

—   „Что такое значит, какую беду предполагаешь?" вместо ответа спросил я.

—  Как какая беда!   Вы в службе не в мундире, a в сюртуке, с отложным воротником! да  знаешь ли, любезный друг, сказал В. А. в полголоса и с большим безпокойством:  „со вчерашняго дня начали уже за то, что военнослужащий не в мундире, отсылать на заточение в крепость. Видишь, что я сам преобразился в преобразователя—крушлой шляпы в  треугольную!   Несправедлива   пословица:   не учась грамоте в попы не ставят! — Посмотри, пожалуй, я геометрии не учен, во всю жизнь   мою   никогда   никакого плана даже и углем на стене не черчивал, а круг преобразил в треугольник, хоть куда преузорочно!"

Но когда я ему наскоро пересказал причину посещения моего, и что мне послышался стук в захлопнувшияся за мною двери, В. А. изменился в лице, взял меня за руку, повел меня в другую комнату и сказал мне:

— Сбрось с себя сюртук, надень шлафор мой и колпак, возьми книгу и сиди, не шевелись, будто читаешь.

Я все по сказанному в минуту выполнил, сюртук и a-ла Костюшко  мои   В.   А.   Плавильщиков   кинул   в  шкаф с платьем, в   углу   стоявший,   и,   выходя   из  комнаты, громко позвал Федула.

Федул артельщик, уроженец ярославский, служил у В. А.; о Федуле будет в свою очередь; человек необыкновенный, по приключению, с ним случившемуся, и по характеру заслуживает, чтобы разсказать о нем.

В. А. сказал Федулу: „Посмотри, мне послышалось-стучатся,  толкаются в дверь". Федул отправился, по приказанию, посмотреть кто толкал, стучался в дверь.

Оставим Федула в сенях состязаться с внешними  действователями и разскажем о Федуле.

II.

Федул был ростом 2 арш. 9 вершков, волосы на голове русые, бровь черная, голубые светлые глаза, пригожее продолговато-овальное лицо, широкая грудь, стройный стан, словом—настоящий русский, без примеси.

В Ярославской области, что ныне именуется губернией, татарскаго твердаго владычества никогда не было, и настоящия черты лица русскаго, чистая кровь русская сохранились в уроженцах ярославских.

Федул был парень лет 18, как сказывал, когда отец его, казенный крестьянин, привез к знакомому ярославскому богатому купцу и отдал в работники, с платою в год 15 рублей за службу, харч и одежда хозяйския. Два года без малаго Федул жил у купца в работниках и был за послушание, готовность на услугу, за трудолюбие хозяином, хозяйкою и всеми домашними любим. Федул вошел уже у хозяина в доверенность, ему вверялись товары для отвоза в палатку на гостином дворе (хозяин Федулов был фабрикант).

В ноябре месяце, накануне имянин хозяйских, хозяйка наказала Федулу привезть с реки поранее две бочки воды,— „гостей будет много, стряпня большая. Владыко и губернатор обещались пожаловать", прибавила она к приказанию.

Федул, лишь только начало светать, запрег бураго в дровни, поставил сороковую бочку на повозку, отпер ворота, съехал со двора; но как в купеческих домах и до ныне еще (1831—1834 гг.) сохраняется обычай держать ворота на запоре, Федул, заложив возжу за оглоблю, чтобы лошадь не могла побежать, вошел на двор запереть ворота со двора замком, к калитке подвел цепную собаку—в доме все еще спали, вышел в калитку, затворил ее и шел отвернуть возжу от оглобли, чтобы ехать на реку за водою.

В это время видит он, что напротив двора его хозяина, у соседа, через забор перелезали три человека, а трое, стоявшиe несколько поодаль, были навьючены мешками. Это были воры: дожидавшиеся упрекали перелезших в медленности; один из них отвечал на упрек: „да пиво-то, брат, знатное, жаль было расстаться".

— „Обрадовался  пиву!   видишь, светает.   Вон  парень-то с бочкою, у соседних ворот, верно нас видит".

На это замечание отозвался голос: „да это Федулка—работник фабрикантов".

Надобно знать приказания,—завет, данные Федулу, когда отец оставил его у купца-фабриканта. Разставаясь, сказал ему:

„Федулушка,   Бог благословит тебя, дитятко! живи, друг, смирно, честно,   слушайся   хозяина,   хозяйку   и всякаго добраго человека; трудись, работай, вставай рано—на заре, да за дело; чужаго, друг, волоса не тронь; коли что и подымешь, потерянное принеси к хозяину, как он прикажет; что другиe делают—не зарься на них, не твое дело, твой ответ -„видел не видал, слышал не слыхал", целее будешь; наше дело крестьянское, Федулушка,—говорят, для нас и закон не писан."

Федул свято  исполнял  завет родителя; но в это утро, когда поехал за водою и видел  воров, нарушил заповедь.

Возвращаясь с реки с другою уже бочкою воды, бурый поприустал, лениво тянул дровни; на дворе поободняло, и Федул, понукая коня, шедши возле повозки, видел издалека толпу людей у ворот противо-соседняго двора; подъехав ближе, слышал гам, толки, догадки, заключения каким образом, как воры умудрились перелезть чрез высокий забор?

В средине толпы стояли и умствовали хозяин дома, в котором сделалась покража, и полуотрезвившийся блюститель общественнаго спокойствия, тишины и благочиния, квартальный офицер, — стояли, толковали, умствовали, доискивались того, как воры вошли и вышли со двора, хотя средство и неоспоримое доказательство находилось у всех пред глазами: веревка, привязанная или накинутая мертвой петлей на верхушку заборнаго   столба и, брошенная в нескольких   шагах от ворот на улице, жердь, посредством которой воры накинули на верхушку столба веревку.

Федул, отложив лошадь и поставив к корму в конюшне, поспешил выбежать на улицу послушать, что происходит пред соседними воротами. Подошел к толпе толковавших, удивлявшихся и услышал их недоумения, как воры вошли и вышли! Самолюбие выказать ум свой, похвастать смышленностию в минуту изгладили в памяти его завет родительский: „видел не видал, слышал не слыхал". Федул, протолкавшись в средину толпы, где находились обкраденный купец и безпросыпный страж народнаго спокойствия, назвав соседа по имени и отчеству, сказал:

— „Да как это вы не видите, как они перелезли через забор? Разве не видите веревки, на верхушке заборнаго столба, накинутой мертвой петлей, да вон под забором и жердь лежит, с помощью которой воры на столб накинули веревку".

При сих словах поникшия красныя очи от пьянства квартальнаго надзирателя прояснели, засверкали, как у ястреба, когда он готов схватить когтями своими горлицу. Квартальный тряхнул раза два головой, откашлял несколько раз, чтобы прочистить, сколько ему было возможно, запекшееся от вина горло и с последним „гм" в горле длани блюстителя тишины, спокойствия и порядка производили ужаснейший безпорядок на ланитах Федула.

Прежде нежели успел злополучный Федул, пораженный ударами квартальнаго, перевести дух от испуга, сказать: „помилуйте, ваше благородие! за что, знать не знаю!" кровь лилась у страдальца из носа, рта и ушей. С словомъ Федуловым „знать—не знаю" остервенившийся, разсвирепевший, запыхавшийся от рукопашнаго действия, квартальный заревел хриплосиповатым голосом: „как, мошенник, знать — не знаешь! Вот как мы знать не знаем, так более двух часов здесь толкуем, да никому и в домек не пришло посмотреть на заборный столб, а ты, мошенник, как раз тут! ты знаешь? ты видел? А! что скажешь?"

Федул, оцепеневший от страха, избитый, отвечал: „ваше благородие, знаю, видел".

Квартальный заревел громчей прежняго: „Вяжите ему руки назад, да в полицию", и, оборатясь к купцу—хозяину покраденнаго, сказал:   „дело в шляпе, все из-под земли вырою!"

Купец и прочие, в толпе бывшие, изъявили одобрение свое подвигам г-на полицейскаго офицера,—„ну,   исполать, ваше благородие! вот как коршун цыпленка от наседки, так вы Федулку-то изволили выхватить!"

Полицейский,   утирая   отсыревшее   лицо   свое   от сильнаго действия руками, окинув с гордым сознанием прозорливости своей вокруг стоявших людей, пошел с важностию в полицию, а за ним  повели со связанными  на спине  веревкою руками невиннаго Федула.

Как действовали при допросах ярыги и опричные в царствование Грознаго Ивана Васильевича, так и ныне^1) действуют ярыги, то есть полицейские!

1) Писано в 1831 году.

При царе Иване IV допрос начинался тем, что допрашиватель ударял в ступень ноги приведеннаго к допросу копьецом, насаженным на трость, и как гвоздем приковывал его к месту; техническое выражениe сего действия означалось словами „обварить". Такой приступ к допросам продолжался в царствования Петра и его преемников престола до царствования Екатерины II; во второй половине XVIII века хотя и написан закон — „без суда никто да не накажется", — но это было только написано, напечатано, оглашено во всей Европе, за деньги, поэтами, учеными, филозофами того века. Тогда же уничтожили тайную канцелярию, адский сигнал к мучениям „слово и дело"—на деле же! пытки, и тайная канцелярия точно также существовали, как и прежде! Под глазами ея в Петербурге—Терский, Шишковский, в Москве—Чередин пытали и мучили.

И ныне (в 1831 году, в наиболее глухих местах нашего отечества) вместо техническаго слова „обварить" некоторые прашиватели   употребляют выражения „озадачить, огорошить", почитающие себя просвещеннейшими прочих думали облагородить старинную технику и говорят вместо  обварить, озадачить, огорошить—слово „офрапировать".

III.

В царствование Павла, не упомню в 1798 или 1799 году, пред великим постом, в сырную неделю, приехал к фельдмаршалу гр. Салтыкову, главноначальствовавшему тогда в Москве, оглашенный во всей Европе, а может быть и в Америке и в Азии, г. коллежский советник Щекатихин, о котором Авг. Коцебу в сочинении своемъ „L'annee memorable de ma vie" говорит со всею подробностию. Щекатихин был прислан из Петербурга к фельдмаршалу — с именным повелением, в котором было написано: „содействовать и всячески вспомоществовать Щекатихину в открытии и преследовании похитителей из дворца иконы в золотом окладе и серебра" — не помню какого числа фунтов или пудов. Щекатихин предложил фельдмаршалу употребить для поисков в Москве кого-либо из ловких, расторопных служителей полиции, сам же он (Щекатихин) отправился в Ростов на ярмарку, в надежде  не успеет ли в Ростове отыскать,

Хватит кого-либо из соучастников в учиненном похищении. Щекатихин не имел никакого сведения, даже подозрения о том, кто были воры, но был уполномочен особым повелением брать и пытать всякаго, кто ему подозрительным покажется. Фельдмаршал должен был согласиться на предложение г. Щекатихина. В 1797—1800 гг. не было начальника, какой бы степени он ни был, не говоря уже о частных людях, который бы ни дрожал от страха, когда входил к нему фельдъегерь с запечатанным кувертом.

Много было случаев, что фельдъегеря, получив изустное веление, отправлялись в местожительство обреченной жертвы, брали несчастнаго и везли в крепость, в ссылку, везли—куда хотели, да куда—хотели!

В 1797—1800 гг. часто случалось, что вызывался дежурный фельдъегерь и получал изустное повеление: „поезжай в такой-то город или село, возьми такого-то и отвези его в крепость, в Сибирь", при чем зачастую не указывалось название места заточения.

Это называлось в фельдъегерском корпусе—экстраординарное особое повеление.

В таком случае выдавались фельдъегерю прогоны и порционныя на пищу деньги до места, где находилось  обреченное лицо, а на дальнейшее следование в пути давали  отправленному с экстраординарным велением открытый лист во все казначейства государства русскаго—требовать на прогоны и порцию по надобности. Фельдъегерю   порционных в пути выдавалось 3 рубля в сутки,   прогоны в оба пути туда и обратно на три лошади; в подорожной  писали:  „таковому отправленному давать по три лошади без малейшаго задержания, везть - куда укажет — безотговорочно".

На всех станциях и доныне (1831 г.) с посланнаго фельдегеря ямщики прогонов не берут, но еще фельдъегеря дарят чтобы не бил ямщика и не уморил гнавши лошадей. Таким образом участь несчастнаго зависела от корыстолюбия фельдегеря, присланнаго   взять и отвезть в крепость, в ссылку; но куда в ссылку, то есть в которое именно место Сибири - это было оставлено на произвол фельдъегеря.

Какия же были последствия таковых велений? Кто были выполнители оных?

Унтер-офицеры и всякая (мелюзга), принятая в фельдъегерский корпус—фельдъегерями,  в посланцы и исполнители особых повелений. Сколько соделалось в 1797—1800 гг. жертв погибших безвозвратно, оставшихся в заточениях и ссылке, которыя, если жизнь их не прекратилась еще и доныне (1831г.), томятся в тюрьмах  или   влачат остатки  дней   ненавистной им жизни где-либо в пустынях, покрытых снегом и туманами, которых и отыскать невозможно—почему? Разскажу, что делали [в конце прошлаго столетия] посланные фельдъегеря, и это обнаружит вопрос—почему   невозможно [было] отыскать томящихся в заточении, в ссылке?

Если присланный фельдъегерь находил во вверенном ему лице человека богатаго, он за деньги предоставлял обреченному под наказание избрать себе место ссылки, переменить крепостное казематное заточение на ссылку; это было весьма удобно сделать: фельдъегерь письменнаго повеления не имел, получил   непосредственно,   изустно   особый   приказ; cпpoсить его, что ему повелено, куда, к кому или за кем он послан — никто не осмеливался, да и фельдъегерь никому того сказать не смел: данное ему особое повеление должно было оставаться непроницаемою тайною до выполнения и по исполнении его должно было быть покрыто вечным забвением; сделать изменение в полученном повелении фельдъегерь мог без всякаго опасения, во-первых, потому, что нередко бывали дни, в которые 15 — 20 фельдъегерей было отправлено в разныя места с экстраординарными повелениями. Могла ли власть вспомнить, что каждому из фельдъегерей приказано, кого назначили в ссылку, кого в крепость, а места ссылки или названия крепости и сам отправлявший в ссылку не изволил знать и ничего не мог вспомнить об этом, ибо сам при приказании сказал фельдъегерю только одно из двух слов:  „в крепость",—„в Сибирь!".

О принятом комендантом или губернатором арестанте, к которым фельдъегерь его привозил, всеподданнейшаго рапорта непосредственно чрез того же фельдъегеря не доходило, но, по установленной форме, в срочное время, т. е. 1-го числа каждаго месяца, коменданты показывали в линейках своих рапортов прибыл и убыл цифрами. Губернаторам месячныя и полумесячныя донесения о состоянии вверенных им губерний и о всех случившихся в оных событиях не удостоивались (в 1796—1800 гг.) высочайшаго воззрения. Донесения или ведомости губернаторския по тогдашнему доставлялись генерал-прокурору и оставались в его канцелярии; оставались часто, по лености правителя канцелярии и прочих чиновников, нераспечатанными; сам же генерал-прокурор считал выслушивать доклад сих донесений для себя обременительным, ничтожным,—ему было некогда......

А как жил, в XVIII в., тогдашний вельможа? Он увивался пред фавориткою, чуть ни ползал пред Иваном Павловичем Кутайсовым, — спешил затем в свою очередь насладиться жизнью, повеличаться, погордиться пред толпящимися в залах его дома прихвостниками.

Возвращался домой—игорный стол был уже готов, и удостоенные быть ему партнерами ожидали прибытия его из дворца, как жиды ожидают в синагоге, в называемый ими страшный день, пришествия Мессии.

В 9 час. вечера, по окончании партии, камердинер докладывал: ;, карета вашего высокопревосходительства готова". Beльможа покидал карточную игру и отправлялся к своей фаворитке,  вероятно, также на  игру, а государственныя дела лежали  в канцелярии его на  столах,  в  углах неприкосновенными.

Правители канцелярии сообразовались в образе жизни сановнику, а с ними сообразовались в роде жизни и все прочие мелкие чиновники, словом от перваго до последняго никто ничего не делал!

Ныне 1), однако, при министрах много (неудобнее) потому что от множества  подразделений, как-то директоров, начальников отделений, столоначальников, чиновников для разных поручений, приключений и сочинений, коммиссий, комитетов и пр. и пр.  ни от кого ни о чем толку не добьешься.  Горе тому кто имеет ныне (1831 г.) какое либо дело у гг. министров, достойна сожаления участь несчастнаго.

1) Писано в 1831 году, т. е. более полувека тому назад и задолго до тех реформ,   которыя  совершенно  изменили к лучшему весь строй механизма внутренняго управления в Poccии.

Просителя пересылают из департамента в департамент, а в департаментах из одного отделения в другое, от одного стола  к  другому,  подобно  тому,   как  полиция пересылает (1831   г.) из части вчасть невинных обывателей,  которых обокрали, для очных ставок с ворами, которых, разумеется, воров, из предосторожности, чтобы не имели случая сговориться (техническое   слово—сделать стачки),  размещают в разных частных домах, как можно далее один от другаго находящихся.  Результат столь благо, столь разумно придуманнаго и  зрело обдуманнаго распоряжения  полиции - есть тот, что обокраденный обыватель,   утомившись от переходов  из  части в часть и оскорбленный   сопровождением почетной полицейской  гвардии, которая ему из одного частнаго домав другой сопутствует, бросит иск свой, отступится от найденнаго похищеннаго ворами его имущества, и тем дело  получит свое, окончание...

Еще доказательство: фельдъегерь, привозивший арестанта и передававший его, в конце XVIII в., местному военному или гражданскому начальству, называл арестанта или, лучше сказать, давал ему звание, имя, отчество, прозвание по произволу, из предосторожности, чтобы уклонить себя на будущее время от всякой ответственности, могущей возникнуть в случае возвращения сосланнаго в Сибирь или в крепость.

Если получивший фельдъегерь „экстренное" изустное особое повеление, взять и отвезть в ссылку, находил в обреченной жертве человека беднаго, не могшаго удовлетворить корыстолюбия его, или и богатаго, но упрямаго, не соглашавшагося, не искавшаго у него за деньги милостиваго снисхождения, в таком случае фельдъегерь смотрел в месяцеслове таблицу, показывающую разстояние, число верст городов и крепостей от столиц, избирал по произволу дальнейшее место и вез туда несчастнаго; число верст умножало число прогонных денег, отдаленность умножала число дней проезда и вместе число порционных по 3 рубля в сутки; деньги прогонныя и порционныя оставались все у фельдъегеря, ибо, как я сказал уже, ямщики с фельдъегерей не требовали прогонов, а на станциях смотрители, в городах полициймейстеры, городничие, в губернских городах губернаторы старались угощать гг. фельдъегерей, как почтенных, знаменитых посетителей, отнюдь не смея любопытствовать кого везет.

