Петрусь Бровка

Когда сливаются реки

I

Агата не может наглядеться на сына. Он спит на кровати, положив на ладонь щеку, но губы его время от времени шевелятся, словно он еще собирается что-то сказать. Алесь уснул во время разговора с матерью, а она до самого рассвета просидела у его изголовья. Первые лучи солнца пронизали цветное одеяло, которым было занавешено окно, наполнили хату розоватым сумраком. Светлые, белесые волосы Алеся отчетливей обозначились на подушке, а меж бровей стала заметней энергичная складка.

Агата вздохнула — видимо, немало разных забот волнуют Алеся. Она тихо поднялась, прошла по хате, с уваженьем и даже некоторой опаской поглядела на документы сына, лежавшие аккуратной стопкой на краю стола. Меж книжечками белели тщательно сложенные неизвестные ей бумаги. «По которой же из них приехал Алесь домой?» — рассуждала она. И, может быть, потому, что чудилась ей в этих бумагах особая сила, она даже не решилась прикоснуться к ним, а подняла с половика носки сына и, остановившись у окошка, стала чинить их. «По какой бы ни приехал, — думала она, — а и то большая радость, что уже дома».

Пять лет учился Алесь в Минске, в Политехническом институте. И вот теперь он — инженер. Думала, что не часто доведется ей видеть сына — свет велик, мало ли куда могут послать на работу! — а он вот приехал и останется в своем селе. Да еще и дело-то какое ему поручено — электростанцию строить!..

И с благодарностью вспомнила Агата старого учителя Якуба Гаманька, который несколько лет настойчиво убеждал колхозников, что жить без электричества в Долгом больше нельзя. Да и Захар Рудак, колхозный парторг, активно брался за электрификацию. «И как хорошо получилось, — думала Агата, — всего две недели прошло, как порешили строить, а вот уже и Алесь приехал, и не кем-нибудь, а начальником стройки».

Алесь заворочался на кровати, и Агата даже дыхание затаила, замерла, чтобы не разбудить сына. Видать, в дороге замаялся — нужно было из Минска добраться до Полоцка, а оттуда, получив назначение, — в свое село. Но, убедившись, что Алесь по-прежнему крепко спит, Агата успокоилась и принялась осматривать его одежду. Все, что принадлежало сыну, казалось ей особенно красивым, даже простая серая рубашка, которая висела на стуле.

«Красивый, весь в отца!» — защемило у нее сердце. Вспомнилось — не пожил Игнат как следует, не дали польские паны. Мечтал о собственном клочке земли, чтобы можно было хоть прокормиться, да где там, разве при Пилсудском бедный человек мог выбиться в люди? Так и не вылез Игнат из батраков, вынужден был работать на пана, так как на десятине песку, принадлежащей ему, брусков, может, наделаешь, а хлеба не нажнешь. Посветлело в тридцать девятом году. Советы землю дали, можно было становиться на ноги, если бы не Гитлер проклятый...

Агата даже вздрогнула. Вспомнила, как ушел Игнат в лес, к партизанам, и не вернулся. Помнит, как теперь, стоит он с винтовкой около озера Долгого, утешает и просит ее: «Береги детей, родная... детишек береги!» Так и не повидала его больше, перед самым освобождением погиб в окружении. Сосед Каспар Круминь из колхоза имени Яна Райниса показал потом Агате могилу, в которой лежит Игнат с друзьями... И опять покатились у нее слезы, как и тогда, когда стояла она над последним Игнатовым пристанищем в лесу. Она спохватилась, вытерла глаза концами платка и была рада, что никто не видел ее слез.

А на дворе солнце набирало силу. Уже не розоватый сумрак висел в хате, а полыхало зарево, заливая золотом стену над кроватью, в которой спал Алесь, преображая и оживляя все вокруг: по-праздничному выглядел стол, где лежали документы сына, заблестели, словно медные, ведра в углу и казалось, не шепотком, как до того, а все громче и радостнее повторяли часы-ходики: гость!.. гость!..

«Ну и гость! — радовалась Агата, глядя на сына. — Да какой там гость — самый дорогой хозяин!..» И гордость наполняла материнское сердце: «Даром что одинокая, а выучила. Теперь мы с Марфочкой не пропадем!» Агата с умилением поглядывала на лавку в углу, где, свернувшись в клубочек, спала маленькая дочка. Но нет такой радости человеческой, по которой бы не пробегали облака и тени. «Еще чего доброго возьмут и отберут хлопца! — начинала сомневаться Агата. — Ну как прицепится какая-нибудь девчина?.. Да нет, рано еще Алесю». И в то же время невольно начинала перебирать в памяти всех девчат в Долгом, придирчиво и подозрительно оценивать их. Нет, не сыскать здесь ровни для Алеся!..

За окном голосисто пропел молодой петух. Агата, спохватившись, что корова еще не выпущена в стадо, прихватила желтый, словно натертый воском, подойник и на цыпочках вышла во двор. А когда вернулась, сквозь открытые окна солнце уже заливало пол и стены, а в углу около умывальника слышался плеск воды и смех: это Марфочка поливала из большой кружки брату на руки, а тот, довольный, фыркал, потирая ладонями лицо.

— Что же ты так рано встал, сынок? — озабоченно спросила мать. — Еще немного поспал бы...

— Некогда спать, мама, — отозвался Алесь и, чувствуя себя бодрым и свежим, признался: — Выспался так, что больше некуда.

И поцеловал ее.

Это чуть ли не до слез разволновало Агату. Растерявшись на мгновение, она вдруг заспешила к печи, засуетилась, и Алесь услышал знакомую ему утреннюю перекличку мисок и сковородок, всегда вызывавшую нетерпеливое желание сытно позавтракать. Он сидел на лавке, за широким столом, застланным льняной скатертью, и смотрел, как мать пекла оладьи, а Марфочка готовила огурцы с укропом. С детства привычный и приятный аромат разлился по хате. Все это напомнило Алесю времена, когда еще был жив отец. Вот тут, за этим столом, сидел он. Алесь помнит его худощавую, стройную фигуру и пушистые черные усы, под которыми часто светилась улыбка. «Вон та кружка с двумя крепкими ручками, что стоит около ведра, не раз бывала в его руках», — вспоминает Алесь. И еще вспоминает он, как аппетитно опорожнял отец эту кружку с водой, вернувшись домой с работы, и как удовлетворенно проводил он после ладонью по усам. А теперь осталась только одинокая, в простой деревянной рамке, посеревшая от времени фотография, наводящая на размышления.

Мать, заметив задумчивость сына, окликнула его:

— Если бы ты знал, Алесь, сколько раз уже приходил к тебе Якуб Панасович...

— А разве он знает, что я должен приехать?

— Может, и не знает, не говорил об этом, но, видно, предчувствовал, вот как я...

— А что он, все такой же непоседливый, наш дядька Гаманек?

— Пожалуй, еще и хлопотливее стал, — охотно рассказывала мать, продолжая заниматься своим делом: то сбрасывала оладьи в миску, то наливала тесто на сковородку. — Не смотри, что ему за семьдесят, он свое и в школе сделает, и на колхозное поле заглянет, и на скрипке поиграет...

— Частенько, мама, я в Минске вспоминал Якуба Панасовича. Сидишь, бывало, над чертежом всю ночь, ничего не получается, руки опускаются. Так бы встал и бросил все!.. А припомнишь, как говорил Якуб Панасович: «Не вешай нос, не для того рос!» — и усмехнешься, вроде и сил прибавится. Сядешь и сделаешь... Но что ж это он сегодня не идет?!

— Забыла тебе сказать, сынок, — повернулась к нему Агата, — нынче ведь у нас праздник, и Якуб Панасович занят... Праздник песни! Вот уже второй год, как на Антоновом лугу около озера Долгого собираемся мы с соседями — литовцами и латышами.

— Мама, мамочка, и я пойду! — вскочила с лавки Марфочка. — Как там весело, Алесь! — И она горящими глазенками взглянула на брата.

— Что же, давайте завтракать... Мне тоже хочется там побывать. — И Алесь сел за стол на отцовское место.

Мать быстро сняла праздничную скатерть и, застлав край стола чистым широким полотенцем, поставила миску с оладьями, сковородку жареного сала, огурцы и крынку кислого молока. Они сели втроем, всей своей маленькой семьей, и никогда еще Алесю не казались такими вкусными оладьи, как сегодня. Уют отцовской хаты, солнечные нити на стене, спокойная синь озера, видневшегося за окном, тихие шорохи ветра в палисаднике — все это трогало и успокаивало душу. «Наконец я дома, и вся семья вместе...» Сознание ответственности за нее, сознание того, что он сидит в заветном углу, занимая место отца, придавало Алесю, помимо его воли, серьезность и уравновешенность. Но сегодняшний праздник песни выводил его из этого равновесия. Он спешил есть, боясь опоздать...

Алесь помнит, как в июльские дни сорок четвертого года по дороге на запад от села Долгого и от литовского и латышского сел Лукшты и Эглайне, расположенных около озера, убегали разбитые фашистские части. Немного времени прошло с той поры, как при советской власти свободно вздохнула эта земля. А людей около озера Долгого уже не узнать. Изменились даже привычки.

Отец рассказывал Алесю, да и сам он помнит, что прежде каждое село этот летний праздник справляло отдельно: долговцы на Ивана Купалу жгли огни и прыгали через них, лукштанцы на Йонинес[1] водили хороводы у костров на берегу и гадали на венках, эглайнцы в ночь Лиго[2] высоко поднимали бочки со смолою, поджигали их и при ярком свете всю ночь пили пиво, пели и танцевали.

А теперь все соседи в знак общей победы над фашистами решили собраться вместе. По-новому называются и села: Долгое — «Червоная зорька», Лукшты — «Пергале», Эглайне — колхоз имени Райниса. По-новому отмечают они летние праздники.

Алесь спешил, хотя подрумяненные, поджаренные оладьи были вкусны, — ему не терпелось поскорее попасть туда, на берег озера, где можно встретить тех, с кем вместе рос, учился, играл, тех, с кем теперь вместе придется работать. Он уже допивал чашку кислого молока, когда дверь в хате открылась и на пороге появилась широкоплечая, приземистая фигура Захара Рудака.

— Привет начальству! — весело произнес он, расправляя пышные усы.

Алесь несколько растерялся, хотел ответить и не успел — Захар Рудак крепко обнял его и встряхнул:

— А мы, брат, тебя так ждали, елки зеленые!.. Сегодня у нас коронный день — хорошо, что ты явился!

— Шутишь, Захар Семенович, — какой я начальник? Или, может быть, на это намекаешь? — И Алесь, вынув из кармана свое удостоверение, не без удовольствия протянул его Рудаку.

Тот быстро пробежал глазами бумагу и вернул ее.

— Ну и формалист же ты, товарищ Иванюта! Да мы тебя и без этой бумажки примем... Садись, браток, расскажу, что у нас делается.

Они сели за стол. Рудак вытащил из кармана желтой брезентовой куртки сверток бумажек.

— Видал? Строить еще не начали, а у меня тут уже целая походная канцелярия... Хорошо еще, что Гаманек помогает, а то пропал бы!

— А где Якуб Панасович? — не преминул спросить Алесь. — Я о нем соскучился.

— Видно, думает, что ты еще спишь, жалеет, не хочет тревожить своего ученика. А может, как всегда по воскресеньям, у озера с удочками сидит... Любит рыбку старик!.. Да мы его найдем, никуда он не денется. А ты письмо наше получил? — вдруг серьезно спросил Рудак.

— Еще месяц назад...

— Ну и как?

— Сделал, что просили. Правда не совсем, но имел в виду типовой проект, прикинул так, что мои расчеты не должны сильно отличаться от окончательной сметы.

Рудак повеселел и, тронув Алеся за плечо, сказал:

— Смотри, Алесь, сюда, — хоть мы и не инженеры, а кое-что тоже прикинули тут с Гаманьком...

И сразу став озабоченным, Захар Рудак начал излагать свои расчеты. В простой ученической тетради Алесь увидел ровные и мелкие, как мак, буквы, выведенные рукой Якуба Панасовича, и колонки аккуратных цифр. Алесю еще тогда, когда он был школьником, казалось, что ни у кого на свете нет лучшего почерка, чем у их учителя, он даже пытался подражать ему. Но сейчас перед ним были не тетрадки со школьными диктантами и примерами, а выкладки и расчеты.

— Я вижу, мне тут и делать нечего, — усмехнулся он. — Вы с Якубом Панасовичем сами все рассчитали.

— Ты, браток, зубы не скаль, мы тебя не даром учили и приезда твоего ожидали, — начал, обидевшись, собирать бумаги Рудак. — Но и нашу большевистскую помощь не отбрасывай. Кое-что смекаем.

— Вот уж не думал, что наш парторг такой обидчивый! — Алесь взял у Рудака тетрадь, стал внимательно знакомиться с цифрами.

Рудак работал бригадиром в колхозе недавно. Во время войны, когда он, раненый, лежал в одной из хат Долгого, приглянулась ему скромная девушка Катя. «Я обязательно к тебе вернусь, только бы война кончилась», — пообещал Рудак, целуя ее на прощание. И сразу же после войны Захар приехал в Долгое, хотя прежде жил и работал на рыбных промыслах около Мурманска. Маленькая Катя стала его женой и, как он называл ее, «золотой рыбкой». Рудак отпустил усы и работал в колхозе так усердно, что никто из долговцев не мог себе и представить, будто Захара когда-то не было среди них.

Алесь тоже уважал Захара Семеновича. Несмотря на довольно грузную фигуру, бригадир был расторопен и ухватист, с рассвета и до потемок никто не видел, чтобы он где-нибудь присел или чтобы его руки были без дела. Как хорошего, опытного коммуниста его несколько лет подряд выбирали парторгом.

Взглянув на парторга, Алесь заметил, с каким интересом ожидал тот приговора инженера.

—Что ж, можно только поблагодарить, — улыбнулся Алесь. — Соврал бы, если б сказал, что все тут правильно, но вот подсчеты камня, песка, леса и кирпича близки к истине. Думаю, что, если все у нас так возьмутся за дело, все пойдет хорошо.

— То-то! — усмехнулся Рудак.

За окном, словно пулемет, затрещал мотоцикл.

— Смотрите, Каспар Круминь на праздник поехал, — оповестила Агата, молча сидевшая у окна.

— Если поехал Каспар, так и нам собираться пора... У Круминя все идет по плану... Пойдем, Алесь! — пригласил Рудак.

Алесь кивнул в знак согласия и начал поправлять перед зеркалом воротник вышитой рубашки. Из зеленоватого стекла на него глядело молодое, загорелое, немного озабоченное лицо.

— И я с вами, — засуетилась Марфочка.

— Подожди, дочка... Мы с тобой еще поспеем, в самый час придем, — успокоила девочку Агата.

Алесь и Рудак молча шли по улице. «Быстро бежит время, и как много нового приносит оно», — думал Алесь. Когда окончилась война, он был еще мальчишкой, а теперь вот стал инженером и будет на своем озере строить гидроэлектростанцию. Это и радовало и тревожило: свои-то примут и поддержат, а как долговские, соседи — латыши и литовцы? Кто знает, как еще все сложится!.. Конечно, времена переменились, но старые, недоверчивые отношения запросто под печь не сунешь, за порог не выметешь... Твердые шаги и уверенная речь Рудака подбадривали Алеся: «С такими, как Рудак, не пропадешь... Они и войну ломали, и теперь жизнь за гриву держат...» Радовали перемены, которые произошли в Долгом за те два года, что он не был здесь: на пепелище вдовы Шавойчихи выросла новая пятистенка, над окнами Хатенчиковой избы поднялись акации, над многими домами в синеве неба вырисовывались антенны. Даже клен, маленький прутик, посаженный им в день прощания со школой, поднялся, возмужал и уже достал своим зеленым чубом до карниза.

— Растем, — с удовлетворением отметил он вслух. — Растем, а, Захар Семенович?

— Растем-то растем, да не совсем так, как надо, елки зеленые, — нахмурился Рудак. — Бывает, что и в бок выпираем и на сторону хилимся.

— Это ты о чем?

— А о том, что нет в колхозе нашем настоящего порядка. Это ж подумать только, какие богатства кругом — лес, земля такая... Приложи к ней руку, так она тебя сполна отблагодарит, — и Рудак указал на просторы, открывавшиеся за селом. — А луга какие, трава? Сено — шафран, настоящий шафран. Никакого чаю не нужно, заваривай и пей. А поля благодатные!

Рудак загорячился, брезентовые полы его куртки трепетали на ветру, словно крылья какой-то огромной птицы. Продолговатый, тонкий нос и маленькие, острые, глубоко посаженные глаза придавали ему такой вид, что казалось, еще минута, и Рудак взлетит вслед за своими словами.

— Ты только подумай, — время от времени хватая Алеся за рукав, говорил Рудак. — Такая выгода, а какие наши коровы на весну вышли? Как те раки ползали возле озера. Почему? Кормов не хватило. Силоса не заготовили. А ты посмотри, что у латышей, у Круминя делается! Коровы — как печи, луг продавливают. А гуси у нас где? Рыба где? Живем при озере, а плотичка — в ладонь добыча... — И Захар Рудак с болью посмотрел на озеро.

Алесь слушал парторга, смотрел на озеро; оно лежало перед ним таким же, каким он помнил его с детства. Едва виднелся противоположный берег с синей каемкой соснового леса — там через камыши и осоку протискивалась в озеро маленькая речушка Мускувица. Вправо и влево, насколько хватал глаз, бежали и вскидывались серебристые волны, а тут, у Долгого, где озеро кончалось, стояла серая, обомшелая мельница. С глухим шумом падала темноватая вода.

— Ну, а в чем же дело? — оторвавшись от своих дум, спросил Рудака Алесь.

— Тут, брат, причин много. Поживешь — увидишь! Э, да что там! — ожесточенно рубанул рукой по воздуху Рудак и тут же перевел разговор. — Смотри, вон, наверное, Якуб Панасович сидит.

Алесь посмотрел на берег, где стояла старая, разлапистая верба, и радостью затеплилось его сердце. Любимое местечко, где таскал он когда-то окуней, не пустовало — настороженно согнутая фигура в сером пиджаке неподвижно сидела над тремя воткнутыми в землю удочками. По рыжей, некогда зеленой шляпе и по тому, как из-за плеча вился сизоватый дымок табака, Алесь узнал Якуба Панасовича. Рудак замедлил шаг и, подавая Алесю знаки, попытался подойти незамеченным к старому учителю. Но Алесь не удержался и окликнул:

— Добрый день, Якуб Панасович!

— А? Что? — привстал от неожиданности Якуб Панасович и, заметив подходивших, рассмеялся. — Напугали вы меня... А ты откуда взялся? — Он по-отцовски обнял и поцеловал Алеся.

— Не знаете разве?

— Знаю, слыхал, но пока что от других.

— Под ваше руководство опять приехал, Якуб Панасович.

— Ну, эти шутки ты брось, из-под моего руководства ты вышел давно. Стало быть, строить будем?

— Строить! — твердо и уверенно ответил Алесь.

— Вот это дело!.. Да вы садитесь, а то рыбу мне перепугаете. Сами видите: рыбка в реке, а не в руке!

— Ну уж вы не прибедняйтесь, — сказал Алесь и присел с Рудаком вслед за Якубом Панасовичем, а тот снова уставился на свои удочки. Поплавок на одной из них начал выписывать мелкие точки и тире, словно оттуда, из глубины, что-то передавалось по азбуке Морзе. Якуб Панасович настороженно следил за поплавком, бросая короткие, отрывистые фразы:

— Кончил, значит...

— Как видите, Якуб Панасович.

— Будешь, значит, строить... да?

— Если помогать будете!

— Постой, постой, — сразу оживившись, старый учитель подсек и вытащил небольшого окунька. Дрожащими руками высвободил из проколотой губы рыбки крючок, захватив добычу в сложенные ладони, присмотрелся. Окунек трепыхался в руках Якуба Панасовича, и он осторожно пустил его в ведро с водою, потом посадил на крючок свежего червяка, поплевал на него и забросил на счастье.

От шоссе, со стороны Антонова луга, донесся гул. Слышно было, как просигналила грузовая машина, протрещали мотоциклы. Тарахтели по мосту колеса телег.

— А не пора ли и нам, Якуб Панасович? — напомнил Рудак, до этого молча наблюдавший за встречей учителя и ученика.

Старик, прищурив глаза, поглядел на Рудака и стал собирать удочки.

— Ничего не попишешь, надо идти... А жаль! Доброе у нас озеро, Алесь!.. Вон сколько хат сбежалось к нему со всех сторон — будто водички попить захотели... Что это разболтался я? — спохватился Гаманек. — Давняя привычка. — И, положив удочки на плечо, начал подниматься на высокий берег.

Несмотря на свои годы, Якуб Панасович выглядел бодро. Он быстро шагал по прибрежному песку, и Алесю, видевшему сбоку его обветренное лицо и седые волосы, казалось, что учитель нисколько не изменился. Гаманек всю жизнь казался ему таким. Он знал в селе всех, все знали его, и жизнь людей была его жизнью, их думы и заботы — его думами и заботами. Вот и теперь, едва они отошли от берега, учитель опять вернулся к своим мыслям:

— Значит, начинаем?

— Я как пионер: всегда готов! — улыбнулся Алесь, хотя на душе у него было далеко не так спокойно, как хотелось бы.

Уже были видны идущие к озеру со всех сторон люди. Цветные платки женщин и девушек плыли над толпой, придавая ей нарядный и праздничный вид.

— Это хорошо, что ты уверен в себе, сынок! — похвалил его Якуб Панасович. — Вон, гляди, идут люди... Думаешь, только попеть, потанцевать, голос да удаль свою показать? Нет, сынок, они думают больше о главном, — чтобы руки свои к делу приложить. Стройку начинаем большую, нелегкую.

За разговором они не заметили, как на резвом буланом жеребце, запряженном в красноватую линейку, к ним подкатил председатель колхоза Антон Самусевич. Тучный, мешковатый, он сидел, неловко растопырив ноги, и говорил лениво, будто каждое слово покупал по немалой цене, а отдавать приходится даром:

— И ты, товарищ Иванюта, приехал?.. Добро... Значит, скоро будете?.. А может, ты, товарищ Рудак, со мной?..

В глазах Захара Рудака едва приметно мелькнула искорка недовольства, но он сдержал себя; решив, что ему и в самом деле пора быть на месте, неторопливо взобрался на линейку.

— Не заставляйте и вы ждать! — крикнул он Якубу Панасовичу и Алесю.

Когда линейка укатила, старый учитель заговорил о том, что его беспокоило:

— Да... Все ж таки нету в нашем хозяйстве толку... Не умеем взять всего, что в руки дается! Вот этот Антон Самусевич на каждом шагу колхозникам кричит: «Кто из вас без хлеба сидит? Никто! А запамятовали, что при панах было? То-то!» Вот думай: оно и правильно и неправильно. Правда, что никто не голодает, но и в закромах не густо. На собраниях Самусевич распинается: «Я вам по полтора килограмма дал!» Не смотри, что он вроде мешка с картошкой, хвастаться и где надо поднажать умеет... Ну, верно, дал по полтора килограмма. А больше разве нельзя было? Как будто верно говорит Самусевич: хлеб, мол, наше богатство, как будто правильно действует — с поля не вылазит. Ну, а вперед он не глядит, плана у него нет, и больше всего боится, как бы чего не случилось... Вот, например, станция — ты думаешь, он вправду хочет, чтобы она строилась? Если и станет что-нибудь об этом мямлить, ты ему не верь... Ты лучше послушай, что будет говорить кладовщик Барковский, это как раз то самое, что Антон Самусевич думает.

— Я не понимаю одного, зачем тогда вы его держите? Почему молчит Рудак?

— И Рудак не молчит, и я не молчу, Алесь. Но прижать к стенке Самусевича не так-то просто, многим колхозникам он по душе пришелся. Некоторые из них рассуждают так: меньше скотины и птицы в колхозе, больше хлеба самим достанется...

Первое утро находился Алесь в селе, а жизнь, такая привлекательная, почти идиллическая внешне, уже начинала обнажать перед ним свои рытвины и ухабы.

Занятый этими мыслями, он не заметил, как очутился на школьном дворе. Открыв калитку, почувствовал что-то давно знакомое. Запах густых кустов мяты и крыжовника, окаймлявших забор, напомнил ему те дни, когда он здесь учился. Большой, заросший травой двор с физкультурной площадкой, на которой виднелась гимнастическая лестница и свисали с перекладин шесты, встретили его как знакомого. Нерушимая тишина стояла в сосновых стенах школы, завешанных географическими картами. Алесь вспомнил, как гудел этот класс во время перерывов, напоминая собой разрушенный улей.

— Это ты уже вернулся, Якуб? — донесся голос со двора, и Алесь узнал Веру Петровну, жену Гаманька.

— И не один, а с Алесем Иванютой! — с гордостью указал на своего ученика Якуб Панасович. — Инженер, не кто-нибудь!

— Может быть, позавтракаете?

— Не до еды теперь.

— Ну хоть кваску выпейте! — настаивала Вера Петровна.

— Это можно! — согласился Якуб Панасович, и с удовольствием он выпил кружку хлебного квасу и угостил Алеся.

— Так ты не задерживайся долго, — напомнила Вера Петровна, когда Гаманек с Алесем уже вышли за калитку.

— А это как придется, — усмехнулся Якуб Панасович. — Как дела наши пойдут! — И Алесь увидел перед собой все того же вечно озабоченного, энергичного учителя. Видимо, и Вера Петровна давно привыкла к непоседливости своего мужа.

Уже немало народу собралось на лугу, но люди все продолжали прибывать. На шоссе взбегали две песчаные дорожки. И хотя шли они с разных сторон, словно две русые косы, заплетенные у озера, но сходились вместе около села Долгого. Одна из них шла из Эглайне, другая — с хуторов Лукшты, и на обеих слышался говор и смех. А в праздничный шум, словно пытаясь разбить его единообразие, врывался звон костела, стоявшего на пригорке возле Лукштов.

«Должно быть, еще старый ксендз там хозяйствует», — подумал Алесь, невольно поворачиваясь в сторону хуторов.

— Блямкает и блямкает, — словно угадав мысли ученика, заметил Якуб Панасович. — Заманивает...

— И много таких, что отзываются?

— К сожалению, много. И особенно в Лукштах. Хутора способствуют этому... Много еще у нас темноты, Алесь! — И старик, вздохнув, начал набивать свою трубку.

Внезапно на дорожке появилась грузовая машина и резко, до песка срезая дернину, затормозила и остановилась. Машина была полна девчат, которые старались перепеть и перекричать одна другую. От их платьев, украшенных разноцветными лентами, рябило в глазах. На головах у многих возвышались отделанные золотом и серебром кепуреле[3]. Это ехала на праздник песни молодежь из колхоза «Пергале».

Из кабины выскочил Йонас Нерута, приятель Алеся с детства.

Прежде чем поздороваться с другом, он громко крикнул девушкам:

— Эй вы, тихо!

Девчата сразу примолкли, Йонас подошел к Алесю и Гаманьку, поглаживая свой непокорный черный чуб.

— Свейки[4], товарищ Алесь! Свейки, дядька Гаманек! — уважительно пожимая руки, говорил Йонас. — И вы к нам приехали, товарищ Алесь? Надолго?

— Насовсем, Йонас! — И Алесь крепко обнял его за плечи.

— Начальником строительства к нам назначен! — не без гордости пояснил Гаманек.

— Здорово! О, герай![5] — радовался Йонас. — Меня к себе возьмешь? — всерьез спросил он.

— Не только возьму, дружище, а еще и просить буду.

— Ачу, ачу[6], товарищ Алесь! Спасибо за память... А у меня, видишь, какое хозяйство? — показал Йонас на кузов машины, где, притихнув на минуту, уже снова расщебетались девчата.

Алесь заметил, что многие из них с интересом поглядывали на него и, заинтригованные, невольно бросали укоризненные взгляды на суетящихся подруг, словно желая утихомирить их: «Да тише вы, не видите, что ли!..» Девчата все были в старинных вышитых уборах, и с непривычки трудно было отличить одну от другой. Внимание Алеся привлекла одна из них, которая стояла отдельно, опершись на кабину, и словно ожидала, чем все это кончится. Она была невысокого роста, тоненькая, стройная, белолицая и черноглазая. Девушка молчала, словно задумавшись. Зеленое платье, вышитое красными елочками и крестиками, плотно облегало ее стан. Две черные косы свисали за спину.

— Целый воз красавиц, — засмеялся Йонас. — Может, поедем вместе?

— Вы, молодые, как хотите, а я по-стариковски, пешочком, — отказался Якуб Панасович.

— Я тоже, — присоединился к нему Алесь, хотя был не прочь поехать с девчатами.

Йонас вскочил в кабину, и вскоре машина, увозя песни и девичий гомон, скрылась за молодыми соснами.

На лугу было многолюдно. Почему называлось Антоновым лугом это место, вовсе не похожее на луг, никто не знал. Это был довольно высокий, поросший вереском и мелкими сосенками холм около озера Долгого. Теперь на этом взгорье, с трех сторон закрытом лесом и открытом с одной, со стороны озера, стояло несколько машин и множество распряженных телег и колымажек, поднявших кверху связанные оглобли.

— Гляди, Алесь, — показал Гаманек, — ты ведь еще не бывал на нашем совместном празднике...

Алесь видел, что старый учитель гордится этим огромным сборищем людей и тем, что этот некогда совсем глухой уголок возле озера стал теперь таким шумным, как городская площадь. В конце поляны из-под брезентовых козырьков выглядывали два ларька, чуть поодаль от них стояла и лавка на резиновых колесах. Плакаты и объявления были написаны на трех языках — на белорусском, литовском и латышском. В глубине сосняка виднелись дощатые подмостки, которые должны были служить сценой, и ровные ряды скамеек, прибитых прямо к сосновым пенькам. Некоторые места были уже заняты, но люди пока что толпились на краю поляны. Здесь стоял большой, на двух побеленных фанерных листах, плакат в стихах:

Электростанция — это сила!

Во-первых, ненадобно керосина,

Щелкнул штепселем — и гори

Лампа-«молния» до зари!

Во-вторых, в хату пойдут провода,

За проводами — в краны вода.

В третьих, станция — это мотор,

Будет молоть, поработает и на скотный двор...

Все на стройку, девчата! При электрическом свете

Красота заметнее!

— Это что же за поэт у вас объявился? — усмехнулся Алесь. — Уж не Ярошка ли?

— Должно быть... Раз про девчат и красоту — кому же больше? — ответил Якуб Панасович. — Стихи вычитал где-нибудь, а концовку — сам придумал... Мещанство!

— Что вы, Якуб Панасович! — не согласился Алесь. — Шутка при большом деле — вещь хорошая. Я только удивляюсь, откуда у Ярошки такая прыть...

— Ну, прыти у него хватает... У него на каждый день своя выдумка.