Переданный арестант под другим именем не мог никоим образом обнаружить ложь фельдъегеря, толико пагубную на весь остаток дней несчастнаго. Местное начальство не могло и не должно было на основании (тогдашняго) узаконения внимать и уважать показание арестанта, он—преступник, изринутый, оторванный член от общества, в политическом быту своем более не существующий, морально—мертвец, ему оставлено одно ненавистное, гнусное, скаредное для него физическое существование, безличное, безусловно отданное безответной прихоти, произволу начальнику того места, где ссыльный находился.

Бывал произвол местных  правителей   и  в царствование премудрой,  премилосердой,   человеколюбивой   матери   отечества Великой Екатерины II,—как называли   и   говорили   ея   панегиристы и поэты, и в ея время. Тобольский губернатор Чичерин, по благоусмотрению и изволению своему, приказывал и весьма часто сосланных в Тобольск плененных польских конфедератов и других сосланныхпривязывать к толстым бревнам по дюжине и более, смотря по длине и толщине дерева, и сталкивать их с крутизны над оврагом в 3-х или 2-х верстах от Тобольска. Разбитые, размозженные члены сверженных уносились волнами Иртыша, омывавшими берег оврага 1).

1) Чичерин по отношению к конфедератам был, действительно, весьма жесток, что видно из мемуаров одного из этих ссыльных в Тобольск, при Чичерине, см. в «Русском Архиве", изд. 1886 г.   Ред.

IV.

Но всего не опишешь,   не   выскажешь;   обратимся  к прибывшему в Москву с поручением Щекатихину.

Я уже разсказал, с каким уважением, с какою боязнию встречали посланцев с особыми повелениями, а фельдмаршал граф Ив. Петров. Салтыков, забывая знатность рода своего, забывая, что он внук знаменитаго вельможи в царствование императрицы Анны и близкаго ей человека Салтыкова, прозваннаго по черным и густым бровям императрицею соболем, забывая, что он сын фельдмаршала, победителя Фридриха Великаго, что он сам фельдмаршал, морщился, хмурился, отворотясь, но в лицо Щекатихину улыбался и одобрял предложениесего   ярыги,   изъявлял  готовность   выполнить  все, что Щекатихин за   лучшее   находит  к достижению   своей цели.

Призван бывшийтогда в Москве обер-полициймейстером Павел Никитич Каверин, — опять отступление от раасказа, считаю необходимым ознакомить читателя, уведомить   его, что такое Каверин.

Каверин был маиор в отставке,  развратнейшаго поведения, сколь возможно о разврате и всякаго рода неистовствах составить себе идею—все   это   представлял  Каверин в себе олицетворенным;   словом,   Павел   Никитич   был   преемником всех и всякой нечистоты без изъятия. Пригожая наружность, довольно большой рост, крепкия мышцы, широкая грудь, ручавшияся за благонадежность в силах и  продолжении действия, доставляли емусредства в  избытке к  удовлетворению его прихотей и вести жизнь с роскошью, равняться с богачами, баричами, быть в кругу тех, которые себя сами почитают лучшими людьми общества (le beau monde, la haute volee). В продолжение трех, четырех лет Каверин успел раззорить более полудюжины богатых женщин в обществе лучших людей, и репутация его гремела в Москве. Брат жены Ивана Петровича Архарова — Катерины Александровны, Корсаков (имя  его  забыл),   богач,   оставил  после себя  побочных сына и дочь, обезпечил на  будущее  время  жизнь   их, наделив обоих значительным достоянием; по смерти  его, дети постудили под опеку и  покровительство в дом Архарова.

Анна Петровна, безфамильная дочь умершаго Корсакова, была редкой красоты девица, отлично образованная, одаренная талантами, с большим умом ис большою неопытностью. Отец ея, Корсаков, не щадил ничего, платил большия деньги за учение Анны Петровны. Она все переняла, чему ее учили, казалась прелестным ангелом и, действительно, была ангел по врожденному ей расположению к добру, но ей не было дано правил нравственности, и от кого было ей получить сии наставления: она была сирота, она не знала матери своей!

Дом Ив. Петр, Архарова был кабак для так называющихся благородных, то-же самое, что впоследствии (1831 г.) в Москве английской клуб. Чтобы поступить членом в клуб, надобно (было) иметь для игры в карты деньги, чтобы быть прннятым в доме Архарова были надобны деньги.

Катерина Александровна была очень скупа; из доходов с имения своего она Ивану Петровичу ничего не давала, может быть, хорошо делала; но Ивану Петровичу хотелось пожить, надобно было пожить, он был брат любимца Екатерины, известнаго Николая Архарова, бывшаго обер-полициймейстера в Москве, а впоследствии генерал-губернатора в Твери, Новегороде и, наконец, за 3 или 2 года пред кончиной императрицы   был  главнокомандующим в  Петербурге.  Иван Петрович открыл — без объявления—картежный дом. Картежное ремесло приноситбольшия выгоды, при случаях бывают неудачи,   да от  неудач  терпели   прожеционисты. Иван же Петрович никогда в потере не был. Он,   по праву хозяина давшаго   благородным   людям   и   для    благороднаго    занятия приют, был у всех  игроков в доле; сверх сего  сбор за карты покрывал все расходы на содержание дома, угощение, прислугу и пр. В кабаках, трактирах, в домах   содержателей   карточных  игр,   в  домах содержательниц (домов) „препровождения   времени",  в домах  знатных вельмож, князей, графов, министров,  даже  в  палатах  для тех, у которых есть деньги, всегда двери отверсты! всегда им рады! Можно смело утверждать, что владычествующий в Риме папа растеряет священныя туфли свои,  выбегая   на   встречу  жиду Ротшильду, если бы этому врагу учения   Христова   заблагоразсудилось удостоить его святейшество посещением, и в таковом поступке святейшаго папы ничего  не было   бы   предосудителъиаго, да, ничего, ни на волос!....

После сего удивительно ли будет, что   отставной, развратнаго поведения, маиоръ Каверин был благосклонно   принят в доме Ивана Петровича Архарова. Каверин в доме почтеннаго хозяина израсходовал полудюжину значительных больших имений, перешедших к нему от благотворительных даятельниц и по  благопроизвольному   со  стороны   их   побуждению.   Хитрый, ловкий, пригожий Каверин скоро всем в доме Архарова понравился,  все  его   полюбили,   он   сделался   душею  общества, без  него   было   скучно! Невинная, неопытная, но прекрасная,  как ангел, Анна Петровна скоро соделалась жертвою,   попала,   как   молодой   чижик,   в   разставленный силок, —ее выдали  в замужество  за  Каверина. Девятьсот или тысяча душ крестьян, более  полусотни  тысяч   наличных денег,   кроме серебряной   утвари, бриллиантов и жемчугов она принесла  ему с собою  в  приданое.    Каверин зажил, как говорят, барином! Но моту этого ненадолго стало; прошло не более года после бракосочетания — все имение было уже почти промотано; недвижимое хотя еще и числилось за Анной Петровною, но было покрыто  неоплатными   долгами!  Надобно было жить и по сделавшейся привычке жить (роскошно), барски! Надобно  было сыскать службу, которая  доставляет средства для роскошной жизни, что-же лучше, помыслил  Каверин,службы полицейской!

Но в то время, когда супруг Анны Петровны так размышлял и приискивал себе службу, прибыл в Москву погулять, позабыться сладострастный   Валериан Зубов, человек таких качеств, какими был обильно одарен  Каверин; по одному этому был он уже по плечу Валериану Зубову и, сверх соврожденных достоинств, у Каверина была прекрасная жена: мила, любезна, как майское утро, свежа, как распускающаяся роза! Каверин в одну минуту смекнул дело, вывел разсчет свой и сам споспешествовал событию того, чего Валериан искал, добивался, терял надежду достигнуть своей цели и, конечно, без содействия супруга Анны Петровны остался бы без удовлетворения желания своего. Наградою или благодарностию pour cette complaisance было, по возвращении Зубова в Петербург, назначение Каверина полициймейстером в Москве.

По восшествии на царство Павла I-го и по прибытии его в Москву для священнаго миропомазания, Каверин провел в свой дом Кутайсова, и вот Каверин чрез несколько дней был определен в Москве обер-полициймейстером и из маиоров поступил в V-й класс, чин статскаго советника.

Фельдмаршал Салтыков явившемуся к нему обер-полициймейстеру Каверину объявил привезенную ему Щекатихиным высочайшую волю и приказал следовать всем распоряжениям посланца и удовлетворять всем его требованиям относительно сыска воров.

У Каверина было два помощника-полициймейстера: бригад-маиор Петр Алексеевич Ивашкин, примерной глупости человек, прослуживший, однако-же, в полиции более 20 лет и бывший,  наконец,  московским обер-полициймейстером и в чине генерал-лейтенанта.   Другой   его   сотрудник  Петр

Иванович Давыдов, горькая   пьяница, не   дурак, но  уже без самомалейшаго образования.  Павел Петрович сам   (вызвал) его из под рогожки и назначил в Москву полициймейстером.

Павел прибыл для коронации в Москву в марте месяце 1797 г. и в ожидании приуготовленийк торжественному вшествии в Москву, которое последовало в неделю Baий или по просту Лазарево Воскресение, изволил жить со всем двором в подъезжем Петровском дворце, в 4-х верстах от Тверской заставы.

Императрице  Марии Феодоровне было необходимо нужно приезжать всякой  день   в   Москву,   видеть   сиропитательный дом, учреждать и распоряжать там по ея желанию.  Ея величество   была   начальницею   всех   заведений,   принадлежащих воспитательным домам в Петербурге и в Москве.  Дорога от Петровскаго дворца так была дурна от  множества ухабов и рытвин, происшедших в снеге от таяния,   что не было возможности провезть императрицу в большой осьмистекольной карете.

В разрешение доклада повелено, чтобы московская полиция в тот же еще день счистила снег и сколола с дороги лед до земли. Полиция, кто только  ей   на улицах ни попадался, кроме людей, одетых в мундир, брала под арест и гнала за тверскую заставу очищать   путь   для   (устройства)  проезда.

В несколько  часов от  заставы   и   до   дворца   Петровскаго дорога представляла маскарад: люди в разных одеждах неудобных для черной   работы,   разных  сословий,   скалывали лед, счищали, сметали  с   дороги снег, который от дороги отвозили в  городовых   санях,   колясках.   Блюстителем за точным исполнением повеления был назначен Петр Иванович Давыдов, квартальный надзиратель, который на средине дороги устроил себе из привязанной на  шест рогожки шатер и, укрываясь от непогоды под рогожную  защиту, подкреплял силы свои смесью ямайскаго рома с горячею водою, у него уже и самоварец завелся,—полицейский везде  сыщет и средство, и возможность.

В это время Павел Петрович шествовал из Москвы в обратный путь   во   дворец   Петровский.   Половина дороги, рогожнаго   шатра,   была   уже   очищена,   оставалось дочистеть другую, на которой люди   действовали   как муравьи.   Ветер дул, к несчастью Давыдова, от Москвы   и начальник очищения дороги, защищаясь  от  ветра  рогожным шатром, видал, как государь, подъехав к его стойбищу,  изволил громко закричать:

- Эй, кто тут? поди сюда!

Давыдов, не ожидая,   чтобы   то   был император, оскорбился этим призывом и был готов, выступив из-за рогожи, крикнуть на того, кто осмелился звать к себе его, квартальнаго надзирателя, но недопитый стакан пуншу, с которым Давыдову   было   жалко  разстаться,   спас его  от бед:   он, прихлебывая пунш из стакана, вышел из-за рогожки и увидел императора верхом, на любимом его коне Фрипоне  и, нимало не потерявшись, сказал:   „Виноват,   государь!  переломало!" указывая на стакан в руке с пуншем. Государь всемилостивейше изволил отвечать: — Чарка в худую погоду нужна солдату.   Я доволен — скоро очистили. Кто ты таков?

Получив от Давыдова  в ответ:   „квартальный надзиратель Давыдов", изволил шествовать к Петровскому дворцу. На другой день последовало именное повеление о назначении Давыдова в Москве полициймейстером.

V.

Щекатихин, обнюхавшись с Кавериным и с Давыдовым, котораго ему рекомендовал Каверин, как известнаго мудреца, одареннаго чутьем для отыскания воров, как собака, чующая под землею труфели.   Сделав  нужныя   Щекатихину с Давыдовым совещания; первый, по предположению своему, поскакал в Ростов на ярмарку, а второй, то есть Давыдов, пустился отыскивать воров в Москве.

Через четыре, пять дней Каверин с самодовольствием донес фельдмаршалу, что Давыдов открыл воров и производит следствия и допросы. Все  изумились  такой   неожиданной,   небывалой, неслыханной деятельности. В Москве был у всех один разговор об открытых ворах; все поздравляли Каверина, хвалили, восхищались его расторопностию, не постигали, каким образом он стяжал такое всеведение. Каверин, слушая хвалы, небрежно, с самодовольствием понюхивал табак. Чрез месяц полиция представила, что по следствию оказалось и при допросах содержавшиеся сознались в преступлении, но что покраденныявещи посланы ими с московским мещанином для распродажи на Дон.

Для  преследования и отыскания посланнаго  мещанина с покраденными вещами на Дон отрядили чиновника, а сознавшихся в воровстве, на основани воинских   процессов, что собственное сознание есть паче всего света свидетельство, предали суду, скоро осудили, приговорили наказать нещадно кнутом и, вырвав ноздри, сослать на вечную каторжную работу.

Донесли кому следует о сыске воров и о поступлении с ними по законам. Каверин, Давыдов получили за деятельность и искусство отыскивать воров награждения. Посланный чиновник на Дон отыскивать отправленнаго для распродажи покраденных вещей мещанина его не нашел потому, что никого туда не было отправлено.

Щекатихин, явившись на Ростовской ярмарке, собрал тысяч тридцать и более с купцов, потому что имел открытое повеление брать всякаго,  кого признает подозрительным.

Через три месяца настоящие похитители открыты в Петербурге. Сознавшиеся же московские мещане показали на себя, не вытерпев мучительных от Давыдова допросов, ложно. „Что за важность, что 3 или 4 человека мещан московских пострадали невинно; за то какая меткая, исправная полиция—всё отыскала, под водой от нея не скроешься", - так продолжали говорить и рассуждать в Москве о сем событии.

VI.

Я забыл совсем злополучнаго Федула, что с ним делали? Когда он был  приведен в ярославскую полицию, полуотрезвившийся квартальный послал взять   полштоф Ерошки, фунт паюсной икры, луку и его начал сечь  нещадно распаренными ивовыми розгами! Федула во все   время   завтрака его благородия секли розгами, но несчастный вытерпел пытку не сознался; его понесли на рогожке в тюрьму, а квартальный допивавший последний стакан Ерофеича,   кричал вслед:

- Допытаюсь, дружок,допытаюсь, скажешь. У меня и не такие в переделке бывали, как ты, втрое тебя дюжее, да было и тем, как продерну, так небо с овчинку покажется.

Федул, пересказывая о случившемся с ним  злополучии, всегда говаривал, что  Бог  его   помиловал,   ради   молитвы матери его. ,,Я не мог надивиться, говорил Федул, когда на другой день я еще не совсем пришел в себя от нестерпимой боли изсеченный  розгами,  увидав четырех человек, заключенныхсо мною в тюрьму; эти 4 чел. были  те  воры, которые обокрали купца", и в числе их находился тот самый, который   отозвался   товарищам  своим  на   улице,    увидав Федула,  словами:   это   Федулка—работник фабрикантов.   Но болee всего Федул не мог  того постигнуть,   что   пойманные воры уличенные   найденными   у   них   украденными   вещами, после трехмесячнаго  в  тюрьме   содержанья   освобождены   по приговору суда:  „освободив, оставить  на грядущее время   в вящшем подозрении". А он, не имевший никогда помысла на воровство, что  никогда во сне ему подобнаго события не представлялось,   содержался в тюрьме  10  месяцев, и  на освобождение его от наказания старик отец его истратил более трех тысяч рублей! и что в приговоре суда о нем сказано: освободив   его,   оставить, на грядущее   время в наивящшем подозрении"...

Федул, как уже знаем, былъ послан В. А. посмотреть на лестнице, в сенях, кто стучится в дверь, Федул нашел двери с улицы крепко привязанными веревкою, но как и кем, того он не мог видеть сквозь дверь. Когда изнутри хотел двери отворить, ему с угрозами закричали: „погоди, не мешай", на что он из-за дверей отвечал: „хозяин его послал"; ему кричали: „велика фигура хозяин твой, что послал тебя, нас (начальство) послало, вот окончим, сделаем - ходи тогда, сколько хочешь".

Федул, знавший  уже на  опыте  сколь   много  неприятно и опасно разговаривать с блюстителями порядка, тишины и спокойствия, господами полицейскими служителями, услышав слова нас (начальство) послало", оробел и думал, возвратясь, что и как сказать хозяину; „начальство послало"—вымолвить страшно; В эти минуту услышал  Федул на улице пред дверью знакомый голос, спрашивающий у действовавших: „что, ребята,  взяли с двери?»

- Мы годовые работники, а слышали, хозяин взял 30 р. с двери. Да вот всю ночь работали, из сил выбились; приказано, чтобы к трем часам пополудни все двери окрасить, шистидесятую дверь пестрим".

Спрашиватель, чей голос казался Федулу  знакомым, был театральный  эфор  (купчина),  которому   В.  А. поручил отыскать для него какую   нибудь   треугольную   шляпу,   который и отыскал в театральном гардеробе негодящуюся на сцену за ветхостию заношенную треугольную  шляпу. Отвечавшие на вопросы эфора были маляры, подряженные по особому повелению и посланные   перекрасить все двери,ворота,   ставни, столбы фонарные,   будки, прилавки — словом все, что было деревянное и показывалось на улицу,   пестрыми,  как ныне (1834 г.) видим раскрашенными будки часовых.

Чрез полчаса пестрительная операция над вхожею дверью по особому повелению совершилась, и к нам вошли эфор с треугольною шляпою для В. А. и Федул с объяснением о совершившемся преобразовании дубовой двери в пеструю.

В. А. предложил мне остаться с ним обедать, на что я ему отвечал:

— „Да если бы ты не оставлял, если бы высылал меня, а не пойду вон прежде 8 часов вечера, когда нельзя будет разсмотреть стоячий или отложной воротник у сюртука".

VII.

Павел Петрович в продолжение 8 часов царствования своего успел прекратить войну и (разсеять) большую часть стотысячной российской армии, находившейся тогда в Персии под начальством графа Валериана Зубова.

Он послал, помимо главнокомандующаго, каждому полковнику особенное повеление, в сих словах состоящее:  „с получения сего выступить на  непременныя   квартиры   такой то губернии в такой то город".

Одному   драгунскому   полку   досталось  по сему расписанию из окрестностей Баку следовать в Иркутск.  Главнокомандовавший граф Зубов и  весь генералитет   остались в неприятельской земле и могли быть взяты в плен, что неминуемо случилось бы, если бы атаманПлатов с казаками, вопреки особому повелению, не остался охранять графа Зубова и принем весь генералитет.

Платов за этот поступок, по возвращении в Poccию, был посаженв Петропавловскую крепость, вкоторой содержался более трех годов.

Объявлена война в Poccии круглым шляпам, отложным воротникам, фракам, жилетам, сапогам с белыми отворотами исовершенная одержана победа над многочисленнейшими неприятелями. Учреждены по прежнему, как было при Петре Первом, юстиц, камер и ревизион-коллегии, которым было делать нечего потому, что юстиц-коллегию в каждой губернии заменяет гражданская и уголовная палаты, камер и ревизион-коллегии—казенная палата.

Уничтожены все учрежденные Екатериною уездные города и назначено новое разделение губерний, отчего произошло, что уездные жители для подачи в суд какого либо объявления и купить соли в городе принуждены были ездить на 200 и 300 верст; попов нарядили в ордена, дам в фишбейны; обрили у всех военных бакенбарды и с сокрушенным сердцем видели совершенную невозможность всему войску в армии вдруг привить косы и приставить букли! Переменены в войске русския командныя слова: вместо ступай — марш, вместо заряжай—шаржируй, вместо взвод—плутонг, вместо отряд— деташемент,  вместо   пехоты — инфантерия,   и   оборотили  все верх дном...

Безбородко  наморщился,  а генерал-адъютант  Нелидов, брат камер-фрейлины Катерины Ивановны Нелидовой, по особому повелению написал приказ, чтобы во всей гвардии и армии из замочных курков, ружей, пистолетов, штуцеров вынуть кремни и вместо их вставить деревянные крючки дерева, обделанные на подобие в виде кремней; все боевые заряды с пулями от всех полков отослать в арсеналы или артиллерийския депо (должно заметить - арртиллерийских депо не было еще учреждено); артиллерийские боевые снаряды с ядрами, картечами, гранатами и пр.препроводить туда же, т. е. в арсеналы и не существовавшия еще депо! оставив, однако же, при полках и пушках зарядные ящики, в патронных сумках гренадер, мушкетер и фузилер оставить по  30 боевых с пулями зарядов, но не держать их в сумах у солдат, а каждые 30 зарядов, назначенный комплект для сумы, обернуть в картузную бумагу и, запечатав, хранить в зарядных ящиках или у комендантов и на главной гауптвахте; палашей, сабель у кавалерии, тесаков у инфантерии не отпущать и штыков не отвастривать; привесть немедленно в оборонительное состояниекрепости прежде в Санкт-Петербурге Петропавловскую и Адмиралтейскую, в Москве Кремль и круг города Китая потом все прочия во всей Империи; устроить во всех городах государства нашего на въездах шлаг-баумы, гаупт-вахты и пестрыя будки для часовых. В степных местах лежащиe города: на Оренбургской линии, на Сибирской вверх по Иртышу, в Березове, где строевых чинов вовсе не существует, жители были принуждены выписывать шлаг-баумы, будки для часовых и обточенныя сошки для пристава ружей из отдаленнейших мест, как выписывают экзотическия растения из Африки, Америки и прочих отдаленных краев ботаники в оранжереи.

Приказано было, чтобы во всех городах государства русскаго, селах и деревнях, начиная с 9-ти часов после полудня, ходили непрестанно по улицам, нахт-вахтеры и громко кричали по пробитии каждаго часа: столько то часов било, гасите огонь, запирайте ворота, ложитесь спать!

В Петербурге рев нахт-вахтеров услышали в тот же вечер; все были перепуганы, не знали, не понимали, что значат слова   „гасите   огонь, запирайте ворота, ложитесь спать; долго, очень  долго   продолжалось, что в Петербурге в 9 часов  вечера   в домах   окнами  на   улицу ни одной зажженной свечки не видали.

Для мастеровых и преимущественно   портняжнаго ремесла сугубо   тогда   обремененнаго   кроением  и шитьем одежды по новым особо утвержденным формам, последовало, вследствие доклада  военнаго   губернатора  генерала от инфантерии Архарова, изъятие: портные, сапожники и прочие ремесленники, действовавшие и содействовавшие скорейшему приведению особаго повеления в исполнение, имвли право нажигать свечи, сколько им было потребно, и продолжать освещение до самаго разсвета.

Еще веление: Павел Петрович, видев всегда в благородном русском дворянстве твердый и непоколеоимый оплот, уверенный в присяге и преданности, повелеть соизволил сформировать 6 эскадронов кавалергардов, в которых кроме литаврщика, трубачей  и  прочих чинов унтер штаба все рядовые должны быть дворяне; шефом-же сего дворянскаго полка назначил происшедшаго в полковники, отданнаго в солдаты, однодворца Давыдова и в тот же день на вахт-параде соизволил благоволить  вступавшаго в караул лейб-гвардии   Преображенскаго полка развода унтер-офицеров дворян строго наказывать.

VIII. — IX. — X.

Нет действия без причины, нет зла, в котором не было бы добра, добра большаго, пользы общей, последствий благотворных. Девять тысяч генералов, штаб- и обер-офицеров, исключенных (в 1797 — 1800 гг.) из службы, были принуждены жить в деревнях, въезд в столицы исключенным был воспрещен. Если одна девятая, то есть одна тысяча исключенных, для разсеяния мрачных мыслей о понесенном оскорблении, от скуки, от нечего, как говорят, делать—занялась настоящим делом, занялась сельским домоводством, начала читать и потом разсуждать, какая существенная произошла оттого польза для целаго! Название „исключенный из службы" соделалось (в 1797—1800 гг.) титло почтенное, отличающее в обществе человека, возвышающее его во мнении других; всех влекло к нему и во всех возбуждало желание принять в нем участие, сострадать о нем, всячески ему вспомоществовать и во всем, наконец, содействовать. Ревностные исполнители особых велений, исключая Чередина, преследовали ,,исключенных" нехотя, дозволяли им многое и такое, за что сами могли пострадать. И никто не видал, никто не чувствовал того, сколь ничтожна, сколь безсильна жестокость противу мнения общаго. Тогда еще люди русские не взошли на ступень верхнюю, не ступили   на место лобное, чтоб увидеть, чтоб почувствовать,   сколь  много значит, сколь сильно мнение общее.

В 57 лет жизни моей 1), из коих 40 лет назову я жизнию, — до 17 лет   жизнь  незначительна, -   я   видел три эпохи.

1) Писано около 1830 года; главы в тетрадях Записок А. М. писаны все в разные годы между 1830 и 1844 годами.     Ред.

1-я. Девять тысяч изгнанных из службы! Девать тысяч оскорбленных, озлобленных, более или менее один другаго наклонных, готовых к (недовольству). У них родственники ближниеи свойственники,   друзья — добрые с детства приятели, и того,   взяв   всех   вместе,   составится   число более 100 тысяч. Этого недовольно.

Павел  учредил   25-ти  летний   вспомогательный   банк, а вдруг,  в течении   двух,   трех  месяцев,   500   миллионов рублей,   монеты  представительной,   но   ходившей   тогда al pari, без всякаго лажа, были розданы из банка упомянутым, оскорбленным, выгнанным с поношением из службы.

Чего  с   деньгами   не можно   сделать?   Что сделало (тогда оскорбленное дворянство всероссийское?

Взятия под залог недвижимаго имения деньги пропило, проиграло, промотало, распутствуя; издержало на подарки Кутайсовым, Обольяниновым, жене князя Лопухина,— мачихе фаворитки, которая ничего не могла сделать, будучи нелюбима падчерицею, но деньги брала охотно и каждому искателю обещала покровительство. Любовница цирюльника Кутайсова, французской труппы актриса, Шевалье, многия сотни тысяч перебрала за то, чтобы исходатайствовать прощение из опалы и принятие по прежнему в службу....

2-я. 1812 год. Испытание, приобретенное в продолжении четырех-летняго (суроваго) царствования Павла I-го; безхарактерность (?) Александра I-го до 1813 года; возникшее вельможеправление, под названием — министерств....

.... Следующий случай дает понятие, как было расположено войско. Граф   Строганов  при  отступлении   первоначально к Смоленску с границы   от  местечка  Трок   всегда находился в арриергарде, который к утешению себя называли  авангардом,   что давало  понятие  читателям бюллетеней,   что армия российская идет, как ходят раки. Когда гренадерская дивизия под  командою   Строганова   состоявшая,   проходила   Поречье уездный городок на рубеже древней границы царства русскаго, Екатеринославскаго гренадерскаго полка головной с фланга рядовой,44 года прослуживший и не хотевший оставить рядов, обдержанный булат в боях, котораго не только весь корпус гренадер, но и вся армия уважала, по имени Иван Семенов, проходя перед графом, дивизионным командиром его, поздоровался с генералом:   „Здравия   желаю вашему  сиятельству!"

Граф любил заслуженнаго гренадера и скомандовал в ответ на приветствие:  „Семенов, ко мне!" Гренадер оставил ряды, подошел к дивизионеру, граф приказал взять с плеча и, увидав, что гренадер плачет, спросил его: „Что это значит, Семенов?"

,,Ваше Сиятельство!" отвечал гренадер, — „как не плакать, 44 года служу отечеству, Бог привел быть на многих штурмах и в сражениях, не чаял я дожить, ваше сиятельство, до несчастия видеть врага на Святой Руси! Что мы скажем народу православному: стыдно будетъ нам глаза поднять. Согрешили! Бог наказывает нас! Ах! в царствование блаженной памяти государыни Екатерины Алексеевны—не потерпела бы она, матушка, чтобы кто стоял на земле ея!"

Граф, ободрив храбраго воина, подарал ему полуимпериал и приказал идти в свое место.

Заметить должно и со вниманием слова гренадера: „что мы скажем народу православному!" Солдаты, ретируясь по приказанию, думали, однако-же, что они обязаны дать отчет в своих действиях—и кому же? народу православному.

3-я. Горестно, когда подумаешь о том, что уже более 20 лет существуют в  Poccии десять  университетов, довольное число других наименований учебных заведений, и что мы ни на один шаг не подались вперед к просвещению, все попрежнему вязнем в тине невежества, варварства, все попрежнему остаемся в состоянии народа полудикаго 1). Можно ли  слышать с хладнокровием, что мы ни мало не заботимся о  том, чтобы стать на ряду с прочими народами Европы, нет!.....

1) Писано около 1830-го года, т. е. 59 лет тому назад.         Ред.

Доктора утверждают, что тело человека, разслабленно от накопления в желудке   кислот, от загустения   крови, укрепится и получит силы свои, когда весь застой в нем будет приведен лихорадкою в движение. Лихорадку эту доктора называют   благотворною лихорадкою. Время 1797—1800-х годов в отношении целаго  состава  империи должно признать благотворительною лихорадкою!

XI.

Последние годы царствования Екатерины, начиная  со дня кончины единственнаго искренняго  и   безкорыстнаго (??) друга ея, князя Потемкина, человека необразованнаго, но  великаго гения, человека выше предразсудков, выше своего века, желавшаго   истинно   славы  отечества своего,   прокладывавшаго пути к просвещению и благоденствию народа русскаго, привели государство в совершенное   изнеможение   от слабаго  правления и безнаказанности за преступления. Фаворит Платон Зубов с   прекрасным  лицом,   но   не более,   забавлял, украшал чертоги, как цветущий нарцис в ropшке, поставленном на окошко.

Екатерина много заботилась о том, чтобы   научить, образовать  Платона Зубова, сделать из него человека государственнаго, и ничего не могла сделать. Мы видели после кончины императрицы, когда весь блеск, озарявший Зубова, помсрк, что из него вышло! Светлейший князь, повелевавший  незадолго  обширнейшею империею,   цари соседственные искали  его благорасположения себе, князь, поселившись жить в имении, подаренном ему Екатериною,   на  границах  Курляндии,   принадлежавшем герцогу Бирону, вступил в сотоварищество с жидами, вошел в подряды,   бездельничал с провиантскими комиссионерами и промышлял с товарищами своими, жидами, контрабандою на границе.

Генерал-губернаторы, губернаторы, военные начальники делали, что хотели. Те и другие (речь, конечно, не о всех грабили государство по произволу, как кто мог....

....У   князя   Платона  Зубова — Грибовской,   по   военной части у вице-президента военной коллегии  Николая Ив. Салтыкова - племянник его обер-секретарь военной коллегии Дмитрий Михайлович Волынский;  у генерал-прокурора   гр. Самойлова—правитель канцелярии Петр Алексеевич Ермолов за деньги делали из чернаго белое, из белаго черное!

Всем было хорошо,   всем казалось превосходным такого рода (порядки),   всем,   говорю,   всем, кто  брал,  мог платить  а у кого расплачиваться   было нечем,   тому было весьма худо!....

За губернаторство или губернаторское место платили у Зубова Грибовскому. За полк или назначение начальником полка платили у Салтыкова Д. М. Волынскому. За вице-губернаторския места, за председательския и все прочия, от короны наполняемыя, платили у Самойлова—Петру Алексеевичу Ермолову. По части провиантской—кривой Новосильцев— Петр Петрович, генерал-провиантмейстер, брал сам обеими руками. Генерал-кригскоммиссар Николай Дмитриевич Дурнов также брал, да был — богобоязлив, бирал по христиански, не раззорял православных. В иностранной коллегии и по управлению почтоваго департамента у Безбородко через женщин было можно все получить, кто что хотел. Что же принадлежит до духовенства в Poccии, то оно, с уничтожением Петром I-м патриарха, было в XVIII-м веке (слабым), в составе правительства....

Наказания в 1797—1800 гг. набегали, как дух бурный, как падает гром, мгновенно разит и удушает! Ужас быть пораженным неожиданно, не иметь никакой возможности уклониться, ускользнуть от стрелы пущенной:   фельдъегеря, развозившие (особыя)   веления,   подобны   были   стрелам,   которых ничто не останавливало, не возвращало с пути, им назначеннаго, -    произвел во всех служащих, во всех сословиях народа русскаго потрясение, как удар силы электрической! Поставлен пред дворцом ящик с прорезанною крышкою, который сквозь прорезъ было предоставлено всем и каждому опусуть прошения, жалобы, изветы,   доносы—словом,   кто что хотел.   Ящик каждый  вечер  приносили  к Павлу   Петровичу. Его величество сам изволилъ сламывать печать, отпирать ключем,   который   всегда  носил   в кармане,   вынимал вложенныя бумаги,   потом  попрежнему  запирал его, обвязывал снурком и, приложив печать с императорским гербом, повелевал ставить ящик на назначенное ему место.

Первый любимец, первый сановник его, знатный вельможа, царедворец и последний  ничтожный  раб,   житель отдаленной страны от столицы—равно  страшились  ящика.   Лишение дворянства,   чинов и сослание  в   Сибирь, в каторжную  pаботу генералов, князя Сибирскаго и Турчанинова  за взятки и сделку  их  с  поставщиками   коммиссариата, о чем  император сведал чрез ящик, омертвили  руки  лихоимственныя. Генералы и полковники не отваживались удержать горсть муки у солдата, изполка ему ежемесячно отпускаемаго,—отнять гарнец овса у казенной   лошади;   перестали   грабить  жителей, у которых были постояльцами. Правосудие и без корыстие в первый раз после Петра I-го ступили чрез порог в храмины, где творили суд и расправу верноподданным.  Народъ был восхищен, был обрадован, и приказания чтил благодеянием, с небес посланным.

Шесть обрезов доски сосновой, длиною аршин с четвертью, из которых был сколочен ящик — друг царя, стоивший царству полтора рубля, в продолжение года трех месяцев указывал самодержцу зло, где и как оно творилося, и верней, и справедливей, чем жандармы-назидатели, чем наемные лазутчики.

Следующее происшествие положило начало уничтожения ящика.

Два брата—близнецы Хитрово, служили гвардии в Преображенском полку капитанами; один — нельзя наименовать старшим—они увидели свет в одну минуту времени—один был умен, трезв; другой также не глуп, но любил, стомаха ради, частых недуг, сырой погоды и холода,— приобщаться ликером жерофе, то есть Ерофеичем! — напиток, миллионами народа русскаго чтимый, здравию и телу преполезнейший. Оба Хитрово были лицом, ростом, поступью весьма на друга похожи, до того, что товарищи, увидав одного умели сказать, который то был: Иван или Петр. Оба брата отлично   разумели   премудрое  искусство вступать   в караул мастерски кричать слова командныя, выкидывать салют экспантоном.  Император обоих соизволял любить  и жаловать,   но никогда  не умел узнать в Иване  Ивана,   в Петре  Петра, всегда ошибался: когда хотел назвать   одного,   называл именем другаго.

Пьянюшке Хитрово  после  обильнаго   утоления   Ерофеичем недугов, котораго пары, из стомаха поднявшись в голову, столицу разума, согрели, как у поэта, застылое на вахт-парадах воображение его, и пьянюшка вздумал написать Павлу Петровичу послание, в котором, в выражениях самопреданнейших верноподданнейшаго сына, преподал совет беречь более драгоценнное для всех подданных здравие его, не ходить в холод на вахт-парад, не учить развод, когда дождь ливьмя льет.

Написал и опустил xapтию в ящик.

На другой день брат пьянюшки вступил во дворец на караул. Павел, явясь на вахт-парад, начал учить развод, выдумывал новыя построения, крутил строй всячески, желая найти ошибку, придраться, наказать, но капитан и солдаты двигались, как машина. Павел по обыкновению, когда гневался, (тяжело дышал); все ежеминутно ожидали несчастия капитану, офицерам, солдатам развода и, может быть, целому полку; Фрипон (уже на себе испытал раздражение всадника), и Павел кричал:

— „Хорошо, сударь! Хорошо, ребята! По чарке вина, по фунту говядины".

Все ломали себе голову, доискивались узнать,  что  было-бы причиною тому, что Павел во гневе милует и жалует; все перешептывались, каждый   боялся   за  себя,   ожидал, чем все кончится. Развод кончился благополучно, все радовались, благодарили Бога!