Возле плаката останавливались люди, читали, щелкали языками, посмеивались. Посасывая трубку, пожилой колхозник, с белыми, как льняная куделя, бровями, ораторствовал:

— Главное — что дрова будет пилить! Мы со старухой как возьмемся за пилу — так и ссора: то быстро тяну, то медленно, то налегаю, то поверху пускаю... Не столько чурки, сколько друг друга пилим!

— А может, брешут, — выразила сомнение женщина в цветастом платке. — Может, оно и не будет пилить?..

— Будет! Заставим!..

— Вот если бы электричество пиво делало! — засмеялся слегка подгулявший парень.

— Кому что, а свинье месиво, — отозвалась женщина.

Этот самодельный плакат задевал каждого по-своему, мимо него нельзя было пройти равнодушно, и это значило, что авторы его рассчитали правильно. На селе уже переставали замечать примелькавшиеся плакаты, в которых нет ни живых фактов, ни свежего слова... Неожиданно в сосняке возникла и поплыла над головами песня. На лесной дорожке показалась группа эглайненских девчат, они шли медленно, в разноцветных длинных платьях, подпоясанных самоткаными поясками. Позади шли парни, высокие, загорелые, неторопливые. На поляне песня закончилась последним взлетом:

Кур ту тэцы, кур ту тэцы, гайлыты ману,

Но рытыня агрума?..[7]

— Весело будет! — радостно сказал Гаманек. — Вон молодежи подвалило сколько...

Алесь поискал глазами девушку в зеленом платье. Где же она?.. Но слова плаката снова вернули его к тревожным думам о стройке. Он был уверен в своих знаниях, но впервые брался за самостоятельную работу. Сумеет ли он ее организовать? Хватит ли у него выдержки, характера, умения преодолеть технические трудности и сложность людских отношений?

— А вот и они! — послышался веселый голос Захара Рудака.

В молодом березничке, на траве, кому как удобнее, расположились мужчины. Были тут Якуб Панасович и Алесь. Подошли еще два председателя колхозов — литовского и латышского — Юозас Мешкялис и Каспар Круминь. Алесь и Гаманек устроились в сторонке. Вид у председателей был праздничный, но, как водится, заговорили они о делах. Одно поразило Алеся — в разговорах и шутках соседей он не слышал ни слова об электростанции, о которой, по его мнению, только и должны были говорить председатели. Споры шли о другом.

— Дай ты мне твою землю, — говорил Антону Самусевичу худощавый и подвижный Юозас Мешкялис, — так я уж буду знать, сколько мне скотины держать...

— Так ведь у тебя лугов больше, — спокойно возражал Самусевич.

— А земля у кого лучше, а?

— Хорошо в чужом кармане денежки считать... А их, может, не так и много!..

— Земля у нас тяжелая, пока подымешь — гашник порвешь...

— Завязывай покрепче! — усмехнулся Каспар Круминь и, полистав свою засаленную записную книжечку, добавил: — Скота, правда, у нас больше, а хлеба и льна у вас...

— У нас стадо только для погляда, коровы есть, а молока нету! — съязвил Рудак. — Хвосты, да и те грязные...

— Сколько можем продержать, столько и есть, — басовито, словно овод, прогудел Самусевич.

— Неправда! — вскочил с места Якуб Панасович. — В колхозе Райниса сколько лугов? Столько же, что и у нас. А коров сколько? И какие коровы?!

— Так ведь у них луга лучше, — тянул свое Самусевич.

— А ты свои луга не запускай, добивайся, чтобы трава хорошо росла.

— Да разве я против?

—Нет, не против и не за...

Самусевич нахмурился и обидчиво замолчал, считая, что его достоинства, как хозяина, унижаются перед соседями. Всем стало неловко оттого, что вместо дружеской беседы завязалась перебранка.

— Раскричались, а о празднике и позабыли, — вышел из положения Гаманек. — А я вам, председатели, начальника строительства привел, товарища Иванюту. Вот, знакомьтесь.

Алесь обменялся рукопожатиями с Каспаром Круминем и Юозасом Мешкялисом.

— Кому же открывать собрание? — спросил Самусевич не без тайной мысли, что эту честь предложат ему.

Каспар Круминь, подумав, сказал:

— Самый старший среди нас, пусть только он не кривит душой, Якуб Панасович. Если не считать товарища Лайзана, который тоже здесь. Но так как Якуб Панасович у нас самый старый коммунист, пусть он и начинает.

И хотя старый учитель пытался отнекиваться, пришлось ему первому взбираться на дощатый помост. Худой, в сером пиджачке, он поднял руку и пригласил всех занимать места. Справа и слева от себя он посадил председателей колхозов и Алеся. Когда на скамейках все места были заняты и толпа окружила помост, он начал:

— Вот что, родные. Сегодня, по заведенному обычаю, празднуем мы праздник песни. Споем и потанцуем, да и почему бы нам не повеселиться? Десятый год как прогнали фашистов и живем в большой советской семье... И споем и потанцуем — имеем мы на это право. Поработали мы неплохо, и впереди у нас много дел, а добрая работа душу радует. Правильно я говорю?

Якуб Панасович говорил просто, сердечно, и слушали его с вниманием. Только увидев человека, сидевшего на отшибе под березкой, — к нему не сразу пригляделся учитель, — сбился оратор. «Зачем этот пришел сюда?» — подумал он.

Под березкой сидел Каетан Гумовский.

Хозяйствовал он на одиноком хуторе в лесу и очень редко выходил оттуда. Он сторонился людей после того, как отобрали у него землю. Жил Гумовский на хуторе со своей старухой и двумя детьми — красавицей дочкой Аделей и придурковатым сыном Винцентом. И сейчас на сборище сидел он особняком от всех, прибеднившийся, тихий, и только глаза его из-под густых бровей, темные и неулыбчивые, внимательно осматривали сидевших на сцене.

Гаманек продолжал речь, стараясь не глядеть в сторону Гумовского, и считал его появление здесь худой приметой. Старый коммунист, давний безбожник, Якуб Гаманек был не лишен одной смешной слабости — он верил в некоторые предзнаменования. Стоило черной кошке перебежать дорогу, когда он шел на рыбалку, или попасться навстречу женщине с пустыми ведрами, и он тихонько побранивался и огорчался, считая, что клева теперь не будет. Когда улов был все-таки хорош, он забывал об этом, а если плох, вздыхал: «Так я и знал!» Гумовский, которого он заметил в стороне, был для него вроде черной кошки, перебегающей дорогу... Тем не менее Якуб Панасович продолжал свою речь и, конечно, не забыл сказать о том, что скоро начнется строительство станции и надо будет не ударить лицом в грязь.

— Чтобы спинам нашим легче было! — поддержал его взволнованный женский голос из толпы. Вероятно, обладательница его прочла Ярошкин плакат, а может быть, была и на том собрании, когда принимали решение о стройке: там обо всем рассказывали подробно.

— Так станция спины ваши чесать не будет! — сострил кто-то из мужчин под общий смех.

— Чесальщиков на свои спины мы найдем! — не растерялась женщина. — Пусть только руки высвободит...

— А сколько эта станция будет стоить, если не секрет? — послышался из задних рядов хрипловатый голос кладовщика Барковского.

— Ну, ты никогда не спросишь без подковырки, — буркнул недовольно Гаманек. — Вот тут у нас сидит инженер Алесь Иванюта, он вам сейчас скажет...

Алесь побледнел от неожиданности — он не собирался выступать, но делать нечего — вышел к трибуне. Впервые видел он перед собой столько лиц и внимательных глаз. К тому же он помнил, что где-то здесь, в толпе, стоят и мать, и Марфочка, и та, в зеленом платье. Речь его поэтому получилась отрывистой и уснащенной цифрами, значения которых многие не поняли. Несколько раз упомянул он слово «миллион», и, когда сел, из толпы послышался выкрик:

— А где у нас эти миллионы?

— Миллионщики!.. Штаны латаные! — засмеялся Барковский.

— Ну вы, тихо! — поднявшись, гукнул на своих развеселившихся колхозников Самусевич. — Вопрос решен, так нечего толочь воду в ступе...

— Да я что? — струсил Барковский. — Шучу...

— Шути, да с толком!..

Этими репликами разговор о станции кончился. На дощатый помост выскочил Павлюк Ярошка из «Червоной зорьки», и все добродушно засмеялись. Потому, вероятно, что давно знали веселую Ярошкину натуру, а может быть, и потому, что сегодня он выглядел необычно: на шее его шевелил ушками галстук-бабочка, а из кармашка пиджака торчал белый уголок платка, словно у настоящего артиста.

— Прошу внимания!.. Минуточку! — утихомиривал людей Ярошка, и веселый гул постепенно замолк.

Алесь сел около Йонаса Неруты, а рядом с ним — мать и Марфочка, которым почтительно уступили место. По глазам матери, светившимся особенно ласково, Алесь почувствовал, что она гордится им, — всем своим видом она как бы хотела сказать: «Глядите, люди, какой у меня сын!»

Павлюк Ярошка объявил первый номер программы, и на сцене выстроился объединенный хор, в котором перемешалась молодежь всех трех колхозов. Алесь присматривался к участникам хора, одетым в национальные костюмы, и многих узнавал. Заметил он и несколько девчат из колхоза «Пергале», которых встретил на дороге, но среди них не оказалось девушки в зеленом платье. Его удивило, когда он обнаружил ее неподалеку от себя, сидевшую среди пожилых пергалевцев. Девушка грустно смотрела на сцену.

— Йонас, что это вон та ваша девушка, в зеленом платье, не поет вместе со всеми? — спросил он.

— А-а!.. Это Анежка Пашкевичюте, — довольно равнодушно отозвался Йонас. — Она, брат, петь тут не будет, ей нельзя.

— Почему нельзя?

— Вот если бы в костеле да с молитвенником в руках — тогда она запела бы.

— Такая молодая, — пожалел Алесь.

— Молодая, а в костел бегать — ретивая. Вся семья наших Пашкевичусов такая. Пан клебонас[8] для них самый главный человек на свете. Видишь сухаря, что сидит рядом с ней?.. Это Пранас Паречкус, ее дядька, в нашем колхозе сторожем работает... Так он, брат, целую ночь между хуторами бродит и всё свои молитвы тянет.

— Жаль девушки! — сказал Алесь, еще раз окинув взглядом Анежку, и удивился, почувствовав, что ее грусть трогает и волнует его. «А впрочем, ты приехал сюда работать, а не пялить глаза на богомольных красоток! — тут же осудил он себя. — Что скажут о начальнике стройки, который стреляет глазами по первой встречной?»

Хор исполнял латышские, литовские и белорусские песни. Все они горячо принимались слушателями. Ничего удивительного в этом не было — каждый из певцов и гостей, если даже и не знал хорошо языка соседей, слышал эти песни с малолетства. Потом на сцену вышла светловолосая девушка из колхоза «Пергале», и Алесь заметил, что Йонас беспокойно задвигался на месте. Она запела песню о любви, и губы Йонаса зашевелились — он повторял за девушкой:

От твоего взгляда

Сердечко заныло.

Пускай видят люди,

Что я полюбила!..

— Это кто такая? — спросил Алесь.

— Это... Это моя! — покраснел Йонас.

— Как твоя?

— Нет, пока еще не моя... Это Зосите, дочка нашего садовника...

Затем на сцене появился Ян Лайзан. Перед ним поставили цимбалы. Высокий, с седыми волосами, подстриженными в кружок, он поклонился людям и заговорил прерывающимся от волнения голосом:

— Восемьдесят лет прожил я тут, около озера Долгого... Много повидал на своем веку, но такого, как сейчас, еще не видел. Немало я пел дойн, которые сложил наш народ, а вот сегодня я сложил дойну сам и спою вам ее. Простите, люди добрые, если что не так будет...

Он сел на стул и ударил по струнам.

Далеко с Долгого несутся вести — им сердце радо;

Три сына выросли, три статных парня, три славных брата.

Пусть непогода им грозится издали, пусть ходят тучи,

Не поколебать их, ничто не сломит их — они могучи!

Землею родимой их сила вспоена, душа согрета.

Спасибо ж, матушка, земля родная, тебе за это!..

И дрогнуло все вокруг от аплодисментов Яну Лайзану за хорошую песню. Девушки выбежали на сцену и надели старику на голову венок из полевых цветов.

Время шло. Солнце уже низко склонилось к долговскому лесу. Вот оно коснулось острых сосновых вершин. Длинные тени деревьев вытянулись по Антонову лугу. После концерта молодежь разбилась по группам, и в разных местах поляны заиграли гармошки, скрипки и цимбалы. Зазвенели бубенчики, глухо ухнули бубны. Уже несколько пар кружились в вальсе. Мелькали вышитые кофточки долговских девушек: словно разноцветные маки, покачивались и плыли в кепуреле головы пергалевских, шелестели длинные узорчатые платья райнисовских красавиц и, словно крылья бабочек, летели за ними широкие синие, зеленые, желтые и красные концы поясов и лент.

Людно было и около ларьков. Алесю хотелось побродить в толпе, но ему неудобно было отойти от Якуба Панасовича и Захара Рудака, которые все еще толковали о том, как лучше наладить работы на стройке. И только когда к нему подошла мать и спросила, пойдет ли он с ней домой, Якуб Панасович спохватился:

— Извини, Алесь, нас, стариков. Совсем забыли мы, что ты молодой... Может, тебе потанцевать хочется?..

Алесь распрощался с ними, но домой не пошел.

Сумерки наплывали из леса к озеру Долгому и Антонову лугу. На пригорке ярко вспыхнула бочка со смолой, подожженная эглайненскими хлопцами, и все вокруг осветилось. Потом загорелась вторая, третья... И хотя толпа между кострами задвигалась оживленнее и зашумела еще громче, старики начали разъезжаться и расходиться. Алесь встретил Йонаса, тот познакомил его с Зосите. Это была девушка бойкая и смешливая, которая, кажется, не способна ни о чем горевать. Зато когда он еще раз увидел Анежку Пашкевичюте, она еще больше удивила его печальной задумчивостью, особенно заметной на фоне общего веселья при свете смоляных костров. Заметив, что Анежка взбирается в телегу Пранаса Паречкуса, Алесь спросил у Зосите:

— Почему она так рано?

— Да это ее дядька спешит, домой ее гонит. Боится, как бы дурного духа тут не набралась! — засмеялась Зосите. Но в тоне ее прозвучало сочувствие. — Славная она у нас, но запуганная, без отца и Паречкуса боится шагу ступить...

Когда Анежка с Паречкусом проезжали мимо, Алесю почудилось, что, прощаясь с подругами, она дольше других задержала взгляд на нем.

Зосите предложила Алесю пойти потанцевать, но он отказался. Через несколько минут она уже весело кружилась с Йонасом в толпе молодежи.

Алесю захотелось побыть одному. Полузаросшей стежкой пошел он к озеру. Месяц, выплывший над лесом, старался, но не мог пересилить огней, пылавших вокруг. И только когда Алесь отошел подальше, он заметил, как в лучах месяца поблескивает на траве свежая роса. И ему снова вспомнилась Анежка Пашкевичюте. «Интересная девушка!» — решил он, с удивлением отметив, что она не выходит у него из головы.

II

Столярная мастерская в колхозе имени Райниса стояла на краю леса у озера. Это был крытый дранкой сарай, который одним концом нависал над обрывистым берегом, а противоположным упирался в густой ельник. Никаких других строений поблизости не было, только вдалеке виднелся каменный дом бывшего пана Алоиза Вайвода — теперь правление колхоза. Ян Лайзан любил место, где стояла столярная мастерская. Не меньше любил он и свою мастерскую. Он проработал здесь больше тридцати лет: орудовал фуганком и рубанком, пилой и топором. Почти все эти годы его можно было видеть за верстаком, в потемнелых, закопченных сосновых стенах сарая. И смоляные сучки в бревнах, словно черные зрачки, всматривались в него. Одни, казалось Яну Лайзану, смотрели приветливо и дружески, но были и такие, острые и скошенные, что напоминали хитрые и злые глаза самого пана Алоиза Вайвода. А когда стихали визг пилы и стук топора и Ян Лайзан садился отдохнуть на дубовую колоду, до слуха его доносились другие звуки и голоса: с одной стороны, будто рассказывая что-то по секрету, шептались ветки ельника, с другой — рокотали и всхлипывали под ветром волны, точно жалуясь на свою беспокойную судьбу. Часто присоединялся к ним мысленно и сам Ян Лайзан. Пожаловаться ему было на что.

В столярную мастерскую Алоиза Вайвода он пришел давно, еще перед революцией. До этого работал на кирпичном заводе в Риге вместе с нынешним соседом из Долгого Якубом Гаманьком. Жить было тогда трудно. На свои заработки они едва могли прокормиться, а чтобы помочь родным — об этом не приходилось и думать. Беднота в поселке на окраине за Илгециелсом была такая, что страшно смотреть: среди старых, покосившихся бараков с окнами, заткнутыми тряпьем, бродили иссохшие мужчины и обтрепанные женщины, на вонючих дворах копались в мусоре детишки со втянутыми от худобы или распухшими от рахита животами. Сюда собирались все, кто не мог пристроиться в другом месте, — латышская беднота, мужики-отходники с Витебщины, безземельные литовцы из околиц Шауляя и голота из-под Великих Лук. Горевали вместе, а помочь друг другу не могли.

Учителя Гаманька выгнали из долговской школы за то, что он советовал мужикам отстаивать свои права и помогал им судиться с паном. У местных властей Гаманек числился «социалистом». С «волчьим билетом» учителю оставалось только идти на черную работу. Так и оказался Якуб Гаманек на кирпичном заводе в Риге, где он и подружился с Яном Лайзаном.

Ян Лайзан помнит, как к Якубу Гаманьку на окраину за Илгециелсом приходили товарищи из рижского порта, с которыми тот успел познакомиться. В свободные минуты они вели тихие беседы, договаривались держаться вместе и не склонять голов перед хозяевами.

Один день из жизни в этом поселке навсегда остался в памяти Яна Лайзана. С утра пришли Якубовы товарищи из рижского порта и подняли народ. Теперь Ян Лайзан знает, что это были большевики, а тогда помнит лишь, что они уговаривали поддержать всеобщую забастовку, начавшуюся в городе. И народ поддержал их. Люди шли нестройными толпами, с женами и детьми, и красное знамя на длинном древке плыло над их головами. А когда подходили к мосту через Даугаву, откуда-то вынырнул стражник и пытался остановить шествие. Лайзан видел, как Якуб Гаманек отшвырнул стражника, и приободрившиеся люди, миновав мост, приблизились к центру. Над головами шумело и покачивалось уже не одно знамя, а несколько, — казалось, что из самой земли поднимаются и множатся огненные языки.

А затем все закружилось, словно в темном омуте. На подходе к центральной площади налетели казаки, засвистели плети, тут и там засверкали сабли. Демонстрацию разогнали, а многих посадили за решетку. Попали туда и Ян Лайзан с Якубом Гаманьком. Взяли их одновременно с портовыми товарищами. А потом — год тюрьмы, и Яну Лайзану, как когда-то Гаманьку, выдали «волчий билет» в придачу.

И потащились они вдвоем из Риги к дому, хотя знали, что и там не найдут надежного пристанища. Но куда было деваться? У Якуба Гаманька был небольшой клочок земли около озера Долгого. А у Яна Лайзана не было и вовсе ничего. Только знал он, что родился около озера Долгого, а идти было не к кому.

Помнит Ян Лайзан, как пришли они к озеру и задумались... Пришли. А куда? И зачем? На берегах озера издали виднелись покосившиеся долговские хаты, которые сами как бы пытались схорониться в мелком сосняке. Якуб Гаманек, постояв недолго на берегу, молча пожал руку товарищу и пошел. Ян увидел, как на ресницах Гаманька появились слезы.

— Куда, Якуб? — только и спросил Лайзан.

— Свет велик, авось не пропаду...

Ян Лайзан потащился один по малоезженной дороге.

Он добрался до соседнего с его деревней имения и там только за харчи нанялся работать у Алоиза Вайвода. Мечтал, чтобы со временем вырваться отсюда, обзавестись куском своей земли, но ничего из этого не получилось. Алоиз Вайвод вначале принял Лайзана на службу за его здоровый вид — такой горы перевернет! — а потом держал его за золотые руки. Мог Ян сделать колеса, поправить колымажку, наладить сеялку, починить молотилку. Из его ловких, умелых рук выходили отличные стулья, столы, шкафы. Но заработок был так мал, что его никогда не хватало даже расплатиться с долгами. Так и не выбился Ян на самостоятельную дорогу. И в буржуазной Латвии не смог он найти выхода. Да и мог ли он получить землю, если сам пан его, Алоиз Вайвод, паутиной долгов оплетал крестьян, скупал их землю и присоединял к своим и без того огромным полям. Женился Ян Лайзан поздно. Расма, тихая и добрая женщина, была батрачкой Вайвода. Вздыхает Лайзан, вспоминая жену: не долго пожили они, умерла Расма от тяжелых родов. Мертвым родился и ребенок. И остался Лайзан один, живет бобылем в маленькой хате у соснового бора, на берегу озера. Все время проводит он в своей мастерской, к которой привык и где за работой чувствует себя спокойнее, чем дома. Много пережил Ян Лайзан под ее крышей, немало провел горьких и тяжелых дней, но так сильно прирос к этому углу, к его густому смолистому запаху, что всегда приходил сюда с удовольствием.

Вот и сегодня, несмотря на то что поздно вернулся с праздника в Долгом, в шесть часов утра открыл он крепко сбитые из досок ворота. Из глубины мастерской, темной и теплой, потянуло знакомым запахом. Прошуршав ногами по стружкам, подошел он к своей колоде, сел, вынул обгоревшую, с вишневым чубуком, трубку и закурил. Трубка тихонько вспыхнула, кольца дыма поплыли у загорелого под цвет стен лица, оттененного длинными седыми волосами.

Ян Лайзан сосал трубку и вспоминал вчерашний праздник. Через раскрытые ворота виднелась долговская дорога, и Ян Лайзан, забывшись, как в молодые годы, тихонько запел: «Ходят хлопцы к девушкам, — лиго! лиго!» Радовало его то, что так хорошо приняли на празднике и его песню. Вспомнил Ян сердечную встречу со своим старым другом Якубом Гаманьком, и думы его закружились там, около Антонова луга, где они так хорошо, по-дружески посидели. Мечты Лайзана прервал его молодой помощник, Петер. Всегда подвижной и быстрый, он и сегодня ворвался в столярную мастерскую, внося шум и оживление.

— Доброго утра, дед Ян!.. Давно пришли?

— Садись! — спокойно приказал Ян Лайзан, показывая Петеру на сосновый кругляк. — Я-то давно пришел, а вот ты почему опаздываешь?

Петер виновато посмотрел на Лайзана.

— Ходил в Долгое... Надо было то-сё купить…

— Что ж тебе так срочно потребовалось?

— Соли не хватило дома, — покривил душой Петер, на самом деле бегавший за одеколоном, который собирался сегодня при встрече подарить своей девушке Марте. Уже который год уговаривал он Марту Зибене выйти за него замуж, и все без толку. Петер мечтал о своем домашнем уголке. «Я тебе устрою уголок, — нашептывал он Марте, — как в раю будешь... Зачем тебе ходить в поле?» — «Мне, Петер, такого рая не надо, — смеялась девчина, — для меня рай там, где люди!»

— Другой раз спросись, если куда идешь, — недовольно поучал Лайзан. — А что в Долгом, кроме магазина, видел?

— Людей наехало разных...

— Каких разных?

— Да бродят там около озера, вокруг мельницы. Все что-то вымеряют, осматривают...

— Ну, это, брат, очень нужные люди, инженеры! — и Лайзан, довольный, снова зачмокал трубкой. — Скоро, значит, стройка начнется.

— Не знаю, как она пойдет у них, — сказал Петер, и Ян Лайзан отметил в его тоне нотки недоверия. — Люди-то у нас все те же, а помните, как ссорились...

— Те, да не те!.. Молод ты, Петер, мало приглядываешься, а то сам увидел бы... Да разве могло быть прежде, чтобы долговцы, лукштанцы и эглайнцы вместе праздновали? «Да чтобы я гулял с этой жмудью!» — кричали раньше на литовцев долговцы. «Нечего ходить к этим бульбятникам-долговцам!» — драли носы эглайнцы. «Путра[9] — и больше ничего!» — говорили про нас лукштанцы. Пришлось нам однажды перед пасхой в костел собраться, так, веришь, передрались, каждый хотел впереди быть. Старика Иванюту чуть не насмерть забили лукштанский Пашкевичус с приятелями... Ну что ж, хватит отдыхать, пора и за работу, — оборвал воспоминания Лайзан и взялся за долото.

Петер подошел к верстаку и, словно заглаживая свою вину, принялся за дело так, что стружки веером летели в разные стороны. Лайзан мастерил новую бричку. Равномерно постукивая молотком, он пробивал в кленовой плашке дырки для грядок. Работа в столярной шла споро, и к полудню во дворе уже стояла высокая бричка, почти готовая для кузницы. Перед тем как пойти на обед, Ян Лайзан и Петер решили передохнуть, и, как всегда, каждый из них присел на свою колоду.

Петер взялся за газету. Читая, он слышал, как ходит по дереву и шуршит нож Лайзана, — старик принялся за свою любимую работу — резьбу. Кленовые стружки падали ему на колени и сыпались вокруг, а из обрубка дерева постепенно вырисовывались контуры стремительной и легкой лодки. Обыкновенный нож старика казался колдовским инструментом, из-под которого могло возникнуть что угодно. Прошло еще немного времени, и Петер, отложив газету, увидел, что в лодке появился рыбак, простиравший из-под паруса руку в безвестную даль.

— Хоть на выставку посылай! — пошутил Петер. — Вон сколько этого добра у вас... И куда вы его денете?

— А ты об этом не беспокойся, — недовольно отозвался старик, — рано тебе... Заведешь детей — поймешь!..

Вырезывание из дерева пароходов, самолетов, лодок, различных фигурок было для Лайзана не просто любовью к искусству, а способом поддерживать дружеские отношения со всеми ребятишками хуторов. Суровый на вид, всегда одинокий, старик питал большую любовь к босоногим и белоголовым мальчишкам, которые, набегавшись в лесу или возле речки, вдруг табунками появлялись во дворе столярной.

— А, деда проведать пришли! — усмехался Лайзан.

— По ягоды мы ходили, — отзывался кто-нибудь из них, многозначительно переглянувшись с приятелями и подавая старику лукошко с помятыми, недозрелыми ягодами земляники.

— И рыбу ловили, — добавлял другой.

— Не вижу я что-то вашей рыбы, — оглядывался кругом старик. — Может, она еще в озере плавает?

— Так ее ж мамка жарит!

— Вот как, значит, угощение будет... Ну, что же мне вам дать такое? — озабоченно спрашивал Лайзан. — А я ничего сделать не успел, — хитрил он, наблюдая, как вытягиваются у ребятишек лица и грустнеют глаза. — Сколько ж вас здесь? Один, два, три... восемь... Видите, сколько, может, и не хватит подарков!..

И надо было видеть, с каким ожиданием и захватывающим интересом следили серые, голубые, темные глазенки за тем, как Ян Лайзан нарочито не спеша обшаривал полки в углу, надо было видеть их восторг, когда оказывалось, что подарков хватает всем, да еще, может быть, и остается кое-что про запас, до следующего раза! Одному доставалась утка, другому самолет, третьему вставший на дыбы медвежонок, и столярная мастерская, обычно темноватая и молчаливая, вдруг как бы светлела и наполнялась кряканьем, свистом и гуденьем...

На этот раз вместо детских голосов за воротами послышался конский топот. Глянув за ворота, Ян Лайзан увидел, что приехал Каспар Круминь. Это был мужчина грузный, но и ростом в добрую сажень. Колхозники шутили, что, когда Каспар еще только собирается выйти из Долгого, голова его уже видна в Эглайне. Однако, несмотря на почтенный возраст и крупное телосложение, Каспар был подвижен, и теперь, соскочив с лошади и одернув свой коричневый из самотканого сукна пиджак, он быстро прошел в столярную.

— Ребятишек неподалеку видел. Наверное, к вам бежали, да меня постеснялись, может, и мой Томас там же... А я к вам, дядька Ян! — говорил Каспар, пожимая руку старику.

— Забегает и Томас в нашу канцелярию! — пошутил Лайзан. — Да и ты вот — спасибо — не забываешь...

Каспар Круминь с большим уважением относился к старику и часто наведывался в его мастерскую. С малых лет знал Каспар деда Яна, еще мальчишкой бегал он сюда за подарками. Выросший на глазах у Лайзана, Каспар всегда в трудную минуту советовался со стариком — и когда шел в солдаты, и когда женился, и когда уходил в партизаны. И теперь, став председателем колхоза, он частенько заглядывал сюда, чтобы посоветоваться с дедом Яном.

— Канцелярия ваша куда лучше моей, потише и спокойнее, — шуткой на шутку ответил Круминь, усаживаясь на колоду. Сел и Лайзан. Солнце стояло высоко, и лучи его, проникавшие в мастерскую, освещали лица Круминя и Лайзана, седая голова которого, казалось, была окружена сиянием. — Так что, дядька Ян, пойдем на стройку в Долгое?

— Это ты мне? — взволнованно спросил Лайзан. — Шутишь!..

— А чего мне шутить. Лучше тебя столярную работу никто там не сделает.

— Ну что ж, надо так надо... Помогу я станции, а потом она мне — научится авось фуганки да рубанки гонять, пилу крутить... Мастерскую надо расширить, заказов идет все больше.

— Не один ты, весь колхоз по-другому заживет.

Каспар Круминь вытащил папиросу из деревянного портсигара и закурил. Лицо его помрачнело. Он говорил, а пальцы его нервно перебирали и теребили ремешок висевшей через плечо кожаной сумки.

— Приедут долговцы соцсоревнование проверять, а у нас этот Езуп Юрканс фокусы выкидывает...

— Ты про ферму опять?

— Сам видишь, про то самое... Сколько раз говорил ему, а он все свое: то людей ему не хватает, то упрется на том, что мы к нему придираемся. Вот и сегодня зашел — глаза не глядели бы... И что с ним делать? Накричишь, смотришь, на следующий день все в порядке, а потом снова через пень-колоду...

— Я ж тебе говорил, — отозвался, оттачивая на широком бруске лезвие фуганка, Лайзан. — Этот Езуп языком в Риге, а делом — на печи. Не лежит у Езупа Юрканса душа к колхозному хозяйству, считает он, что не его все это. Он сам Алоизом Вайводом хотел быть. Ты не гляди, что он языком действует мягко, словно под ноги его подстилает, а вот что он думает?..

— Ну, это ты чересчур, дорогой Ян! Езуп хуторянин не такой уж богатый...