Капитан гордился искусством своим в деле вахтпарадном,  товарищи   поздравляли   его  и   никто   не  воображал  о том, что ожидает несчастнаго. Пьянюшка —сочинитель увещательной хартии — относил,   приписывал   себе  благополучное окончание ученья,  с  самодовольством  спешил  в казармы подкрепить утомленныя силы Ерофеичем. Вступивший капитан в главный дворцовый караул был обязан чрез час или два, как то было удобно, явиться  в   кабинет  императора и рапортовать его величеству, что главный и все прочие караулы приняты  исправно,   шинелей,   кенег  и   караульных   будок столько-то,   сошки   и   подтоки   в целости,   засим   не по регистру,  а   на   память   высказать  поименно  всех  арестантов, содержащихся   на   всех гауптвахтах  города.   Это последнее обстоятельство   было   самотруднейшее,    ибо   редко    случалось менее 150 человек, находившихся под арестом; бывали дни, в которые число арестованных превышало 300.

Капитан устоял и на этом камне преткновения, высказал имена содержавшихся, чисто, не запинаясь. Как вдруг Павел Петрович дал волю своему гневу.....

—  Я вас научу, сударь, меня учить! Как, сударь,  осмелились вы писать ко мне, чтобы я оставил вахт-парады?

Капитан, пав на колена, отвечал:

—  Всемилостивейший государь! знать   не знаю!   В мысли не   погрешил,  государь,   не  только  чтобы   осмелился   писать вашему величеству!

Павел вытащил письмо пьянюшкино из кармана, показал его капитану....

—  Государь!   говорил  капитан,   воля ваша,   но  это не я писал.

—  Кто-же?

—   Почерк писанья походит очень  на почерк руки  роднаго брата моего.

Павел отступил назад шага на два, подумал и ..... капитану, говорит ему:

—  Я виноват, сударь. (Даю вам волю) вы   дворянин, вы офицер!

Капитан  пал опять на   колена  и молил его величество помиловать  и  простить   брату его   дерзновение, им  содеянное. Павел, подняв с колен капитана, говорил ему:

—   Простите, сударь, меня, Бога ради. Я виноват. Честное слово даю вам,  ничего   брату   вашему   не   сделаю.   Скажите мне, требуйте от меня, чего хотите.

На другой день уразвода, Павел, увидавши брата (пострадавшаго)капитана, изволил при всех упрекать ему без гнева, но милостиво:

- Вы   сударь, ввели меня в грех, Бог вам судья!

Происшествие это   не   могло   остаться   неизвестным;   сам Павел  Петрович соизволил  на   вахт-параде  объявить   о нем сказав брату (пострадавшаго): „Вы, сударь,  ввели меня в грех. Бог вамъ судья!" Пересказывали друг другу с восхищением о том — сколь много  Павел милосерд и премудр: сам соизволил сознать  свою  ошибку.......

Царедворцы люди разсчетливые осуждали капитана, что он не умел воспользоваться случаем и не попросил (себе) четырех или трех тысяч душ крестьян. „Государь не отказал бы ему в минуту милосердия и сознания ошибки своей", так говорили они; но люди, имевшие причины более прочих страшиться неодушевленнаго друга царскаго—ящика с прорезанною крышкою и, не находя никаких средств к преклонению его на свою сторону, умыслили повергнуть вернаго слугув опалу.

Каждый вечер, по распечатании ящика, Павел находил в нем по десяти и более язвительнейших сатир на действия свои, гнусные пасквили и тому подобное; прочитывал их, приходил в гнев, повелевал розыскивать, чего никоим образом было невозможно розыскать и, наконец, чрез десять или 15 дней после случая с капитаном Хитрово,—ящик, по воле Павла, с назначеннаго ему места сняли и, вероятно, сожгли, хотя на это и не воспоследовало—повеления.

Если бы Павел Петрович был так же премудр,  как Фридрих II, и вместо гнева повелел бы самоязвительнейшую сатиру  на  особу   его,   найденную  им в ящике, напечатать, обнародовать и прибить на перекрестках для прочтения любопытным,   его  величество   в  продолжение   царствования своего учился бы посредством непристрастнаго ящика  весьма многому и вполне пригодному, дабы царствовать  ко благоденствию миллионов народа, от него зависевших.

Впродолжение существования ящика, как я уже сказал, вероятно какое существовало правосудие, во всех сословиях правдолюбие  и  правомерность.   Откупщик не смел вливать в вино воду; купец — в муку, соляной пристав — в соль присыпать песок. Вес и мера были верные.

Дозволяю себе, смею безбоязненно   сказать, что в первый год царствования Павла I народ блаженствовал, находил суд и расправу без лихоимства;   никто не осмеливался грабить, угнетать его, все власти предержащия страшились - ящика!

С   падением   в  опалу  ящика — пресечен  был путь правде доходить к Павлу   Петровичу. Он был ежеминутно всеми   и   всегда   обманываем. Одни не  говорили государю правды,   страшась  гнева  его;  если не понравится ему истина, он мгновенно (придет в гнев). Другие в обманах находили свои   выгоды,   выдумывали   ложь,   страшили   его,   предваряя злых на особу  его замыслах,   губили   людей  тысячи,   чтобы тем   соделаться   (якобы) необходимо - нужными,   чтобы иметь полную его доверенность, брать чины, титулы, ордена и много тысячныя волости. Учреждены были шпионы.    По званию моему и должности   адъютанта  у  фельдмаршала   мне  были известны почти все лица, изъявившия готовность свою быть орудием....

XII.

Скоро по восшествии Павла на трон, князь Алексей Борисович Куракин назначен генерал-прокурором сената, а брат его князь Александр Борисович по дипломатической части и обер-камергером. В канцелярии князя Алексея начал служение свое Михаил Михайлович Сперанский.

Князь Куракин просил митрополита Гавриила дать ему студента духовной академии для обучения детей его русскому языку. Чудо, небывалое дотоле у вельмож—учить детей своих природному языку по правилам грамматическим. Знатнаго происхождения люди знали (в те времена) язык русский наслышкою, красоты и силу языка природнаго изучали от псарей, лакеев и кучеров своих. Должно отдать им в том справедливость, что они изученное наслышкою красноречие у псарей и лакееев знали   совершенно.   Я  знал (в ХVIII веке)   толпу князей - Трубецких, Долгоруких,  Голицыных, Оболенских,  Несвитких,  Шербатовых, Хованских, Волконских, Мещерских,— всех не упомнишь и не сочтешь,  которые не могли написать на русском языке двух строчек, но все умели красноречиво говорить по русски....

Митрополит отвечал князю Алексею Борисовичу Куракину, чтобы он завтра прислал к нему служителя,—он с ним пришлет двух студентов, и который князю поправится, того он, митрополит, уволит из духовнаго звания. На другой день дворецкий князя Куракина прибыл в раззолоченной карете к преосвященному;   сам дворецкий был одет в бархатный с галунами кафтан французскаго покроя, не доставало шляпы и шпаги  всякий почел бы дворецкаго за камергера, да и высокопреосвященный или владыко, не будучи предуведомлен, что от его сиятельства   кн.   Куракина  прислан к нему дворецкий, принял бы его за царедворца и, по крайней мере, титуловал бы его ваше   высокородие, — всегдашнее  приветствие духовных лиц тем, о которых они еще не знают, кто они таковы.

Владыко   приказал позвать двух студентов — Михайлу Михайловича Сперанскаго и Петра Ивановича Дроздова.

Оба  были   первые  в   богословии, оба  намеченные во владыки, то есть во apxиepeи. Митрополит Гавриил соглашался пожертвовать одного вучителя  детей княжеских—желая угодить князю   Куракину,   а что одним apxиepeeм ученым и умным в России менее—беда не велика, ибо три доли владык, тогда  (в  конце  XVIII века),  на   епархиях властвовавших, были люди не ученые.......

Ввели  ко  архиерееви   двух   студентов   в длиннополых, толстаго  синяго   сукна,   сюртуках, с волосами на голове не остриженными. Студиозы повалились пред владыкою ниц, прияли благословенье святителя и со страхом и трепетом, послушникам довлеющим, ожидали веления  высокопреосвященнейшаго. — ,,Последуйте", указывая на дворецкаго,  „ему,—он вас приведет ко князю Алексею Борисовичу Куракину.   Котораго из вас будет  угодно его сиятельству избрать для научения детей его княжеских глаголу русскому и Закону Божию, того уольняю от иноков."

Сперанский  и   Дроздов опять пали ниц пред владыкою, прияли благословение и изошли во след дворецкаго. Когда дело дошло до сажанья в карету, то дворецкий не успел еще поставить   ногу  на   ступеньку   каретную,   как   Сперанский и Дроздов торчали уже на лакейском месте, сзади кареты. Лакей, усадив в карету дворецкаго, затворял дверцы, как дворецкий спросил его:

— ,,Да где-же гг. студенты?"

Лакей отвечал:  „Не знаю;   двое влезли сзади на карету и места не будет стать сзади".

Стоило большаго труда дворецкому убедить Сперанскаго и Дроздова сесть с ним в карету,—долго оба кланялись в пояс и говорили дворецкому: „не подобает, не подобает нам сидеть в карете, златом и муссикиею украшенной".

Разсказывая событие cиe, должно упомянуть о том, что студиоз, не осмеливавшийся сесть в карету, златом и муссикиeю украшенную, рядом с дворецким князя Куракина, по пострижении своем, то есть по вступлении в чин иноческий, чрез несколько месяцев мог быть наречен и поставлен во apхиереи; ему вверялась бы епархия, то есть (сонм) священников, над коими предоставлено ему властвовать по произволу, разъезжать уже в своей карете, златом и муссикиею украшенной, видеться, за одним столом кушать с представителями высшей власти—и они стали бы целовать руку его.

Князь Куракин избрал М. М. Сперанскаго, вероятно, по привлекательной наружности его. Мы знаем, что вышло из Сперанскаго.

Петр Иван. Дроздовъ, не терпевший чина иноков, не соглашавшийся вступить в монашество, прогневивший непослушанием архипастыря, был исключен из духовнаго звания и отправлен гражданскому ведомству для определения его  в военную  службу. Бедою,  несчастием это не могло бы быть, но Дроздов, к злополучию своему, поступил на службу в лейб-гренадерский полк, которым командовал желчный, злой, полуученый полковник Петр Федорович Желтухин. Будучи небольшаго роста, Дроздов назначен был в писаря.  Желтухин, кичась ученостию  своею, хотя весьма   плохо знал кое-что, начал Дроздова переучивать по солдатски, бил его нещадно палками, довел до отчаяния, до пьянства. В походе 1812 года противу французов нашел я Дроздова  разжалованным в фурлейты. Я взял его в канцелярию дивизионнаго начальника, для письма; узнал его и был столь много счастлив, что Петр Иванович Дроздов послушал совета моего—перестал пить. Я испросил ему у графа  П. А. Строгонова  прощение: его возвели   попрежнему в чин унтер-офицера. По окончании войны посчастливилось мне исходатайствовать Дроздову увольнение из военной службы и, посредством друга моего, почтеннейшаго Ивана Осиповича Тимковскаго,  бывшаго  директором санкт-петербургской  гимназии,  определить учителем в  уездном училище.

Долго-ли М. М. Сперанский преподавал детям княжеским русскую грамоту и поучал их Закону Божию—того не знаю, видим только (1832 г.), что князь Борис Алексеевич, сын князя Алексея Куракина, не словесник; дщери князя, сестры Бориса, из коих одна была  в замужестве за  Салтыковым, оставила его и вышла за Чичерина в замужество, другая была в замужестве за графом Зотовым, не знаю—жива ли  еще или нет (1831 г.), но кто не зналграфиню Зотову....

Сперанский поступил в канцелярию генерал-прокурора экспедитором; товарищами его были   гениальный,   честный  и справедливый Н.Н. Сандунов и подьяческое семя некто Пшеничный. Сандунов не мог долго остаться в канцелярии генерал-прокурора   князя   Куракина; он был очень правдолюбив, говорил прямо без оборотов,—вышел и был определен обер-секретарем сената в Московских департаментах. Один только он (в то время) и был обер-секретарь, который с задняго крыльца у себя  в доме никого не принимал, и руки его были чисты от взяток.

М. М. Сперанский  благую  часть  избрал. Тонкий, гибкий, большой ум его в короткое время сделался господствующим. Сперанский соделался необходимым и умел еще более утвердить себя на месте, им занимаемом. Он женился на англичанке, жившей в доме кн. Куракина; вошел в родственное свойство с знаменитым в тогдашнее время откупщиком Злобиным,   другом и по связям дел  прибыльных близким человеком князю Алексею Куракину. На публичной продаже имущества Злобина я сам видел портрет кн. Алексея Борисовича  Куракина с подписью внизу: „Другу моему Василию Алексеевичу Злобину", — проданный без рамы за семь рублев 40 коп., а рама   была   продана  особо за   147   рублей. Pедкий случай здесь: la  valeur  intrinseque  porta  moins  de  value que l'externe.  По мнению моему, продажа  портрета   князя   Алексeя Борисовича Куракина с молотка есть лучшая биография князя. Если с многих живых портретов  снять  accessoire, —  за внутреннее  достоинство и по 7 рублей 40 коп. не дадут.

LXVI. 1796—1801 г.

Окружавшия императора Павла лица.—Князья Александр и Алексей Борисовичи Куракины.—Юрий Александрович Нелединский.

Князья Александр и Алексей Борисовичи Куракины были в последнее время царствования императрицы Екатерины II в опале, и было приказано им жить в деревнях своих.

По восшествии на трон императора Павла I, было уже и того  достаточно, что   Куракины  были до его восшествия на престол в опале, чтобы их простить. Блаженной памяти император Павел, питая злобу к матери своей, старался всячески доказать, что все ея действия в правлении государства   были вредны,  ошибочны, и по прихоти ея фаворитов, и потому тех, которые при ней были в опале, под судом, даже осуждены по законам и наказаны, но имели кого-либо в Петербурге, кто бы о них напомнил, —простил, вызвал из опалы, из ссылки, определил на службу и наградил чинами и орденами.

Первый из таковых был, судившийся за грабеж Казанской губернии, бывший там губернатором, дейст. стат. сов. П. Желтухин, котораго произвели в тайные советники и сенаторы, и возложен на него орден св. Анны 1-го класса.

Скоро князья Куракины, по возвращении своем из деревень, заняли места первых  государственных   сановников,   Александр —вице-канцлера, Алексей—генерал-прокурора.

За год, или года за два кончины императрицы Екатерины, известный богач Бекетов, умирая, составил духовное завещание, вопреки существовавшим тогда на этот предмет законам, и назначил родовое имениe отдать, помимо прямых по роду его наследников, сторонним людям и дальним родственникам.

Само собою разумеется, возникла из этого тяжба. Имение Бекетова стоило многих миллионов, много и денег оставлено за него тяжущимися в судах; наконец тяжба поступила в сенат, и должно полагать, что в то время боялись Бога в сенате: дело решено по сущей справедливости, основанной на точной силе слов закона, т. е. духовное завещание Бекетова уничтожено, и родовое имение его велено отдать по праву наследия ближайшим родственникам, прямым Бекетова наследникам.

Решение сената последовало, можно сказать, в последние дни жизни Екатерины и не было еще приведено в исполнение.

С 1797 года все переменилось, и быстрота выполнения особых велений, часто и может быть всегда с 1797 —1800 гг. данных второпях, по первому на предмет взгляду, без объема, без обсуждения и разсуждения, без собрания сведений, произвела во всем такое смешение, такую тьму, как в хаосе довременном. Bсe торопились, все суетились, все были, казалось, в непрестанном движении, все трудились, работали, и все не шло, и никто не знал, что делал, как делал, почему и для чего так делал. Барабанный грохот навел на все царство одурение!! Воспоминая о 1797—1800 гг., содрогаешься, ужасное было время!

Лишившиеся по решению сената даннаго им, по завещанию, Бекетовым большаго достояния воспользовались водворившимся хаосом и, прискакав во град св. Петра, в короткое время успели туго набитым мешком золота или ассигнациями, отворить себе всюду дверь

и доступ.

Алексей Куракин, тогдашний генерал-прокурор, близкий человек царю, облеченный полною его доверенностью, осыпанный милостями и почестями, утопавший в роскоши и сладострастии, алчный, корыстолюбивый и ненасытный, незамедлил благосклонно выслушать просителей и устроил обманом так, что явился указ сенату, изложенный весьма лаконически: «Духовное завещание Бекетова утвердить во всей его силе».

Поверенный со стороны прямых Бекетова наследников, Майков, крепостной Бекетова, человек, одаренный большим умом и необыкновенною смелостию, узнав о повелении — лишить верителей его наследства, поскакал также в Петербург и, посоветовавшись с Г. Р. Державиным, решился подать царю жалобу—на самого царя!

Немногие   знали   намерение  Майкова и,  вероятно, не  более одного Державина.

Долго Майков ходил на вахт-парад: это поприще в то время было многозначительно, на нем решалась участь многаго. Тут, под барабанный  бой  объявлялась  война,  заключался  мир, диктовались трактаты, писали грозныя и милостивыя повеления; толпами с вахт-парада развозили людей в ссылку, на всегдашнее заточение в крепости, в монастыри и жаловали чинами, орденами, раздавали земли и крестьян, чтобы улучить счастливую минуту, когда Павел Петрович был весел, доволен вахт-парадным ученьем,  когда баталион зашел повзводно ровно; офицеры громко и протяжно проревели: стой, ровняйся! Павел Петрович возгласил:

— По чарке вина, по фунту говядины, по рублю на человека! и начал напевать любимую песню:

Ельник, мой ельник.

Частый мой березник,

Люшеньки-люли!

Эту минуту должно было ловить, в эту минуту Павел Петрович был милосерд и доступен, терпеливо каждаго выслушивал, поступал кротко и правосудно. Майков уловил эту минуту.

В то время, как Павел Петрович приготовлялся сесть на богатырскаго своего коня, Фрипона, Майков пал на колени, жалобу положил на голову и трепетно ожидал участи своей.

Веселый царь милостиво взял с головы бумагу, спросил Майкова: на кого?

—  На тебя, надежа-государь.

—  Хорошо, посмотрим, и, сев на коня, закричал Майкову: за мной!

Майков добежал от экзерцир-гауза до дворцоваго крыльца и, когда государь сошел с коня, Майков смело напомянул императору: я здесь, государь, куда повелишь? Ответ был: за мной! Государь хотел всходить на лестницу, Майков остановил Павла, сказав:

—  Надежа-государь, ототрут, не допустят.

—  А кто?—спросил император.

Майков, обведя глазами свиту, окружавшую государя, дал ему почувствовать, что много найдется таковых, чтоб оттереть, не допустить его за ним следовать.

Государь, посмотрев на Майкова и на окружающих, сказал: — Не посмеют; за мной, не отставай!

Ободренный милостивым изречением царя, Майков пошел твердою ногою за полновластным повелителем 50 миллионов народов.

Майков остановился у царя в кабинете. Царь вынул из кармана жалобу, прочитал ее два раза, подумал, прошел по комнате и, обратясь к Майкову, спросил:

—  Ты справедливо пишешь? не врешь?