— Не стал богатым, потому что не успел, а то показал бы зубы! Ты ж видел, как он перед войной оттяпал у вдовы Мартынихи изрядный кусок земли... Подпоил судью и забрал, будто за долги, а женщину пустил по миру.

— Все это так, дед Ян, но во время войны он ничего плохого не делал, — защищал Юрканса Каспар, который всегда старался найти в человеке прежде всего хорошее.

— Ничего плохого, но и ничего хорошего. И ты, и я, и большинство из эглайнцев пошли в лес, а вот Езуп остался. Плакал, скулил, что у него жена хворая, а она и меня и тебя переживет! Хоть бы раз прислал в отряд муки — все ныл, что полицейские отобрали. А это неправда, все было у него спрятано, после деньги пачками загребал... Как хочешь, а не верю я этому человеку!

— Может быть, еще исправится, — старался смягчить Лайзана Каспар, но тот не сдавался:

— Не верю, и все!.. Если хочешь таких свиней на ферме выращивать, чтобы на всю республику о нас слава шла, так сначала прогони Езупа. У него на хуторе были такие йоркширы, что в хлев не влезали, а у тебя таких еще нет...

Слова старика задели Каспара. Захотелось доказать ему, что не все у них так плохо, и он пригласил:

— Пройдемся на часок, поглядим, что в поле делается. В свинарник тоже заглянем.

— Это можно, — согласился Лайзан.

Ян Лайзан и Каспар Круминь шли по высокому берегу озера и молча вглядывались вдаль. С одной стороны, насколько хватал глаз, переливались синие волны, и над ними кружили одинокие чайки, словно обрывки бумаги, подхваченные ветром, а с другой — далеко, до самого леса, лежали эглайненские поля: шумела, наклоняя колосья, пожелтевшая рожь, ровными зелеными бороздами лопушилась картошка, шелестел длинными усами ячмень. На взгорье, среди липового парка, белел двухэтажный дом, в котором помещались правление и колхозный клуб. А еще дальше, в полукилометре от центра колхоза, в ложбине, поросшей молодым березняком, виднелись шиферные крыши двух животноводческих ферм и высокая силосная башня. И повсюду вдоль берега озера поблескивали зеленоватыми окнами одинокие хуторские хаты, словно в испуге поразбежались они куда попало. Только одна дорога в местечко Драву, казалось, и объединяла их.

Лайзан и Круминь смотрели вокруг, и каждый по-своему вспоминал пережитое здесь. Поравнявшись со старой плакучей березой, ветки которой зелеными ручейками стекали до самой земли, Лайзан вспоминал, как сидел он здесь однажды, гадая в отчаянии — куда податься? Не раз отсюда поглядывал он на другую сторону Долгого, где жил его старый приятель Якуб Гаманек, но увидеться с ним он уже не мог: в двух километрах проходила тогда граница Польши, стоял бело-красный столб с «бялым орлэм», который разделял их... Круминь, увидев большой обрыв среди кустарника, вспомнил, как собирались здесь ночью батраки, чтобы потребовать увеличения заработка у Алоиза Вайвода. И только когда поравнялись они с узкой извилистой, поросшей травой стежкой, уползавшей в далекий темный лес, что виднелся за горкой, Каспар Круминь первым нарушил молчание:

— Наша партизанская!..

И эта дорожка так же незабываемо прошла через их жизнь. Лайзан вернулся по ней домой и уже не застал своей Расмы. Каспар Круминь нашел дома и детей, и жену, но вместе с тем и неизбывное горе. Не встала Аустра навстречу ему, не припала к плечу — она неподвижно лежала в постели, избитая полицейскими. Всё допытывались, где муж. С тех пор и зачахла Аустра. Правда, на радостях она как будто почувствовала себя лучше, некоторое время даже пыталась кое-что делать по дому, но вот уже два года, как перестала вставать вовсе.

Солнце перевалило за полдень. Еще на пригорке до них долетело ровное стрекотание косилки. Когда Круминь и Лайзан спустились в долину, к ним, сделав широкий круг по лугу, подъехала на косилке Марта Зибене. Ворот ее цветастой кофточки был расстегнут.

— День добрый, Марта! — приветствовал ее Лайзан.

— День добрый и вам! — весело отозвалась девушка, останавливая лошадей.

— Ну, как косится? — по-хозяйски спросил Круминь.

— Ничего, до вечера все это кончу! — обвела она рукой долину. Раскрасневшаяся, с яркими синими глазами и растрепанными ветром волосами, она, казалось, только входила в азарт работы.

Лайзан и Круминь переглянулись, и Каспар спросил:

— А не тяжело тебе?

— Нет... А что?

— Мужская работа все-таки...

— Да разве я слабее их, что ли? — повернулась на сиденье косилки Марта, словно ненароком разворачивая сильные плечи.

— А полегче работу не хочешь? — спросил Лайзан.

— Какую это? — плутовато прищурила глаза девушка.

— Ну, такую... Например, бригадиром на свиноферму, — предложил Круминь.

— Ха-ха-ха! — закатилась смехом Марта, чуть не падая с косилки. — Меня в свинарник? Пускай Езуп Юрканс боровам хвосты крутит, ему это больше подходит. А я простор люблю, ветерок...

Девушка хлестнула лошадей и поехала.

— Огонь, а не девка! — засмеялся Лайзан. — Недаром Петер по ней сохнет.

— Огонь-то огонь, а на ферму ее надо бы перевести.

Когда подошли к ферме в березняке, навстречу из кормокухни выбежал Езуп Юрканс. Маленького роста, толстенький, он катился, словно бочонок. Вытянутое лицо его с длинным носом чем-то напоминало поросячье рыльце, недаром в шутку его называли «свиным татой». А говорил он, проглатывая окончания слов, будто катая во рту горячую картошку. Маленькие хитрые глазки его сидели глубоко, словно прятались под нависшими дугами бровей. Он катился на толстеньких ножках, семеня и покачиваясь, заискивающе улыбаясь.

— Вот и хорошо, что вы к нам, товарищи Ян и Каспар! — Езуп всегда обращался к ним несколько официально, считая, что это свидетельствует о его самостоятельности и серьезности. Однако, увидев, что его улыбка не вызывает ответной, он присмирел. Каспар же, что называется, «без примерки», сразу взялся за Езупа:

— Что за двор у тебя? Помойная яма... Такой двор был на твоем хуторе? К нам же соседи приедут — и не стыдно тебе будет показывать все это, черт тебя возьми?

Ян, насупившись, молчал, а Каспар, находя все новые непорядки, горячился:

— Тут не место кормовой картошке! У тебя есть погреб, почему она валяется на дворе?

— Вчера только привезли, ссыпать не успели, — оправдывался Юрканс.

— И дверь поставить не успели? — показал Круминь на раскрытый хлев и валявшуюся рядом дверь, снятую с петель.

— Некому у нас это сделать, — пытался выкрутиться Езуп.

— Няньку тебе приставить, чтобы штаны подвязывала? — кипятился Круминь. — Дитя, а?

Еще больше обозлился Каспар в хлеву, когда увидел пустой загородку, где обычно стоял йоркшир Славный.

— Где боров?

— Захворал...

— С чего бы это?

— Ветеринар приедет — скажет. Откуда мне знать?

— Под суд... под суд отдам, если что случится! Попомни мое слово! — с лицом, налившимся кровью, кричал Каспар.

— Да ты на него не ори, — спокойно посоветовал Лайзан, — ты просто скажи ему, что если через два дня на ферме не будет наведен порядок да еще если свиньи будут пропадать, то мы хорошенько подумаем, что нам с ним делать.

И, обратившись к Юркансу, добавил:

— Помни, Езуп, тебе доверили... А ты что делаешь?

— Да я ли не стараюсь, товарищи?.. Ну, может, чего недоглядел, так уж сразу под суд... У меня же маленькие дети... Разве можно так советского человека? Вы сначала проверьте, виноват ли я. Вот ветеринар скажет, что случилось...

В этот момент подошел ветеринар Зеелде. Он сказал, что уже осмотрел Славного, что хряк просто немного приболел и ему ничего не угрожает.

— Вот! А вы меня под суд хотели! — упрекнул, едва не всхлипывая от обиды, Езуп Юрканс.

— Все равно я ему не верю, — сказал Каспару Лайзан, когда они уже уходили с фермы.

Лайзан ушел обедать. А Каспар Круминь, занятый делами, только под вечер вернулся домой. Его сразу обступили дети. Было их шестеро — три дочери и три сына, самой старшей девочке шел четырнадцатый год. Каспар сидел в углу за столом и с аппетитом ел жаренную на сале картошку. Маленького Томаса он держал на коленях, а двое постарше сидели рядом, выжидая, что, может быть, и до них дойдет черед.

— Да не приставайте вы!.. Дайте отцу хоть поесть, — ворчала с постели на детишек больная Аустра.

Каспар вздохнул. Не везет ему в жизни. Вот уже который год как болеет жена, и сколько ни привозил он докторов, все бесполезно. А дома без хозяйки — беда. Все хозяйство ложилось на плечи четырнадцатилетней Визмы, малыши оставались почти без присмотра. Хоть бы он сам почаще приезжал домой, но где уж там, ему едва хватало времени, чтобы забежать перекусить.

Кончив обедать, Каспар несмело прошел в боковушку к жене. Она лежала на подушках с высоко приподнятой головой. Худое лицо ее было бледно, с зеленоватым оттенком. Глубоко запавшие глаза мягко светились и как бы просили сочувствия, черные волосы, аккуратно причесанные, еще больше подчеркивали ее беспомощное стремление выглядеть привлекательнее даже во время болезни. Каспар сел около постели на табуретку и взял Аустру за руку.

— Ну, как сегодня, мать?

Аустра чувствовала себя плохо, ей было тяжело дышать, но она не хотела беспокоить Каспара и попыталась через силу улыбнуться.

— А знаешь, мне легче... Так мне кажется!

— Может, в больницу тебя отвезти, Аустра?

— Нет, нет, ни в какую больницу я не хочу. Я поправлюсь... А ты о себе заботься, Каспар, — она положила свою худую руку на его колено, — ради детей побереги себя!

И как Аустра ни пыталась сдержаться, непрошеная слеза скатилась из-под ресниц и побежала по сухой щеке...

С тяжелым сердцем вышел Каспар от жены.

III

Алесю не спалось. Он проснулся, когда едва обозначился рассвет, и, сколько ни ворочался, уснуть уже не мог. Сколько забот сразу! Хорошо, что есть постановление собрания о строительстве. Но еще не выделены на это средства, а главное — нет материалов. Время же не терпит. Нужно все находить и начинать работу. Сами просили, чтобы ускорить составление проекта строительства. И вот уже приехали: инженер-проектировщик Борис Васильевич Березинец, два топографа-геодезиста — Зина Малькова и Миша Грабовский, геолог Андрей Костюченко. Они готовы сразу взяться за дело, а тут не только ничего не организовано, но даже едва нашли место, где разместить приезжих. Спасибо еще, что Якуб Панасович пошел навстречу: отвел два класса в школе, пустовавшей во время летних каникул.

Алесь встал и, чтобы никого не потревожить, осторожненько открыв дверь, вышел на улицу. В огороде возле сарая солнце посеребрило росу на огуречных грядках, от земли поднимался едва заметный пар. Голуби под крышей вели свою тихую и ласковую воркотню. С озера повеял свежий, легкий ветерок, невидимыми пальцами перебирал листья рябины. Все это несколько успокоило Алеся. Он вышел на дорогу и направился в сторону колхозной канцелярии, на край села. Хаты уже оживали. Скрипели журавли колодцев, звонкие детские голоса доносились сквозь распахнутые окна. То из одной, то из другой калитки выходили люди, спешили на работу. В летнюю пору село просыпается рано, и Алесь решил, что колхозная канцелярия уже открыта. А может быть, уже на ногах и приезжие? Но когда проходил мимо школы, зайти не решился — неудобно будить малознакомых людей в такую рань... Не решился окликнуть и Якуба Панасовича, который уже копался на грядках небольшого школьного участка. Как будто ничего не произошло за эти годы! Алесь, сколько помнит, всегда видел летом знакомую фигуру учителя, согнутую вот так же над грядками. Якуб Панасович упорно приучал своих учеников любить землю и работать на ней, не случайно многие из них по окончании школы шли учиться на агрономов и садоводов. И во время каникул многие из его учеников приходили сюда, чтобы поработать вместе с учителем.

Алесь подходил к колхозной канцелярии. Это была посеревшая от дождей, но еще крепкая пятистенка. Сруб ее остался от осадника, который сбежал куда-то в тридцать девятом году, когда пришла Красная Армия. В одной половине пятистенки стояли столы председателя правления и счетовода, в другой помещался красный уголок. В канцелярии Алесь застал неизменного счетовода Павлюка Ярошку, который сидел, склонившись над бумагами, и кладовщика Мартына Барковского. Алесь вошел так тихо, что они не сразу заметили его, увлеченные спором. Ярошка со злостью тыкал пальцем в какую-то бумажку, у Барковского вспотела лысина и выступили красные пятна на щеках. Вид канцелярии не понравился Алесю: столы были не прибраны, на стене висел засиженный мухами лист бумаги — это был график работы бригад, тут же наклеено несколько обязательных постановлений райисполкома, порыжевших от времени и уже никому не нужных.

Алесь поздоровался. Барковский, пробубнив что-то, уткнулся в свою засаленную записную книжку, а Павлюк Ярошка поспешно поднялся из-за стола и вышел навстречу Алесю. Веснушчатое лицо его с бородавкой на щеке сразу засияло неподдельной радостью.

— Хорошо, что зашел к нам, товарищ Иванюта. Нашего полку прибыло. Надо мне поговорить с тобой о клубных делах.

Счетовод Ярошка был завзятым организатором самодеятельности и отдавал драмкружку немало времени. Алесь знал об артистических увлечениях старого товарища и добродушно усмехнулся:

— Мне, Павлюк, надо со своей работой справляться. А ты меня не туда запрягаешь!

Павлюк сразу насупился. Он махнул рукой и, словно считая разговор оконченным, присел за стол. Снова накинулся на Барковского:

— Вот у тебя тут записано, что ты на мельнице принял две тонны муки. А вот тебе справка мельника Шаплыки, что он сдал тебе две тонны пятнадцать килограммов. Где они?

— Так что же, я, по-твоему, вор? — покраснел Барковский. — Ты мне не доверяешь?.. Ты, пустозвон, мне, пожилому человеку?..

— Запомни раз и навсегда, товарищ Барковский, — решительно начал Ярошка и пальцами откинул косточку на счетах. — Счет точность любит — раз! — Откинул еще косточку: — Цифры — упрямая вещь, два! И без справки от мельника Шаплыки я ничего тут изменить не могу, три! — И он в последний раз, уже с нескрываемой злостью, отбросил еще несколько косточек.

Видимо, они долго еще спорили бы, не появись в это время в канцелярии сам мельник. Алесь заметил, как Барковский в ответ на приветствие мельника украдкой подмигнул ему. И когда Ярошка предложил тому подтвердить свои сведения, мельник склонился над столом и сказал язвительно:

— Счетовод, а не видишь, что цифра «пятнадцать» зачеркнута. Черточка, правда, слабая, но, однако, вот она. — И он провел по цифре черным ногтем.

— Теперь-то я вижу, когда ты пальцем поработал лучше, чем карандашом, а раньше никак не мог догадаться. Пояснее писать надо, товарищ Шаплыка. А ты, Барковский, не горячись!

— Будешь горячиться, когда ты ко мне всегда придираешься, — обиженно отозвался Барковский.

Стукнула дверь, и в канцелярию вошли Антон Самусевич и Захар Рудак. Видимо, до этого они о чем-то основательно поспорили, потому что оба были недовольны и хмуры. Поздоровавшись с Алесем, присели около председательского стола.

— Ты, видать, заждался меня, товарищ Иванюта? — несколько безучастно поинтересовался Самусевич.

Алеся это задело, и он сердито сказал:

— Хожу вот по двадцать раз из-за пустяков — только время теряю.

— Точнее, товарищ Иванюта... Точнее! — не без злости сказал Самусевич, принимаясь за газету, лежавшую на столе.

— Можно и точнее: вы срываете строительство! Где ваши люди? Если так начинается, то что же дальше будет? Два человека всего нужны геодезистам, и тех нету! Обещали камень собирать, а где он?

— Спокойней!.. Не кричите на меня, товарищ Иванюта, я к вам на работу не нанимался. Почему это, скажите пожалуйста, одна наша «Червоная зорька» должна давать людей? А латыши и литовцы где, а?

Даже Павлюк Ярошка от стыда не мог поднять глаз над столом. А Захар Рудак не вытерпел. Он подошел к столу, за которым сидел Самусевич, и, глядя прямо в лицо председателя колхоза, загудел мощным басом:

— Дьявол, сам черт вами крутит, Антон Григорьевич! Вы что, шутите, что ли, елки зеленые? Будете вы выполнять волю собрания или нет?

Это вывело Самусевича из равновесия.

— Не забывайте, товарищ Рудак, что покамест я здесь хозяин!

— Хозяин — собрание, а вы — исполнитель его воли. Коммунист должен бы знать это.

— Да чего вы кипятитесь? — попробовал успокоить всех Самусевич. — Сколько человек нужно сегодня? Сколько, товарищ Иванюта?

— Два — чтобы таскать ленту и носить теодолит...

— Ну, так сейчас они будут.

Но Рудака, напористого и прямолинейного, это не успокоило. Уже подойдя к двери, он обернулся.

— Мы с вами еще на партсобрании поговорим, Антон Григорьевич!

— Вот попробуйте работать с таким бригадиром и парторгом, — неизвестно кому пожаловался Самусевич. — А-а... вот и хорошо, что ты явился, — встретил он Кузьму Шавойку, который как раз в это время вошел в колхозную канцелярию.

— А что случилось? — По покрасневшим глазам Шавойки было видно, что он под хмельком.

— Пойдешь геодезистам помогать, теодолит этот самый носить будешь... Да возьми еще кого-нибудь из рудаковской бригады.

— Как тебе не стыдно, Кузьма? — упрекнул его Алесь. — Выходишь на работу, а язык заплетается... Еще комсомолец!

— Лишь бы ноги не заплетались! — огрызнулся Шавойка.

Разговор оборвался с появлением инженера Березинца и геодезистов.

Алесь шагнул им навстречу и поздоровался.

— А я не хотел беспокоить вас, думал, что еще спите.

— Мы не спать приехали, а работать, — ответил аккуратно одетый и по-военному подтянутый Березинец. — Верно, товарищи? — обернулся он к Грабовскому и Мальковой.

— Давайте людей, — решительно заговорила вертлявая Малькова. — А то у нас столько времени даром пропадает!

— Вот вам товарищ Шавойка, он еще хлопца позовет, — ответил Алесь. — И желаю успеха, товарищи.

— А где будет находиться наш так называемый штаб? — спросил Березинец, и, когда Алесь сказал, что временно в колхозной канцелярии, все вышли на улицу. Видно было, что инженер Березинец и его геодезисты в самом деле не привыкли терять время.

— Ну, что я говорил? Вот и люди, было чего горячиться! — оправдывался перед Алесем Самусевич.

— Было чего горячиться, Антон Григорьевич. Если с вами спорить так каждый день, толку мало будет. А вы сами должны были идти навстречу. Уже сколько дней прошло, а хоть бы один воз камня подвезли.

— Всему свое время... Тут у меня жатва на шее, а ты заладил со своим камнем!

— Так, может быть, откажемся от строительства?

— Ну, тихо, тихо! — успокоил Самусевич. — Пошлю людей и за камнем. Только не ершись попусту!..

Горько было на душе у Алеся. Он, правда, знал, что всякое строительство начинается с мелких хлопот, но никогда не предполагал, что у себя на родине ему придется трепать нервы из-за двух человек, вымаливать воз камня, когда нужны тысячи и тысячи таких возов, выслушивать нарекания на латышей и литовцев. Сколько пафоса и поэзии было на празднике, когда все это начиналось, — и вот волна прошла, рассосалась, и вместо нее вяло журчит и виляет по каменистому руслу споров немощный ручеек официально поддержанной инициативы. Что можно сделать с такими неповоротливыми людьми, как Самусевич? Надолго ли хватит напористости Рудака, слишком прямолинейной, чтобы не раздражать людей, и слишком многословной, чтобы быть достаточно действенной? И не пора ли самому побывать у соседей, чтобы по крайней мере более полно представить себе истинное положение дел и отношение к стройке?

Решив так, Алесь пошел домой и начал собираться в «Пергале». Даже мать почувствовала, что он придает этому особое значение. Он старательно начистил ботинки, навел блеск черной суконкой и, аккуратно сложив ее, завернул в бумагу — еще может понадобиться. Потом тщательно почистил свои темно-синие брюки и, надев белую шелковую рубашку, долго рассматривал воротник, расшитый затейливым узором. «По платью встречают», — думал он, и ему хотелось, чтобы, несмотря на молодость, все видели в нем человека серьезного и аккуратного.

Мать была несколько удивлена такими сборами, но, не подавая виду, достала из шкафа широкий вышитый отцовский пояс, сказала:

— На, возьми, когда-то это считалось красивым... Да и теперь, видимо, не худо...

Алесь, подпоясавшись, покрутился перед зеркалом, пригладил светлые взлохмаченные волосы и, сказав матери, что идет в гости к Йонасу, вышел из хаты.

Как только Алесь оказался за селом и увидел дорогу на «Пергале», он почувствовал волнение. Казалось, все вокруг отвечало его сегодняшнему настроению, в котором, по правде говоря, он и сам не отдавал себе вполне отчета, потому что рядом с деловыми соображениями жили и еще какие-то, неуловимые, но приятные. Три сосны на пригорке, схожие как три сестры, казалось, понимали это и, раскачиваясь на ветру, словно шептали: «Знаем, знаем... Разве только о Йонасе ты думаешь?» И Алесь должен был себе признаться, что не только встреча с другом, не только разговоры о строительстве занимали его. «Неужто она запала мне в сердце?» — думал он об Анежке; образ этой девушки снова всплыл перед ним... Стоит такая задумчивая, а в красивых черных глазах, кажется, вот-вот блеснут слезы. «Бедная», — думал Алесь, и ему становилось от этого тревожно и хорошо на душе. Времени для размышлений было достаточно. Хотя от Долгого до «Пергале» и недалеко — всего несколько километров, мысли так быстро возникают и так стремительно бегут, что, пока Алесь шел по этой дороге, он успел побывать не только там, где встретился с Анежкой, но и в Минске и в Москве, куда ему очень хотелось попасть. Он так задумался, что, когда очнулся, сразу даже не поверил, что Анежки не было рядом и что он с ней не говорил все это время...

Шел он мимо озера, по высокому берегу, на котором шумели косматые ели. Белый песок у воды был заткан сеткой зеленых трав. Кое-где, как дюжие старики, обхватив чугунными, узловатыми корнями землю, стояли дубы. Могучие и величественные вершины их отражались в зеркальной воде.

Картины природы менялись одна за другой. Только что пробирался обрывистым берегом, как вдруг дорожка, словно серебристый ручеек, покатилась с пригорка вниз, и перед его глазами раскинулся луг, похожий на огромный ковер, сливавшийся краями с голубым шелком июньского неба. Только кое-где виднелись на этой зеленой равнине отдельные купы белоногих березок, будто девчата в хороводе. В низине дорожку перебегал небольшой ручеек, который журчал из-под молодой ольхи. Вода была такая чистая, прозрачная, с кристальным посверком, что можно было пересчитать круглые, гладкие камешки на дне. И хотя Алесю не особенно хотелось пить, он нагнулся, и приятный холодок освежил его. Потом он не спеша распрямился, отряхнул с рубашки прозрачные капельки и почувствовал, что на душе посветлело. Легче стало и шагать...

Ольшаник над ручьем весь трепетал без ветра, — неугомонные птицы пели и шевелили его не только крыльями, но, казалось, и голосами... Веселее становилось Алесю. Скоро он будет в «Пергале», договорится с Мешкялисом, наладит связи, побывает у своего друга Йонаса, а возможно, увидит и ту, что так часто тревожит теперь его память. Может быть, первое впечатление рассеется, а может быть... Кто знает, что может быть?.. Вот он переходит ручеек и ступает уже на литовскую землю. Вдали, на пригорке, видать драночные и черепичные крыши пергалевских хат. И в голову его приходит мысль: всего этого могло не быть — ни праздника, ни строительства, ни встречи с девушкой. Всего десять лет назад здесь была государственная граница Польши и Литвы, и ему нечего было думать, чтобы перейти этот мостик. Тут стояли пограничные столбы. На одном из них возвышался орел, а на другом был изображен конник, поднявший саблю. Мал тогда был Алесь Иванюта, но хорошо помнит, что подойти сюда было нельзя ни при каких условиях. И еще помнит он, что, когда в село приходили жолнеры, они насмехались над людьми и обзывали всех быдлом... Сейчас он с особенным интересом присматривается к окружающему. Стерлась граница: с одной стороны ручья нависала над водой старая, дупловатая, задумчивая верба, а с другой — клонится к ней, словно для того чтобы пошептаться о делах давно минувших дней, такая же старая ольха. Стоят, лепечут листьями, не опасаясь, что их подслушает ручей. И трава, и цветы, и бабочки, и кузнечики — все здесь одинаковое и одинаково живет.

«Хорошо, что все изменилось, — думал Алесь, выходя с тропинки на пергалевскую дорогу. — Ведь никогда и побывать здесь не довелось бы!»

В «Пергале» Алесь сразу нашел хату Йонаса. Несколько лет назад, перед отъездом в Минск на учебу, он был у него. Еще издалека узнал он крытую гонтом крышу в небольшом саду. И хотя крыша за это время изрядно порыжела и позеленела, вокруг почти ничего не изменилось — так же возле окон густо зеленели деревья, так же стояла у крыльца рябинка. Хата была на отшибе, около рощи, словно она совсем недавно вышла оттуда и с некоторым удивлением смотрела синими окнами на дорогу.

Со двора кинулась на Алеся черная косматая собака, но, не достав его, высоко подскочила, загремела цепью и успокоилась. Из сеней вышла мать Йонаса. Приглядевшись из-под ладони, она, очевидно, узнала Алеся, потому что сердечная улыбка появилась на ее морщинистом лице.

— Вы к Йонасу? Вот досада, его нету... Но заходите, заходите в хату, он скоро придет... Будьте как дома! — И она потащила Алеся за рукав.

Видно, все наши матери таковы, что им дороги друзья сыновей. Алесь заметил, как сердечно она его приглашала и как заботливо вела в хату, как старалась усадить на лучшее место и чем-нибудь занять. Мать Йонаса была уже в годах, но еще крепкая здоровьем. Долгие годы, казалось, не утомили ее — как и прежде, быстро ходит по хате, переставляет цветы, смахивает пыль с кресла, поправляет занавеску на двери.

Алесь разговаривал с хозяйкой и присматривался, что еще изменилось в этом доме. Он хорошо помнил, как все было здесь тогда. Так же стоит в углу стол, покрытый белой льняной скатертью, а около него — две белые табуретки и черное высокое резное кресло. К дощатой стене, отгораживавшей вторую комнату, прислонился шкаф, такого же цвета, что и кресло. Около печки, на небольшом выступе, деревянное ведро с водой и большая тяжелая медная кружка. На окнах стоят все те же цветы. Алесь обратил внимание, что Христос, распростерший руки на деревянном кресте в углу, по-прежнему убран зелеными ветками. «Значит, силен еще у стариков католический дух», — решил он, но заметил и то новое, что появилось в доме. На дощатой перегородке висели вырезанные из «Огонька» картины: «Бурлаки» Репина, «Битва под Белгородом». Несколько выше их — портрет Ленина в аккуратной бумажной рамке. Над столом на стене красовались фотоснимки, на одном из них в большой группе людей Алесь узнал Йонаса.

— Где же это Йонас снимался?

— Еще в Вильнюсе, на курсах бригадиров.

— Давно?

— Года четыре назад...

«Значит, колхоз тут организовался сразу же, как только я уехал, — подумал Алесь. — И Йонас, наверно, стал неплохим бригадиром...» Но Алеся интересовала не только эта сторона жизни товарища.

— А как же Йонас... ну, жениться не собирается?

— Да все что-то не выходит...

— Может быть, девушки подходящей нет?

— Есть, и не одна, — как бы удивленная таким вопросом Алеся, ответила мать.

— Что ж, никто ему не нравится?

— Кажется мне, нравится ему Зосите, дочка Юстаса, садовника. — И, как бы спохватившись, что сказала лишнее, она предупредила Алеся: — Только вы ему не говорите об этом, ладно?

— Нет, нет, мать... не скажу! Ведь он сам обо всем мне скажет, вот только ждать у меня нет времени, пойду поищу его. Где он работает?

— Посидели бы. Но если так спешите, то, мне думается, найдете его в поле, вон в той стороне, где картошка, — показала она рукой в открытое окно.

Алесь хотел сразу же идти, но старуха не отпустила его, пока он не съел земляники с молоком. Дав ей обещание, что еще зайдет, он пошел разыскивать Йонаса.

Алесь шел в поле пергалевской улицей. Когда-то здесь было село Лукшты, но теперь дорога вилась меж редко раскиданных хуторов. Это литовский президент Сметона разбил всю свою страну на хутора и хуторки. Сидел на таком хуторе человек и постепенно дичал. Не удивительно, что ничего не знал он даже про соседа, потому что встречался с ним редко. Каждый человек жил своим маленьким мирком: своей хатой, двором, амбаром, хлевом, куском поля, отгороженным от соседа каким-нибудь кустарником или сосняком, и никого не интересовало, что делается за околицей. Сметоне нужно было одно: чтобы каждый из хуторян исправно платил подати и налоги. А что люди дичали, так это еще и лучше — таким никогда не договориться между собой, чтобы свергнуть порядок, установленный в стране. Алесь приглядывался к этим одиноким хатам, вспоминая, как жаловался ему Йонас, что очень трудно управлять бригадой, когда она так разбросана.

Заметил он и перемены. На пригорке белел недавно построенный каменный дом с антенной над крышей — видимо, там помещались правление и клуб колхоза.

Чуть поодаль стоял длинный деревянный сарай, а за ним — постройки поменьше, вероятно мастерские, потому что перед некоторыми виднелись свезенные сюда плуги и бороны. Точило, как огромный круглый пирог, поставленный на ребро, высилось меж двух прибитых к станку досок. Еще дальше тянулись скотные дворы с высокой красной силосной башней в центре.

Это уже обозначился новый хозяйственный центр колхоза «Пергале». И если посмотреть со стороны, можно увидеть, что ото всех хуторов, ближних и дальних, бегут сюда, на пригорок, торные стежки. Даже показалось Алесю, что все хаты повернулись и тоже смотрят окнами на пригорок, туда, где над белым домом правления, словно красный огонек, вьется флаг.

Взойдя на взгорье, Алесь увидел, что в этом году пергалевцы заняли огромное поле картошкой и льном. На серой взрыхленной земле пролегли длинные зеленые борозды, по которым ходил маленький красный трактор «Беларусь», окучивая картошку, а дальше, до самого леса, на всей равнине зеленел лен. Он уже начинал местами зацветать, и там, где распускались голубые лепестки, казалось, что на зеленое поле набегали волны синевшего неподалеку озера. В разливах льна колыхались большие разноцветные маки — это пололи девчата. Там, наверно, было шумно и весело, но только отдельные слова долетали до Алеся.

Навстречу ему с противоположной стороны шел трактор. Еще издали было видно, что один человек управлял им, а второй шел сбоку. И когда трактор приблизился, Алесь узнал за рулем Йонаса. Черные волосы его шевелил ветер. Видно, Йонас тоже узнал Алеся, потому что еще издали гикнул и поднял вверх руку. Подъехав, он остановил машину, передал руль молодому хлопцу, а сам побежал навстречу.

— Товарищ Иванюта, я очень рад, что вы пришли к нам!

— Что ты, Йонас, разговариваешь со мной, словно в учреждении? Мы же друзья!

— Друзья-то друзья, — замялся Йонас, — но ведь ты теперь ученый... Далеко от меня ушел!

— Пока не дальше Долгого!

— Ну ладно, — сдался Йонас, — пусть будет, как ты хочешь.

— Я бы хотел, чтобы мы сейчас пошли с тобой к Мешкялису, дела у меня неотложные, — сказал Алесь.

— Хорошо, но сначала пройдем к нашим девчатам. — И он потянул Алеся на льнище.

Алесь в душе обрадовался, — он надеялся, что среди тех, веселые голоса которых разносились над широким полем, находится и Анежка Пашкевичюте. И не обманулся. Когда они подошли ближе, он сразу увидел ее. Сегодня она была в серой юбке и белой кофточке, черные косы ее, повязанные красной лентой, красиво обвивали голову. Стоило ей только повернуться и взглянуть на него, как он почувствовал, что снова, как там, на празднике, ее блестящие и грустные глаза пронизали его до самого сердца. Алесь даже покраснел от неожиданности и, опасаясь, как бы Йонас не заметил этого, спросил деловито:

— Сколько рук требуется, Йонас, чтобы выполоть гектар льна?

— Да ты и сам должен знать, все зависит от того, много ли во льне сорняков и какие руки его полют. Посмотри-ка, Алесь, наш-то лен лучше вашего! — Он выдернул несколько стеблей, показывая их Алесю. — Может, за эти дни ваш шагнул вверх, но во время праздника я мерял, — вот насколько наш выше! — развел Йонас большой и указательный пальцы.

— А может, и не лучше, — неуверенно возразил Алесь.

— Лучше, наш лучше! — отозвалась громко одна из девчат и, усмехнувшись, снова наклонилась над желтой сурепкой. Алесь узнал Зосите.

— Наш лучше! — поддержала ее и тихая Анежка.

А пожилая дебелая женщина, которая работала несколько в стороне, скомандовала:

— Девчата, пора отдыхать, раз хлопцы пришли! — и, хитро подмигнув, направилась к Йонасу и Алесю.

Вскоре они сидели на зеленом пригорке в кругу девчат, которые весело щебетали.

Алесь незаметно наблюдал за Анежкой. Сегодня она ему понравилась еще больше. На задумчивом лице появлялась временами мягкая, милая улыбка, а маленькие ямочки на щеках, когда она смеялась, делали лицо ее особенно приятным. «Видимо, характер у нее не такой уж нелюдимый, как кажется при первом взгляде», — думал Алесь, оглядывая ее загорелые стройные ножки с мягкими углублениями у щиколотки, ее округлые, с бархатистой кожей руки и грудь, вздымающуюся короткими, частыми толчками. Одно неприятно поразило Алеся — то, что на шее Анежки, на тоненькой серебряной цепочке висел небольшой крестик. Он пригляделся к другим девчатам — нет, ни у кого, кроме нее, креста не было. Неужели она живет под таким гнетом отца и ксендза, что никогда этого креста не снимает? Или носит по доброй воле?..

— Что ваш лен лучше, об этом еще можно поспорить, но что у вас девчата опаснее, так это несомненно, — пошутил Алесь и многозначительно взглянул на Анежку. Ему показалось, что она слегка покраснела.

— Нет, видать, у нас все лучше, — засмеялась женщина, которую Йонас назвал теткой Восилене.

— Это, тетка Восилене, ты уж чересчур, — возразил Йонас, — я там видел таких девчат, что, сколько ни гляди, не наглядишься...

— Гляди, гляди, да потише говори, а то кое-кто тебе такое скажет! — погрозила ему Восилене и поглядела на Зосите.

Алесю хотелось вызвать Анежку на разговор, и, зная, что она любит петь, он сказал шутливо:

— А еще говорят, соловьи у вас тут замечательные. Только почему-то они на празднике не пели.

— Это, наверно, ты про нашу Анежку? — снова отозвалась Восилене. — Да, она редко с нами поет. Она больше там! — указала Восилене в сторону костела.

— Нечего смеяться, — серьезно сказала Анежка. — Не так уж часто я там пою...

Пришлось сменить тему разговора. Неугомонная Восилене не унималась — видно было, что она незаменимый человек в компании. Уж она найдет средство, чтобы повеселить молодежь! Вот и теперь она приступила к Алесю:

— Скажите, а у вас хлопцы женятся?

— Женятся, — ответил Алесь.

— А у нас нет...

— Как же это так? Не может быть...

— Может... Вот Йонас, например, никак не соберется.

— Видно, ему еще рано!..

— Ничего себе рано... Двадцать пять лет, а все рано! А ты друга защищаешь потому, что сам, видать, такой же!

— Пожалуй, и сам такой же...

— Ха-ха-ха! — залилась смехом Восилене. — Вы, видать, как старые шляхтичи, под пятьдесят лет жениться будете... Когда полысеете...

Алесь смотрел на Анежку и видел, что эти шутки ей не очень нравятся. К тому же он боялся, что девчата сейчас встанут, пойдут полоть и ему не удастся перемолвиться с Анежкой, намекнуть, что ему хочется встретиться снова. И потому, уклонившись от шуток Восилене, он заговорил всерьез:

— Хорошая молодежь у вас... Хорошие хлопцы да девчата и у нас... Почему бы нам не встречаться вместе? Например, в клубе песни петь? У нас есть Павлюк Ярошка, так он руководит хором не хуже городского артиста.

— А к нему да нашу Анежку, — снова пошутила тетка Восилене.

Анежка промолчала. За нее ответил Алесь:

— Так и Анежка будет петь, если мы организуем совместный хор?

— Как вам сказать... не знаю, — смутилась она.

— А мы пойдем! Пойдем! — загудели хором девчата.

— Куда это вы пойдете? — раздался внезапно голос позади.

Все обернулись и увидели Юозаса Мешкялиса, председателя колхоза.

— В Долгое пойдем... Петь, танцевать там будем!

— Что ж, это хорошее дело, — одобрил, здороваясь с Алесем, Юозас Мешкялис. — Но товарищ Иванюта, видимо, не за песнями к нам пришел, и мне кажется, прежде чем пойти танцевать, нам придется с ним поработать...

— Правду сказали, товарищ Мешкялис. Я пришел к вам, чтобы поговорить об этом.

— А в чем дело?

— Нужны лес и кирпич.

— С лесом, может быть, придется немного подождать, а кирпич начнем возить завтра же...

Алесю было радостно, что Мешкялис так охотно берется за работу, не то что долговский председатель Самусевич.

И Анежка, стараясь не выдавать себя, следила за Алесем. Ей нравился этот молодой инженер, с таким простым и добрым лицом. Еще тогда, на Антоновом лугу, ей показалось, что Алесь наблюдает за ней. Это было очень приятно, но тогда она не была вполне уверена в этом. А сегодня... Заметила, какое огорчение отразилось в глазах Алеся, когда она не ответила согласием на приглашение в Долгое. Но есть вечная девичья хитрость — раньше срока себя не выдавать. Все время Анежка присматривалась к Алесю, ей по душе были его загорелое, обветренное лицо, светлые волосы, его голубые глаза, смотревшие так доверчиво и тепло. Даже рубашка на нем была особенной — ни у кого в «Пергале» нет такого узора, таких ярких цветов, вышитых крестом и елочкой. И ей тоже захотелось пойти в Долгое вместе с девчатами. Но как это сделать, чтобы не обиделись родители?

Придумать Анежка так ничего и не успела, потому что Мешкялис начал торопить девчат. Они поднялись, с ними и Анежка, только вдова Восилене еще осталась сидеть. Алесю было жаль, что так быстро оборвалась встреча. Хотелось если уж не поговорить, то хотя бы подольше побыть возле Анежки.

Но Мешкялис посоветовал и Восилене приниматься за дело.

— Пойдем поговорим, чего и сколько нужно от нас. — И председатель повел Алеся и Йонаса на хутор.

— Очень прошу зайти ко мне, — пригласил Йонас.

— А почему бы и нет? — оживился Мешкялис и запел вполголоса шутливую песенку:

Мы идем до дому

Ночью в поздний час,

Кто сегодня больше

Пропился из нас?

— Как раз для председателя песенка, — усмехнулся Йонас.

— А ну вас!.. Что ж, председателю и пошутить нельзя? Ну, пошли быстрее! — скомандовал Мешкялис.

Наступила та предвечерняя пора, когда все вокруг затихает. Ветер стих, на дубах, ольхах и орешнике застыли ветви. Еле-еле прошелестели листья на осинках, только потому, как показалось Алесю, что прошли рядом люди. Деревья стояли задумчивые, пронизанные солнечными лучами и словно гадали, что их ожидает в сумраке наступающей ночи. Цветы и травы замерли в ожидании чего-то. Тихо. Только одинокие шмели продолжали гудеть басовито. Такие предвечерние часы наводят на размышления и на сердечные разговоры. Юозасу Мешкялису, по-видимому, сегодня тоже хотелось поговорить, и он был рад новому человеку.

— Просто не верится, — заговорил он, — что так мирно и тихо кругом. Если бы не надо было идти, так, кажется, прислонился бы к этим деревьям и сидел бы, слушал бы... тишину слушал! Правду я говорю? А было время, я думал, что никогда уже на земле покоя не будет...

Юозас любил рассказывать о своей службе в Литовской дивизии и временами, по правде говоря, немного приукрашивал. Йонас знал эту слабость своего председателя, но сегодня, ради Алеся, не хотел прерывать его рассказа.

— Да, браточки, когда я бежал отсюда в первый день войны, так думал — всему конец. Куда ни глянешь — беда. Сзади бьют, справа бьют, слева бьют... С неба тоже дают духу... И спереди нащупывают!

— А кто же спереди? — усмехнулся Йонас.

— А не знаешь, так и молчи! Проклятые сметоновцы, вот кто был спереди. Они растерявшемуся человеку и опомниться не давали. А мне что было делать? Я уже тогда сельским депутатом был. Такие сметоновцам на самый зуб, хлебом не корми. Еле вырвался я отсюда. Я вам скажу, когда подошел под Оршу, так аж вздохнул. Там тоже не мед был, но зато хоть этих проклятых сметоновцев не было. А потом закружился я, как в виру. Да и не диво — велика советская земля! Где я только не был, чего только не делал! Сначала осел я неподалеку, но, признаться, не плохо. В совхозе около Смоленска остановился. Конюхом там был. Местность красивая, как вот у нас, только озера нет, но не всем же при озере жить.

Алесь слушал Мешкялиса и думал о своем. Он не боялся пропустить чего-нибудь из разговора Мешкялиса, потому что много слушал рассказов о войне от разных людей и все истории чем-то походили одна на другую. Он шел по обочине дороги, сбивая палочкой головки клевера и пырея, и раздумывал: «Придет ли Анежка, если Ярошка попросит ее петь в хоре?» А Мешкялис меж тем продолжал свой рассказ:

— Так я в том совхозе и думал оставаться. А проклятый Гитлер по-другому думал... Пришлось менять место. Из совхоза попал на завод под Саратовом. Даром что никогда до войны на заводе не работал, а быстро пошел в гору. Через несколько месяцев хороший разряд имел...

И вдруг Мешкялис изменился в лице.

— Постойте... Подождите! — взмахнул он руками. — Стойте! — крикнул он женщинам, которые только что вышли из лесу, и, покинув Алеся и Йонаса, стремительно направился к ним.

Когда хлопцы подошли, Юозас Мешкялис стоял около трех женщин, которые несли кузовки с ягодами, и размахивал руками:

— Ну, скажите, пожалуйста, если бы вам в своем хозяйстве нужно было лен полоть, пошли бы вы по ягоды?.. Нет, не пошли бы! Выходит, колхозный лен — не ваш лен, а?.. Пусть пропадает? Ну, что вы на это скажете?

— А то скажем, — вызывающе ответила одна женщина, поправляя платок на голове, — что нам с этого льна рубах не носить, значит и полоть нам его ни к чему. Свой пололи — с него одежду шили...

Две другие стояли молча в стороне. А Юозас Мешкялис злился еще больше.

— Так это же саботаж! Правду я говорю, хлопцы? — повернулся он к Алесю и Йонасу и, не дождавшись их ответа, снова обратился к женщинам: — Или вы не знаете, что это лен ваш, что за него вам государство хлеб дает, и немало дает? Это же все равно что во время боя бросить винтовку... Так это если бы у нас, в Литовской дивизии, — так сразу бы в трибунал.

— Ну, ну... сам ты трибунал! Вишь, какое пузо наел, а был как палка, — съязвила та, которая побойчее. — Сходили раз, подумаешь! Завтра выйдем полоть и всех твоих ударников еще за пояс заткнем!.. Так что не кричи, Юозас. — И женщины, повернувшись, пошли к своим хуторам.

— Как же, не кричи, — долго еще ворчал Юозас, — все равно без правления не обойдется!

Ссора с женщинами обозлила Юозаса. Он, забыв рассказ о своих воинских делах, стал жаловаться на то, как тяжело ему работать в колхозе:

— Минуты свободной нету... Сплю, как тот петух на насесте: один глаз закрыт, а другим гляжу... А когда удается прижмурить оба, так обязательно разбудят. У каждого ко мне какое-нибудь дело... То поженились, то поссорились, то кто-нибудь народился, то захворал, то неизвестно еще что... Ночь-полночь — все равно поднимут!..

Так за разговором подошли они к хате Йонаса. Солнце уже садилось за озеро, тени деревьев протянулись до середины поля.

— Ну, теперь можно и отдохнуть, — словно разрешая всем и самому себе, сказал Юозас Мешкялис.

Из хаты вышла мать Йонаса и вынесла ведро с водой. По давно заведенному обычаю, она зачерпнула кружку и начала поливать всем на руки. Юозас и хлопцы умылись, вытерлись льняным рушником, вышитым петушками, и только после этого вошли в хату.

— Еле дождалась вас, — жаловалась старая, хлопоча около печи.

А они сидели и отдыхали. Хорошо, утомившись, посидеть в просторной хате, особенно в такой, окна которой выходят на озеро и навевают покой. Даже Юозас Мешкялис некоторое время молчал. Но, увидев, что Алесь вытащил записную книжку, сам начал выкладывать свои соображения.

— Понимаю, понимаю, товарищ Иванюта! У нас в Литовской дивизии тоже не ждали, пока последнюю пуговицу к шинели пришьют... Случалось, и без шинели в бой ходили. Начинать надо, с чем можно, только бы не ждать. Десять подвод с кирпичом завтра же пошлю, подходяще будет?

— Ничего... А вот леса нет ни бревна!

— Лесу мне теперь не подвезти. Подожди!

— А мне что же делать? — забеспокоился Алесь.

— Возьми у Каспара немного... У него готовый есть.

— Если нельзя иначе, так и придется сделать, — не очень довольный, согласился Алесь. Собственно, до утверждения проекта для подготовительных работ материалов много не требовалось, но он чувствовал бы себя куда увереннее, если бы все заблаговременно было на месте.

Йонас, заметив его озабоченность, перевел разговор.

— А где же отец? — спросил он у матери.

— Да не знаешь ты его, что ли? Пока не стемнеет, он из сада не выходит... Может, на пасеке рой вылетел, может, еще что...

Юргис Нерута, отец Йонаса, издавна работал садоводом. Земли при панах он имел всего полгектара, как раз столько, чтобы поставить хату, прислонить к стене сарайчик и посадить несколько грядок овощей... Ходи и смотри, как бы одной ногой не ступить в чужое! Но и этого не было бы, если бы не уступил ему свою часть старший брат, Костас, который во времена Сметоны уехал на заработки в Канаду. Известно, что жить с такого куска земли, где, как говорили, доброй бабе и сесть негде, он не мог. Работал Юргис батраком у соседнего пана и был рад, что послали к садовнику. За тридцать лет работы в помещичьем саду Юргис так изучил садоводство и огородничество, что, хотя и не имел специального образования, числился лучшим специалистом в округе. Когда организовался колхоз, ему и поручили колхозный сад. Любил Юргис и пчел, и когда ему намекнули на сходе, что не худо было бы попробовать и медку, он обрадовался: «А где сад, там и пчелы!» Впрочем, сад был еще невелик, да и то был разбросан в нескольких местах, пчел же насчитывалось всего пятнадцать ульев.

Не успели Юозас Мешкялис и хлопцы переговорить, как на столе уже стояли в белой полумиске соленые огурцы с укропом и на тарелке лежали аккуратно нарезанные кружки сухой деревенской колбасы. Посредине, как обычно, стояла большая чашка сметаны с творогом и лежала половина каравая хлеба, на нижней корке которой отпечатались следы капустного листа. Все выглядело так аппетитно, что Алесю захотелось есть. Старая Нерутене принесла круглую дощечку, а на нее поставила сковородку с яичницей.

— Так, может быть, пропустим по малой? — предложил Йонас.

— Иначе и быть не может, — разглаживая усы, заявил Мешкялис.

— Хорошо, если бы по одной, да пореже, — словно бы самой себе сказала старая.

Йонас поморщился: он понимал, что это намек на него, и обиделся на мать — зачем говорит это при людях!

На столе появилось пол-литра. Маленькие граненые стопки подняли и выпили до дна, только старуха, едва попробовав, отставила свою в сторону.

— И как только ее пьют? — удивленно, как многие женщины, вздохнула она.

В ответ на это мужчины только усмехнулись и начали с аппетитом закусывать.

После второй стопки разговор пошел живее. Мешкялис, видно, вспомнил, что не успел досказать о своих военных приключениях, и начал с того, на чем остановился, но уже громким и повелительным голосом, словно он в бою командовал по меньше мере полком.

— Так я вам говорил, что на заводе был, так? Недолго я там пробыл... Позвали меня... Куда? Ясно, в Литовскую дивизию! А зачем? Ясно — воевать... Правду я вам говорю, хлопцы! — возбужденно выкрикивал уже раскрасневшийся Юозас.

— Ешь, Юозас... ешь! — пододвигала к нему тарелку хозяйка.

— Из Саратова нас в Москву послали, — продолжал Мешкялис, не обращая внимания на приглашение, — потом опять под Смоленск. Поверите, опять в том же совхозе был, где начинал войну... Ну, гнали мы их!.. Сами знаете, гитлеровцы назад быстрее бежали пешком, чем сюда на машинах... А тут, поверите, чуть не около своей хаты прошел... В Завалишках бился... Ну, тут-то, я вам скажу, уже сметоновцы от меня удирали, а не я от них. Резвые, дьяволы, как рысаки!.. Не считал я, сколько тех катов побил, видно, немало, потому что только от главного командования пять благодарностей имел... Пять, хлопцы, да!..

Он, видимо, еще долго повествовал бы в том же роде, если бы не пришел отец Йонаса. Старый Юргис перебил его. На улице смеркалось, и он зажег лампу. Мешкялис вернулся к разговору о сегодняшних делах, тем более что Юргис предложил выпить за добрых соседей. Мешкялис любил поговорить, и это предложение пришлось ему по душе.

— Никто не знает, сколько времени мы соседи... По-всякому жили — и дружили и спорили. Бывало, по дурости кидались друг на друга — паны науськают, а мы рады за чубы да за бока... Теперь дружим, а коль нужно, то и поспорим.

— И это нужно, — усмехнулся старый Нерута.

— А чего там спорить! — отозвалась старая, поставив чайник и крынку с медом. — Подумали бы, как семью прибавить... Скорее бы Йонас брал себе жену, а мне помощницу...

— Бросьте, мама! — застеснялся Йонас. — Тут у нас серьезный разговор, а вы с пустяками...

— И женитьба важное дело, — поддержал старую Мешкялис. — Про это мы еще поговорим, попросишь меня сватом быть... А теперь мне вот что хочется сказать, — и он повернулся к Алесю, — передайте всем в Долгом, что мы не подведем...

Алесь, сославшись на то, что уже темно, поднялся из-за стола и начал собираться. И хотя его уговаривали подождать, он простился со стариками и Мешкялисом.

Йонас вышел проводить приятеля. Был тихий вечер. Они шли дорогой вдоль берега, любуясь серебряной дорожкой, бежавшей от месяца через все озеро. Волны, нагулявшись за день, улеглись. Все вокруг молчало, только дергач на сенокосе скрипел, словно перепиливал сухое дерево. В такую пору тянет на задушевные разговоры.

— А скажи мне, Йонас, — положив приятелю руку на плечо, спросил Алесь, — что ты думаешь об Анежке?

— Что я думаю об Анежке? — усмехнулся Йонас. — Да то же, что и обо всех. А что думаешь ты?

— Ну, брат, я серьезно, а ты с шуточками... Мне казалось, что ты на празднике был с ней больше, чем с другими.

— Она подружка Зосите и добрая девчина, вот я и был с ними. А почему Анежка тебя так интересует?

— Сказать откровенно, — она мне нравится. Дело прошлое, можно повиниться: там, на празднике, я вроде даже приревновал тебя...

— Славная Анежка девчина, но... — замялся Йонас.

— Что «но»? — взял Йонаса за рукав Алесь. — Ты, я вижу, что-то утаиваешь.

— Вот что я тебе скажу, Алесь, сама она хорошая, но родители у нее такие... как бы тебе сказать... Они старым живут... Мне кажется, что они тайно, может быть, по Сметоне вздыхают... да и религиозные люди. Не разрешат они Анежке гулять с тобой.

— А я их спрашивать не буду! — решительно заявил Алесь. — Лишь бы она не возражала...

— Все это запутаннее, чем кажется... А еще вот что я тебе скажу, — снизил голос Йонас, — ходят слухи, что наш колхозный сторож Пранас Паречкус — ее дальний родственник, троюродный дядька или что-то в этом духе… А ему я, брат, не верю! Кажется мне, что темный он человек. Батька и родные ее утверждают, что Паречкус обиженный жизнью и одинокий. Может, и Анежке так же объяснили... А мне кажется, что они хотят выдать за него Анежку...

На мостике через ручей, где днем отдыхал Алесь, они расстались. Алесь, думая о том, что сообщил ему приятель, пошел домой, на огни Долгого, тускло светившиеся вдалеке.

IV

Всюду, насколько охватишь глазом, вдоль озера Долгого желтели копны.

Захар Рудак и Антон Самусевич осматривали поле: первый потому, что это была работа его бригады, второй — потому, что из всех культур рожь была его первой любовью и главной ставкой в хозяйстве. Они разговаривали так мирно, что казалось, не было и никогда не могло быть между ними никаких споров. Рудак обрывал колосья и, растерев их на шершавой ладони, отвеивал зерна. Крупные и спелые, они бронзово поблескивали, и, когда Рудак наклонялся, отсветы эти как бы ложились ему на лицо.

В таком хорошем настроении застал их Алесь, возвращавшийся с мельницы, где работали проектировщики и геодезисты.

— Подсчитываете, Антон Григорьевич, свои ресурсы? — пошутил Алесь, здороваясь с Самусевичем и Рудаком. — Я вас тоже для того отыскиваю, чтобы ресурсы подсчитать... — И он невольно приметил, что этим не очень обрадовал председателя колхоза.

Самусевич, прищурившись, взглянул на Алеся и, вытащив из снопа пучок колосьев, показал:

— Что ж, ресурсы у нас неплохие...

— Я и не думаю сомневаться в этом, Антон Григорьевич. Только, пожалуй, не вредно бы побольше...

— Во-во!.. А я что говорю? — перехватил его мысль Рудак, истолковывая все по-своему. — Ты только послушай, я тебе сейчас объясню... Давай присядем! — И он потянул Самусевича за рукав, усаживаясь на межу.

Алесь присел рядом.

— Ты погляди, — показал Рудак на луга, лежавшие возле озера, — это, по-твоему, порядок? Закустилось все!

— Сам вижу, что непорядок, — ответил Самусевич. — Лезет этот проклятый кустарник так, что не продраться. А что я сделаю? Рук не хватает!

— Считай лучше... Сколько кормов пропадает!

— Ну, если ты умеешь, так и считай... Видать, моя голова не сварит! — обиделся Самусевич.

— Ты вот злишься, а зря... Старый человек, а упираешься, как молодой бык... Почему я про луга говорю? Ты считаешь, что у тебя в стаде триста голов, а на самом деле триста хвостов... Много ли на молоке зарабатываешь?

— Да я разве отрицаю? — оправдывался Самусевич. — Только где я лучших возьму? Чтобы добыть хороших племенных коров, деньги нужны... На свиней — тоже деньги... Теперь вот и на электростанцию деньги... Где я вам столько возьму? Госбанк ограблю? — И он обиженно почесал затылок.

— Не паникуй! Не паникуй, товарищ Самусевич, будь хозяином. И не хватайся за голову, лучше пораскинь мозгами... С людьми посоветуйся, они тебе подскажут, — продолжал Рудак.

Алесю нравились эти напористость и энергия Рудака, хотя он видел, что и Рудак и Самусевич повторяются и, по существу, остаются на своих позициях. «Вот так бы и мне наседать в своей работе на каждого, — думал Алесь. — Только с большим результатом!» Он с интересом прислушивался к спору. Захар Рудак, выломав из ольхового куста прутик, чертил им по песку, словно подкрепляя свои мысли:

— Почему ты не поговоришь с Юозасом Мешкялисом? Они соседи, должны понять... Коров на заготовки им нужно сдавать? Нужно! Значит, подкорми своих, чтобы на них не кожа висела, а мясо играло, да за десять простых получи хотя бы пять породистых... Говорят, у Мешкялиса бык — картина... Попроси и бычка!.. А там, гляди, через несколько лет у нас вон какое стадо будет. И средств не так много надо, без грабежа обойдешься... А?

— Легко сказать, — тяжело вздохнул Самусевич.

— С кустами, с хмызником этим, справиться можно, — продолжал Рудак. — Конечно, если только на топор полагаться, так до конца жизни будешь тюкать тут. А ты кусторез купи!

— Да где они у меня, капиталы? — Самусевич недовольно повернулся к Алесю. — Ведь по уши с вами в долги влезем...

— Ну, это вы зря, Антон Григорьевич! — обиделся Алесь. — Что вы деньгами меня попрекаете? Ничего еще не дали, а сколько наговорили!.. Если уж на то пошло, так я и не набиваюсь, сегодня «здравствуйте», а завтра могу и «до свидания» сказать!

— Вот это уж несерьезно! — и Захар Рудак положил на плечо Алеся руку. — И ты не имеешь права так разговаривать, Антон Григорьевич! Сколько у нас денег на счету?

— Пока что сорок тысяч... Прячу их от кого, что ли? — проворчал недовольно Самусевич.

— Ну вот и ладно... Переведи пока на строительство тридцать тысяч... Хватит на первое время, товарищ Иванюта?

— Думаю, что хватит.

— Вот видите, нечего и сыр-бор ломать. А осенью, глядишь, наша касса пополнится...

— Я не спорю, — заговорил примирительно Самусевич, — а только думаю, что надо делать все по-хозяйски — сначала одно, потом другое...

— Нет, брат Самусевич, этак не выйдет! В нашем колхозном хозяйстве приходится браться сразу за все... И за зерно, и за скотину, и за птицу, и за рыбу, и за яблоки, и за ягоды...

— И за апельсины! — съязвил Самусевич.

— И за апельсины пришлось бы, если бы они у нас росли, — сказал Рудак. — А говорить с тобой тяжело, Антон Григорьевич! Знай: если ты этого не поймешь, плохо придется.

— Ну, хватит меня прорабатывать! — поднялся Самусевич. — Мне надо в правление, я людей вызвал, надо заготовку везти.

— Ты с нами? — повернулся Рудак к Алесю.

— Нет, я еще не завтракал.

Отойдя в сторону, Алесь посмотрел вслед Рудаку и Самусевичу. Они шли пыльной дорогой, которая вела через жнивье на край села, к правлению. По тому, как размахивал руками Рудак и как упрямо вскидывал голову Самусевич, можно было заключить, что спор разгорался с новой силой. Грузная фигура Самусевича, словно куль муки, стоймя брошенный на весы, равномерно переваливалась с боку на бок, и только время от времени он поднимал руку, чтобы вытереть платком потную шею.

Сегодняшний разговор встревожил Алеся. Его беспокоили дела колхоза и в еще большей степени — судьба строительства. «Видно, что Самусевич не хозяин... Непонятно, почему не принимает мер Рудак как парторг? Если его смущает, что он не коренной житель, а приезжий, так напрасно: человек — хозяин там, где трудится. Придется, видно, мне хватить горя на этой стройке!..»

Доводы Захара Рудака настроили и Алеся на критический лад. «А сам я все ли правильно делаю? Твержу только одно: подай деньги и материалы!.. Так может разве только приезжий работать, а я же вырос здесь, знаю каждый родничок, откуда что идет. Нельзя ли сделать так, чтобы все дешевле стоило? Вот, например, на полях полно камня — от веку плуги ломают. Что, если поднять комсомольцев на субботник? Ленин не стеснялся бревна носить!.. Кирпич дадут эглайнцы, у них своя печь для обжига, лес пригонят по озеру пергалевцы...»

— Ох, как ты похудел, сынок! — пожалела его Агата, когда он вошел в дом. — Не думаешь ты о себе!.. Что ж ты ходишь голодный с самого утра? Так ведь и заболеть можно. — И, как всегда, она стала суетиться у стола.

— Да нет, мама, — успокоил ее Алесь, — я на солнце загорел, вот тебе и показалось... А чувствую я себя вот как! — И, шутя, он несколько раз поднял лежавшие под лавкой гири, с которыми упражнялся каждое утро.

— Ты бы хоть отдыхал больше, — настаивала мать, поглядев на столик в углу, заваленный бумагами Алеся. — Целый день бегаешь, а придешь — и дома сидишь спину гнешь...

Алесь с удовольствием ел холодник, одновременно успокаивая мать:

— Теперь так надо... Если бы у меня было пять рук и столько же ног, все равно не хватило бы! Я вот ем, а меня люди ждут — договорились о встрече с товарищами, которые занимаются проектом...

Агата только покачала головой.