— Надежа-государь,—отвечал Майков,—твой меч, моя голова с плеч. Истинную правду!

—  Увидим, - сказал император и позвонил. Вошедшему на призыв флигель-адъютанту:

—  Обер-прокурора общаго собрания ко мне!

Через четверть часа обер-прокурор стоял уже пред царем и дрожал, как фабричный с перепою. Государь спросил обер-прокурора:

—  Какой я подписал указ по делу о духовной Бекетова? Обер-прокурор задрожал сильнее прежняго и должен был сознаться, что не помнит этого указа.

Государь изволил гневно возразить ему:

—  О чем же ты думаешь, когда не помнишь моих именных повелений? и потянул снурок колокольчика, а вошедшему на призыв

ординарцу сказал:

—  Обер-секретаря общаго собрания ко мне!

Явился обер-секретарь так же трепетно, так же дрожал, как прокурор и также должен был сознаться, что не помнит об указе Государь, посмотрев на обер-секретаря, изволил сказать:

—  И ты такая же скотина, как обер-прокурор, стань, осел, с ним рядом. И опять потянул снурок; вошедшему адъютанту изволил повелеть: привесть к нему из сената повытчика-подъячаго (сударь, у котораго было дело о духовной Бекетова).

Скоро был   представлен  и подъячий, засаленный, небритый, в рыжем парике, сутулый и с бородавкою на лбу, нетрезвый и знающий дело свое.

—  Ну, ты что мне скажешь, ракалия?—спросил его государь.

—   О чем благоугодно Вашему Величеству спросить; коли знаю, всемилостивейший государь, доложу Вашему Величеству.

—  Умно, сказал император и спросил повытчика:

—  Какой, сударь, указ я подписал о духовной Бекетова? Повытчик крякнул, поклонился и доложил:

—  Такого-то месяца  и числа высочайше соизволили,  всемилостивейший государь, дать Правительствующему Сенату указ Вашего Императорскаго   Величества об утверждении духовнаго   завещания Бекетова.

— Хорошо, сказал царь; а не противоречит ли этот указ коренному закону?—спросил император.

—  Всемилостивейший государь,—отвечал повытчик, крякнув и поклонясь прежде, высочайшая воля Вашего Величества последовала вопреки существующих узаконений.

—  Ты говоришь правду?—спросил царь повытчика, не врешь ли ты?

—  Дерзну ли  облыжно докладывать Вашему Императорскому Величеству, всемилостивейший государь!

С последним словом царь опять потянул за снурок колокольчика и вошедшему изволил повелеть:

—  Сию ж минуту генерал-прокурора сюда!

Не долго протекло времени от повеления до выполнения его. Государь всемилостивейше соизволил приуготовить себя к принятию сановника своего, который зовется «око царское». Его Величество соизволил возложить на главу огромную шляпу с золотым галуном, руки вложил в перчатки с пребольшими крагенами, взял трость, оперся на письменный стол, или называемое бюро, и ожидал появления князя Куракина.

Едва дверь чертога царскаго в половину отворилась и дебелый князь, исторгнутый, может быть, из постели, одетый на-скоро, однако же во всех орнаментах достоинства своего,—тупей напудренный и виски завернуты буклями,—дрожащими ногами медленно вступил, как Павел Петрович упредил Алексия Куракина резкою укоризною:

— Скотина, какой ты мне указ подсунул подписать? Ракалия, отвечай, как ты поставил меня на одну доску с Майковым, да на деле Майков же и прав!

Князь начал: Ваше Величество,—но не успел окончить и этого слова и никто не узнал, какое оправдание готов был он принести Павлу Петровичу, потому что успел произнесть только: «величе», а «ство» запеклось на устах княжеских, как Павел Петрович сделал ему внушение подобное тому, какое делал Петр I своим птенцам, когда уличал их в обмане.

—  Спасибо, сударь, вам, сказал  государь повытчику, вы дело знаете, доволен вами. (К Майкову)  Ты видел, ступай домой, все сделаю по закону.

Майков: Не выйду, государь!

—  Как не выйдешь? Я повелеваю.

—  Надежа-государь, не дойду до двора.

—  А, понимаю, сказал император и,   потянув снурок, вошедшему изволил приказать:

—  Скажи караульному на гаупт-вахте капитану   командировать ко мне: 1 офицера, 1 унт.-офицера и два ряда гренадер.

Повеление было в минуту исполнено, и Павел Петрович вошедшему офицеру с отрядом, взяв Майкова за руку, повелел:

— Извольте, сударь, этого человека проводить, куда ему будет угодно, да смотрите, чтобы волос с головы его не утратился, сам мне головой будешь отвечать. (К Майкову) Ступай и не бойся никого, все сделаю по закону.

С веселым лицом, с радующимся сердцем пошел Майков из чертогов царских, однако же не без боязни. Он боялся, когда гнев царя затихнет, согбенный тростию вельможа разогнется, передоложит, переуверит, и тогда на хребте его, Майкова, засвистит нелицеприятный кнут палача. Сказал офицеру сопроводить его до дому Гавр. Ром. Державина, который был докладчиком и котораго император Павел знал коротко.

Майкова ввели в кабинет Державина, бледнаго, испуганнаго, трясущагося. Державин сам был испуган состоянием Майкова и, думая, что ему уже определено пострадать, спросил его:

—  Что с тобой, Майков, что было?

—  Ваше превосходительство,—oтвечaл Майков, - дайте отдохнуть от страха и радости, сердце сильно бьется,  да и в голове не могу установить порядка, скажу только, ваше превосходительство, вас скоро позовут к государю, вам быть генерал-прокурором.

Державин счел, что Майков лишился ума с испуга; такие случаи   бывали  в то время нередко, что лишались ума от тогдашних весьма крутых событий.

Еще Державин смотрел в недоумении на Майкова, еще зубы стучали у Майкова, и он не мог стиснуть их, отворилась дверь, вступил фельдъегерь и доложил Державину:

— Ваше  превосходительство,  извольте к государю  императору.

Его Величество ожидает вас.

Куракин поехал в село свое Куракино. Державин назначен

генерал-прокурором.

LXVII.

Нелединский с начала царствования императора Павла был его статс-секретарем. Будучи одарен природою высоким, проницательным умом, получив хорошее образование, приобретя обширныя познания, был по всем отношениям достойным быть человеком, близким русскому самодержцу. Нетрудно было Нелединскому распознать свойства своего повелителя, приобресть его любовь и доверенность. Он с особенным искусством умел докладывать вспыльчивому, строптивому, пугливому и, в первом порыве гнева своего, крайне суровому государю.

В Павловске, в знойный от жара день июля, государю было благоугодно выслушать доклад на балконе. Скоро все приготовили, т. е поставили на балконе стол, двое кресел, и начался доклад. Доклады состояли по делам уголовных преступлений и должны были получить утверждение.

Шесть приговоров были  конфирмованы милосердо, и участь падших в преступление облегчена. Но явилась муха—жужжит, юлит; то в нос жальнет, то лысину укусит. Рукой сгоняют муху, проклятая не трусит! Слетит, да снова чок!..

Павел Петрович был в сильном раздражении, и приговоры один суровее другаго были ответом на доклады.

Нелединский решился сократить доклад, желая тем многих спасти от жестоких наказаний, и доложил разсердившемуся государю:

—  Ваше Величество, все кончил; более к докладу Вашему Величеству ничего не имею.

Павел пыхнул и, сказав: «хорошо, сударь»,—встал с кресел и пошел...

Прошло недели три, а может быть и более месяца, как Нелединский, улучив веселую минуту у Павла Петровича, принес кипу докладов на утверждение Его Величеству. Началась работа. Нелединский, доложив приговоров десять или более, начал докладывать вновь те, на которые последовало уже утверждение, когда государь был раздражен.

Павел выслушал доклада и, не сказав  решения, Нелединскому говорит:

—  Извольте положить к стороне; скажу, сударь, далее. Нелединский, не оробев, другой  читает  вновь доклад, который был уже утвержден. Царь, быстро всматриваясь в Нелединскаго, повелевает и этот доклад отложить к стороне. Нелединский начал приходить в замешательство и был, может быть, готов начать докладывать другой, да несколько докладов, в сердитую минуту утвержденных, были положены по порядку один за одним. Выбирать и рыться в бумагах, под глазами Павла, невозможно; не без страха и ожидания себе ссылки в Сибирь или заточения в крепость, начал Нелединский доклад, также утвержденный в несчастную минуту укушения мухою.

Царь пристально вглядывался в докладчика, поворачивался на кресле, в нем было сильное волнение и, едва Нелединский причитал половину доклада, царь вскочил с своего кресла, ухватил Нелединскаго за обе руки и говорит:

—  Юрий Александрович, я вижу, сударь, вы знаете сердце вашего государя; благодарю, сударь, вас.

И все доклады с необыкновенным ему милосердием утвердил.

LXVIII. 1801-1825г.г.

Иван Пестель.—Эссен и полковник Ильин.—М. М. Сперанский в Нижнем-Новгороде и в Сибири. —Трескин.—Аракчеев и Настасья Минкина.—Графиня Ан. Алексеев. Орлова.

В царствование Александра I генерал-губернатор Пестель приказал содержать под арестом генерал-маиора Куткина, не под судом находившагося, не сосланнаго с фельд-егерем, как то бывало при Павле — нет! по Высочайшей воле посланнаго для окончания дел и счетов провиансткой коммиссии, в которой он (Куткин) прежде был начальником.

Куткин был великан 2 арш. 12 вершк. ростом; по повелению Пестеля Куткин был помещен в комнате, в которой от пола до потолка было мерою 2 арш. 9 1/2 вершков. Двенадцать лет Куткин не мог стать прямо, выпрямить, отогнуть шею, двенадцать лет не мог поднять головы, наконец Пестель, вероятно, сжалился, умилостивился к страдальцу Куткину, приказал отравить его, что и было исполнено. Содействователь или просто исполнитель сего злодеяния, бывший тобольский гражданский губернатор, и до ныне (1827 г.) существует еще, шатается в Москве, изсохший, как египетская мумия 2).

2) Этот разсказ был напечатан, но  здесь  Тургенев, повторяя его, приводит несколько новых подробностей.      Ред.

В 1824 г., когда Его Величеству благоугодно было осчастливить посещением своим заволжских, хребта Уральскаго и Оренбургской равнины, жителей, государь в Оренбурге, осматривая тюремныя помещения, изволил увидеть и прочесть над дверью надпись: «неизвестный»; надпись возбудила в царе любопытство, и он изволил громко, обратясь к генерал-губернатору Эссену, спросить:

—   Что это значит— неизвестный? предо мною нет, не может и не должно быть ничего неизвестнаго!

Безтолковый немец, генерал Эссен, смешался, не знал, что объяснить государю, и отвечал:

—   Неизвестный— с ним не велено говорить, никого к нему дотекать, и кто он  таков, мы не  знаем, он содержится в  этом номере девять лет.

Гнев отразился на челе монарха. Его Величество грозно изволил спросить:

—   Да кто его к вам прислал, генерал?

Протеснившийся сквозь окружавших венценосца генералов правитель канцелярии Эссена, видев гнев царя и замешательство генерала, с поклоном осмелился всеподданнейше доложить Его Величеству:

—   Такого-то года,  месяца,  числа, за №  таким-то,   последовало предписание   военнаго   министра   генерала-от-артиллерии   Аракчеева заключить препровожденнаго арестанта в секретный  номер, никого к нему не допускать, ничего у него не спрашивать и отнюдь никому с ним ни о чем не разговаривать. Государь побледнел и изволил вымолвить: «Долой замок!» В мгновение отверзлась мрачная могила,  испустившая смрадный, удушающий пар, и появилась во внутренности бледная, изсохшая, обгаженная тень живаго мертвеца.

Государь не мог взойти в номер, повелел вывести в  корридор арестанта.

—  Знаешь ли кто я? — спросил государь несчастнаго. Арестант, долго вглядывавшийся, как будто не  веривший тому, что вокруг его происходит,  может быть, принявший отверстие его могилы пред собою, государя и окружавшую его свиту за мечту, за видение, или   пораженный   от быстраго  перехода  из  темноты   к свету, заставил государя еще спросить себя— знает ли он его? Услышав повторение вопроса от  государя,   арестант,  как бы побужденный, удостоверившийся, что все им виденное было на-яву — не видение, не мечта, зарыдал, кинулся к ногам государя и громко отвечал:

—  Знаю,  ты наш государь всемилостивейший —  император Александр.

Государь, поднимая своими руками несчастнаго с колен, закрыл глаза себе платком, слезы лились ручьем по ланитам венценосца, и не прежде, как минут через десять, монарх был в состоянии спросить арестанта: «ты кто таков?»

—  Государь,—отвечал арестант, стараясь выпрямиться и стать (в атитюде—в позитуре военной),—что я  теперь—не знаю, но до заточения моего я был полковник  такого-то полка, такой-то.

Отросшая борода, бледное, изсохшее лицо содержавшагося не дозволяли государю скоро узнать его. Его Величество, посмотрев на него пристальнее, как бы поверяя в памяти своей черты лица, ему знакомыя когда-то, но много изменившияся, изволил сказать:

—  Да, помню-это ты! Помню—ты всегда хорошо служил, за что ты прислан сюда?

—  Не знаю, государь!—отвечал арестант.

—  Как не знаешь? и, обратясь к правителю канцелярии Эссена, изволил спросить его, что еще  сказано в  приказании военнаго министра?

Правитель канцелярии, осчастливленный, удостоенный разговором царя, поклонившись челом почти до полу, с благоговением доложил Его Величеству:

—  Ни слова более,  как то, что   имел счастие всеподданнейше доложить Вашему Величеству.

Государь обратился к арестанту: «Разскажи, как было». Ободренный узник милосердым вниманием монарха,  видевший выкатившияся у царя слезы, отвечал твердым голосом:

—  Такого года, месяца и числа был я потребован к военному министру Аракчееву. Когда явился, министр арестовал меня и отдал фельд-егерю, который в восьмой день меня сюда привез.

Сильное волнение видели окружавшие на лице Александра. Государь, обратясь к Эссену, повелел:

—  Отведите ему чистую, покойную, сухую комнату, велите  одеть его пристойно званию его, дозволяйте ему  выходить  прогуливаться и производите ему столовыя деньги по чину полковничьему.

К арестанту: «Мне невероятно, что ты говоришь. Возвратясь в Петербург, справлюсь. Уверяю тебя, я не знал, что тебя так содержали».

LXIX.

Чичерин дожил при Екатерине  II век свой в богатстве, в почестях, пользуясь особенною  милостию. Пестель,   управлявший  из Петербурга обширнейшим царством Сибирским и в продолжение 14 летняго управления своего или, лучше сказать, владычества причинивший жителям сибирскаго края неимоверныя угнетения и разорения, был, по указу Благословеннаго Александра, предан суду; это было сделано для того, чтобы заглушить вопль стенавших под властию Пестеля сибиряков, пресечь им повод к возобновлению жалоб, успокоить.

Благодаря однако сильным связям, бывший генерал-губернатор действ. тайн. советн. Пестель хотя и отданный под суд, добился пенсии по 25 тысяч рублей в год (ассигнациями).

Пестель вместо того, чтобы явиться в Сенате к ответу, благополучно и беззаботно отправился в препокойном дормезе, купленном у перваго мастера Иохима за семь тысяч рублей, на жительство в деревни свои, в Смоленской губернии лежащия, где и доныне (1827 г.), конечно, живет беззаботно и весело 1).

1) Достойно внимания, что Иван Пестель пережил смертную казнь сына своего Павла Ив. Пестеля (повешен 13 июля 1826 г.). В кабинете отца постоянно висели два живописные портрета: его сын Павел молодым офицером и затем полковником, командиром Вятскаго полка. Фотографии с этих двух интересных портретов были нам доставлены покойным кн. Друцким-Соколинским.

LXX.

Выехавшие из Москвы дворяне, пред вступлением туда Наполеона, оживились в Нижнем любовию к отечеству. Некоторые из них слыхали что-то такое о Пожарском, о Минине! Отысканное дворянином Федором Михайловичем Тургеневым в селе неподалеку, — верстах в 80 от Нижняго, принадлежавшем некогда знаменитому Пожарскому, знамя, то самое, с которым дружина Пожарскаго двинулась к Москве на одоление и низвержение владычества чуждаго, сохранявшееся в церкви и купленное у священника села за 700 рублей—воспламенило их еще более. Каждый видел в самом себе Пожарскаго.

Начали здесь давать пиры, банкеты, пить и кричать еще более. Невежды всегда не могут терпеть ни ума, ни учения, ни просвещения.

По какому поводу, по каким причинам закосневшая и глумившаяся в невежестве толпа дышала ненавистию к Сперанскому —сказать определительно не могу. Думаю, Сперанскаго дворяне ненавидели без всяких причин и единственно только потому, что Сперанский был умен, хорошо учен, а они невежды.

За лакомым столом у губернскаго предводителя нижегородскаго дворянства князя Грузинскаго, более достойнейшаго быть атаманом разбойничьей шайки, нежели первым представителем дворянства 1), дворяне и вместе с ними от инфантерии генерал граф Толстой до того распалились гневом противу Сперанскаго, что многие подавали уже голоса: «повесить», «казнить», некоторые кричали: «сжечь на костре Сперанскаго!»

1) О некоторых деяниях  или, вернее сказать, злодеяниях этого кн. Грузинскаго подробный разсказ помещен в «Русском Вестнике» покойным П. И. Мельниковым, под заглавием «Медвежий угол».

Местная власть была уже близка к тому, чтобы утвердить которое-либо из трех предложений, но, к счастию Сперанскаго, к счастию самих бесновавшихся дворян и генерала от инфантерии графа Толстаго, нашлась в собрании за обедом умная и трезвая голова - какой-то дворянин незнатной породы,—воспротивившаяся намерениям гг. дворян, готовых жарить Сперанскаго, и голова с большим умом, с большим даром убеждения. Она остановила благия намерения дворянства и готовность власти утвердить их и привесть в действие. По долгом пререкании, наконец приказано отправить Сперанскаго на жительство в Пермь.

Когда Постель был отдан под суд, то в Петербурге при двоpе нашлись заступницы «несчастных Пестеля и тобольскаго губернатора Фанбрина»; высказана была уверенность, что Пестель и Фанбрин люди правые, невинные!

При ревизии дел в Сибири, Сперанский нашел и признал большое число чиновников, служивших, виновными, назначил им наказания, разделив преступников на пять или на шесть разрядов. Bсe наказаны: бывший в Иркутске губернатор, действительный статский советник Трескин лишен дворянства, чинов, знаков отличия, а тобольский гражданский губернатор Фанбрин, действовавший в Тобольске таким же образом, как Трескин в Иркутске, то-есть исполнявшей также и таковыя же противузаконныя веления Пестеля, по окончании ревизии, не только вывернулся от наказания, но возведен в достоинство сенатора.

LXXI.

Аракчеев был, смею сказать, единственным другом Александру Благословенному.

В 1825 году Елисавета, супруга императора, по совету врачей для возстановления повредившагося здравия, изволила отправиться на жительство в Таганрог.

Во время частых и отдаленных поездок по России и заграницей Александра I, правление государства было безусловно вверено другу его, вельможе, генералу отъ артиллерии графу Аракчееву,—безусловно потому, что граф Аракчеев был уполномочен объявлять Высочайшею волею, утверждать именем императора доклады министров, Государственнаго Совета и Сената. Манифеста о таковом Высочайшем соизволении обнародовано, однако, не было, но тем еще более было тайное доверие царя Аракчееву. Все знали, и в целой империи было известно, что Александр Павлович изволил находиться в отсутствии из Петербурга, где все постоянно пребывают: правителъственныя места и лица, государственное управление составляющия. И в это время отсутствия его на поступивший доклад министра, Государственнаго Совета и Правительствующаго Сената Аракчеев, по званию своему председателя в Комитете министров, на другой или через несколько днй, как то ему было благоугодно, объявлял в присутствии (заседании) Комитета министров, по установленной форме, именно сими словами: «На такое-то представление или доклад Высочайшее соизволение последовало или не последовало!»

Объявление Аракчеева было принимаемо настоящею волею монарха.

В конце ноября 1825 года, когда император Александр находился в Таврической губернии,—в селе Грузине, принадлежащем графу Аракчееву, близ древняго Новгорода, где граф всегда имел свое пребывание, случилось варварское, злодейское происшествие: наложница графа Аракчеева, известная Настасья Федоровна, которую Аракчеев отнял у мужа ея—артиллерийскаго фурлейта, по приказанию которой Аракчеев прогнал от себя законную свою жену, которая, то-есть наложница Настасья, была удостоена дружеским знакомством самых высших в государстве лиц. При посещениях графа Аракчеева в Петербурге и селе Грузине, лица эти беседовали, завтракали с Аракчеевым и Настасьею, целовали у Настасьи руку,—уважение, которое не всегда оказывалось почтеннейшим дамам двора.

Настасья тиранством превосходила еще и Аракчеева, которому солдаты и народ, по известному его расположению к тиранству, дали прозвание «змей Горынич».

Слуги Аракчеева, выведенные жестокими и не перемежающимися наказаниями от Настасьи из терпения,— убили ее.

Аракчеев, пораженный сим случаем, забывает все,  долг присяги верноподданнаго, всю ответственность, забывает нежную, искреннюю к нему дружбу Александра Павловича, не помнит о соделанном ему доверии от монарха—управлять государством, слагает с себя самовольно все обязанности, перестает править царством, пишет о сем императору и, переехав из Грузина в Новгород, где был губернатором Жеребцов, его творение, начал производить мучительнейшия пытки над дворовыми служителями своими: из 150 человек обоего пола—80 или 90 человек умерли под плетьми, кнутьями, от свертывания головы канатом и другими ужаснейшими мучениями в присутствии и под глазами Аракчеева!

Друг сердечный графа Аракчеева, смиренномудрый, неблазный (?) высокопреподобный священно-архимандрит отец Фотий, вопреки церковных уставов, номоканонов, кормчия книги и всех требников вкупе, предал бренные останки Настасьи, которая была лютеранскаго исповедания, посреди святыя православныя церкви села Грузина в могиле, приуготовленной графом для погребения своего, когда преставится, у подножия портрета императора Павла I, с надписью над надгробием, взятою из девиза, даннаго Павлом в герб Аракчеева: «Без лести предан».

По получении письма Аракчеева, Александр I писал ему: «Единственный друг мой, и я проливаю слезы о Настасье Федоровне, и я в ней потерял друга,—Прошу, умоляю тебя не сокрушаться, не убивать себя, здравие и жизнь  твои  нужны   для  счастия и благосостояния России» 1).

1) См. письма Александра I к Аракчееву   в «Русской Старине» изд. 1870 г.     Ред.

LXXII.

Алексей Григорьевич, сын Орлов, из дворян Симбирской губернии, соделался знаменит, славен и награжден возведением в графское достоинство, наделен более нежели на 150 миллионов рублей по цене землями, рыболовными водами, великими лесами и 48-ю тысячами мужскаго пола душ крестьян, за участие в событиях 1762 года, сопровождавших вступление на престол Екатерины II. Но деяния Алексея Орлова многократно были описаны и всем известны по преданию. Скажем, что знаем, о единственной его дочери, девице Анне Алексеевне Орловой-Чесменской.

Отец ея получил проименование Чесмеяскаго за сожжение турецкаго флота при Чесме в Морее; действовал адмирал Спиридов, а Орлов, во время сожжения, пил с приближенными своими в каюте корабля,—как говорят—не на живот, а на смерть; так и надлежало, потому что тысячи сражавшихся дрались—не на живот, а на смерть.

Граф Алексей Орлов-Чесменский был женат на Лопухиной; он прежде был весьма близок с ея матерью. Плод сего брака есть графиня Анна Алексеевна Чесменская, известная дьяконисса архимандрита Фотия, названная покойным архимандритом «чадо Анна».

Графиня Анна получила воспитание в доме родителя своего такое, какое можно подучить среди бойцов кулачных и стаи цыган. Дом Орлова был знаменит подвигами всякаго рода буйства и пьянства. С утра до глубокой ночи в доме его он, да и гости пили, кулачные бойцы на смерть друг-друга били, табун цыган орал и плясал.

Алексей Орлов образование единственной своей дочери вверил близкой ему особе, Марии Семеновне Бахметевой, которую он, одни говорят, купил у мужа за 50 тыс. рублей, другие утверждают, отнял и еще поколотил Бахметева. Cиe последнее предание более правдоподобно: граф Алексей Орлов был скаредно скуп.

Дщерь его, графиня Анна, была научена верховой езде, управляла конем, как славный гусар, умела править тройкой лошадей, как златогоревский ямщик Валдая. Плясала прелестно, как баядерка; но как были образованы ум и сердце ея, об этом сказать что-либо весьма затруднительно.

Ея сиятельству теперь (1831 г.) 54 г., быть может 56 лет от рождения, а во всей ея поступи, во всех ея действиях, приемах, несмотря на то, что более 20 лет монахи насаждали в нее искусство притворства и лицемерия, все прорывается, выказывается что-то баядерское. Она совершенно женщина без характера; постится, молится по 8 часов сряду. Ест грибы и зелие, и пьет шампанское a la papa!

15-ть миллионов рублей графиня истратила с отцем Фотием на разныя дела. Некоему офицеру, г. Казакову, графиня Анна купила 3.500 душ крестьян, подарила или отдала половину славнаго своего конскаго завода, выстроила в миллион рублей каменное здание для помещения подаренных коней и в один раз, в день рождения г. Казакова, изволила ему подарить 450.000 рублей!

За всеми вышеозначенными тратами графиня А. А. Орлова все еще получает (1831 г.) в год дохода восемьсот тысяч рублей.

LXXIII.

Питомцы кадетскаго корпуса.—Начало службы А. М. Тургенева.—Его образование.— Командировка в Крым в 1814 году.—Назначение директором Медицинскаго департамента.—Дело о заказе хирургических инструментов в Туле 1830—1831 г.г.—Мишковский.—Марченко.

Какие люди выходили из кадетских корпусов! и каких ныне (1840-ые годы?) видим воспитанников, получивших образование свое, увы! в тех же кадетских корпусах!

Отец мой был кадетом в царствование Елисаветы, я много от него наслышался о кадетском корпусе, но никогда не слыхал того, что слышал собственными ушами. К-м-ь,*) завербованный в Курляндии немец в пехотный Воронежский полк, бывший тогда под начальством молодаго, прекраснаго собой щеголя, полковника Степана Степановича Апраксина, был большаго роста и стройно сложен.

*) Надо полагать, здесь имеется в виду г-н Клейнмихель.

Апраксин, по существовавшему тогда праву полковника, преобразовал К-м-я из мушкетер в гусары, то-есть приказал одеть его в венгерское, богато золотом обложенное, платье, поставив его сзади кареты своей, и гордился, по молодости лет своих, тем, что в Петербурге не было ни у кого столь стройнаго за каретою гусара. К-м-ь любил пить вино; российския строгости научили К-м-я быть трезвым.

По прошествии нескольких годов Степан Степанович Апраксин, в вознаграждение тряской службы и уважение отсчитанных ему строгостей произвел К-м-я в унтер-офицеры, а впоследствии доставил ему от службы увольнение.

По уважению той же великотелесности первоначально Петр Иванович Милисино, начальник артиллерийскаго кадетскаго корпуса, определил К-м-я при корпусе провиантским коммиссаром. По прошествии некотораго времени, Милисино имел необходимую надобность дать звание (знакомой) своей француженке, соблазненной или купленной им от какой-то содержательницы пансиона. Сделано было предложение К-м-ю на бракосочетание; немец разсчел, что это будет для него выгодно, согласился и в разсчете своем не ошибся. Кому до того какое дело, что она жила в доме у генерала Милисино. Все родившияся дети получили и остались с его фамилиею.

При восшествии императора Павла I на престол, он нашел К-м-я уже в ранге капитана, а чрез несколъко дней его увидели уже полковником и во дворце, в назначенной особенно комнате, с книгою в руках, напечатанною на полурусском, полунемецком с примесью чухонскаго языке, преподающаго лекции военнаго искусства! и кому же? — фельдмаршалам: кн. Репнину, Мусину-Пушкину, гр. Ив. Петр. Салтыкову и прочим генералам, поседевшим на поле славы, увенчанным лаврами. К-м-ль никогда сражения издалека не видывал. Этому мудрецу и витязю были впоследствии вверены для образования и приготовления на службу отечества и царскую дети дворян русских. Сам слышал своими ушами, повторяю, как генерал-от-инфантерии К-м-ль, обучая кадет во фронте экзерциции и маршировке, кричал им: «Ракалии! математику под каблук! я из вас эту дурь выколочу... Правой, левой, раз, два, раз, два!»

На многия лета долго, долго незабвенной в памяти NN всегда изволил говаривать, что чем офицер глупее, тем он в службе полезнее и что лучше дурака никто в караул не вступит.—Что премудро, то премудро. —Како отверзутся уста и наполнятся духа и слово отрину, вопреки сей премудрости. Но ныне (в 1840 г.) не увидим уже кадетов, которые бы походили на кадета Тутолмина. Таковых, которые писать не умеют, видим сотни, видим тысячи.

Мне очень досадно на самого себя, что не умею приводить мыслей моих систематически в порядок, что не умею изложить, что знаю, что видел, что помню, что знаю по преданиям,—слогом приятным, чистым; разсказы мои были бы тогда, дозволю себе сказать, достойные внимания, их прочитали бы с удовольствием, — но извините меня благосклонно, я ничему не учен, образования мне никакого не было! Мне было за 20 лет, когда я был уже ротмистром, по проведении лучших лет жизни моей для образования, ума и сердца среди ужаснейшаго разврата, то-есть в военной службе, и где же начал я служение мое? в гвардии!—В 20-ть лет в первый раз я почувствовал, подумал, разсудил, что остаться  вовсе  невеждою тяжело, что жить для того только, чтобы есть, пьянствовать,  развратничать— гнусно! Сам не умею дать себе отчета, каким образом попал я на эту мысль! Может быть, что лектор французскаго языка, почтеннейший г. Матье, у котораго я брал уроки во французском языке,— уметь лепетать по-французски значило в мое время быть образовану, получить отличное воспитание, и ныне то  же мнение продолжается и существует (1840 г.), и ныне слышу везде со всех сторон отзывы: «Ах, как он образован. On voit bien qu'il a eu une education soignee, il parle le francais, comme un parisien!» — Матье, преподавая мне французский язык, часто говаривал, чтобы я поехал во Францию, восхищал меня разсказами о Париже, о всех удовольствиях, которыя можно только в Париже иметь и наслаждаться. Я только тем и бредил, чтобы ехать в чужие края и прямехонько в Париж. Но также не умею объяснить, каким образом то случилось, что я, выехав из Москвы в Дорогомиловскую по Смоленской дороге заставу с твердым и непреложным намерением ехать в Париж, попал в Гетинген!—Благодарю, непрестанно благодарю Провидение, направившее стопы моя сюда, а не в Париж! Жалею и, доколе буду жить, не перестану сожалеть о том, что я прежде ранее, не быв еще знаком с развратом, не приехал в Гетинген! Тогда мог бы я быть полезен для себя и для общества, но, к несчастию моему, было уже для меня поздно! я уже вкусил отраву, а единожды поврежденное здравие, как бы хорошо ни было возстановлено, всегда чего-либо не будет  доставать в нем к совершенному, полному и чистому наслаждению! Однако-же я доволен собою, что пробыл четыре года в Гетингене, чувствую, уверен в том, что я теперь похожъ несколько на европейца, сокрушаюсь, что много в жизни моей наделал глупостей. Что делать, пролитое полным не бывает! Но благодарен немцам: повидавшись с ними, послушавши их розсказней, я остаюсь уверенным и совершенно уверенным, что для русскаго дворянина есть всегда, может и должно быть лучшее назначение, а не одно только то, чтобы быть членом пудретнаго (?) общества, то-есть членом Московскаго английскаго клуба.—Повторяю еще и прошу быть ко мне, в уважение невежества моего, снисходительными, читать разсказы мои, когда вам угодно, когда вы найдете в  них  что-либо достойное замечания,  забавное, странное, смешное; бросать их в угол, не сердясь, когда я порю дичь, ермолафию!

В 1814 году в конце сентября отправили меня из Петербурга на службу в Крым начальником таможенной части.

Покойный граф Павел Александрович Строганов, при коем я был адъютантом, дал мне в провожатые заслуженнаго лейб-гренадера Володимирова, ибо я в то время от полученной тяжелой раны в незабвенном сражении при Бородине не владел правою рукою.

Я и со мною поседелый в боях Володимиров доехали блаополучно до Полтавы. Отсюда отправились ночью, которая тогда была очень темна; шел небольшой дождь, дорога была грязна, и, как говорится, зги Божией не видно.

На 15-й или 17-й от Полтавы версте, взъехав на небольшой мост, мы провалились таким образом, что задния колеса коляски погрузились в канаву, передния стояли на последних перекладинах помоста, лошади же были уже на дороге. Я дремал в коляске, но толчек, происшедший при провале коляски сквозь мост, разбудил меня, я не успел еще понять с просонья, что случилось, силился в темноте разсмотреть, что было причиною остановки и неправильнаго положения коляски моей, как храбрый Володимиров басистым голосом спрашивает меня:

— Ваше высокоблагородие, не ушиблись ли вы? не повредили ли раненую руку? Мы провалились сквозь мост.

—  Нет, брат Володимиров, ничего,—отвечал я, — да что мы будем делать?

Володимиров другим вопросом требует моего согласия на исполнение меры, им придуманной.

—  Ваше высокоблагородие, не   прикажете ли поколотить ямщика-жида?

—  А за что его колотить, Володимиров?

—  Как за что, ваше высокоблагородие? как он не видал и не узнал?

—  Володимиров, стыдно, брат! Жида и тогда было бы не за что колотить, еслибы он и на мост не попал,—видишь, как темно, хоть глаз выколи,—а еще того менее было бы справедливо колотить за то жида, что мост провалился; в этом жид никак не виноват, а ближе винить за это местное начальство, что на большой дороге такие худые мосты.

—  А все не мешало бы, ваше высокоблагородие, поколотить жида,— до местнаго начальства не доберешься, да кто их там разберет, а жид под руками.

В 1829 году, когда я был директором Медицинскаго департамента, при вступлении в должность, нашел я департамент в большом безпорядке: в запасном аптечном магазине ни фунта лекарств, в инструментальном хирургическом заводе ни одного ланцета,—словом армии Дибича в Турции, Паскевича на персидских пределах оставались без лекарств и хирургических инструментов.

два с половиною месяца я успел снабдить обе армии по госпитальному каталогу лекарствами и всеми прочими потребностями на 975 тысяч человек. За таковую деятельность всемилостивейший государь всемилостивейше соизволил повелеть произвесть меня в действительные статские советники и пр. и пр.

Для обезпечения армий в хирургических инструментах придумал я сделать заказ в Туле, мысль сия одобрена министром (Закревским) и доведена была до высочайшаго сведения; похвалили меня. Г-н министр Закревский сам избрал чиновника, коллежскаго советника Грузинскаго, для отправления в Тулу условиться с мастерами в цене за работу, заключить контракт, дать задатки. С моей стороны, то-есть от департамента, было сделано распоряжение и утверждено министром, чтобы контракт с мастерами заключил Грузинский при посредстве тульскаго гражданскаго губернатора и начальника Тульскаго оружейнаго завода. Инструменты от мастеров принимать и сличать с данными образцами поручено было Тульской врачебной управе, и, в случае могущих возникнуть при приеме споров и пререканий, велено было для скорейшаго разрешения относиться непосредственно к губернатору и начальнику оружейнаго завода. Кажется, все обдумано, кажется, казна обезпечена, кажется, и мастера ограждены от притязаний со стороны управы при приеме инструментов.

Мастера начали представлять худо сделанные инструменты, возникла переписка и пререкания у губернатора и начальника завода, было произведено следствие, и, наконец, инструменты забракованы, не приняты. Прошу заметить—все это происходило в Туле, а я директорствовал денно и нощно в департаменте в Петербурге; думал: «а мне какое дело! что с моей стороны было должно сделать — сделано, я прав». Нет, не так-то у нас водится.

В 1830 и 1831 году, во время высочайшаго пребывания государя императора в Москве, тульские мастера всеподданнейше утруждали государя императора прошением повелеть принять инструменты. Прошу заметить—в это время я уже не был директором, а состоял с прочиею братиею при герольдии. По просьбе тульских мастеров назначена и послана из Москвы в Тулу экстренная коммиссия, в которой находился для осмотра и освидетельствования годности инструментов оператор Кюльдишевский.

Экстренная коммиссия смотрела, разбирала купно и с оператором Кюльдишевским и нашла, что инструментов за негодностию принять нельзя. А мне какое дело!

Вчера явился ко мне прибывший из Петербурга купец Москвин, которому поручено от оператора и управляющаго казенным хирургических инструментов заводом, Ильи Васильевича Буяльскаго, предварить меня, что учреждена ныне вновь коммиссия для окончания и решения упомянутаго дела о тульских инструментах, в которой заседает или председательствует наперстник бывшаго министра Закревскаго, зять бывшаго государственнаго секретаря Марченки, г. Александр Яковлевич Мишковский, который-де соблаговолил сделать заключение, чтобы мастерам за обракованные инструменты заплатить по договоренной цене деньги, а выданныя деньги, в пополнение казны, взыскать с бывшаго директора медицинскаго департамента Тургенева.