Закончив обед, Алесь пошел в школу, где его ожидали инженер Березинец с геодезистами. Во дворе школы он сразу услышал голос Якуба Панасовича, долетавший через раскрытые окна. «Раз учитель говорит, значит начали без меня», — подумал Алесь.

Встретил его Березинец и, поздоровавшись, повел к столу, на котором были разложены листы ватманской бумаги.

— Мы вот тут с Якубом Панасовичем толковали...

— Правда! — с обычной восторженностью подтвердила Малькова. — У Якуба Панасовича интересные мысли!..

Длинный, со скептическим выражением лица, Миша Грабовский неприязненно посмотрел на Малькову, которую он считал болтушкой, и глазами показал на нее сидевшему рядом Андрею Костюченко.

— Ат! — как от мухи, спокойно отмахнулся Костюченко, по-прежнему внимательно разглядывая на столе планы.

— Прошу поинтересоваться, товарищ Иванюта, — обратился к Алесю Березинец, показывая ему чертеж. — Здесь вот мы и решаем ставить электростанцию.

Алесь долго и внимательно рассматривал чертеж, место электростанции, обозначенное красными линиями, синий овал озера Долгого. И вместо удовлетворения на лице его появилась озабоченность.

— Борис Васильевич, если строить станцию здесь, мы погубим нашу водяную мельницу!

— Это неизбежно, — спокойно согласился Березинец.

— Но ведь эта мельница обслуживает три сельсовета.

— А если мы сохраним мельницу, придется затопить сорок гектаров лугов.

— Топить луга нельзя, наш колхоз останется без корма, — назидательно, по учительской привычке, заявил Гаманек.

— А если станцию поставить не там, где думаете вы, Борис Васильевич, и не там, где полагаете вы, Алесь Игнатович, а вот тут? — зачастила Малькова, склоняясь к чертежу.

Березинец и Алесь задумались, но в разговор включился Андрей Костюченко. Высокий и неповоротливый, он спокойно встал и ответил Мальковой, мешая белорусские фразы с русскими и украинскими:

— А це не пойдет, ось як!.. Вы можете и не знать, а я как геолог сказать обязан: грунт в этом месте для плотины не подходит. — И, не вдаваясь в более подробные объяснения, сел на свое место.

— Уж лучше пожертвовать мельницей, чем лугами, — как бы рассуждая с собой, сказал Якуб Панасович.

— Все-таки я не могу согласиться, — взволнованно заявил Алесь. — Как можно пойти на это?!

— Как высоко поднимается весной вода в озере? — поинтересовался Березинец. — У нас нет точных данных, потому что никто таких наблюдений прежде не производил.

— Я же зам говорил... Вы записывали! — напомнил Гаманек и добавил: — Если хотите, так я вам на месте покажу.

— Подождите, надо позвать Рудака и Самусевича, — предложил Алесь и послал за ними в правление Кузьму Шавойку, который сидел во дворе.

Через некоторое время они все сошлись на берегу озера и направились к мельнице, откуда доносился ровный и сильный шум воды. Мельница была старая, запыленная мукой и заросшая по щелям зеленоватым мохом. Одиноким тусклым окном смотрела она на озеро, словно человек, много повидавший за долгую жизнь — и летний зной, и молочные туманы, заволакивавшие дали и глушившие все звуки вокруг, и осеннюю непогоду, и весенние разливы, и ледоходы. Как бы догадываясь, что ее ожидает, мельница глухо и тревожно гудела жерновами. Стремительно падая, вода крутила высокие колеса, обросшие шелковником, похожим на волосы утопленницы. Из дверцы наверху свисала длинная цепь для подъема мешков. Вокруг мельницы пахло ржаной и ячменной мукой, гнилыми водорослями и рыбой. На дворе стояли подводы с мешками, а выпряженные кони фыркали возле задранных кверху оглобель и хрупали сено и овес.

— Вот где я предлагаю ставить плотину, — показал Алесь на суженную часть озера с высокими, обрывистыми берегами, — тогда и мельницу сохраним.

— Можно подумать, что я донкихот и приехал сражаться с мельницами, — пренебрежительно пожал плечами Березинец. — Покажите, товарищ Гаманек, до какого места в самый высокий паводок доходит вода на этом берегу?

Якуб Панасович показал на лозовый куст, который, цепко ухватившись корнями за обрыв, повис над водой зеленым чубом.

— Вот до сих пор. Можете верить, я в любой разлив выхожу на рыбалку!

Самусевич и Рудак молчали, прислушиваясь к разговору инженеров и учителя. Им, конечно, хотелось спасти все — и луг и мельницу.

— Если дело обстоит так, как вы говорите, Якуб Панасович, то весь вон тот сенокос пойдет под воду, — подтвердил Березинец, показывая рукой в сторону широкого луга. — Для нормальной работы станции придется держать более высокий уровень воды круглый год.

— Нет, на это мы пойти не можем! — твердо заявил Захар Рудак.

— Разрешите мне еще подумать, может быть, что-нибудь и получится, — попросил Алесь.

— Что ж, пожалуйста. Только не затягивайте. Сами знаете, у меня мало времени, — нехотя согласился Березинец.

Все сошлись на этом, и старый Гаманек, хотя и не надеялся, что Алесю удастся спасти мельницу, был доволен упорством своего ученика.

К площадке на взгорке, неподалеку от того места, где предполагалось развертывать строительство, с двух сторон подходили подводы.

— Вот здорово! — обрадовался Алесь. — Выходит, теперь задерживаем мы... Поглядите, пергалевцы и эглайнцы уже с материалами явились!

И верно, латыши привезли лес, заготовленный, очевидно, прежде для других целей, а литовцы — кирпич. Похоже было даже, что они заранее сговорились об этой демонстрации единодушия.

— Вот кто кладет начало строительству! — усмехнулся Рудак, здороваясь с Мешкялисом, который уже отпрягал лошадь, а также с Каспаром Круминем и Петером, скатывавшими бревна с телеги.

— А что ж нам! У нас, как в дивизии: сказано — сделано, — похвалился Мешкялис, поправляя чуб, выбившийся из-под пропотевшей и порыжевшей шапки.

Алесь прислушивался к разговору Мешкялиса и Рудака, но волновался совсем по иному поводу. Около одного из возов стоял Йонас, а возле другого, следующего, — средних лет мужчина с длинным ястребиным носом и колючими глазами. На его возу сидела Анежка, что и поразило Алеся. «Наверное, это и есть ее дядька, — думал он. — Но зачем явилась она?»

Вскоре все выяснилось.

— Анежка, пока я покормлю коней, сбегай в магазин, да побыстрее! — приказал дядька.

Девушка покраснела, здороваясь с Алесем, и словно в оправдание сказала:

— Мать послала меня полотна для наволочек купить, а то дядька в этом ничего не понимает, — и заторопилась, пошла к селу.

— Смотри не задерживайся! — крикнула ей вслед тетка Восилене и по-мужски уверенно похлопала по шее лошадь.

Алесь разговаривал с Йонасом, но чувствовал, что говорит невпопад. И правда, отвечая Йонасу, он все время посматривал в ту сторону, куда пошла Анежка. Походка Анежки, казалось ему, отличала ее от всех девчат, каких он только знал. Она шла так легко, что было похоже, будто она парит над травой, только колыхались складки платья и покачивались черные косы на спине.

— Алесь Игнатович, идите к нам! — вывел его из задумчивости голос Березинца. Инженер сидел в кружке колхозников на взгорке. — Тут возникают такие вопросы, которые больше относятся к строителям, чем к проектировщикам.

— О чем речь? — спросил Алесь, присаживаясь около старого учителя.

— А о том, товарищ Иванюта, — шутливо подмигнул Юозас Мешкялис, — что пора браться за топоры. Вы, долговцы, дома, встали пораньше, позавтракали и на работу пришли. А нам, пергалевцам да эглайнцам, что делать? Попробуй такую даль протопать — ни за что взяться не захочешь...

— Это он к тому, чтобы столовую ставить, — пояснила разговорчивая Восилене.

— Не забегай, сам все скажу, — перебил ее Мешкялис. — Ставить так ставить, только прежде бараки, а потом уж и столовую...

Не успел Алесь ответить, как в разговор вмешался Петер:

— А у нас и повариха добрая есть — Марта Зибене.

Сам он знал, что будет работать на строительстве столяром — выучка Лайзана пошла впрок, — но ему хотелось, чтобы поближе была и его девчина.

— Ну нет, это уж извините пожалуйста! — возразила тетка Восилене. — Это уж мое дело... Вот вам и товарищ Мешкялис скажет, что лучше меня в «Пергале» никто не сварит и не поджарит...

— И языком не сработает! — съязвил Мешкялис.

— Я же про войну не рассказываю, как некоторые...

— Ты не обижайся, я пошутил, — примирительно сказал Мешкялис.

— Я думаю, что сначала надо решить вопрос о бараках и столовой, — обратился ко всем Алесь.

— Юозас верно говорит, нам без этого никак нельзя, — отозвался Каспар Круминь, свертывая папиросу.

— А раз нужно, так и возражать нечего, — видя, что Самусевич молчит, поддержал Захар Рудак. — А еще я думаю, что без помощи государства мы не обойдемся. Лопатами не управимся. Придется просить машины, да и кредит тоже.

— И это правда, — подтвердил Каспар Круминь.

— Мне кажется, — внес предложение Якуб Панасович, — нужно послать наших людей в Минск, Вильнюс и Ригу.

Предложение это было несколько неожиданным, и все задумались.

— Кого посылать?

— В Минск — начальника строительства, товарища Иванюту, — предложил Захар Рудак.

— От нас, пожалуй, поедет Йонас Нерута, — заявил Мешкялис.

— А у нас лучшего посланца в Ригу, чем Ян Лайзан, нету! — не заставил ждать Каспар Круминь.

— И откладывать поездку нечего, чем скорее поедут, тем лучше, — посоветовал Рудак.

Алеся радовало, что председатели колхозов теперь по-серьезному заговорили о делах строительства. И он был не прочь побывать в Минске представителем, которому поручено немалое и вполне самостоятельное дело. В приливе добрых чувств ему хотелось, чтобы сбылись желания каждого, поэтому он сказал:

— Сегодня мы договорились о многом... Давайте заодно попросим тетку Восилене быть у нас поваром. Надо думать, она потом за это нас как следует угостит...

— Вот это разговор! — Щеки Восилене порозовели от возбуждения и удовольствия. — Не то что Юозас — не мычит, не телится, — засмеялась она.

Каспар Круминь посмотрел на оживленную и разговорчивую женщину, и чем-то она задела его душу.

Над озером нависал сумрак. Поднялся ветерок. Издалека, из-под «Пергале», донесся звон колокола, и все заметили, как забеспокоился Пранас Паречкус, с которым приехала Анежка. Он нетерпеливо посматривал в сторону села, потом, не вытерпев, начал запрягать лошадь.

— Куда вы? — спросил его Йонас.

— Мне пора на свой пост становиться, спешу... Если не повстречаю Анежку, подвезите ее, Йонас. — И, взобравшись на телегу, Паречкус отъехал. На перекрестке постоял минуту, всматриваясь в дорогу на Долгое, и, со злостью хлестнув коня, погнал в «Пергале».

— Вы думаете, наш Паречкус вправду на пост спешит? Как бы не так! — сердито сказал Мешкялис. — Если уж он Анежки не дождался, так ясно, что, кроме костела, никакая сила не сорвала бы его с места. Услышал звон и помчался... Он ведь, кажется, и старостой в костеле состоит.

— А за каким дьяволом вы его в сторожах держите? — возмутился Йонас.

— Тебе легко рассуждать, а у меня людей не хватает. Видишь ли, когда на фронте недочет активных штыков... — пытался повернуть к делам Литовской дивизии Юозас.

Но тут его перебил Каспар Круминь:

— Мне не в костел, а тоже надо ехать — к жене да ребятишкам... И я хотел бы знать, товарищ Иванюта, что еще от нас потребуется?

— Когда будет утвержден проект, тогда многое потребуется и от вас, Круминь, и от вас, Мешкялис. А пока что везите лес и кирпич. Кроме того, нужны доски на барак, и немало... И само собой разумеется, надо переводить деньги.

— Деньги мы уже перевели на счет вашего колхоза, — сообщал Круминь.

— А доски у нас есть, — поспешила добавить тетка Восилене и, словно застеснявшись, прикрыла рот уголком платка.

— Не забегай! — опять укорил ее Мешкялис. — Кто у нас председатель колхоза — ты или я? Мне слова не даешь сказать!.. Доски начнем завтра возить, товарищ Иванюта.

— Командир в юбке! — кинул в сторону Восилене отъезжающий Петер, словно в отместку за свой несбывшийся план в отношении Марты Зибене.

Вскоре собрались домой и пергалевцы. Когда уже рассаживались по телегам, явилась запыхавшаяся Анежка.

— Дядька уже уехал? — беспокойно спросила она.

— Да на что он сдался тебе, такой дядька, который и подождать не может? Садись на мой воз, а то, хочешь, пройдемся? — предложила Восилене.

— Хорошо, пройдемся, — покорно согласилась Анежка и пошла с Восилене за телегой.

Долговцы проводили всех до перекрестка и, попрощавшись, повернули к своему селу. С Якубом Панасовичем пошли проектировщики и геодезисты. Алесь тоже собирался присоединиться к ним, но его отозвал Йонас:

— Товарищ Алесь, я хотел бы посоветоваться по одному делу.

Йонас попросил Алеся потолковать с Мешкялисом и взять его и Зосите на строительство.

— Понимаешь, хочется от начала до конца поработать на стройке, может, кое-чему научусь. Одичал я малость на хуторе...

Алесь заверил приятеля, что сделает все возможное, а сам в то же время обдумывал, как бы поговорить с Анежкой наедине. Случай представился неожиданно. Девушка, поправляя платок, выронила из рук покупку, он бросился поднимать. И пока Алесь вручал ей сверток, пока она благодарила, подводы ушли вперед. Он набрался храбрости и сказал:

— Йонас просил, чтобы его вместе с Зосите взяли на строительство. А вам не хотелось бы быть вместе с ними?

Несколько минут девушка молчала. Алесь уже думал, что напрасно задал этот вопрос, но Анежка не то стыдливо, не то боязливо ответила:

— Меня не пустят...

Алесь чувствовал, что она хотела сказать и еще что-то, но побоялась или постеснялась: звон колокола все еще доносился из «Пергале» и словно сковал ее.

— Ну хорошо. Приходите тогда петь в нашем хоре.

— Постараюсь, — неуверенно пообещала она.

Разговор явно не получился.

— Анежка! — послышался оклик Восилене, и девушка должна была попрощаться и догонять подводу.

Если бы Алесь мог видеть ее лицо теперь, он бы удивился. Оно было бледным, растерянным. Сегодня Анежка убедилась, что этот молодой инженер нравится ей. Запало в сердце то, что он такой стройный и симпатичный, что так уважительно и ласково обращается к ней. Но вместе с этим и страх охватывал ее душу. «Боже!.. боже!.. если бы только все было хорошо!» — шептала она, незаметно вытаскивая из-под кофточки и целуя серебряный крестик.

V

Старый хутор Каетана Гумовского — Малиновка — стоял в лесу. С трех сторон его плотно обступали густые, лохматые ели, а от долговских полей отделяло большое кочковатое болото, заросшее карликовыми березками и соснами. И хотя земли, которой некогда владел Гумовский, было десятин около пятидесяти, из-за того что хутор стоял в лесу, он казался небольшим. Недаром Каетан Гумовский, когда нужно было, прибеднялся:

— Что вы от меня хотите? Сколько у меня земли? На одной ладони уместится...

Но так только говорилось, на самом же деле у Гумовского были все возможности поднять большое хозяйство. Недаром в панской Польше Гумовский старался садиться в костеле рядом со знатными шляхтичами. У него даже и шея не поворачивалась, чтобы смотреть в сторону простых мужиков. Держа нос по ветру, он старался всегда вертеться около владельцев крупных фольварков, а если они его не очень жаловали, отсиживался в своей Малиновке. Жил он, говорили люди, как оборотень. Жена его Юзефа была молчаливой, забитой женщиной, которая ничего не значила в доме, а лишь покорно, как рабыня, выполняла приказы мужа. Может быть, происходило это еще потому, что взял ее Гумовский сиротою — она выросла в чужих людях бесприданницей. За всю жизнь свою не сказала Юзефа ни одного слова наперекор мужу, да и вообще говорила она мало, только и знала одну привычную фразу: «Хорошо, Каетанька!» Сын Гумовского Винцент был придурковат. На людях он показывался мало, а если и попадался кому на глаза, то мычал и картавил, ничего разобрать было нельзя. Никто его не понимал, — может быть, одна Юзефа. А дочка Аделя, наоборот, удалась такой, словно родилась от других отца и матери, — красивая, веселая. И хотя Каетан любил покорность в доме, но многое разрешал своей любимице.

— Мне ничего не нужно, все для тебя... Одна у меня ты, Аделька! — говорил он и ласково гладил ее по круглым, полным плечам. Может быть, чувствуя теплоту отцовской ласки, и дочка относилась к нему сердечнее и доверчивее, чем к кому бы то ни было.

Каетан носил в сердце надежду выдать Аделю за соседского сына Казюка Клышевского. Ему хотелось породниться с настоящей шляхетской семьей. Если бы уговорить Казюка пойти в зятья и взять от отца часть земли и леса, примыкавшую к Малиновке, тогда Малиновка стала бы известной на весь уезд.

Но ничего из этого не вышло. «Вихрь прошел по земле, — как говаривал Гумовский, — и переиначил все». Думал он, что переменится все при немцах, но где там!.. Хорошо еще, что не выдал себя в то время с головой долговцам: он помогал немцам и полиции, но исподтишка, не чурался в то же время и партизан. Пришли к нему долговцы из леса за продуктами — сам повел в клеть, насыпал пять мешков муки, да еще отдал и барана в придачу... «Мало ли что может быть? Лучше помолиться двум богам, чем рассердить одного», — думал Гумовский. Он не забыл взять у партизан расписку. И теперь бережно хранил ее за иконами, показывая, когда нужно, людям. Только ничего это не дало — землю забрали в колхоз, батраков отпустил сам. Остался только небольшой огород при хате. Каетан понял, что наперекор течению не поплывешь, и решил хитрить. Ссылаясь на свою верность власти и на связь с партизанами, попросился в колхоз, но его не приняли. Тот же самый учитель Якуб Гаманек, который приходил с партизанами за мукой, выступил на собрании и заявил, что кулаку не место в колхозе. Пробовал Каетан жаловаться в район, но ничто не изменилось. Тогда он решил отсиживаться и пережидать, — быть не может, придут другие времена! Довольствовался Гумовский небольшим куском земли возле хаты, а иногда покашивал в лесу, выкапывал кое-что припрятанное в земле. Накопил он за долгие годы небольшую кубышку золота, но про это никто, кроме Адели, не знал.

«Придет время, — думал он, — все изменится. Отдам все тогда ей, пусть расправит крылья моя ласточка!» Кроме этой кубышки прятал еще Гумовский кривую и блестящую саблю пана полковника, помещичьего сынка. А вдруг вернется в Польшу прежняя власть? Он поднесет тогда эту саблю пану полковнику, а если не ему самому, то старшему в округе, и уже наверное чем-нибудь его отблагодарят... А пока что следовало сидеть тихо и не шуметь, или, как говорил он сам, с волками жить — по-волчьи выть. Даже в костел перестал ходить и строго приказал жене, чтобы она — боже упаси! — на людях не вздумала разговаривать с ксендзом. Он посещал общие собрания, попробовал однажды выступить и агитировать за подписку на заем, был весьма равнодушен к своему хозяйству: пусть видят люди, что он перевоспитался! Кое-кто даже начал пошучивать: «Стал Гумовский как вата, хоть бери да в ухо клади...»

Одно только беспокоило Каетана Гумовского. Сосед Клышевский уехал с немцами при отступлении. Каетан некоторое время тревожился, жалел, что не состоялась свадьба дочери, а после смирился, надеялся, что придет срок и Казюк вернется. Но получилось так, как Гумовский и не ожидал. Казюк вернулся внезапно. Однажды весенней ночью кто-то тихо забарабанил в окно, возле которого обычно спал сам Гумовский. Каетан встревожился. Кто бы это мог быть? И почему словно онемели собаки? Он припал к стеклу, но в ночной тьме глаза ничего различить не могли. Попробовал окликнуть — никто не отозвался. Всунув ноги в разношенные шлепанцы, он вышел в сени и осторожно приоткрыл дверь. Перед ним стоял черный обросший Казюк Клышевский.

— Езус-Мария! — ужаснулся Каетан Гумовский. — Ты что, с того света, Казя?

— Пустите в хату, все расскажу, — ляская зубами от холода, прошептал Казюк.

Каетан Гумовский привел Казюка в свою комнату. Не зажигая огня, посадил его в передний угол, начал расспрашивать:

— Откуда ты? Где отец?

— Подождите! Дайте что-нибудь поесть, чтобы согреть душу, — попросил Казюк.

Гумовский принес кусок хлеба, ломоть сала и кружку квасу. Поставив все перед гостем, он собрался слушать, подперев голову рукой. Клышевский аппетитно чавкал и в то же время отрывисто отвечал на вопросы, словно опасливо лаял:

— Отец в Польше... Около немецкой границы... Землю получили... кланялся вам.

— Спасибо, сынок... А ты чего здесь? Небезопасно это...

— Вышло так.

— Что вышло? Пахал бы у отца землю, а, даст бог, пришло бы время, — и домой благополучно вернулся.

— Я и пахал... Но там то же началось... за один стол приглашают...

— Что ты говоришь?

— Что слышишь... Один черт — что тут, что там! И я имел глупость на собрании сказать свое мнение обо всем этом.

— Ай-яй-яй! — покачал головой Гумовский.

— Сидеть и ждать, пока меня возьмут, я не мог. А куда мне идти? Там кругом чужие, незнакомые люди. Вот мне батька и посоветовал сюда пробиваться.

— Как же ты дошел?

— И не говорите! Еле жив... А где Аделя?

— Аделя спит. Прошу тебя, не тревожь ее, пусть она пока ничего не знает. Лучше ты иди куда-нибудь. Мы тут сами на примете, у нас останавливаться опасно. Душа в пятках. Иди туда, где прежде жил, а я, если надо, помогу, — упрашивал Гумовский.

— У меня адреса нет! Вольный сокол, куда хочу, туда и лечу. Весь лес — моя хата, — уже более спокойно после того, как перекусил, отвечал Казюк.

— Что же ты теперь делаешь? — ощущая гнетущую тревогу, выпытывал Каетан.

— Душу свою спасаю. Нигде я не прописан, никто мне ничего не платит, — сами берем, когда надо...

— Уж не ты ли обобрал сельпо в Козлянах на исходе зимы?

— Не обобрал, а провел операцию для своих друзей... Таким, как я, что-нибудь есть-пить надо?

— И много вас?

— Это — тайна! Но недолго ждать, когда она откроется.

— Тебя же убить могут!

— Ну и что ж, пропадать так пропадать...

— Езус-Мария! Езус-Мария! — шептал Гумовский, дрожа от страха. — Зря ты пошел по такой дорожке, Казюк. Я ж думал, что ты другим вернешься... Уходи, не показывайся Аделе, не надо, чтоб она знала... Я прошу тебя, — взмолился Каетан.

— Нет, этого от Адели не спрячешь. Я вернулся не на день, а насовсем. А вы, дядя Каетан, обязаны помогать мне — и едой, и всем чем понадобится.

— Ты ж погубишь меня! — захныкал Каетан. — Ну, продуктов там или чего нужно я тебе подкину, но ты не приходи ко мне и не поручай ничего...

— Нет, так не получится. Малиновка сама не вернется в руки. Я не буду вас и сына принуждать идти за собой, но что сможете, придется делать.

— Ну, а скажи, — заинтересовался несколько успокоенный Каетан, — на что ты надеешься?

— Только тихо! — и Казюк погрозил Гумовскому пальцем. — Перемены ожидаю...

— Откуда тебе это известно?

— Ну, как вам сказать... Погода меняется, жизнь — тоже. Вечного ничего нет.

— Может, пока распогодится, переждал бы ты в другом месте?

— Негде мне ожидать. Разбудите Аделю...

— Не надо, — упрашивал Каетан.

— Разбуди! — почти приказал Казюк.

И Каетан, прикрыв окно, зашаркал шлепанцами в другую комнату.

Клышевский осмелел и даже зажег лампу. Он поставил в угол немецкий автомат, а сам подошел к окошку и выглянул во двор. В тусклом стекле окна он рассмотрел свое лицо и подумал: «Еще перепугается!..» Из стекла смотрело на него худое, истомленное лицо, обросшее черной бородой. «А когда-то пригож был...» — вздохнул Казюк. Он стоял и пытался представить, что подумает Аделя, когда увидит его сейчас?

— Ай боже! — услышал он приглушенный шепот и повернулся.

К нему шла Аделя, в платье, какое первым попалось под руку, с распущенными льняными волосами. Она была не столько обрадована, сколько смущена и взволнована.

— Казик, ты! — воскликнула она и, поколебавшись, прислонилась к его груди...

Прошло уже около года с той поры, как Каетан Гумовский не знает ни минуты покоя. Клышевский, который прячется у него, отъелся, пополнел, снова стал красивым и самоуверенным. Аделя, словно потеряв голову, пропускала мимо ушей все отцовские предостережения и не сводила глаз с Казюка. А Каетану вечная тревога: разве спрячешься надолго у него за стеной да в старой баньке в лесу, у самого края болота? Правда, случалось, что Казюк исчезал на несколько дней, — видимо, были у него и другие дела и связи, о которых он не рассказывал. Напрасно молился Гумовский, чтобы он не вернулся вовсе из этих походов, — молитва не помогала, и Казюк так же внезапно, как и пропадал, появлялся в Малиновке снова. Случалось, пока его не было на хуторе, приходили вести, что где-то поймали грабителей. А может, и Казюка? Что же тогда будет с ним, Гумовским, если дознаются, что он Клышевского прятал у себя и кормил? Конец тогда всему и всем — и Аделе и Малиновке...

Проводя дни в таких переживаниях, Каетан томился тем, что ему не с кем было посоветоваться. Пробовал говорить с Аделей — где там, ей и горя мало, она так верит Казюку, что даже не сомневается: весной наступят перемены, и они поженятся. А старый Каетан, который повидал на своем веку всякого, думал и так и этак, но не мог отделаться от сомнений. Пойти бы к ксендзу, сказать: «Выручай, пане ксендз, посоветуй, как жить», — да боязно, заметят долговцы и скажут, что опять в ту сторону подался... Уж лучше молчать, так, словно его и на свете нет. Но желание поговорить с кем-нибудь было таким неотступным, что он часто ночью закрывался в своей каморке, опускался перед иконами на колени и подолгу выкладывал душу перед богом, — по крайней мере он мог быть уверен, что бог никому не скажет. Гумовский даже сам сочинил себе молитву, и звучала она так:

— Святый боже, Езус-Мария, ангел господень! Отпустите грехи мои тяжкие... Молю вас и плачу — сделайте так, чтобы прошли вихри темные, чтобы солнце воссияло вновь и вернулась ко мне моя Малиновка, чтобы погибли все нехристи, чтобы вышла моя Аделя за Клышевского!.. И чтобы жили они в счастье, и Малиновка была им как родная мать. Аминь, аминь, аминь!

И он отбивал поклон за поклоном. На всякий случай, чтобы молитва его наверняка дошла до бога, он читал еще «Отче наш» и, случалось, так расстраивался, что плакал, а утром Аделя спрашивала:

— Тату, отчего это у вас глаза красные?

С праздника в Долгом Каетан Гумовский вернулся домой в самом скверном настроении. По тому, как стукнул он дверью в сенях и гаркнул на собаку, подбежавшую приласкаться, Юзефа поняла, что хозяин не в настроении, и, как всегда в таких случаях, отступила в сторонку. Каетан снял свитку, вымыл руки и молча сел за стол. Жена знала, что в таком случае без всяких расспросов надо подавать обед, и, загремев заслонкою, вытащила из печки и подала Каетану полумиску с оладьями. Каетан чавкал, склонившись низко над столом, и усы его двигались, как у таракана. Он увлекся едой, продолжая думать свои думы, и не заметил, как у стола появилась Аделя. Только когда она прислонилась к его плечу, он встрепенулся и, посветлев, глянул на нее,

— Что ты такой мрачный сегодня? — заботливо спросила дочка.

— А отчего мне веселым быть? — отрываясь от миски, ответил вопросом Каетан. — Что я, с гулянки пришел? Что мне там, на скрипках крыжачка играли? — вдруг начал разгораться Каетан. — Железными смычками, дочка, пилили там мое сердце... Где ты это видела: не то что свои, даже этот приблуда Захар Рудак сторонится меня, как холеры... Откуда только принес его черт? Если бы не он, может, у нас бы потише было. Вздумал еще электрический свет дать, чтобы его глаза ослепли! — ругался Каетан. — Если бы не верил, что переменится все это, наложил бы на себя руки, вот и все...

— Ах, тату, тату, какие ты глупости говоришь! — попыталась утешить отца Аделя. — Будут же перемены, Казюк говорит.

— Дурак твой Казюк! Ничего он не знает...

— Чш-ш-ш! — зашипела Аделя и, приложив ему ладонь ко рту, подмигнула на стену около печи.

— Так он тут? — зашипел, как гусь, Гумовский.

Старая Юзефа подалась в угол.

— Чего вы кричите? — забеспокоилась Аделя. — Тут... А где же ему быть?

— Как где?.. Зарежете вы меня без ножа!.. Я же говорил, чтобы днем он никогда не приходил в хату... Мало кто может нагрянуть?.. Ну, если уже некуда деться, хоть бы в бане сидел... Все легче мне было бы отбрехаться! Я же теперь и минуты покоя не знаю. — И он тревожно посмотрел на стену, за которой скрывался Казюк.

А волноваться он имел все основания, потому что за стеной, в темноте, в самом деле лежал Казюк Клышевский и, прислонившись ухом к бревнам, прислушивался к тому, о чем говорилось в хате. Клышевский лежал в тайнике. Каетан Гумовский устроил этот тайник по просьбе Адели вскоре после того, как появился Клышевский. За несколько зимних ночей они все оборудовали так, что об этом трудно было и догадаться. Рядом со старой стеной, выходившей на огород, была сделана вторая, а чтобы это не бросалось в глаза, сложили ее из пожухлых бревен разобранной риги. Коричневые, прокуренные бревна ничем не отличались от других. Вход в тайник, правда, был неудобным, через подпечье, так что всякий раз Клышевский, забираясь туда, скрючивался и тяжело покряхтывал, а Гумовский, когда был в плохом настроении, бормотал себе под нос: «Полез петух на насест...» Между стенами тайника было тесно, особенно развернуться Клышевскому было негде. Услышав на этот раз, что Гумовский вернулся домой, он припал ухом к стене, и ему стало ясно, что старик недоволен его возвращением. Это разозлило Казюка: он, можно сказать, каждую минуту рискует жизнью, а старик еще ворчит. Разве знает этот старый пень, как трудно ему приходилось в последнее время? Из семнадцати его соратников теперь осталось только трое, других перебили и переловили. Сколько раз вынуждены были они менять свои тайники и явки, чтобы уйти от милиции! Осталось трое, но и тем приходится прятаться по хуторам. Клышевский сильно похудел и осунулся за это время, глаза его горели сумасшедшим блеском, нервы были не в порядке. Казюк стал таким взвинченным, что Аделя начала побаиваться, как бы он не натворил глупостей и не выдал всех. И теперь, услышав нелестные для себя слова, Клышевский решил не прощать этого своему тестю. Пока Гумовский расхаживал по хате, шипя и распекая дочку, из-под печи показалась мохнатая голова Казюка.

— День добрый, пане Гумовский! — прищурив глаза, прогудел он.

И Каетан вздрогнул, словно голос шел из подземелья.

— Откуда ты, Казюк? — невпопад спросил он.

— Откуда?.. Гм... Из дворца, который выстроили вы для меня. — Он встал, отряхнулся и подошел вплотную к Гумовскому. — Не прикидывайтесь, я хорошо слышал, как вы из-за меня нападали на Аделю.

— Я не нападал, — пытался оправдываться смущенный Гумовский, но, несколько оправившись, перешел в наступление: — Я ее, Аделю, берегу, не хочу, чтобы ты погубил ее...

— Как это я могу погубить свою жену? — наседал на старика Клышевский.

— Она тебе еще не жена!..

— Нет, жена. Вы сами сказали, что в костел пойдем после. Разве не вместе с вами читали мы молитву за нашу жизнь?

— Да тише вы! — уговаривала их Аделя.

Взяв того и другого за руки, она усадила их за стол. Хитрая и быстрая, как лисица, метнулась к шкафчику, вытащила оттуда полбутылки водки.

— Давайте погреемся, а то на улице похолодало...

— А если кто наскочит? — встревожился отец.

— Не бойся!.. Я посадила Винцента караулить. Он даст знать, если что...

Аделя, голубоглазая, веселая и живая, умела уговорить их, и через несколько минут Каетан Гумовский и Казюк сидели и разговаривали, словно бы только что вернувшись с базара или из церкви. Аделя подливала то одному, то другому, время от времени просила мать сходить в чулан и принести закуски. И старая повиновалась, стукала дверями, ставила на стол тарелки с нарезанной колбасой и салом, а затем снова молча садилась на свою скамеечку около печи, где обычно проводила время, если не хлопотала по хозяйству. У Казюка порозовело лицо, он отогрелся и, видимо, несколько успокоился.

— Так что там было, в Долгом? — чокаясь с Каетаном, спросил он.

— А то, что, как мне кажется, нашим делам приходит конец, — хмурясь и вытирая усы, отозвался Каетан.

— Это как же так?

— А так... Объединяются люди и жизнью своей довольны.

— Чем это они довольны? Что своей земли не имеют?

— Чего не имеют? Имеют!.. И земля, и луга, и этот вот кусок, где мы с тобой сидим, принадлежат им. И хлеб у них есть, и одеться есть во что... Теперь электричества будет. Чего доброго они скоро будут жить лучше, чем когда-то мы на своем хозяйстве.

— Что вы агитируете, как комиссар? — рассердился Казюк. — Не может быть, чтобы люди не хотели иметь своей земли! И кроме того, я никогда не поверю, чтобы латыши и литовцы с долговцами подружились — это же волки из разных лесов...

— Верь не верь, а они дружат...

— Не может этого быть! Литовцы и латыши с большевиками не помирятся! — крикнул, разгорячившись, Казюк и, спохватившись, тревожно посмотрел в окно.

— Успокойся, это Винцент ходит во дворе, — положила руку на плечо Казюку Аделя. — Ты думаешь, что отец всерьез верит, будто все так и останется? Да нет, это он тебя испытывает... Вот придет весна, и мы сыграем свадьбу. Вернутся твои отец и мать... снова запоют соловьи в Малиновке...

— И мы поедем к нам в Гороховищи! — обнимая Аделю за талию и размякая от ее близости, размечтался Клышевский.

Даже Каетан поддался этому настроению:

— Нет уж, Казя, как хочешь, а в Гороховищи Аделя не поедет. Ну, разве что в гости, то другое дело, а жить она будет в Малиновке. Правда, старая? — обратился Каетан к жене. — Да иди ты сюда, что ты там печь караулишь? — загудел он на всю хату.

И Юзефа, хорошо зная характер мужа, подошла и присела рядом с ним.

— Землю объединим. Правда, Казя, братка ты мой? — лез к Казюку обниматься захмелевший Гумовский. — Мельницу построим... Вот что... Пускай строят, — станцию эту самую под мельницу и заберем. Для какого беса им станция? Мы и без нее жили так, что дай боже!..

— Все это хорошо, только само ничто не придет.

— Так что же делать? Говори, все сделаю! — бил себя в грудь Гумовский.

— Скажу... На той неделе праздник в Тубличах. Соберется много людей... Вот вы и поедете туда, раскидаете там листовки, которые я напишу, — люди должны знать и готовиться.

— Нельзя это делать Каетану, — отозвалась Юзефа.

— Молчи, старая, все сделаю! — подскочил Гумовский. — Или я не могу?

— А какой толк от этих листовок? — спросила Аделя.

— Капля камень долбит, — снисходительно пояснил Клышевский. — А еще вот что скажу. Сегодня ночью я снова уйду... Мы посоветуемся там, что дальше делать... С кем — не скажу, лучше не спрашивайте. Надо будет и припугнуть кое-кого, чтобы они там в Долгом потише были. Кого, по-вашему?

— По-видимому, самый вредный там Алесь Иванюта. Да и Гаманек с Захаром Рудаком не лучше...

— Подожди, мы им прищемим хвост...

Видимо, разговор накалялся бы и дальше, если бы громкое бормотание Винцента за окном не насторожило их. Они посмотрели на улицу и окаменели — по дороге из Долгого ехала сюда телега. Куда и хмель девался! Храбрый Казюк так сиганул в подпечье, что в несколько секунд его и след простыл. Звякнули тарелки, зазвенели стаканы, и на столике осталась только чистая скатерть. Сразу слетел воинственный пыл и с Каетана Гумовского: он словно пригнулся, съежился и тревожно покусывал седой ус. Одна только Аделя цвела, как всегда, — пожалуй, она была здесь самой уравновешенной и смелой. Поворачиваясь перед зеркалом, она усмехалась полными красивыми губами и поправляла прическу.

Когда телега въехала во двор и Каетан Гумовский узнал в приезжем старого Базыля из соседней Маковщины, он расхохотался:

— А, прах тебя побери! Подумать только, кого испугались!..

Базыль зашел в хату. Стащил с головы шапку и, вежливо поздоровавшись, спросил:

— Может, у вас шкворень лишний найдется? А мой хрястнул на мосту, боюсь, что не доеду...

— Где я возьму тебе шкворень? — развел руками Гумовский. — У самого только и осталось, что душа в теле... Кажется, есть где-то проволока под поветью, если найду — дам... Подкрутишь и доедешь... А то шкворень! Где я тебе возьму шкворень? — И Каетан повел Базыля за дверь.

Как только колеса застучали по дороге в лес, Аделя пробралась к своему жениху. Согнувшись, она проползла через подпечье и очутилась в темной и тесной каморке.

— Это ты, Аделька? — встретил ее шепотом Казюк. — Садись на постель.

Каждый раз, когда Аделя приходила сюда к Казюку, ей требовалось некоторое время, чтобы осмотреться и привыкнуть к темноте. И теперь она тоже остановила его: «Подожди, дай оглядеться». В каморке стоял спертый дух. На полу лежал сенник, застланный дерюжкой, а в углу стояла низенькая табуретка. Казюк лег, Аделя боком прижалась к нему.

— Вот какие хоромы у нас, бедненький ты мой! — обняла она Казюка.

— Не тоскуй, Аделька! — целуя ее, горячо шептал Казюк. — Вот только придет весна...

— Да слыхала я уже... слыхала!

— И не веришь, да? А я тебе говорю, что мы еще будем жить как во дворце. Приедут родители, мы с тобой будем вместе и...

— А я все думаю: не уйти ли тебе куда-нибудь отсюда! Боюсь я за тебя, пропадешь тут...

Эта забота Адели, искренне прозвучавшая, совершенно неожиданно отозвалась в сердце Казюка ревностью. До него доходили слухи, что, когда его не бывает на хуторе, Аделя ходит на вечеринки. И было не удивительно, что за нею ухаживали: красивая, статная, веселая, она могла приворожить любого парня. Но он никак не мог смириться с мыслью, что ее кто-то провожает домой, а кроме того, возникала и тревога: вдруг она влюбится и выдаст его? Он крепко прижал Аделю, дыша самогонным перегаром в лицо, и прошипел:

— Помни: если дознаюсь, что ты с кем-нибудь... пулю тебе, пулю себе...

— Да перестань ты, дурень! Что ты выдумываешь?

— Вот это мне нравится! — сразу смягчился Казюк. — Когда ты меня ругаешь, я тебе верю...

Через некоторое время, когда любовные излияния иссякли и ласки остыли, они разговорились о том, что их беспокоило сегодня.

— В полночь, как только все стихнет, я думаю идти...

— Куда?

— Условился встретиться с одним человеком... Если все будет хорошо, может быть, чего-нибудь добудем.

— Что вы собираетесь делать?

— Жить-то нам нужно... Не могу я все время на ваших хлебах сидеть...

— Ох, боюсь я, Казюк, что не долго тебе ходить по такой дорожке...

— Не бойся! Свет широк, лес высок... А если что, живым не дамся. — И он громыхнул в потемках автоматом.

— Брось ты, а то еще меня убьешь!..

Долго в тот вечер лежали Казюк и Аделя в тесной каморке. Он целовал ее, крепко прижимая к себе, и надевал ей в темноте награбленные бусы на шею и перстни на пальцы. Казалось, что они светились изнутри собственным светом.

— Ты смотри не выходи в них на люди! Тогда сразу конец, — предупреждал он Аделю.

— Почему? — спрашивала она, делая вид, что не совсем понимает его.

— Ревную, — в темноте усмехался он. — Не хочу, чтобы ты других привораживала...

— А откуда все это у тебя?

— Мать подарила, когда сюда собрался... В лесу лежали...

Впрочем, предупреждения были напрасны, Аделя сама никогда не надела бы таких вещей, чтобы не отличаться от других, не привлекать к себе внимания нарядами и убранством. Говоря Казюку о своей верности, она немножко кривила душой, — здоровая, веселая по характеру, она любила, чтобы на нее заглядывались парни. Переходя ручеек или колдобину, она умела расчетливо поддернуть край платья, чтобы показать свои красивые ноги с круглыми икрами, так повернуться, чтобы подчеркнуть тугую грудь, — словом, любила пококетничать.

В полночь Каетан Гумовский и Аделя провожали Казюка. Долго шептались они в углу, пока старая Юзефа набивала торбу харчами.

— Листовки я вам доставлю, тату! — говорил Казюк Каетану. — Поедете в Тубличи, сделаете так, как я говорил...

Затем он обнял и крепко поцеловал Аделю.

— До свидания, моя голубка! Скоро вернусь!..

— Прошу, днем не приходи, — попросил Каетан.

— Не бойтесь, не подведу! — Казюк надел автомат, а поверх накинул серую свитку. Запасной пистолет он спрятал в карман. Подвязав торбу на конец палки, как делают странники и прохожие, он перекинул ее через плечо и вышел в сенцы. Каетан закрыл дверь, но Аделя, приникнув ухом к скважине, долго слушала, как в сторону леса осторожно шаркали шаги.

— Езус-Мария, хоть бы все хорошо было! — перекрестился Каетан и пошел спать.

VI

Два дня Алесь обдумывал, как сохранить мельницу. Несколько раз ходил он на озеро со старейшими односельчанами, расспрашивал их на месте, насколько поднимается вода при самых больших разливах. Все подтверждали то же, что говорил Якуб Панасович. Целую ночь просидел Алесь над вычислениями, советовался с геодезистами Грабовским и Мальковой, но решения задачи не нашел. И еще целый день, хотя все уже казалось ясным, Алесь не сдавался, ходил попрекая себя: как это может быть, чтобы не найти выхода? Когда учился в институте, все казалось таким простым, стоило захотеть — и на бумаге все получалось. А тут на тебе, так обремизиться с самого начала перед всеми друзьями! Вдобавок становилось совестно, когда он вспоминал, как подшучивал над Березинцем: «Вы только логарифмической линейки и держитесь...» Что он теперь скажет людям?.. Но выхода не было. И хотя было нелегко признаться в своей беспомощности, он должен был это сделать.

Борис Васильевич Березинец, у которого он попросил извинения, спокойно упрекнул его:

— Молодо-зелено!.. Это вам наука: нужно больше доверять опыту старших.

— Эх, если бы вы знали, как жалко этой старой мельницы! — оправдывался Алесь. — Мало того, что она нам крайне нужна, так тут еще и детские воспоминания, романтика, если можно так сказать...

— Да, романтика должна отступить перед реальной необходимостью, — довольный своей правотой, поучал Березинец. — Ничего, электричеством будете молоть, — утешал он Алеся.

Якуб Панасович, присутствовавший при этом разговоре, попытался поддержать своего бывшего ученика:

— У меня у самого столько связано воспоминаний с этой мельницей, что я хорошо понимаю настроение Алеся. А то, что он добивался решения, — это неплохо.

Они сидели в молодом садике на школьном участке. Кроны яблонь укрывали их от палящих лучей. Над цветами в траве носились шмели и пчелы и своим жужжанием и гудом словно бы продолжали некую извечную симфонию труда.

«Добиваться своего решения, — это неплохо», — стояли в голове Алеся слова старого учителя, и он вспоминал, что у самого Якуба Панасовича слова никогда не расходились с делом. Помнит Алесь, что вот тут, где теперь они сидели, семь лет назад был пустырь, заросший полынью и заваленный камнями. Сколько нужно было поработать самому и ученикам, чтобы этот утолок стал красивейшим на селе!

— Значит, теперь, Борис Васильевич, все от вас зависит. Когда будет готов проект?

— Задерживали вы сами, а меня, похоже, начинаете обвинять, — ответил Березинец. — Если топографы и наш геолог не представят каких-нибудь новых возражений, я смогу это сделать через полтора-два месяца. А вам я посоветовал бы теперь подумать о технике, с одними лопатами вы тут копаться будете долго...

— Это уже решено, Борис Васильевич... Наши соседи едут в Вильнюс и Ригу, а я сегодня или завтра в Минск соберусь. Думаю, что нам помогут.

— Уверен в этом, — подтвердил Якуб Панасович. — Станцию строят колхозы трех республик! Тройная тяга! Так что можно не сомневаться, Алесь Игнатович.

Алесь пошел искать Самусевича или Рудака, чтобы договориться о поездке. В канцелярии был только счетовод Павлюк Ярошка. Алесь решил подождать и стал наблюдать за работой старого приятеля. После того как Алесь однажды сказал, что канцелярия замусорена, стол Ярошки стал неузнаваем. Если посмотреть, как сидит он за своим столом, можно убедиться, что имеете дело с настоящим артистом делопроизводства. Часто канцеляристы смотрят понуро, от привычки постоянно нагибаться у них развивается сутулость, а Ярошка сидел прямо и, лишь слегка склонив голову, всматривался в цифры, как музыкант в ноты. То же впечатление музыкальности возникало, когда он перебрасывал косточки на счетах, — движения отставленных в сторону пальцев были похожи на те, какими пробуют струны. Чуб у Ярошки, как и всегда, тщательно расчесан, на столе образцовый порядок — не то что в какой-нибудь колхозной канцелярии с нерадивыми хозяевами, где мухи как распишутся на чернильном приборе, так и стоит он с этими автографами целые годы. У Ярошки чернильный прибор — это целое сооружение, возведенное из черного дуба колхозным мастером, разумеется не без консультации самого счетовода. Посредине прибора возвышается как бы некая башня, где стоят хорошо очинённые разноцветные карандаши, а по сторонам — две чернильницы в форме бочек с обручами, уменьшенные копии тех, в которых сельские хозяйки солят огурцы и грибы. На столе ни одной лишней бумажки, только счеты справа и пресс-папье, похожее на лодочку, слева.

Видно, и вправду приятно сидеть за таким столом.

И Ярошка, должно быть, получал от этого несомненное удовольствие. Поначалу некоторые девчата посмеивались над чересчур важным видом колхозного счетовода, но после привыкли и перестали. Говорят, что насмехались долговские девчата над Павлюком Ярошкой еще и потому, что он ни одну из них не удостаивал серьезным вниманием. А у него в самом деле был такой недостаток — он считал, что самое лучшее не в своем селе. Непостоянен он был. После каждого нового фильма Ярошка обязательно влюблялся снова, то он любил Марину из «Кубанских казаков», то Аксинью из «Тихого Дона», а то несколько месяцев не давал ему покоя образ Катерины из «Грозы» Островского. Высоко зачесав чуб, он иногда проходил по улицам Долгого и, стараясь походить на известного киногероя, тянул высоким фальцетом:

Где эта улица, где этот дом?

Где эта барышня, что я влюблен?..

И повторял это столько раз подряд, что в конце концов вылезла из хаты семидесятилетняя бабка Тадора и опозорила его на всю улицу, заявив: «Я твоя барышня!»

Но смутить Павлюка Ярошку было трудно. Несмотря на молодость, он считался человеком бывалым. В селе к нему установилось хорошее отношение, хотя и по-разному выражаемое: одни над ним добродушно посмеивались, другие — презрительно подшучивали. А все дело в том, что, получая очередной отпуск, он чуть ли не каждую весну выходил из приземистой хаты с торбочкой за плечами.

— Куда ты? — спрашивали соседи.

— Пойду погляжу, чем советская власть дышит! — И Ярошка на некоторое время пропадал из села.

Старая его мать сначала ссорилась с ним, а потом примирилась, тем более что в положенный срок Павлюк обязательно возвращался. Обычно после каждого такого похода лицо его становилось темным от солнца, а ремешок застегивался на последнюю дырку. Зато он всегда объявлял себя мастером по какой-либо новой специальности: то садоводом, то портным, то слесарем. И люди убеждались, что в том ремесле, которым похвалялся, он в самом деле кое в чем преуспел. Видимо, бродил Павлюк по селам и городам, присматривался к работе и перенимал опыт мастеров. Приносил он из своих странствий множество рассказов, и не только молодые, но и старые люди с удовольствием слушали его.

Явившись из последнего похода, Ярошка объявил, что выучился бухгалтерии и, кроме того, стал актером. В качестве последнего он пока что колхозу был не надобен, а счетоводство решили ему доверить. Потом удалось Павлюку организовать и драмкружок при клубе, где он был намерен блеснуть своим новым талантом.

— Так как же, Алесь? — напомнил и в этот раз о своем любимом деле Ярошка. — Может, пьесу поставим? А?

— Нет, дорогой Павлюк, нет ни минуты свободной. Вот сегодня в Минск надо ехать. А ты бы расширял свой хор посмелее. Привлекал бы молодежь из «Пергале», из колхоза Райниса. Вот я слыхал, что в «Пергале» Анежка Пашкевичюте хорошо поет, — как бы случайно посоветовал Алесь.

— Все у меня будут! — решительно заявил Ярошка, стукнув пресс-папье по столу.

— Ну ладно, — Алесь притворился, что ему все это безразлично. — Лучше скажи, где Самусевич?

Лицо счетовода скривилось. Видимо, он не с большим уважением относился к своему председателю.

— А кто его знает! Сегодня я его и вовсе не видел. Только голос вчера ночью слышал.

— Во сне, что ли?

— Хе-хе!.. — многозначительно вздохнул Ярошка, как бы давая понять, что ему известно нечто весьма важное. — Голос нашего председателя я почти каждую ночь слышу в пивном хоре. У Мартына Барковского коротает ночи наш председатель. Вчера шел я из клуба и послушал, как «Шумел камыш...» пели. Самусевич своим баском подтягивал. Хороший бас! Лучше бы шел ко мне в хор петь, — подмигнул Ярошка Алесю, — все репертуар обновился бы.

— А как по-твоему, Павлюк, — поинтересовался Алесь, — почему так долго терпят его колхозники?

— Не только терпят, но многие даже и любят. Вот и в этом году, по нашим приблизительным подсчетам, колхозники килограмма по два зерна на трудодень получат. А то, что у нас ничего в общий котел не кладется, это нашего Самусевича не беспокоит.

Алесь так и ушел, не дождавшись Самусевича. Ближайшей от канцелярии была хата Рудака, и Алесь направился туда. По виду Захара Рудака и его жены Кати Алесь понял, что здесь случилось что-то не совсем обычное. Всегда оживленный и разговорчивый, бригадир на этот раз сидел за столом, сумрачно уставясь на свои руки, а Катя нервно перебирала кисточки платка. Приход Алеся как бы вывел их из неприятного положения, и Захар Рудак, подав Алесю желтую помятую бумажку, сказал ему с горечью:

— Вот полюбуйся, товарищ Иванюта, до чего мы дожили!

Алесь быстро пробежал глазами бумажку, и то, что там было написано, поразило его.

— Надо, чего бы ни стоило, найти эту погань, — сказал Алесь. — Бояться нечего, но все же вреда эти люди натворить могут.

На желтоватой, слегка помятой бумажке было написано, что напрасно долговцы затевают постройку станции, она их пустит голыми по миру. Что касается приблуды Захара Рудака, то ему еще покажут (есть такие люди) и укоротят руки.

— Где ты нашел это? — спросил Алесь.

Вместо Рудака ответила Катя:

— Не он, а я. Утром вышла корову доить, у нас на стене и нашла.

— Кто бы это мог сделать? — встревожился не на шутку Алесь.

— А, елки зеленые, плюньте вы на все это! — махнул рукой Захар Рудак, вставая.

— Нет, товарищ Рудак, так нельзя, — серьезно возразил Алесь. — Это значит, что есть у нас негодяи, которые начинают поднимать головы. Дело не только в тебе!

— А он того и стоит! — не то всерьез, не то в шутку сказала Катя. — Захару же больше всех надо!.. Сидел бы себе потише...

— Нет, уважаемая хозяйка, тут вы не правы. Как можно позволить всякой погани называть товарища Рудака приблудой? Разве он не проливал кровь за эту самую землю, когда освобождал ее от фашистов? Разве не старается он ради колхоза?

— Это правда, — согласилась Катя, и на глазах ее заблестели слезы.

— Надо обязательно найти, кто это сделал, — решительно сказал Алесь, пряча бумажку в карман пиджака.

На этом разговор о провокационной листовке окончился, потому что раскрылась дверь и в хату вошел Кузьма Шавойка. Алеся снова неприятно поразило его подозрительно раскрасневшееся лицо и бегающие глазки.

— Вас Антон Григорьевич домой приглашает, — кинул он сухо Захару Рудаку, и не успел тот спросить, в чем дело, как Шавойка уже был за дверью.

Захар Рудак и Алесь пришли к Самусевичу вместе. То, что они увидели, сильно поразило их. «Ну и денек сегодня!» — подумал Алесь.

Антон Самусевич лежал и стонал, пристроив непомерно распухшую, обложенную лучинами и обвязанную полотенцами ногу на спинке кровати.

— Что с тобой? — спросил встревоженный Рудак.

— Несчастный случай, братцы, — еле двигая губами, начал Самусевич и страдальчески поморщился. — Несчастный случай, — растягивая слова и как бы желая подчеркнуть собственный героизм, повторил он, — ездил ночью на поле проверять сторожей и свалился с коня... Ногу, кажется, поломал... Хрустнула так, что аж искры из глаз...

— Так что же вы лежите? В больницу надо, — посоветовал Алесь.

— Э, где там в больницу, Алесь Игнатович! Самая горячая пора теперь у нас...

— Нет, никаких разговоров! Надо сейчас же ехать, — твердо сказал Захар Рудак. Его удивило, почему жена Самусевича так безразлично относится к болезни мужа и не поддерживает доброго совета. Только по глубоко запавшим глазам видно было, что пережила она немало.

— Придется, наверно, послушаться вас и лечь в больницу, — согласился наконец Самусевич и, словно для того чтобы еще больше разжалобить своим несчастьем, пустился в подробности: — Хорошо еще, что Кузьма Шавойка нашел меня и помог добраться до дому, а то так бы и погиб в поле.

— Ну хорошо, я сейчас коня пришлю, — подавая руку, собрался уходить Рудак.

— Подожди, Захар!.. Я, видимо, надолго, возьми печать, за меня останешься, — проговорил Самусевич, доставая из-под подушки колхозную печать, завернутую в носовой платок.

— Что ж, давай, — согласился Рудак.

Самусевич с удовлетворением отметил, что тот кладет печать в карман не слишком охотно.

На улице Рудаку и Алесю снова повстречался Шавойка. Рудак тут же приказал ему отвезти Самусевича в больницу и заметил, что хотя тот и не отказывался, но невольно скривил губы.

А Шавойке было от чего кривить губы. Он боялся, как бы не открылась настоящая история болезни Самусевича. Это могло повредить и ему. Он вспоминает, как тащил перед рассветом Самусевича от хаты Барковского. «И какой черт его на чердак погнал? — злился Шавойка. — Колбаски сухой захотелось! Барковский не мог с лавки встать, вот Самусевич и полез сам, да и грохнулся... Тяни тебя, черта, еще и в больницу!» — плевался Кузьма Шавойка, направляясь на скотный двор.

А с поля летела песня. Среди девичьих и юношеских голосов слышались несмелые, неустоявшиеся детские.

— Слышишь, Алесь Игнатович? Это наши комсомольцы и пионеры, — говорил Рудак, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

— Знаю. Камни собирают, — отозвался Алесь. — Это они меня в Минск подгоняют. Пойдемте к Ярошке, подпишите мне командировочное удостоверение, — позвал Алесь Рудака в колхозную канцелярию.

В канцелярии Ярошка начал старательно оформлять документ, а Рудаку подал простой синий конверт со штампом Ленинграда.

— Партийной организации нашего колхоза пишут.

— Давайте прочтем вместе, — предложил Рудак. — Письмецо любопытное...

На небольшом листе бумаги мелкими буквами было написано:

«Дорогие мои земляки-долговцы!

Мало, видно, кто помнит меня теперь, потому что я уже далеко не молодой... Больше тридцати лет назад ушел я на заработки в Ленинград, да тут и остался. Зовут меня Янка Никифорович. Родители мои были извечными пастухами в Долгом и давно умерли. Спросите у старых людей, они, наверное, еще хорошо помнят деда Авласа, хата которого стояла на самом краю села. Это и есть мой отец... Так вот что я вам скажу, дорогие мои товарищи: с тех самых пор как приехал я в Петроград, теперь Ленинград, так с тех пор тут и работаю на Путиловском, а теперь Кировском, заводе.

Посылаю я всем вам поклон — от себя, а также от моих сынов и невесток. Старуха моя померла, остался я один. И скажу я вам от всей души, что мне, как вашему земляку и старому рабочему-пенсионеру, захотелось поехать к вам. А почему захотелось? Сидел, значит, сидел себе тут, да вдруг захотелось — ишь ты, прыткий какой!.. Ну, я вам скажу: научился я тут кое-чему полезному за свою жизнь и думаю, что, может, это и вам пригодится... Конечно, если бы у вас там пан жил, так я и не подумал бы — чего ради ехать мне туда, где хлеба кусок для существования, может, и получишь, а на штаны заработаешь ли — неизвестно? А теперь вот вздумал... Почему? Все почему да почему, а дело-то простое: прочитал я вчера в «Правде», что строите вы с латышами и литовцами электростанцию. И как подумал я, что теперь должно делаться у вас, так очень обрадовался. И еще интересно мне, как вы теперь с соседями дружите? Как подумаю, из-за чего друг другу головы пробивали, так черт его теперь разберет! Видать, как раз так и выходило, как в старину говорили: «Паны веселятся, а у мужиков чубы трещат...» Это очень хорошо, что вы там совместное дело затеяли.

Родные моему сердцу, долговские браты! Прошу я вас — не забудьте моей просьбы и напишите мне письмецо, могу ли я к вам приехать. Сказать по правде, человек я старый и уже на пенсии, но то-сё еще сделать могу и посоветовать кое-что тоже. Знаю я монтерское дело, потому что долго работал на заводе по электрической части, да и напильником и еще кое-чем владею... Правда, на заводе я уже не работаю, вместо меня там теперь два сына... Но можете не сомневаться, я лишним у вас не буду. Что и сам сделаю, а в чем и советом помогу.

Напишите мне как можно быстрее по адресу: Ленинград, улица Майорова, 30, Янке Никифоровичу, по тому что я буду ждать вашего ответа с нетерпением. С тех пор как задумал я ехать, мне даже сниться стало опять наше озеро Долгое... Остаюсь в ожидании ответа и крепко всех вас целую

Янка Никифорович».

— Вот оно что значит! — обернулся Захар Рудак к Алесю и Ярошке, многозначительно приподняв густые брови.

— Зовите его скорее, так жалостно написано! — посоветовал Павлюк Ярошка.

— Не жалостно, а радостно, — поправил Захар Рудак. — Сегодня же посоветуюсь с членами правления и пошлю вызов. Тут дело не только в том, что к нам на помощь приедет старый земляк-электромонтер, а главное, что про наше Долгое далеко по всей стране слух пошел.

— Давайте-ка поскорее мне документы, раз такое дело, — поторопил Алесь. — А то соседи нас обгонят...

Ему хотелось еще успеть побывать в «Пергале», чтобы оттуда вместе с Йонасом ехать на станцию. «А может, и Анежку встречу», — думал он.

— Я тебя провожу, — сказал Рудак, подписав удостоверение и подавая его Алесю.

— Не забудь и для драмкружка чего-нибудь привезти, ну, хоть бы гриму, — кричал вдогонку Павлюк Ярошка, когда Алесь и Рудак уже выходили на улицу.

Агата знала о предстоящем отъезде сына и готовилась к нему. Когда Алесь пришел домой с Рудаком, она собирала рубашки. Старательно расправляла и отглаживала она каждую складочку, хотела, чтобы кто ни взглянул на Алеся, обязательно подумал, что у него есть хорошая и заботливая мать.

— Вы своего Алеся как на свадьбу собираете, — пошутил Рудак.

— А кто его знает, может, и на свадьбу. Молодые теперь не спрашивают родителей, когда и где свадьбу играть, — ответила Агата.

— Ну вот, начинаются такие шутки, что я краснею, — улыбнулся Алесь.