Не правда ли, что это стоит того «не прикажете ли поколотить жида за то, что мост провалился»? Заплатить мне нечем, следовательно, должен буду отвечать личностию, то-есть в тюрьму или отправят в знакомое место в Сибирь. Денег-то тысяч 70, коли еще не более!

Урожденная Энгельгардт, племянница князя Потемкина и фаворитка его, была выдана в замужество за полусгнившаго графа Скавронскаго, с которым якобы прижила двух дочерей. Старшая дочь была по повелению императора Павла выдана в замужество за князя Багратиона по возвращении его из италианскаго похода с Суворовым; вторая дочь вышла в замужество за графа Палена, с которым разошлась, но прижила дочь. Скавронская, то-есть племянница Потемкина, когда супруг ея граф Скавронский вовсе догнил, по смерти его вступила во второй брак с Юлием Помпеевичем графом Лита.

Дочь Пален, внучка графини Литы, вышла в замужество за графа, якобы сына Самойлова.

У графа Литы был конторщиком некто Мишковский, смесь жида с малороссиянкою. Мишковский был графом Литою передан для письмоводства и управления конторою графу и графине Самойловым. Г-н Мишковский умел войти в доверенность у молодаго графа Самойлова, сделаться его сотоварищем в кутежах и в то же время приобресть особенно милостивое расположение молодой супруги графа Самойлова. Это расположение графини к Мишковскому имело следствием развод с мужем; она поехала в чужие края, а Мишковский за труды получил от графини на 800 тысяч или более заемных писем. Дедушка граф Лита, любя по жене внучку и более еще любя деньги, приступил было к опровержению заемных писем и преследованию Мишковскаго. Худо приходило искусно-мудрому конторщику Мишковскому,—тюрьма или еще сугубее что-либо ожидало молодца. Он обратился искать спасения у государственнаго секретаря, в то время Марченки, у котораго находилось много дочерей; словом, дело слажено: одна из дочерей,—попростее, подурнее, о которой опасались, что с рук не пойдет и останется, как товар залежавшийся, отдана в жены Мишковскому, и вместе с этим прекратились все преследования и розыскивания графа Литы, и Александр Яковлевич Мишковский все денежки по заемным письмам изволил, не обинуясь, без всякой застенчивости, получить сполна!

Государственный секретарь в 1813 году, когда еще не был государственным секретарем, в походе противу французов, находясь в собственной канцелярии императора Александра, свел короткое знакомство и дружбу с Закревским, который тогда был при государе, не упомню в каком звании. Марченко и Закревский называют друг друга братьями: брат Василий, брат Арсений. Странно было видеть дружескую связь между умным и неумным человеком, но связь эта существовала, вероятно, и существует. Мишковский Марченкою был передан Закревскому, когда он был назначен министром внутренних дел. Всем и каждому известно, кто только имел какое-либо дело по министерству внутренних дел, что не Закревский был министр, а г. Мишковский, но при всем старании Закревскаго, при всей высокой доверенности государя Николая Павловича к министру, Закревский не мог Мишковскаго выдвинуть вперед по службе. В представлениях общих и особенно о Мишковском, от министра к государю восходящих, Мишковский всегда был зачеркнут, наконец Закревский приостановился даже и входить с представлениями к государю о Мишковском. В 1824 году Закревский едет в отпуск в свои деревни, взяв и Мишковскаго с собою. Министр по спопутности дорогою в проезд осматривал губернии и ревизовал присутственныя места, Мишковский был ему необходим, и ему при сем случае было весьма хлебно. Вместо Закревскаго в его отсутствие управлял министерством Ф.И. Энгель.

Тесть Мишковскаго, государственный секретарь Марченко, пишет ко мне и именно сими словами: «Батюшка Александр Михайлович, скажите мне, когда я могу к вам приехать, чтобы не отвлечь вас от занятий ваших».

Я побежал опрометью к г. государственному секретарю, кланялся ему в пояс, докладывал ему со всевозможным умилением, подчинением и пр. и пр., что я всегда готов принять его приказания.

Государственный секретарь посадил меня в кресла подле себя; его высокопревосходительство, как теперь вижу, изволил кушать из большой кружки какое-то вино со льдом для прохлады, это было в июле—день был жаркий.

—  Батюшка Александр Михайлович, — начал государственный секретарь, утолив двумя или тремя глотками палящую его жажду,— у меня до вас просьбица о моем Александре. Нельзя ли представленьице о нем к Владимиру?

—  Ваше высокопревосходительство, я с моей стороны готов выполнить желание ваше и в доказательство моей готовности прикажите изготовить у вас в канцелярии представление об Александре Яковлевиче,—я его при вас же подпишу, но я не отвечаю вашему высокопревосходительству, будет ли благоугодно Ф.И. Энгелю уважить мое представление и внесть его в комитет гг. министров для поднесения государю императору доклада о награждении Александра Яковлевича. Не угодно ли будет вашему высокопревосходительству при свидании с Ф.И. Энгелем в Государственном Совете предварительно о сем переговорить?

Государственный секретарь наморщился и протяжно изволил промолвить слова: «Я не охотник до Е. М. немцев! Попытайте вы с вашей стороны говорить о сем Энгелю».

—  Выполню и о распоряжении Ф. И. немедленно буду иметь честь вам доложить.

Когда я начал говорить Ф.И. Энгелю о представлении г. Мишковскаго, Федор Иванович, остановившись подписывать предлагаемыя ему мною предписания, подняв голову и, уставив на меня глаза, сказал:

—  Mein Gott, A. M.! Ich erkenne ihnen nicht mehr wie so einen Schurke wie Мишковский, zum Wolodimer Orden vorstellen!

Я опустил глаза вниз и, будучи поражен таким отзывом, принужден был сказать Ф.И., что я осмелился говорить ему об этом по настоятельнейшему убеждению В. Р. Марченки.

—  А,—так скажите В. Р., что я—калиф на час в управлении министерством внутренних дел и что стоит подождать месяц или два возвращения Арсения Андреевича, который, конечно, все возможныя и невозможныя представления о Мишковском подпишет.

Есть ли во всем вышесказанном со стороны моей  какая-либо интрига, умысел, обман?

Я не говорил Ф.И. о приветствии государственнаго секретаря немцам, ровно ничего не сказал государственному секретарю об изречении немецком Ф.И. (Schurke), не поссорил их, они остались между собою в тех же дружеских отношениях, как и до сего были. За что же я стал предметом гонения со стороны и государственнаго секретаря, и любимца Закревскаго, Мишковскаго, и даже Энгель—Бог ведает—что подумал обо мне, когда я говорил ему о представлении Мишковскаго-Schurke.

LXXIX.

Кутайсов.—Захаров.—Николай Архаров.—Аракчеев. —Пуколова и Минкина.—Ростопчин.—М. М. Филозофов.

Кто таков Кутайсов? Полоненный турок, подаренный великому князю Павлу Петровичу, не упомню, Румянцевым или Орловым-Чесменским. Повелели Кутайсова учить, но словесныя науки турченку не дались. Его послали в Париж обучаться—брить и убирать волосы.

Годов пять или шесть прежде отправления Кутайсова, был в Париж послан фельдмаршалом графом Петром Семеновичем Салтыковым, победителем во многих сражениях в Семилетнюю войну Фридриха II, крепостной дворовый и крестник его, человек Никита Иванович Захаров, для изучения ветеринарнаго искусства и выезжать под верх лошадей. Захаров оправдал выбор фельдмаршала, скоро изучился ездить верхом, сделался искусным ездоком (берейтор), был у Людовика ХV ecuyer du roi и всегда сопровождал христианнейшаго короля на охоте. Людовик любил Захарова, называл его «mon cher russe», оставлял во Франции, но Никита Иванович, по врожденной глупости, сотворил величайшую глупость—возвратился в Россию и, едва через 15 лет по возвращении, получил свободу. Правду сказать, что граф Салтыков впоследствии доставил ему чин маиора.

Захаров, бывши на охоте за королем, убился грудью, лошадь его упала на всем скаку. Медики советовали Захарову отправиться в Спа, употреблять воды для возстановления здоровья.

Из Парижа к съезду на воды, мастера посылают учеников для выработки денег. В числе отправленных учеников, шествовал по образу пешаго хождения и Иван Павлович Кутайсов. Захаров, зная Кутайсова, что он прислан из России и хотя турок, но уже присоединен к православию, не оставлял его и, ехавши по той же дороге верхом в Спа, платил за завтрак и обед Кутайсова. Иван Павлович брил бороду Захарову, чистил платье и сапоги в знак благодарности, и всю дорогу от Парижа до Спа шел подле стремени у Никиты Ивановича,—а что был потом Кутайсов!

Вся гордая, напыщенная знать ползали пред цирюльником, считали счастием, кого цирюльник приласкает.

LXXX.

Опала   Архарова   последовала   скоро   по совершении коронования императора Павла I-го.

Николай Архаров был, при восшествии Екатерины II на царство, унтер-офицером в гвардейском полку, сотоварищ в кутежах Орловым—Алексею и Федору, служившим тогда также унтер-офицерами в гвардии. Был соучастником в возведении Екатерины на царство. Ум хитрый, пылкий, невероятная догадка, лукавство и высшее искусство угождать проложили Архарову путь к высоким степеням в службе! Учения и образования Николай Петрович никакого не получил, едва умел кое-как читать и писать по-русски, но имел соврожденный дар слова, говорил красно, приятно, остро и всегда прилично и соотносительно обстоятельствам и лицам.

Павел при воцарении своем нашел Архарова главноначальствующим в С.-Петербурге. Искусство хитраго Архарова угождать принудило забыть соучастие его в событиях 1762 г. и раболепство его пред фаворитом Зубовым.

Архаров каждое утро, бывало, приходил к кн. Платону Зубову доложить его светлости о происшествиях случившихся и о прочих делах. Князь Зубов принимал генерал-аншефа, Архарова, сидя за стеклянными ширмами. Архаров, вошедши в комнату, становился пред ширмами и, поклонившись сидящей светлости сзади ширм в пояс, докладывал о делах, выпрашивал у фаворита милости, награждение чинами, орденами.

LXXXI.

Сколько генералов видели мы, сотворенных Пуколовою, и фурлейтовою женою, Настасьею Федоровною! Обе имели счастие быть фаворитками могущественнаго графа Алексея Андреевича Аракчеева! После шести недель совершившагося убиения Настасьи Федоровны, граф Алексей Андреевич, по отправлении святителем Фотием поминовения и молитвы во святой православной церкви о упокоении души умершей лютеранскаго исповедания рабы Настасьи, изволив приступить к распечатыванию оставшагося скарба, обрел множество разных вещей, надаренных Настасье Федоровне первыми государственными сановниками, знатными вельможами, генералами и пр., присланных к ней при письмах, с изъявлением в одних чувствительнейшей благодарности за доставление ордена, места, чина и пр., в других—с испрошением высокаго и могущественнаго ея покровительства, защиты, ходатайства.

Граф А. А. Аракчеев  приказал составить регистр, и все, надаренныя Настасье Федоровне, вещи послал по регистру к тем лицам, от которых оне были покойной присланы. Сорок больших возов с разным скарбом прибыли из села Грузина в Петербург, и были развозимы фельд-егерями вещи в дома тех особ, от которых были присланы в Грузино. Два лица оказалось только из вельмож в Петрополе, в дома которых фельд-егеря не явились с возами,—графини Софии Владимировны Строгановой и князя Александра Николаевича Голицына.

Многие из знатных отреклись, что они знать не знают, и не хотели возвращаемых вещей принять. Гр. Ал. Ан. Аракчеев приказал доложить их сиятельствам, высокопревосходительствам и т. д., что он велит припечатать в ведомостях списки с оригиналом писем их. Тотчас все приняли возвращенное и спешили в Грузино изъявить благодарность и преданность его сиятельству.

Госпожа Пуколова жаловала (чрез Аракчеева) не менее Настасьи Федоровны. К супругу ея, Ивану Антоновичу Пуколову, приезжали, не обинуясь, торговаться с ним за табуретку: табуретка значило орден со звездою; орден Владимира 2 ст. со звездою стоил 10 тыс. рублей; Анны 1-го класса чрез плечо 12 тыс. рублей. Это так было известно, как цена на калач.

Граф Федор Васильевич Растопчин обедал однажды у Александра I, граф Аракчеев и много еще царедворцев, все министры имели счастие тот день обедать у государя. У Растопчина с Аракчеевым не было явной вражды, но тайно каждый из них искал погибели другому. Аракчеев за обедом начал превозносить хвалою царствование мудраго и милосердаго государя Александра и в заключение панегирика, сказал:

—  Ныне, в благоденственное царствование ваше, всемилостивейший государь, не существует передних, как прежде, в которых, бывало, искатели трут стены и лощат  полы: и за то, бывало, получали чины, кресты, места.

—  Благодарим августейшаго,—сказал Растопчин, — обожаемаго монарха нашего, мы все всесовершенно уверены в том, что у всемилостивейшаго государя нашего не нужно протекции, лишь бы дошло до высочайшаго сведения о похвальном, усердном служении, оно всегда и всенепременно, щедро и милосердо, от государя бывает вознаграждено, что мы, граф, видим ежедневно, ежечасно! Но вот, что случилось со мною: третьяго дня вечером, довольно еще рано, часов в 9 ехал я домой,  по набережной Фонтанки от Невы   к Симеоновскому мосту. Вдруг карета моя остановилась, я думал, что лошадь оскользнулась, форейтор упал. Подождал, думая: встанет, исправится и меня повезут по-прежнему. Но слышу много голосов, спор, крик, смотрю, и лакей мой кричит, требует, чтобы пропустили. Любопытство и некоторое безпокойство заставили меня опустить стекло; вижу множество карет, кучу форейторов и кучеров, толкавших друг друга, чтобы согреться,—мороз был градусов 15 и с ветерком. Довольно долго искал я в памяти своей, кто бы в этом огромном доме жил? нет, не мог вспомнить. Место узнал; тут прежде, в царствование бабушки вашего величества, был угольный двор. Но в царствование ваше, всемилостивейший государь, в Петербурге построились еще три Петербурга и воздвигнуты здания, каких в больших городах в Европе не видим. Между тем слуга мой хлопочет с кучерами, как бы очистить дорогу для проезда. Мне пришло в голову спросить у стоявших на набережной кучеров: скажите, ребята, чей это дом? у кого это такой съезд? Отвечают мне несколько голосов: ты, боярин, видно внове здесь, видно из степи в Питер прикатил? не знаешь, чей это дом!—Не знаю, ребята, вы угадали, я степной олух; скажите, кто здесь живет?—Отвечают: Пу., Пу., как бишь? да Пуколочиха!

Адександр быстро взглянул на Растопчина. Граф остановился досказывать, кто такая Пуколочиха.

Благодарю Бога! Я был губернатором, но не знал, как отворялись двери у графа Алексея Андреевича Аракчеева, у Пуколочихи; блаженной памяти фурлейтову супругу, Настасью Федоровну в глаза не видывал. Да не прошло же мне невежество мое! Меня без просьбы отставили от службы и сняли еще заслуженный мною чин статскаго советника. И поделом мне дураку 1)!

1) А. М. Тургенев  получил  потом и чины,  и в управление другую губернию.

LXXXII.

Архаров, дальновиднее других, служил Екатерине, кланялся Зубову, друг был Захарушке-камердинеру и Перекусихиной, угождал камер-фрейлине Анне Степановне Протасовой и тайком давно был уже в приятельской связи с Иваном Кутайсовым.

Татары говорят: кинь кусок мяса собаке, лучше будет, не укусит. Архаров держался пословицы праотцев моих и подбрасывал исподволь, потихоньку, кусочки Ивану Кутайсову; все это пригодилось его высокопревосходительству.

При перемене в 1796 году, все почти лица переменились, многие были высланы из города,  сосланы, отставлены от службы, а Архаров милостивейше обласкан, пожалован и облечен высокою довереяностию. Вскоре по восшествии на трон, Павел изъявил пред всем двором высокую доверенность Николаю Архарову; подойдя к нему, он потрепал Архарова, приговаривая:

— Николай Петрович, вы, сударь, у меня барабаньте правду мне, как я теперь барабаню у вас на пузе.

Все царедворцы, услышав эти слова, преклонили напудренныя головы свои. А когда услышали, при другом случае, приглашение Архарову проводить Павла I-го на коронацию в Москву сими словами: «Николай Петрович, вам, сударь, думаю, будет приятно повидаться с Москвою, старая ваша знакомая. Вы, сударь, и меня с нею ознакомите»,—тогда многие начали бояться более Архарова, нежели боялись грознаго Павла Петровича.

По новому заведенному порядку все просыпались в 5 часов утра, и повсюду начиналась суматоха, стараясь все обделать, приспособить к 9-ти часам по полуночи, чтобы, в случае выезда государева, не было почти приметно движения в городе.

В одно прекрасное утро, был я послан, будучи на ординарцах у государя, сказать Архарову, что государь император высочайше соизволил отменить прогулку на Васильевский остров, и чтобы военный губернатор ожидал Его Величество на вахт-параде.

Я приехал к Архарову в 7 часов утра и, проходя к нему в кабинет, увидел в толпе с прочими, дожидавшимися выхода Архарова, князя светлейшаго, Платона Зубова, десять дней пред сим назад принимавшаго Архарова за стеклянными ширмами и сидя на с—е.

Архаров в большой милости, в большой доверенности сопровождал Павла Петровича на коронацию в Москву.

По случаю дня венчания на царство Павла I-го, Архаров одарен с прочими алмазными знаками ордена Андрея Первозваннаго,—по совершении коронования и всех церемоний, ходов в Кремле по всем церквам в короне, далматике и императорской мантии, под балдахином.

По окончании пиров, банкетов и балов, Павел Петрович соизволил вздумать обозреть губернии: Смоленскую, Минскую, Гродненскую, Виленскую, Могилевскую, Витебскую и чрез Псков возвратиться в С.-Петербург. Архарову поручил сопровождать и охранять высочайшую особу Ея Величества, императрицы Марии Феодоровны, на обратном пути от Москвы до Петербурга. Наследник и великий князь Константин Павлович сопутствовали государю.

Архаров был помещен в карете Ея Величества. В продолжение пути завел он разсказ о перевороте, случившемся при восшествии на трон Екатерины. Императрица Мария с большим любопытством слушала разсказ современника, не зная о том, что Архаров был сам в заговоре 1762 года.