У Агаты хватало хлопот. Она только что вернулась с фермы, где работала с самого утра. Надо было собрать сына в дорогу, накормить да и с собой что-нибудь дать. Аккуратно обернув газетой, она положила рубашки в чемодан. Пришивая пуговицу к пиджаку, поинтересовалась, что нового на селе.

— Куда Самусевича повезли?

— В больницу.

— Я так и знала, что он допьется до этого.

— Он ногу сломал, — пояснил Алесь.

— Потому и сломал, что допился.

— Да, нет у нас порядка, — согласился Рудак. — Скажите, тетка Агата, подкармливаете ли вы коров в стойле?

— Где вы это видели, Самусевич же запретил косить вику. Я ухитряюсь своим хоть травы на ночь подкинуть, а остальные стоят как сироты. Горько смотреть на скотину, товарищ парторг.

— Особенно когда сравнишь наших коров с пергалевскими.

— Что с пергалевскими! Видать, худших, чем у нас, во всем районе нет, а может, и на всем свете, — жаловалась Агата.

— Так вот мой вам наказ, и передайте его всем, — по-военному твердо вдруг произнес Рудак, — сегодня же начинайте косить вику и подкармливать коров. — И усмехнулся. — Пока Самусевич болеет, хоть скот поправится!

— Что это вы мне, доярке, говорите? — удивилась Агата. — Это вы заведующему фермой скажите.

— И ему скажу... Только его прогнать давно пора бы.

— Пораньше до этого надо было додуматься, тогда бы наша ферма по-другому выглядела... Придется вам, товарищ Рудак, самому порядок наводить! — посоветовала Агата.

— Ох, придется, тетка Агата!..

Вспомнив разговор, который у них происходил перед этим, Рудак обратился к Алесю:

— Дай-ка мне бумажку ту самую, я ее в райком передам.

— А что это такое? — поинтересовалась Агата, когда Алесь передал ему сложенный листок.

— Будем порядок наводить, тетка Агата! — уклонился от прямого ответа Рудак.

Так, продолжая разговаривать и хлопотать, Агата собрала сына в дорогу. Оставалось взять чемодан и попрощаться.

— Смотри же, сынок, быстрей возвращайся! — наказывала Агата, целуя сына.

А Рудак все наставлял, чтобы он убедил всех там, в столице, в необходимости побыстрее закончить долговскую станцию, потому что от этого зависели дальнейшие успехи колхоза.

— Запрягать коня? — в который раз спрашивал Рудак.

— Не надо. На этом коне скорее доберусь, — отказывался Алесь, привязывая чемоданчик к багажнику велосипеда.

Агата и Рудак долго еще стояли возле дома и смотрели в поле, вслед Алесю, пока он не исчез за бугром.

К Йонасу Неруте Алесь приехал, когда начало смеркаться. Ласточки перед сном кормили птенцов и непрестанно сновали над головой, разрезая острыми крыльями воздух. Стайки стрекоз проносились над крышами, как эскадрильи истребителей.

Алесь застал Йонаса на дворе.

— Свейки, друже!

— Свейки, свейки, товарищ Алесь! — шел ему навстречу Йонас, поставив у колодца ботинок, который чинил.

— В дорогу собираешься? — показывая на ботинки, спросил Алесь.

— В Вильнюс отправляют.

— А я в Минск. И вот по дороге к тебе.

— Вот и отлично, — обрадовался Йонас. — Вместе поедем.

— Хорошо. А велосипед я пока у тебя оставлю...

— Сейчас я обуюсь, — сказал Йонас, кончая подбивать каблук. — Переночуешь у нас. Сходим на озеро, погуляем... А завтра и в дорогу.

Красиво озеро Долгое летним июльским вечером! Еле слышный плеск доносится с берега, шумят камыши, вставшие зеленой стеной у воды. Смотришь на них при свете месяца, и начинает казаться, что это стоит средневековое войско, густо поднявшее к небу острия пик... Алесь и Йонас идут по берегу, любуются теплым вечером, всматриваются в огоньки хат, что мигают со стороны села Долгого и в Эглайне, которое выделяется высокой белой силосной башней. Всю ночь, до зари, не знает покоя озеро Долгое. Вот и сейчас слышат приятели — с одной стороны долетает тихая песня молодежи, откуда-то доносятся переливы гармоники, совсем близко возникает всплеск рыбачьего весла.

Алесь слушает рассказы Йонаса о его суженой, и ему мучительно хочется повстречаться с Анежкой. Но Йонас этого не замечает и все продолжает расхваливать достоинства и красоту своей Зосите.

Неизвестно, сколько бы еще Йонас рассказывал о Зосите, если бы у березового перелеска на стежке не показались две девичьи фигуры.

— Это Зосите! — воскликнул Йонас. — Постой, а кто же другая? Не Анежка ли? — пробовал определить он, и сердце Алеся сладко заныло.

Йонас не ошибся — навстречу им, взявшись за руки, шли Зосите и Анежка. Была ли эта встреча случайной или условленной? Алесь не мог этого решить, тем более что девушки, увидев на тропинке две темные фигуры, повернулись в сторону. Однако Йонас, схватив за руку Алеся, потащил его к девушкам.

— Зосите! — радостно окликнул он подружку. — Добрый вечер, Зосите!

Зосите была спокойна, зато Анежка от волнения не знала, куда девать руки. Хорошо, что поблизости оказался куст крушины, и она начала усердно ощипывать ее ветви. Алесь тоже растерялся от неожиданности. Однако он довольно быстро овладел собой, тем более что влюбленная пара — Йонас и Зосите — отошла немного в сторону, оставив их с глазу на глаз.

— Может быть, помочь вам? — сказал он, усмехнувшись, и тоже потянулся к веткам крушины.

— Что вы... не надо, — испуганно заговорила она.

— Неужели вы все еще меня боитесь?

— Нет, — застенчиво взглянула на него Анежка, и Алесю показалось, что она чуть заметно улыбнулась.

— Вы, конечно, не ожидали меня встретить?

— Признаться, не ожидала...

— А я скажу вам чистую правду, — набрался храбрости Алесь, — я вас ожидал. Больше того, думал о вас каждый день. Думал, что придете к нам в Долгое в хоре петь, но вы так и не пришли.

Анежку удивило это прямое признание. «Неужели он вправду мной интересуется?» — подумала она, и радостное предчувствие всколыхнуло ее. Впрочем, к ней тут же вернулись все ее страхи и обычная застенчивость, так что она едва смогла прошептать:

— Все никак не могла выбрать времени...

Йонас и Зосите пошли вдоль озера, и Анежке ничего не оставалось, как вместе с Алесем пойти за ними.

— Это одни отговорки, Анежка! Видно, что-то другое мешает вам, — сочувственно сказал Алесь, снова посмотрев на тонкую серебряную цепочку вокруг шеи, на которой висел под кофточкой крестик. И хотя Анежка молчала, он продолжал: — А вы никого не бойтесь, Анежка, приходите к нам! Скоро мы начнем строительство; Йонас сказал, что придет туда вместе с Зосите. Почему бы и вам не пойти вместе с подругой?

Анежка опять промолчала.

— Позвольте мне задать вопрос: что вас так привлекает в костеле?

Анежка и на это не ответила.

— Вы верите в бога?

— Что вы меня допрашиваете? — вдруг посуровела она.

— Простите, пожалуйста... Я не хотел вас обидеть... Я желаю вам только добра.

Анежка посмотрела ему в лицо и, не заметив на нем насмешки, смягчилась:

— Я на вас не обижаюсь... Правду сказать, я и сама не знаю, что со мной происходит.

— Ну хорошо... Скажите только, придете вы в Долгое петь в хоре, когда я вернусь из Минска?

— Приду, — подумав, сказала Анежка.

Йонас и Зосите присели на камень у берега. Сели и Алесь с Анежкой. Зосите ни на мгновение не давала покоя своему дружку — шутила над ним, укоряла за что-то.

— Это чтобы ты в Вильнюсе на других не засматривался, только меня помнил.

Вернулись с гулянья довольно поздно. Огоньки около озера уже погасли. Вероятно, хозяева уже улеглись. Только одно окно еще горело необычно ярким светом.

— Не иначе, у Яна Лайзана в Эглайне, — пояснил Йонас. — У него карбидная лампа...

VII

Ян Лайзан долго сидел по вечерам — то за книжками, то за своим блокнотом, куда со стариковской обстоятельностью заносит все пережитое за день. Когда еще была жива жена, по вечерам они работали для себя — она пряла, а он мастерил сундуки для невест — и мечтали о лучшей жизни. Но Расма умерла, так и не дождавшись лучших дней. Без нее Ян Лайзан пристрастился к чтению и так привык к этому, что в сельской библиотеке не осталось книжки, которая не побывала бы у него в руках.

Сегодня он допоздна засиделся за романом Николая Островского «Как закалялась сталь». «Какая могучая воля была у этого человека, — думал он. — А мы еще раздумываем, сможем ли построить станцию!» — злился старик, вспоминая недавние разговоры своего помощника Петера о стройке.

Быстро стали уставать глаза от чтения. Старик погасил карбидную лампу и вынес ее в сени, а сам лег в постель. Но сон не шел. Лайзан закрывал глаза, но вместо убаюкивающей тьмы на него наплывали бесконечной чередой картины прожитого, а потом возникала в воображении будущая электростанция на озере Долгом. Он представлял ее по-своему — как огромную мельницу, поставленную в толще бетонной плотины. Бурно падает вода, крутятся большущие колеса, которые приводят в движение некую хитрую машину, наподобие одной из тех, которые он видел в Риге. И от машины по проводам бежит яркий свет, которого ему так не хватает на старости лет, особенно после того как книги открыли ему новый и бесконечно разнообразный мир... Лежит старый Ян в кровати, немного ноют натруженные ноги и руки — рады, что отдыхают, — а душа его рвется куда-то, стремится, бежит... «Скорей бы уж ее построить, — думал Ян о станции и о том, как изменится после этого жизнь вокруг. — А то вон сколько годов настукало, кто его знает, как там дальше пойдет... Да нет, — отгоняет Лайзан печальные мысли, — чего ради думать о смерти, когда такое творится вокруг? Года — это еще не старость...» И словно для того, чтобы убедить себя, что силы еще есть, закуривает трубку, зажигает свечку и подходит к зеркальцу на стене. Из глубины зеркала, слабо освещенного свечой, смотрит на него загорелое лицо в рамке седых волос. «Только что седые, а так ничего страшного, — думает он. — Ну, есть морщины, правда, и многовато... Что поделать, по одной на год — и то сколько получается!.. А вот глаза не изменились, как помню, все такие же были... Нравились они когда-то Расме!.. Это она первая постирала мне рубашку, когда был одиноким...» И не только рубашку... У богатых любовь — веселье и радость, а у бедных начинается она порой с простой человеческой жалости... Постирала ему батрачка рубашку, пожалела его, потом по его просьбе сварила в своей печи небольшой чугунок борща. Прошло некоторое время, и они порешили, что выгоднее варить один на двоих... Так и не припомнить, когда началась их совместная жизнь... «Сколько хорошего сделала мне Расма, — вздыхает Лайзан. — Одно плохо, что после себя никого не оставила. Веселей было бы теперь».

Лайзан снова ложится на кровать, и картины прошлого опять встают перед ним. Вспоминается Рига. Хорошо, что теперь посылают его туда. Так захотелось ему еще побывать в этом большом городе! Как там теперь? Ведь все переменилось. Уже сорок лет, как уехал он оттуда! «Интересно будет глянуть на свой завод... Да еще встретить бы того хозяина, который тогда призывал и натравливал полицию, — думает старый Ян, — сказал бы я ему кое-что по секрету... Да где его встретишь? И следа, наверное, не осталось... Подох, он и тогда был рыхлым, как тесто...»

Так Ян Лайзан и не заметил, как прошла короткая июльская ночь. Только собрался прижмурить глаза, а сквозь оконные стекла уже начал сочиться рассвет и за окном защебетали неугомонные воробьи.

«Нет, все-таки хорошо побывать в Риге, — снова возвращался к той же мысли Лайзан, умываясь в сенях холодной водой. — Скорей бы приезжал Каспар, а то как поехал в район, так уже два дня нету...» Наскоро перекусив, Лайзан, по обыкновению, направился в столярную мастерскую. На душе было весело, все окружающее радовало его. Со стороны леса поднялось желтое, как гигантский подсолнух, умытое туманами солнце и сразу обдало теплыми лучами. На травах висела утренняя роса, крупная и белая, словно бусинки белого горошка, а из-под Долгого прозрачными клубами расползался по низинам туман. Жаворонок звенел, — казалось, по невидимой струне он взвивался к небу. Издалека, с поля от березняка, доносилось мычание коров.

«До чего же хорошо жить на свете!» — радовался Лайзан, открывая ворота столярни. На него дохнуло запахом смоляной стружки, глянули давно знакомые предметы, и он сразу почувствовал себя на привычном месте. Он принялся за тройник к телеге, недоделанный вчера, и вспомнил про Петера. «Опять его нет? Непонятен мне этот Петер, — думал он. — Молодой, а тянет не в ту сторону... В мастерскую идет так, словно его на вожжах тащат, а у себя около хаты целую ночь в огороде копается...» Петер прожужжал ему все уши о своем желании как можно лучше устроить домик для себя и Марты. «Кротовая нора получится, а не дом, — качает головою Лайзан. — Хорошо, Марта из парня дурь выбивает, да и мне надо поосновательнее за него взяться...»

Он покончил с тройником, но раздумал доводить дело до конца и не стал прилаживать его к телеге. И не потому, что устал, а потому, что хотелось наконец выяснить все дела, связанные с поездкой в Ригу. Выйдя из столярни, он посмотрел на дорогу в надежде увидеть Петера, но дорога была пуста. Между тем солнце уже стояло сажени на две над лесом. «Значит, Петера не будет, пойду-ка я к Каспару», — решил Лайзан и аккуратно навесил на ворота столярки круглый тяжелый замок.

Хата Каспара Круминя стояла над ручейком, который бежал из леса в озеро. Это было красивое и удобное место, которое Каспар облюбовал после освобождения от немцев. И хотя построился Каспар сравнительно недавно, местность казалась уже вполне и давно обжитой. Вокруг огородика шумели десятка два деревьев, возле окошек стояли молоденькие березки, задиристый петух на заборе, распростерши крылья, так грозно кукарекал, словно хотел предупредить: «Не подходи, в клочки разнесу!» И, соскочив на землю, ходил по двору, важно выпятив грудь, как ульмановский генерал...

— Кыш! — крикнул Лайзан, и воинственный петух кинулся в палисадник.

Лайзан открыл дверь в хату и, хотя никого там не видел, поздоровался. Из боковушки слабым голосом отозвалась Аустра:

— Идите сюда, дядька Ян! Хочу на вас поглядеть.

Он зашел к ней. Аустра лежала одна в полумраке — окно было прикрыто занавеской. Показалась она такой одинокой, что у него защемило сердце. Но старик постарался, чтобы она не заметила этого.

— Где же Каспар, дети? — спросил Лайзан.

— Каспар еще из района не приехал. Говорят, задержался по делам строительства, а там кто его знает?

— Как же это — «кто знает»? — насторожился старик, догадываясь о некоторых подозрениях Аустры.

— Может, у Марты сидит...

— Как тебе не стыдно! — по-стариковски откровенно пристыдил Лайзан женщину. — Каспар такой почтенный и уважаемый человек, отец нескольких детей, а Марта молодая. Да у нее свой парень есть — мой Петер сколько лет по ней сохнет...

— А кто его знает, я и сама ничего не понимаю... Ну, что ему от меня, старой и хворой? Если хорошенько подумать, так Каспар и не виноват... И против Марты я ничего не имею, она работящая и хорошая девушка... Только все-таки Каспару совестно... перед детьми нехорошо...

— Да перестань ты, Аустра, все это тебе только кажется... Это у тебя от болезни... Я, например, ничего не замечал и не слыхал.

— А мне видней, я замечала. Я по ее глазам поняла, что она моей смерти хочет. Придет меня проведать, посочувствует, а в глазах так и читаю: «Скорей бы ты отошла, какое бы счастье было для меня с Каспаром...» Да и он, как я заметила, ласково разговаривает с нею. Я молчу, а сердце болит. — Худое, с зеленоватым оттенком лицо Аустры от этих воспоминаний вытянулось еще больше.

Старый Ян ласково взял ее руку.

— Да на что ей такое счастье, как твой Каспар? Напрасно ты наводишь себя на эти подозрения, Аустра! Если бы ты не сушила себя такими мыслями, скорей бы поправилась...

— Нет, я уже не встану, дядя Ян.

— Вот я тебе из Риги такого лекарства привезу, что сразу все как рукой снимет.

— А ты что, в Ригу едешь?

— А как же, еду, и, видать, скоро!

— Не поможет мне уже никакое лекарство... Чую, что помру. Только ты не говори ничего Каспару, дядя Ян. У меня все болит, я и смерти не боюсь... А Марта, что ж, она неплохая, вот только бы за детьми глядела... — говорила Аустра, и слезы катились по ее бледным щекам.

Ян Лайзан расстроился. Он вспомнил свою Расму, — как хорошо было бы ему, если бы она теперь жила с ним! А тут еще и это чужое горе. Ведь хотя он и утешал Аустру, но надежды на то, что она встанет, почти не было. «Что будет делать Каспар с малыми детьми? — думал он. — Неужто в Риге не найдется такого лекарства, чтобы поднять эту женщину?» Он смотрел на нее, а думы бежали одна за другой: «Аустра была доброй женой и матерью для своих детей... Как берегла она их, когда Каспар был в партизанском отряде! Да и заболела она, спасая их... С тех пор вот и сохнет, словно у нее отбили что-то внутри... Эх, если бы и вправду достать такое средство, чтобы вылечить ее!»

И Лайзан, погладив шершавой ладонью плечо Аустры, заговорил снова:

— Не плачь, Аустра! Вот увидишь, привезу я тебе замечательное лекарство. До самого высшего начальства дойду, а добуду. Скажу: «Делайте со мной что хотите, а лекарство давайте! Как это нету такого лекарства? Оно должно быть!» И старому Яну Лайзану дадут его: они знают, что я в свое время столько в Риге наделал кирпича, что, может быть, те самые дома, где они сидят, из него как раз и построены... Вот увидишь, что дадут!

В хату, как клубочек, вкатился маленький Томас, но, заметив деда Яна, нерешительно остановился возле дверей. Аустра вытерла слезы и, словно ничего не было, стараясь казаться веселой, спросила:

— Где был, сынок?

— На ручье... Мы там лодки пускали, — ответил мальчик, а сам посматривал на карманы старика Лайзана. И не ошибся. Лайзан подхватил его, высоко поднял над головой и, опустив на пол, вытащил из кармана несколько конфет.

— Раскрой руку, Томас! — нарочито строго приказал он мальчику. Тот подставил ладонь и широко раскрыл глаза. — Вот, бери... Из Долгого тебе привез!..

Томаса только и видели. Стукнули двери, и слышно было, как затопал он босыми ножками в сторону ручья.

В это время со двора послышался голос Каспара, Задребезжала щеколда, и он вошел в хату. Лицо его было возбужденным, — видимо, какие-то дела сильно волновали его, потому что он даже не заметил, что перед его приходом в хате велись невеселые разговоры и это явственно ощущалось в настроении Лайзана и Аустры.

— Очень кстати, что вы зашли, дядя Ян... Собирайтесь в Ригу! Попросите там наше правительство от имени колхоза Яна Райниса, чтобы помогли нам.

И Ян Лайзан, хотя сам лишь недавно сообщал Аустре о своей поездке, как о деле решенном, счел нужным высказать и другие соображения:

— А может быть, кто-нибудь помоложе поехал бы да получше устроил все дела?

— Нет, лучше вас никто не справится. Вы старый рижанин, вам и карты в руки. Так мы решили!

— Ну что ж, если так, то постараюсь сделать, что смогу. А признаться, мне и самому хочется побывать там.

Каспар присел около Аустры. Она смотрела на него грустными глазами, словно пытаясь прочитать, не был ли он сегодня у Марты. А Каспар, положив руку на ее плечо, успокаивал:

— Все будет хорошо, Аустра!

— Тата приехал! Тата приехал! — ворвался в хату разноголосый гомон детей. Они обступили его, а младшая дочка забралась на колени. Томас, которому там уже не оставалось места, потянулся к Яну Лайзану.

Лицо Каспара осветилось улыбкой.

— Посмотри, сколько у нас с тобой работы, Аустра. Нужно, чтобы она выросла вот такой! — Он поднял девочку чуть не под потолок, а потом закружился с ней по хате. Запыхавшись, опустил дочку на пол и снова присел возле жены.

Аустра смотрела на него, думала: «Нет, не может быть, чтобы такой прятал и таил от меня свои мысли... Дурная, верно я, может быть, все мне кажется по хворости моей, и напрасно я подозреваю Каспара и Марту...»

Ян Лайзан, почувствовав, что, может быть, мешает разговору, тихонько кашлянул и подвинулся к дверям, но его остановил оклик Каспара:

— Дядя Ян, куда вы? Мы же еще ни до чего не договорились. Садитесь! Так вот что я думаю: ехать нужно как можно скорее, лучше всего сегодня же... И прямо в Совет Министров.

— Хорошо, — согласился Лайзан. — А что мне в Риге говорить? — И он достал из кармана старую тетрадку и приготовился записывать.

— А вот что ты скажи, — начал перечислять Каспар, — как мы жили и как живем с соседями теперь, что имеем в хозяйстве и как договорились строить на озере Долгом электростанцию... Что дальше без станции нам жить нельзя.

— Ну, это, конечно, я смогу... А вот чего просить — не знаю...

— Об этом ты не печалься, все будет написано. Да ты и сам чувствуешь, что нужно: получить кредит — раз, машины — два... Остальное все сами сделаем.

Ян Лайзан разговаривал с Каспаром, а сам присматривался к больной Аустре. Она так внимательно слушала, что даже глаза ее поблескивали в полумраке.

— Еще я тебе вот что скажу, Каспар, — перебил он его, — постараюсь достать лекарства для Аустры. Там должны быть хорошие лекарства. До министра дойду, а достану.

Это так тронуло Каспара, что веки его задрожали.

— Если бы тебе это удалось, дед Ян!.. Хорошо бы хоть с профессорами посоветоваться... А сможешь — уговори их сюда приехать, я за все заплачу...

— О чем разговор!.. Станция, слов нет, дело важное, но у нас самое главное — человек. Должны помочь!

Аустра заплакала, благодарная мужу и Лайзану за заботу.

Прощаясь с Лайзаном возле его хаты, Каспар вздохнул:

— Эх, если бы только Аустра встала!.. Какой у меня в доме порядок был бы! И работа моя пошла бы куда лучше.

VIII

Казюк Клышевский сидел в своем тайнике в лесу. Это была землянка на глухом островке среди болот, где они с Езупом Юркансом прятали наворованное и награбленное добро. И хотя Казюк больше скрывался в хате у Гумовского, вещи, которые могли служить уликами, хранили здесь, да и сам прятался тут в опасные дни. Соорудил это убежище Клышевский с Юркансом сразу же после того, как впервые в этой местности ограбили кооператив в Козлянах. Долго никто, кроме них, про эту землянку не знал, пока не начал им помогать Пранас Паречкус из «Пергале». Землянка на острове находилась в такой заросли, что там, пожалуй, и зверю пройти было нелегко. Вход в нее больше похож был на барсучью нору: чтобы войти, нужно было скорчиться и ползти на четвереньках. А в середине землянка, хотя и была она небольшой, выглядела довольно сносно: ее стены из смолистых сосновых бревен отдавали жилым духом, на полках грудами лежало разное добро.

Нельзя сказать, чтобы этот тайник нужен был Клышевскому как убежище — куда лучше на хуторе у Гумовского! — но на крайний случай иметь его было необходимо. До островка, где находилась землянка, от Малиновки не так уж и далеко, всего километров двенадцать, но не только землянку, а и самый островок найти было чрезвычайно трудно. Он был окружен такой непроходимой топью, что мало кто знал туда дорогу. Тому, кто решился бы стать на зеленый обманчивый ковер топи, показалось бы, что вся земля начинает качаться и ходить ходуном под ногами. Можно сделать с кочки на кочку шаг, два, пять, но в конце концов оступишься, и тогда засосет. Провалишься по пояс, а бездонная, черная, ненасытная пучина будет тянуть и тянуть вниз, все глубже и глубже, залепит нос и рот, остановит дыхание, затянет коричневой слизью глаза и, наконец, скроет с головой, только пузырьки еще некоторое время будут выскакивать на поверхность и лопаться... Одна тропинка и есть на остров — с кочки на кочку, — но никто не знает ее теперь в селе. Показал этот ход Клышевскому его отец давно, перед приходом красных, показал на всякий случай. Тогда еще не было решено у них — ехать с немцами или оставаться здесь.

— Я, сын, про этот остров еще от деда знаю, — говорил старый Клышевский Казюку, острым взглядом обводя небольшой пригорок с семьей сосен на нем. — Тут надежное место. В самый трудный час мы прятались здесь, так что стал этот остров для нас фамильным. Дед мой говорил, что он тоже отсиживался на этом острове, чтобы не идти в солдаты.

«А теперь я принял по наследству дедов остров, — думал Казюк. — Только, конечно, деду прятаться было легче, никто его особенно не искал, а теперь не только человеку — любому кустику доверять нельзя. Разве кто-нибудь посочувствует мне или Каетану Гумовскому? Не дураки, понимают, чего мы хотим и ожидаем. Не поверят же нам, что мы добровольно согласимся отказываться от своих Гороховищей да Малиновок...»

Когда Клышевский вспомнил Гороховищи, сердце его защемило. Что осталось от них? Почти ничего. Теперь на месте их по краю леса стоят лишь стога сена какой-то долговской бригады. От хат, амбаров, скотных дворов не осталось и следа. Нет и той клумбы с цветами, что красовалась когда-то под окнами дома. Все запахано. Стоит только на опушке одна большая, еще отцовская, пуня, под самые стропила набитая сеном.

Казюк прошелся по землянке, хотя развернуться особенно было негде — три шага вдоль и столько же поперек. Снял с полки старый, заржавленный серп, — он принес его однажды, когда вздумал посмотреть родные места. Еще с юношеских лет помнил он, как подоткнула этот серп под соломенную крышу молоденькая работница Антоля. Хороша была девочка! И сейчас Казюк не позабыл о ней. Горько было, когда отец, дознавшись о его отношениях с батрачкой, выгнал Антолю. Где она живет теперь? Издалека пришла когда-то девушка работать на хутор. Он же про этот серп, который теперь у него в руках, не забывал никогда. Даже когда жил в Германии, все помнил о нем. А когда вернулся, захотелось отыскать и сохранить на память. Вздохнул Казюк, проводя пальцами по тупым, заржавелым зубьям серпа, — так отчетливо вспомнилось беспечальное житье в Гороховищах.

Казюк осторожно завернул серп в платок и положил в уголок на полку. Затем достал из кармана маленькое потускневшее зеркальце и скривился от огорчения. «Не тот Казюк теперь! От такого и Аделя может отшатнуться...» Особенно осунулся он за последнее время, когда понял, что его ищут. Из зеркальца на него смотрела, как решил он сам, «острожная рожа», и глаза, когда-то серые и светлые, запали и потемнели. Плюнул Казюк со злостью и спрятал зеркальце в карман брюк. «Теперь, пожалуй, похуже выгляжу, чем тогда, когда впервые пришел к Гумовским».

А думы об Аделе не давали покоя. «Лишь бы только она не отвернулась. Надо быть осторожнее, — размышлял Клышевский. — За каким чертом лезть мне на рожон? Чего я добьюсь этими дурацкими листовками? Все равно того агента, который обещал явиться и посмотреть, что я сделал, нету и, наверное, не будет. Сколько времени прошло с тех пор, как уговорились встретиться, а о нем ни слуху ни духу. Ну, прихватить кое-что в кооперативе не вредно, а то если ничего Гумовскому не давать, так и выгнать может. Похоже, что он уже и так посматривает косо на своего зятя...»

Но когда Казюк думал о предстоящем разговоре с Езупом Юркансом и Пранасом Паречкусом, то настраивался на другой лад. Тут ему начинало казаться, что он не какой-нибудь отщепенец, а политический деятель, выполняющий важную задачу. Он даже пытался представить себе такое время, когда новая власть поставит Казюка Клышевского начальником над волостью, а то и самим уездным начальником.

В таком настроении и застал его Езуп Юрканс, небрежно распахнувший сбитые из толстых плашек двери внутрь землянки. Не успел он еще и рта раскрыть, как Клышевский сердито накинулся на него:

— Ты, брат, смотри! Дисциплины не знаешь... Почему не постучал три раза, как условились? В другой раз пальну — и все! — И Казюк покрутил перед носом Юрканса дулом небольшого револьвера.

— Да я же никогда военным не был, вот и забываю, — винился Юрканс. — А ты не сердись, — просил он, поглядывая на Казюка маленькими лисьими глазками.

— Паречкуса не видел? — вместо ответа спросил Казюк.

— Как же, видел! Вчера я возил на станцию бревна, а он — кирпич...

— Так и вы станцию строите? Вместо того чтобы мешать и срывать, — вы сами им помогаете? Так выполняете мои приказания?

— А ты попробуй не послушайся колхозного председателя, — оправдывался Юрканс. — Сразу на заметку попадешь...

— Это так... Может быть, ты и правду говоришь, — глубокомысленно уставился на Юрканса Клышевский. — Подожди! — подняв вверх палец, сказал он. — Я придумал!

— Что такое? — навострил уши Юрканс.

В это время раздался троекратный стук в дверь.

— Заходи! — крикнул Клышевский и, когда в дверях появился Пранас Паречкус, с удовольствием поздоровался с ним. — Вот у кого тебе надо учиться, Юрканс!.. Садись, Пранас, садись и ты, Езуп, давайте посоветуемся...

Они уселись на сосновые колоды.

— Что слышно, Пранас? — обратился к нему Клышевский.

Паречкус сложил руки и поднял кверху постное лицо.

— Пусть господь нас милует, ничего хорошего, пан Клышевский. На погибель, на горе идет все, и не вижу я никакого просветления...

— Что значит «на погибель»? Говори яснее, а то мне трудно тебя понять, я не бог, чтобы читать твои мысли... Хозяйство, что ли, в вашем колхозе идет на погибель?

— Спаси боже!.. Хозяйство в колхозе как раз расширяется, а вот в семье не ладится...

— Да что это ты городишь? Кого имеешь в виду? — спросил Клышевский.

— О ком же еще мне беспокоиться? Я говорю об Анежке и о начальнике строительства Алесе Иванюте. Что-то он зачастил в наше «Пергале»…

— Да и нас не обходит стороной, — вставил Юрканс.