Насказал ли Архаров в жару разсказа более, нежели сколько было надобно сказать императрице, но только он мгновенно переменил разговор, начал разсказывать о холмогорских коровах, о коровах бывших у его матушки, о знаменитом пегом быке щепотьевском, и думал, что первый разсказ его о перевороте при восшествии на трон Екатерины разсказом о коровах и знаменитом быке изглажен и приведен в забвение в высочайшей памяти Ея Императорскаго Величества. Но, как говорит пословица: «у каждаго хитреца много простоты», первый разсказ его глубоко врезался в памяти Ея Величества.

По возвращении супруга Ея Величества из путешествия, императрица соизволила пересказать супругу и государю своему, от слова до слова, весь разсказ Архарова о перевороте, при восшествии Екатерины   на  трон, о  холмогорских   коровах  и о    щепотьевском быке.

В 24 часа высочайше повелено было Архарову выехать из Петербурга и жить в деревне безвыездно.

Архаров приехал в Подмосковную, село Иславское племянниц своих, дочерей брата его, Ивана Архарова, бывшаго тогда в Москве 2-м военным губернатором.

Чрез пять месяцев оба брата, Николай и Иван Архаровы, посланы на житье безвыездно в Тамбовския их отчины. Слава, знатность и служба Архаровых навсегда кончились.

LXXXIII.

Старинная пословица: «в марте воды, в апреле травы, а в мае сухой борозды не бывает». Павел Петрович соизволил заблагоразсудить путешествовать в Смоленск и далее, в первых числах мая. В это время дороги в губерниях: Смоленской, Минской, частию Гродненской, Могилевской и Витебской, по глинистой почве, совершенно непроходимы; с большим затруднением почта в телеге кое-как пробирается.

Павел Петрович, по врожденной склонности к торопливости, любил езду безостановочную. По грязной топкой дороге скакать во всю прыть невозможно. По уважению этой невозможности военный губернатор, генерал-аншеф Михаил Михайлович Филозофов, муж великаго ума, редких достоинств и непоколебимой твердости, приказал устроить для высочайшаго путешествия дорогу из бревен, гладко в уровень притесанных. Карету путешественника катили по бревенчатой дороге, как шар катают дети по лугу. Павел был в восхищении, но на последней станции от Москвы к Смоленску, где Его Величеству благоугодно было ночлеговать (по ночам Павел Петрович путешествовать не любил и, как только начинало смеркаться, соизволял останавливаться), крестьяне пали на колени и принесли ему жалобу, что они разорены в конец построением дороги. Государь, вняв плачу жаловавшихся крестьян, изволил догадаться, что дорога была вновь сделана, и спросил у крестьян, кто находился при работе дороги?

—  Предводитель, Ваше Величество.

Услышав от крестьян название «предводитель», Павел Петрович вскрикнул:

—  Палача сюда! палача сюда!

Где взять палача? По штатам, особо утвержденным, вгубернии повелено было состоять палачу одному. Повелено предводителя заковать в железа и везти в Смоленск. Заковали несчастнаго, повезли.

В Смоленске, в 8 часов утра, епархиальный архиерей в полном облачении, со всем духовенством и клиром; военный губернатор, комендант со всеми военными и гражданскими чинами,—все одетые по точной силе слов, о форме в уставе воинской службы изложенных, ожидали со страхом и трепетом прибытия высокаго гостя. Один военный губернатор был совершенно спокоен, тверд, непоколеблен, как бы ничего не случилось. Павел имел особенное уважение к старику Филозофову, который дозволял себе говорить то, чего не только император Павел, да никто и вероятно никогда не слыхивал.

Несется вихрем дормез, 12-ю конями запряженный, сыплют искры из-под подков, дрожит на улице земля, и люди на помосте задрожали; звонят, поют, кадят. Царь гневный вышел из кареты. Архипастырь животворящий крест царю предподал, водою освященной оросил и, поклонясь, хотел приветствие царю изречь.

—  Не надо!—сказал государь и хотел вступить в храм. Филозофов останавливает царя и говорит:

—  Государь, во храм Бога живаго должно входить с сердцем сокрушенным и смиренным, а ты, государь, во гневе.

—  Я на тебя не сержусь.

—  Да и ни на кого сердиться не за что. Узнай наперед, а отрубить голову всегда еще успеешь.

Павел обнял Филозофова, и пошли рядом в собор.

В продолжение пения молебствия, Филозофов успел объяснить царю, что предводитель не виноват, дорогу устроить деревянную предписал он, а «без этого ты, государь,—говорил Филозофов царю,— и в месяц не доехал бы до Смоленска».

Предводитель дворянства освобожден, св. Анны орден 2-го класса дан ему еще за претерпение, жене послан брильянтовый фермуар; к несчастью, она будучи беременною, прежде времени разрешилась.

За обедом у Филозофова Павел был очень весел, любезничал, шутил, и должно отдать справедливость, когда он был в хорошем нраве, когда хотел казаться любезным, Его Величество был великий на это искусник.

К сожалению всех верноподданных, это было редко.

Филозофов за десертом говорит государю:

—  Благодарение Богу! всемилостивейший государь, ты у нас сегодня весел, милосерд, мы вне себя от радости, а завтра, государь, мне будет беда.

—  Какая беда? что это значит, Михаил Михаилович?

—  Государь, у меня ничего не готово, войско по новой форме не одето, худо по новому уставу выучено, некогда было, государь. Полки, поступившие в состав Смоленскаго гарнизона, прошли по 3, по 2 тысячи верст, люди от переходов изнурились. Ты, государь, выйдешь завтра на вахт-парад, да и прогневаешься, мне беда и всем беда.

Павел, протянув руку Филозофову, сказал ему:

—  Нет, сударь, не беда; не беда, сударь. Не пойду завтра на вахт-парад, не буду смотреть, сударь, не буду.

Сдержав слово Филозофову Павел Петрович: на другой день ранехонько уехал.

За несколько дней до отбытия из Москвы, Павел Петрович соизволил повелеть сформировать в Пинске Чугуевский, регулярный, вербованный казачий татарский полк. Это было название полка, как гишпанскаго гранда; шефом полка назначил генерал-маиора Алексея Тимофеевича Тутолмина. Новоназначенный шеф прибыл в Пинск, где должно вербовать охотников и формировать полк за три дня до прибытия государя. Тутолмин явился к государю в Пинск.

Первое слово было царя Тутолмину: покажи мне полк твой.

Тутолмин остолбенел от веления царскаго и едва мог отвечать:

— Всемилостивейший государь, я только еще три дня, как приехал в Пинск.

За   медленное   сформирование   полка   Тутолмин   выключен   из службы.

А. М. Тургенев.

Разсказы А. М. Тургенева об императрице Екатерине II.

I.

В1788 году императрица осматривала водяное сообщение  по  пеке  Тверце  и   из Твери  прислала   курьера в Москву к графу Якову Александровичу Брюсу, главнокомандовавшему в столице, уведомить его ижителей, что она приедет на короткое время в древнюю столицу, но чтобы он никаких распоряжений для встречи ея не делал. — Но довольно было известия, что матушка-государыня желает осчастливить первопрестольный град, как все,  от перваго до последняго обывателя, зашевелились; дворянство составило почетный кортеж до 300 человек на конях, а купечество   по старине приготовило золотое блюдо, для поднесения хлеба и соли.

Надо сказать правду—улицы в городе была не довольно исправно содержаны, однако-же, без всякаго преувеличения, лучше были вымощены, какия видим и чувствуем ныне в прекрасном Петрополе. В один день улицы, по которым надлежало императрице проезжать, были покрыты на пол аршина песком, чтобы ея величеству было покойно шествовать. Войска тогда в Москве было очень мало, оно было в армии, — кровавая война была с Турцией в сильном разгаре. - Граф Яков Александрович Брюс — главнокомандующий, придумал собрать драгун со всех частей города, для сохранения тишины и спокойствия около Петровскаго дворца, куда государыня обыкновенно приезжала и который потому именовался "Подъезжим" дворцом. Отсюда уже на другой или третий день она обыкновенно изволила церемониально шествовать в город и прямо в кафедральный Успенский собор к литургии. Государыня часов в 6 по полудни приехала в Подъезжий Петровский дворец, окруженный можно сказать 300.000 народа, который с ранняго утра ожидал ее. — Это было в конце июня. — Погода стояла ясная, было очень жарко. — Чтоб удовлетворить желанию москвичей—видеть ее, государыня по приезде вышла на балкон и сидела до 9-ти часов вечера. - Тысячи народа вытесняли друг друга с обширнаго двора пред балконом. Полицейскаго люда нигде не было видно; спокойствие и чинность нигде не были нарушены. — Вдруг императрица увидела с балкона разъезжавшие патрули полицейских драгун.

—  Граф Яков Александрович — спросила она — что это за войско, разъезжающее среди народа?

—  Ваше величество — отвечал граф — в Москве теперь войск очень не много, так  я придумал составить бригаду, собрав из всех частей города полицейских драгун.

—  А на что вы сформировали эту бригаду?

—  Для соблюдения тишины и   спокойствия  и охранения высочайшей особы вашего величества.

—  Граф — сказала Екатерина — вы видите, как все здесь спокойно и тихо; могу ли я иметь   более благонадежную стражу,  чем в   верном мне  народе! — Среди  народа   царю русскому  некого бояться. Прикажите драгунам возвратиться в Москву  и отправлять по-прежнему службу в частях города. —Они там нужнее, нежели здесь. — Вы знаете нашу русскую пословицу, в семье не без урода, а в Москве теперь остались старый,  малый  да больной, которые не могли сюда придти повидаться со мною. — Да прикажите, граф, чтобы и около дворца часовых не было.

II.

На предпоследней почтовой станции (Солнечная гора), при перемене лошадей народ окружил карету императрицы. Сквозь толпу протолкался крестьянин, с седыми волосами и бородой, и сказал императрице.

— Много лет здравствовать тебе, матушка всемилостивейшая государыня; благодарю Господа, сподобил еще видеть тебя. — Как ты изволила ехать в Москву короноваться, я, матушка, был фалейтуром у твоей кареты.

Государыня вынула из сумки у дверец каретных два империала и подала крестьянину; крестьянин,. приняв империалы, спросил государыню.

—  А что же матушка  всемилостивейшая  государыня прикажешь с золотыми-то?

—  Как что? — возьми их себе.

—  Да за что же, всемилостивая государыня.

—  За то что ты меня любишь.

—  Нет, матушка,   всемилостивая государыня,   у тебя казны не достанет, коли всем будешь давать деньги за то, что  тебя любят; во всей Руси православной нет души, которая тебя не любит!

Государыня перекрестилась и отвечала крестьянину.

—  Возьми деньги себе, мне приятно то, что ты меня помнишь.

III.

На второй или на третий день, хорошо не помню, государыня шествовала из Петровскаго дворца церемониально в большой восьмистекольной карете, запряженной 8-ю белыми конями; впереди перед каретою ехало сто пятьдесят дворян на конях и столько же позади кареты. Государыня не любила скорой езды и всегда говорила: «скоро ездят от долгов, чтобы кредиторы не остановили, а мои финансы, благодарю Бога, хороши».

На Тверской, проехав Тверская ворота, я при матери моей смотрел въезд ея величества из дома, не помню уже кому принадлежавшего тогда, ныне на этом месте стоит огромный дом доктора Альбини. Крестьянин, лробравшийся как-то сквозь конвой и толпу народа, окружавшаго карету, вскочил на ступеньку у двери и подал государыне связку калачей. Она, милостиво приняв приношение, улыбнулась. В это время полициймейстер Толь хотел отогнать крестьянина, но в ту же минуту Екатерина дернула снурок и лейб-кучер, полковник Тучков, мгновенно остановил коней. Не знали мы, что государыня изволила сказать полициймейстеру Толю, но чрез две-три минуты увидели, что экипаж государыни тронулся и крестьянин стоял на ступеньке. Он доехал таким образом до Успенскаго собора, где ожидал ее величество, с крестом в руках, незабвенный оратор, митрополит Платон.

Выйдя из кареты Екатерина приказала крестьянину, поднесшему ей калачи и доехавшему с нею до собора, дать пятьсот рублей.

IV.

Когда было потребно издать узаконение на какой-либо предмет, пополнить существующее или изменить что-либо сообразно развитию в народе степени образования, или по стечению обстоятельств и времени, которое все под солнцем изменяет, Екатерина по секрету поручала разным  лицам, указав предмет, писать проекты, узаконения или постановления. Таковыя поручения делала она не одним секретарям кабинета; в ея время было много сенаторов зрелато ума и долговременной опытности, были обер-секретари в Сенате и вместе профессора в Академии Наук, были люди уклонившееся от двора, жившие на селе своем, о них думали, что они в опале, а она с ними вела переписку и в потребных случаях требовала их совета. Было дозволено не принять поручения, сознавшись в неведении предмета, о котором надлежало разсуждать. Когда проекты были написаны и ей представлены, тогда,  прочитав оные предварительно сама и не спешно, она созывала своих кабинет-министров, приказывала читать проекты и обсуждать их.

Каждый слушатель имел право возражать, опровергать изложенное в проекте, изъяснять свое мнение, предлагать изменение или по неудобствам вовсе остановить проект. Кабинет же члену Карабанову было поставлено в обязанность не только мнения всех разсуждавших опровергать, да и собственно мнения императрицы оспаривать и признавать их не полезными. Тонкая хитрость Екатерины заставляла обсуждать представленные ей проекты, уничтожала всякую стачку и обоюдное потворство кабинет  министров.  В продолжение обсуждения   каждый из сочинителей защищал свое предположение, и посредством неожиданнаго возражения объяснялось неудобство выполнения, или неблагонамеренное, неуместное утверждение закона. Вот почему в изданных Екатериною узаконениях и постановлениях нет болтуна, и в ея царствование не издавали указов о разуме закона. Каждый понимал изданный закон и, исполненный благодарностью, был готов выполнить его, ибо он благотворил ему.

V.

Екатерине II подавали каждый день две тетрадки почтовой бумаги, в которыя она собственноручно записывала, но что — того в царствование ея никто не знал, и по кончине ея никто ничего не узнал, потому что 1796 года ноября 7-го или 8-го числа — то есть на другой или на третий день ея кончины было повелено все написанныя рукою Екатерины тетрадки предать огню—и тетрадки были сожжены, как некогда сожигали жидов в Гишпании по велениям инквизиции! На первом листке тетради Екатерина надписывала: «Мое время», потом выставляла год, месяц и число; исписав все  листки тетрадки, обертывала ее бумагою, завязывала розоваго цвета тесьмой и концы тесьмы укрепляла печатью, чтобы нельзя было развязать тесьму и прочитать написаннаго. Несколько больших шкафов было наполнено упомянутыми тетрадками, но огонь все их пожрал!

В требнике, помнится, Петра Могилы написаны такие грехи, за содеяние коих назначена кара, но за сожжение бытописания кары не определено, потому вероятно, что не могли даже и предположить таковаго бешенства.

VI.

В жизни нашей все зависит от стечения обстоятельств, от случая, который люди называли и доныне называют счастием. В каком наряде оно щеголяет, этого, начиная с праотца Адама и по сей час, никто из смертных не видел и не будет знать, что такое счастие.

Семен Гаврилович Зорич, aventurico officier de fortune de fortuna — служил в гусарском полку, серб породою, лихой всадник на коне и лихой рубака: сабля с детства была его забавою, потом верным другом. Семен Гаврилович разладил с полковником полка, в котором состоял на службе; приехал в град св. Петра хлопотать в военной коллегии о переводе его в другой полк. Проживая в Петербурге, Семен Гаврилович проигрался в трактире что называется до-чиста. Не зная что делать и будет ли он есть тот день, встретился на улице с знакомым, ехавшим, в Царское Село. Знакомый пригласил его поехать с ним. Зорич согласился и тем охотнее, что знакомец сказал ему: мы там сытно отобедаем и хорошо выпьем у моего друга и приятеля гоф-фурьера двора ея величества.

Cие было в начале  дня. Екатерина жила в Царском Селе. Приехали в Царское Село, хорошо у гоф-фурьера пообедали и еще лучше того выпили. Знакомец Зорича и угощавший их гоф-фурьер разсудили за благо соснуть; они много уговаривали и Зорича прилечь, но он не последовал их приглашению и пошел погулять в дворцовый сад. У Зорича и без вина было в голове туманно и тяжело. Он не долго гулял. Поставленная в саду не далеко от дворца в тени ветвистой липы скамья приманила Зорича присесть, отдохнуть и  подумать в тиши о своем положении. У него гроша не было в кармане, а без гроша везде не хорошо, а во граде св. Петра просто камень на шею — да кидайся в Неву! Что в это время думал, что хотел предпринять Семен Гаврилович, он об этом во всю жизнь свою никому не сказал; но всем было тогда известно и по преданиям до нас дошло, что Семен Гаврилович, сидя на скамьи прислонясь к липе, заснул и заснул так крепко, что ни проходящие в аллее, ни лай остановившейся пред  ним собаки Семена Гавриловича не разбудили.—В это время проходила по аллее Екатерина одна, а сзади ея в значительной отдаленности,   следовал за ней ея камердинер Захар Константинович Зотов. Зорич, как пригожий мужчина и статнаго роста, обратил на себя внимание Екатерины. Государыня дала знак камердинеру приблизиться и приказала Зотову ожидать пробуждения прекраснаго гусара, когда же он проснется, пригласить его к ней на ужин. — Представьте ceбе удивление метр д'отеля, у котораго Зорич обедал, увидевшаго Семена Гавриловича за ужином с Екатериной! Что скажете?—случай или счастие!

Content

Записки А. М. Тургенева.

Предисловие Александра Сергеевича Сомова.

Записки Александра Михайловича Тургенева

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

XIII.

XIV.

XIV.

XV.

XVI.

XVII.

XVIII.

XIX.

XX.

XXI.

XXII.

XXIII.

XXIV.

ХХV.

XXVI.

XXVII.

XXVIII и XXIX.

XXX.

Дополнение к биографии А. М. Тургенева

Ермолафия

XXXI.

XXXII.

XXXIII.

XXXIV.

XXXV.

XXXVI.

XXXVII.

XXXVIII.

XXXIX.

XL.

XL

XLI.

XLII.

XLIII.

XLIV.

XLV.

XLVL.

XLVII.

XLVIII.

XLIX

L.

LI.

LII.

LIII.

92—100

LIV.—LV.—LVI—LVII.

LVIII.

LIX.

LX.

LXI

LXII.

LXIII.

LXIV.

LXV. 1796 — 1810.

LXVI. 1796—1801 г.

LXVII.

LXVIII. 1801-1825г.г.

LXIX.

LXX.

LXXI.

LXXII.

LXXIII.

LXXIX.

LXXX.

LXXXI.

LXXXII.

LXXXIII.

Разсказы А. М. Тургенева об императрице Екатерине II.

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.