— Ты его постарайся отвадить, Пранас! Нельзя допускать, чтобы он сеял безбожные мысли среди нашей молодежи. Вообще надо бы кончать с этими совместными гулянками литовцев и белорусов... Ты призови пана клебонаса на подмогу! Пусть не только поклоны бьет, а и действует — эта большевистская дружба и его до добра не доведет. От веку у нас было — каждый жил сам по себе. Не может быть мешанины между людьми... Вот увидишь, что будет, когда придет перемена!

— Хотя, может быть, вы на меня и разозлитесь, но что-то я никак не могу дождаться этой перемены. Только и слышу слова да обещания... А зашли мы так далеко, что пора подумать, как самим спастись, — тревожно заговорил Паречкус.

— Ай-яй-яй! — заныл Езуп Юрканс. — Хорошо вам говорить, вы одинокие. А куда я денусь с женой и детьми?

Клышевский сделал вид, что глубока задумался.

— Не паникуй раньше времени, Езуп! — сказал он наконец. — Во-первых, если мы и уйдем, так ненадолго, никуда твоя семья не денется.

— А куда мы пойдем? — насторожился Юрканс, и лицо его побледнело.

— Да перестань ты хныкать, никто уходить еще не собирается. Но Пранас говорит правду: надо быть готовым ко всему. Никак не могу наладить связи с нужными мне людьми...

— Что же ты думаешь? За границу подаваться? — обеспокоился Езуп.

— Там видно будет...

— Нет, я за границу не пойду! — заявил Юрканс. — Я дальше своей волости и не бывал нигде. Это вы можете идти, вы одинокие да вольные, а я лучше останусь дома.

— Так мы тебя и оставим, чтобы ты нас выдал! Нет уж, брат, если мы сдружились, так сдружились крепко. Не только у них дружба народов, и у нас тоже! — захохотал Клышевский.

А уже через минуту со всей серьезностью объяснял:

— Но если мы вернемся ни с чем, так нас там с распростертыми объятиями не примут.

— Это вы верно говорите, пан Клышевский, — подтвердил Пранас, стараясь показать, будто и он знает, что и как делается за границей.

Это еще более вдохновило Казюка. Он стоял посреди землянки в позе полководца, готовый вот-вот обрушить на противника свои полки.

— Подождите... Есть у меня один план... Только надо добыть взрывчатки!..

— Для чего? — перепугался Юрканс.

— Взорвать станцию.

— Сами себе смерти ищете, — понуро забормотал Езуп.

— Молчи!.. Рискнуть стоит, — если мы взорвем станцию, мы там будем жить как в раю...

— Я согласен, — откликнулся Паречкус. — Только где ее, эту взрывчатку, достать?

— Видите, Пранас, у вас еще недостает опыта... Котлован копать будут? Тут с лопатами ничего не сделаешь. Заложат тол, взорвут — и котлован готов! А еще, я слышал, мельницу сносить собираются. Что же ты думаешь, они ее по камешку разбирать будут? Значит, думай, Езуп, как нам добыть у них взрывчатки, только надо действовать, а не спать... До перемычки бы добраться, прорвать ее, а там все у них пойдет прахом... Ну что? Правильный план?

— Это, знаете ли... вы как хотите, а я не могу, — заявил Езуп. — В магазине пошарить — я еще готов, а тут, извините! Я не бандит!..

— А кто же ты? — разозлился Клышевский. — Если мы тебя выдадим, то как тебя назовут? Ну, не бандитом, а грабителем — тебе что, легче от этого будет?

— Нет, вы уж меня простите, пан Клышевский, — затрясся Юрканс от притворного или действительного страха. — Пусть Паречкус взрывчатку достает, а я другое что-нибудь.

— Ты и добудешь взрывчатку... Не вздумай от работы в котловане отказываться. А если нет, смотри... — погрозил Клышевский. — Сам говоришь, что мы с Пранасом одинокие, а у тебя жена и дети!..

— Не отказывайся, Езуп, — подошел к Юркансу Пранас. — Все мы это делаем во имя отечества и бога… Я тоже в стороне стоять не буду. Если уж нам придется отсюда уходить, так не с пустыми руками.

— За тобой, Юрканс, взрывчатка, и ни слова больше!.. А теперь давайте немного подкрепимся, — предложил Клышевский, доставая бутылку водки и кусок сала.

Через некоторое время захмелевший Юрканс позабыл все свои страхи.

— Уговорили! Я все сделаю, пан Клышевский, ради нашего дела... И взрывчатку добуду, и подложу, куда надо, если потребуется...

Проводив Юрканса и Паречкуса, Клышевский остался в землянке один. И хотя от выпитой водки кружилась голова, он не обольщался относительно истинного состояния дел. «Как поступить? Выхода нет никакого. Нет и веры в то, что будут перемены — кто их совершит, как? Ну, еще одно ограбление магазина, еще несколько листовок, а дальше что? Уйти за границу? Не так все это легко и просто. Юрканс дурак дураком, а почуял, чем это пахнет... Ну, конец так и конец! — стиснув зубы, думал Клышевский. — Не будет меня — не станет и многих других. А тебя, Аделька, я не оставлю, чтобы ты вешалась на шею комсомольцам...»

Решив все таким образом, Казюк начал собираться к Гумовскому. Вспомнив Аделю, он захотел порадовать ее каким-нибудь подарком. Из небольшого ящичка, запрятанного в углу землянки, он достал часы «Звезда». «Отнесу сегодня ей, — размышлял Клышевский. — Может быть, не догадается, что награбленное... Да и что особенного? Таких часов повсюду сколько угодно...» Казюк вытащил еще зеленую косынку и голубые бусы. Представил, как все это будет к лицу красивой девчине, и улыбнулся от удовольствия. «А чего бояться? Разве таких косынок да бус нигде больше нет? Мало ли где их можно купить!..»

Аккуратно прикрыв двери землянки и заложив лаз мохом, Казюк пошел на хутор Гумовского.

С утра дул ветер, а сейчас он достиг большой силы. Тревожно шумели вершины елей и сосен. Лохматые ветки качались перед глазами, словно крылья невидимых птиц. Вершинки молодых березок клонились на поляну, и ветер свистел в их ветвях и листьях. У Клышевского защемило сердце. «Вот уже и третье лето идет, а ничто не изменилось, — думал он. — Наоборот, нам стало тяжелее, чем когда-нибудь... Надо быть твердым, но сколько можно храбриться в таком положении? А главное, нет ни одной души вокруг, которая бы пожалела... Может быть, только Аделя?.. Ну, а если здраво разобраться, что Аделя? В прошлый раз она меня встретила уже далеко не так горячо, как прежде. Как будто и не соскучилась, что долго не был... Пришла поздно с вечеринки... Но кто там может у нее быть?»

Клышевский перебирал в памяти долговских парней. «Может быть, тот самый инженер, Алесь Иванюта, про которого говорил Паречкус? — подумал он. — Красивые девушки падки на чины... Подожди же, — наливался он злобой, прыгая с кочки на кочку, — подожди, доберусь я до тебя, Алесь Иванюта...»

Задумавшись, он оступился и попал в болото. Это была не та прорва, которая не отпускает своих жертв, но ему с трудом удалось высвободиться из ее объятий. Судорожно уцепился Клышевский за невысокую кочку с чубом осоки и вылез из тины. Грязный и злой, добрался он до лесного ручья и скинул куртку. «Надо обсушиться, — решил он, — в таком виде показываться Аделе невозможно». Он осмотрел подарки и забеспокоился. Зеленая косынка, которую хотел подарить Аделе, была грязной. Опасался, что могут остановиться и часы, а тогда они будут стоить не больше, чем кусок простого железа. «Что делать? Разложить бы костерчик, обогреться и обсушиться, да опасно, вдруг кто увидит...» В конце концов он решил сполоснуть косынку в ручье и высушить за пазухой. И тут же поймал себя на мысли, что все ему опротивело, хотелось только одного: никогда не разлучаться с Аделей...

В таком настроении Казюк двинулся дальше на Малиновку. Было уже темно. Ветер разогнал густые тучи, и серп месяца, прорываясь сквозь облака, как бы перепрыгивал с елки на елку. Свет месяца, хотя и слабый, беспокоил Клышевского. Крадучись, он переходил от куста к кусту, опасаясь открытых полян. И все время не оставляла горькая мысль о том, что он, бывший хозяин этих мест, бродит теперь на положении бандита...

Долго блуждал он в эту ночь по лесу, и временами ему начинало казаться, что он сбился с дороги и идет совсем не туда, куда собирался. А когда на востоке прорезалась первая зеленоватая полоска, он убедился, что опасения напрасны, и прибавил шагу. В хату до следующей ночи он решил не идти, а пересидеть в бане Гумовского на опушке леса. Последние километры он уже шел спокойно, не прячась и не оглядываясь. Только когда вышел из леса и увидел баньку, опять почувствовал приступ страха: а что, если там кто-нибудь его ожидает?

Впрочем, страх так же быстро исчез, как и возник. Спустя несколько минут он открыл двери бани и вошел в ее пахнущие веником сумерки.

IX

Алесь и Йонас смотрели в окно. Паровоз тянул не менее десяти пассажирских вагонов, деловито попыхивал, словно выражая удовлетворение тем, что все идет хорошо, пронзительно гудел на поворотах, рождая бесконечное эхо, катившееся и пропадавшее вдали тихими волнами. Перед приятелями то расстилалось широкое, с порыжевшей стерней поле, то вдруг зеленел луг и маленькая речка петляла по нему, будто выбирая дорогу покрасивее и помягче; временами поезд с грохотом несся под уклон или влетал под огромный непроницаемый шатер зеленого леса.

Все эти привычные и бесконечно милые сердцу картины настраивали приятелей на задушевный разговор, тем более что в купе, кроме них, никого не было.

— Знаешь, Йонас, вот сколько я ни жил в городе, а домой всегда тянуло. Где увидишь такую красоту? — показал Алесь на белокипенный березняк, проносившийся в это время за окном. — Конечно, в городе тоже много интересного и красивого, — поправился он тут же, — но, видимо, я все-таки сельский человек. Хорошо побывать в театре, пройти по освещенной улице, застроенной великолепными домами, но увидишь в сквере кустик обыкновенной травки, приостановишься, вздохнешь, словно кто из дома, из детства, весточку послал.

— А может, не одно это в село тебя тянет? — пошутил Йонас.

— Ну, с тобой и поговорить нельзя... Стоило мне познакомиться с вашей Анежкой, как ты уже сразу...

— Эх, Алесь, ты еще только познакомился и уже грустишь. А что же мне делать?

— Тебе — жениться, вот и все! Пошли в загс — только и дела.

— Хорошо, если бы так, но вот забота — родители Зосите меня в костел тянут. А я ведь комсомолец!

— Смотрю я на то, что у вас делается, и только дивлюсь. Наше село рядом, охотников же ходить в церковь среди молодежи почти нет, а пожилые в эти дела не вмешиваются.

— И на это ответить нетрудно, Алесь. Виноваты эти проклятые хутора. Дикость. Одиночество. Страхи. Поработает человек, и — за молитву... Один ведь сидит, радио нет, книжек мало, в голову всякое лезет... А клебонас у нас до советской власти был всем: он и пан, он и бог, он и высший судья... Так что нелегко все это сразу переломать. Может быть, ты мне помог бы?

— А что я могу сделать?

— Ну хоть бы поговорил с Зосите, чтобы она не уступала родителям. Знаешь, у нас очень уважают ученых людей, к твоим словам она прислушается...

— Ну хорошо, — согласился Алесь.

Вспомнил Анежку, и стало жалко ее. Такая славная и хорошая девушка, а уже костел наложил на нее печать замкнутости и боязливости. Кажется, не будь этого, лицо ее расцвело бы и засияло красотой, о которой никто не подозревает. И так захотелось ему пойти наперекор тому, что сильно держало в плену души таких, как Анежка.

— Хорошо, Йонас! — увлеченный этой мыслью, повторил Алесь. — Только тут уж надо пускать в ход все: и разговоры, и лекции, и спектакли, и книжки. Предрассудки мало разоблачить и вытеснить, надо еще чем-то надежно заполнить освободившееся место... Ну, а пока что нам с тобой надо думать о том, как наладить стройку. Главное — чтобы нам дали машины, технику. Она, между прочим, не только работать помогает, а еще и дурь из головы выбивает.

— Я это тоже заметил! — повторил Йонас. — Когда нам дали тракторы, заметно глухомань отступила, поля вроде другими стали... Стоишь и думаешь — что такое? Тот же лес, те же пригорки, а и не те вроде... А это поля заговорили, Алесь, у них голос появился: та-та-та, тата!.. Даже хуторские хаты наши стали веселей поглядывать вокруг...

— Ого, да ты прямо поэт, Йонас! Пропала Зосите!

Алесь повернулся к окошку. Паровоз, выбрасывая длинную косу дыма, влетал в пригороды Вильнюса. Высокие пригорки, поросшие стройными соснами, плыли один за другим, а между ними в затейливой зеленой оправе синели небольшие озерца. Деревянные домики с пышными цветниками под окнами стояли на облюбованных местах. Все чаще появлялись строения с заводскими трубами. Затем между зелеными уличками блеснула синяя вода Вилии, и за ней сразу проступили очертания огромного города. На высокой горе Гедимина, над каменной башней, трепетал на ветру красный флаг.

— Красивая ваша столица! — сказал Алесь. — Жаль, что нет времени, чтобы побродить тут вместе.

— А знаешь что? Давай сойдем, сделаем тут все дела и потом вдвоем в Минск поедем?

— Нет, брат, теперь каждый день дорог. До весны надо и котлован выкопать, и канал с вашей стороны подвести. Так что бывай здоров, друже Йонас, желаю успеха!..

Паровоз, как путник после далекой дороги, шумно и с облегчением вздохнул, выпустил клубы пара и остановился. Йонас, снял с полки фанерный чемоданчик и пошел к выходу. Уже с платформы он еще раз помахал Алесю рукой и скрылся в суетливой вокзальной толпе.

«Хороший хлопец, — думал Алесь. — С таким можно горы своротить. А вот что у них в «Пергале» еще тяжеловато живется, так это правда».

Припомнился костельный звон, который въедливо и настойчиво каждый день долетал с пергалевских хуторов, смешиваясь с гулом тракторов. «Не один тут голос ведет борьбу за человека, а два: и машины и костел», — вздохнул Алесь, припомнив рассказ Йонаса.

В Минск Алесь приехал поздно вечером. Город уже затихал. И хотя Алесь был тут не так давно, его удивила привокзальная площадь. Когда он выезжал отсюда, здесь еще лежал камень, а теперь, вся залитая асфальтом, площадь светилась электрическими фонарями. После дождика, который прошел совсем недавно, она напоминала зеркальную темную воду озера, в которой отчетливо отразились и огни и здание нового многоэтажного дома, почти достроенного. Алесь даже позавидовал — вот бы так быстро нам построить плотину...

Но осматривать город не было времени, надо было подумать о ночлеге. Когда подошел автобус, он сел и решил ехать на Комаровку; там находилось общежитие института, где Алесь собирался переночевать.

Вскоре он стоял возле красного кирпичного дома в тихом переулке. Сколько воспоминаний сразу нахлынуло на него! Дом этот был близок его сердцу, и ему не терпелось побыстрее очутиться внутри этого здания, где он провел пять лет своей жизни и незаметно перешел по узким коридорам из беззаботной юности к сложной жизни взрослого человека. В вестибюле на него дохнуло прохладой, которая всегда стоит летом в кирпичных зданиях. Гулко стучали шаги в пустом коридоре. Алесь подошел к закрытой двери в конце первого этажа и тихо постучал.

— Входите! — отозвался женский голос.

— Вечер добрый! — радостно поздоровался он с пожилой женщиной в очках, одна дужка которых была подвязана темной ниткой.

Женщина поднялась из-за стола, на котором лежала раскрытая книга, и спокойно ответила:

— Добрый вечер, товарищ инженер! Доучиваться приехали, а? Ну что же, это хорошо, что не забываете нас, как-никак мы вам не чужие. Верно? — говорила тетя Маша, а сама уже включила чайник, стоявший на тумбочке.

Алесь смотрел на тетю Машу и радовался, что снова видит ее и слышит ее голос. Бывают такие люди, которые, кажется, и не выделяются ничем, а прирастают к душе и входят в жизнь и в память навсегда. Тетя Маша, одинокая пятидесятилетняя женщина, работала уборщицей в общежитии института со дня его основания. Ее простое, открытое лицо с множеством морщин и морщинок, особенно возле глаз, всегда было спокойным и приветливым. Сколько помнит Алесь, тетя Маша, одетая в черное просторное платье с белым воротником, никогда не сидела без дела. То ее видели со щеткой в вестибюле, то с мокрой тряпкой возле окон, то около большого бака, где всегда клокотал кипяток. Никто не слыхал, чтобы она повысила голос, обижалась или сердилась, и поэтому, словно бы узнавая в ней привычки и черты своих матерей, студенты глубоко уважали ее. Обида, нанесенная тете Маше, была бы воспринята как вызов всему коллективу общежития.

— Дела, к нам привели? — спрашивала тетя Маша, озабоченно. — Ну ладно, давай выпьем чайку.

И хотя Алесь пытался отнекиваться, она уже налила стаканы и пододвинула сахарницу. Алесь раскрыл свой чемоданчик и достал домашнюю колбасу и сало.

Алесь и тетя Маша долго сидели за чаем в тот вечер. Тетя Маша расспрашивала о работе, о том, что делается на селе, рассказывала о его товарищах по институту, которые время от времени заглядывают сюда. И на сердце Алеся было хорошо и спокойно, как бывает только дома. А затем тетя Маша привела его в ту самую комнату, где он прожил целых пять лет. Открыв ключом дверь и пропустив его вперед, она сказала с удовлетворением:

— Все как было, можешь ложиться на свою кровать. А пока — спокойной ночи!

— Спасибо, тетя Маша! — растроганно поблагодарил Алесь.

В комнате было всего пять кроватей. Алесь оглядел их поочередно и вспомнил своих приятелей. Где они теперь? Наверное, так же, как и он, живут новыми заботами и у каждого свои дела и хлопоты. Один из них, Витя Шаркевич, попал на волжскую стройку, и Алесь даже завидовал ему: «Вот где размах!»

Стены были равнодушны к мыслям Алеся, только из рамки портрета добрыми глазами по-прежнему смотрел сквозь очки Михаил Иванович Калинин. Алеся охватили воспоминания, и, хотя час был уже поздний, спать ему не хотелось. Когда затихли в конце коридора шаги тети Маши, он встал с кровати и начал ходить по комнате. Сквозь форточку повеяло теплым ветром, за стеклами окон, сливаясь в сплошном сиянии, рассыпались огни Минска. Алесь смотрел на эти огни города, который за пять лет стал для него родным, и приятная взволнованность наполняла его грудь.

По огням он узнавал местность — районы и улицы. Он читал эти огни так же, как астроном — звездное небо. Вот нашел он скопления, которые обозначают парк имени Горького — сколько раз бывал он там! Припомнилось, что не раз назначал там свидания девушкам. А что осталось от всего этого? Ничего. Мелькнуло лицо и той, с которой познакомился он на последнем майском параде. Она назвалась Лизой, сказала, что работает секретаршей. Попрощались. Уговорились встретиться. А когда надо было отправляться на свидание, полил дождь как из ведра... Вот и все. Не встретились и уже не искали друг друга. «Видно, этот дождь и остудил весь пыл!» — посмеивался тогда Алесь.

И сразу мысль перескочила к другому: всего несколько раз видел он Анежку, и она не выходит из головы. Сутки назад разговаривал с ней, а кажется, прошла целая вечность... «А что она думает обо мне? Ах, Анежка, Анежка!» И грустные глаза девушки возникали перед ним среди огней ночного города.

Так он и прошагал по комнате, простоял у окна почти до рассвета и, поспав всего часа три, пораньше вышел в город. До открытия учреждений оставалось часа два, и ему захотелось побродить по улицам, посмотреть, что изменилось здесь.

Когда вышел на проспект, город сразу охватил его своей особой жизнью, полной ритма и энергии. По тротуарам шаркали метлами дворники, колхозницы спешили на рынок с бидонами молока и зеленью в корзинах, кое-где молодые матери уже везли детей в колясках, и тугощекие младенцы безмятежно смотрели в небо голубыми глазами и чмокали сосками. Прошумел шинами по асфальту троллейбус.

Алесь шел к Круглой площади и с новым обостренным чувством замечал, как много поднимается вокруг больших, многоэтажных каменных зданий и как испуганно смотрят на все это маленькие трухлявые домики, словно ожидая, когда их уберут. С поворота Долгобродской улицы открылась перед ним Новая площадь. Высокий обелиск в память героев Отечественной войны, увенчанный орденом Победы, горел в лучах раннего солнца. Когда Алесь уезжал, этот памятник был еще в лесах. И странное дело — на одно мгновение он поймал себя на том, что завидует тем, чьи подвиги увековечены в этом памятнике, а потом подумал, что это памятник и тем, кто остался в живых и строит город. Живые ставят памятники погибшим, даже не подозревая о том, что это памятники и самим себе!..

На улице все нарастало движение. Тротуары заполнялись служащими. По проспекту все чаще шуршали автобусы и троллейбусы, с легким свистом проносились машины.

«Скоро пора и мне», — решил Алесь и направился в столовую позавтракать.

В столовой было полно людей. Алесю пришлось долго ждать, пока официантка принесла закуску и чай. Он смотрел на незнакомые лица вокруг, наблюдал за снующими официантками и решал: «С чего начинать день, куда идти? В Белсельэлектро, к своему непосредственному начальству? Но возьмутся ли там решить вопрос быстро? Нет, пожалуй, надо начинать с самого верха — с Совета Министров...»

Он уже боялся опоздать или не попасть на прием и все поторапливал официантку.

— И откуда вы такие горячие приезжаете? — усмехнулась та.

И вот Алесь уже на площади Ленина. Десятиэтажный Дом правительства глядел на него бесчисленными окнами. Было самое начало рабочего дня, и Алеся закружило, словно в виру: вокруг расспросы, звонки, объяснения, торопливые потоки служащих и посетителей... Он знал многолюдство института и студенческих общежитий, но слабо представлял жизнь большого учреждения, где каждую минуту и секунду решаются человеческие судьбы и среди мелких дел — дела огромного, общегосударственного значения... Люди были здесь разные: вызванные по делам из районов и областей, просители, руководители крупных ведомств и предприятий с толстыми папками и портфелями. Колхозники сразу выделялись загорелыми лицами, просители — озабоченной суматошностью. Старенький дед с белым узелком в руках уважительно расспрашивал о чем-то дежурного, и Алесь вспомнил о Лайзане, который тоже в Риге бродит по учреждениям. Два лифта поднимали людей в верхние этажи здания. Все это движение казалось организованным заранее по определенному плану, и человеку, который попадал сюда впервые, было нелегко разобраться, куда идти и к кому именно обращаться.

Испытывал замешательство и Алесь. Несмотря на то что он долго жил в столице, теперь, когда окунулся в этот человеческий муравейник, его начала одолевать робость. «Видно, нелегко здесь будет добиться своего», — начал сомневаться он.

Но вышло как раз наоборот. Когда он обратился за разъяснением к дежурной и рассказал, кто он и по каким делам приехал, она позвонила в приемную, и помощник председателя Совета Министров сразу попросил его зайти. Поднявшись на второй этаж, Алесь очутился в большой комнате, где за столом уже сидели несколько человек, ожидавших вызова. На столе лежали газеты. Алесь развернул «Звезду». Сначала он внимательно пробегал убористые колонки текста, время от времени поглядывая на тяжелую, обитую кожей дверь кабинета, но затем чуть не вскочил — в маленькой заметке сообщалось, что латыши, литовцы и белорусы решили строить сообща станцию на озере Долгом и собираются назвать ее «Дружба народов». Он не помнил, чтобы кто-либо на сходке говорил о таком названии, может быть, его даже сам корреспондент придумал, но название ему понравилось. Что же касается заметки, то она несколько обидела его своей краткостью: как можно вот так, в несколько строк, сообщать о большом деле, которое должно изменить судьбу трех колхозов, судьбу многих самых разных людей?

И когда помощник пригласил его войти, он даже вздрогнул от неожиданности. Присутствующие удивленно переглянулись, не понимая его замешательства.

В большом кабинете со стенами, отделанными под дуб, из-за стола навстречу ему поднялся председатель Совета Министров. Одет он был в светлый костюм, на лацкане которого ярко алел значок депутата. Сквозь раскрытые окна падали лучи солнца, освещая на противоположной стене кабинета большую карту республики. И хотя все здесь дышало спокойствием и уверенностью, на лице председателя Алесь прочел явную озабоченность.

Поздоровавшись, председатель указал Алесю на кресло и пригласил садиться.

— Значит, гидростанцию собрались строить?

— По этому делу я и пришел к вам, — ответил Алесь, удивленный, что разговор начался так легко и просто, совсем не так, как он представлял себе прежде.

— Знаю... слыхал... Тут уже из райкома и обкома звонили, да и в газете сообщают... Это что же, по решению всех колхозников или подсказал кто?

— Нет! Сами! Вот и документы, — вытаскивая из кармана бумаги, ответил Алесь. — Постановление общего собрания...

— Что ж, посмотрим ваши документы, — усмехнулся председатель и быстро пробежал постановление и письмо межколхозного совета. — Хорошее дело! Неплохое решение! — сказал он. — Вот что, товарищ Иванюта, — и острые карие глаза председателя вопросительно глянули на Алеся, — дело вы задумали большое и нужное, а хорошо ли, дружно ли живете?

— Если бы мы не дружили, так навряд ли договорились бы, — уверенно ответил Алесь.

— Ну, раз уж вам доверили такое строительство, то расскажите, пожалуйста, как думаете строить.

Алесю пришлось рассказать все. Когда он кончил, председатель, внимательно слушавший его, сказал:

— Мы сегодня должны решить с вами одно: что сделают сами колхозники и в чем должно помочь государство. Что вы скажете по этому поводу, товарищ Иванюта?

В это время подали чай, и разговор приобрел характер дружеской беседы.

— Мне кажется, товарищ председатель, что мы сделаем все, — есть у нас для этого и силы и желание. Но есть и просьба: дайте нам кредит на десять лет, а главное — помогите машинами. — Подождав, Алесь повторил: — Лес, камень, черепица, кирпич — все это у нас есть... Нужны кредит и машины...

— Это мы можем сделать, — подумав минутку, сказал председатель. — Но ведь гидростанцию строят три колхоза разных республик, значит и они вам помогут. — И он поднял трубку телефона.

Алесь сидел и внимательно наблюдал за тем, как председатель разговаривает с Вильнюсом и Ригой. И хотя он не слышал, о чем именно шла речь на другом конце провода, но по отдельным словам и общему тону мог составить представление, что все складывается хорошо для дела. Закончив разговор, председатель сказал:

— Кланяются вам товарищи ваши из Вильнюса и Риги. Ничего не скажешь, дружно вы взялись! Сразу и единым фронтом наступаете... Ну что ж, обсудим сегодня вашу просьбу и все, что можно, сделаем.

В кабинет вошел начальник Белсельэлектро. Видимо, он был вызван раньше.

— Берите-ка все это, товарищ Лапо! — передал ему председатель бумаги. — Подготовьте проект постановления и обдумайте, как помочь делу. А вы, товарищ Иванюта, подождите до завтра. Номер в гостинице имеете?

— Имею, — покривил душой Алесь. — От всех наших колхозников заранее благодарю вас за помощь.

— Кланяйтесь им от нас, — сказал на прощание председатель.

Начальник Белсельэлектро привез Алеся к себе. Небольшой его кабинет был увешан снимками и чертежами сельских электростанций.

— Давайте подумаем, — предложил Лапо. — Проект решения я подготовлю, думаю, что и за решением дело не станет. А вот расскажите-ка, как там дела у геодезистов Березинца?

— Все данные готовы, все зависит теперь от проектировщиков.

— А когда, по-вашему, будет закончен проект электростанции?

— Не позднее сентября. В основном, насколько я понимаю, проектировщики будут исходить из типовых образцов, а нам очень важно приступить к работе, мы многое успели бы сделать до заморозков.

— Ну что ж, товарищ Иванюта, Березинец — инженер дельный. Передайте ему, чтобы быстрее ехал сюда. А с материалами у вас как? Кое-что уже заготовлено, думаю, что задержки с этим не будет. Котлован копать будете?

— Хотелось бы с помощью тола. Это ускорит дело.

— Это неплохо. Но с подрывниками договаривайтесь на месте. А какой тип станции предлагает Березинец?

— Об этом мы советовались не раз. Вот какой! — И Алесь показал Лапо на рисунок станции, висевший на стене.

— Ну что ж, хорошо... Идите отдыхайте, а завтра приходите за решением.

Алесь попрощался и вышел на улицу. Он был доволен, что все так хорошо сложилось, даже, признаться по правде, испытывал некоторую гордость за самого себя. И, как всегда в таких случаях, ему хотелось с кем-нибудь договорить. Вот если бы здесь была Анежка...

«Напишу-ка я ей письмо, — решил он. — Пусть знает, что я думал о ней и тут, а заодно и объясню свое отношение к ней. На бумаге это сделать легче...»

Он сел за письмо в большом зале Главного почтамта.

Несколько раз он брался за перо, выводил строку, перечеркивал ее, а затем комкал бумагу. Дошло до того, что бумагу пришлось покупать еще раз, и молоденькая служащая почты хитровато усмехнулась ему вслед, догадываясь, очевидно, что с ним происходит.

Наконец все было преодолено — письмо написано и уложено в конверт. «Дойдет раньше, чем приеду, и, во всяком случае, раньше, чем попаду в «Пергале», — прикидывал он. — И пускай она знает теперь обо всем...» Он решительно подошел к ящику, но в последний момент его одолели сомнения: «А так ли я написал, как следовало, правильный ли нашел тон?.. Подумаю немного, ящик есть и на улице...»

Алесь несколько раз прошелся по тротуару, перебирая в памяти каждую строчку письма. «А что, если она обидится и прекратит знакомство со мной? Надо было хоть в шутку сказать перед отъездом, что напишу… Э, подумаешь! Каждой девчине, наверное, приятно получить письмо от хлопца... Так-то так, а вдруг попадет это послание в руки родителей? Трудно и представить, что тогда начнется... Ну, а начнется, так что? Рано или поздно, а этого не миновать. Э, будь что будет!» — И Алесь наконец опустил письмо в ящик.

Но и после этого беспокойство не оставляло его. Он даже вернулся к ящику и подумал: не попытаться ли достать письмо? Но это было невозможно — из железной щели на него глянула таинственная темнота, и даже уголка конверта не было видно. Алесь махнул рукой и пошел в парк.

За Свислочью, в парке имени Горького, он присел на скамейке в любимом им уголке. Это была сосновая горка неподалеку от велотрека, и прежде он сюда не раз приходил во время подготовки к экзаменам. Здесь было сравнительно тихо. Нравилось ему это местечко тем, что напоминало собой рощу около озера Долгого.

Покой, навеянный любимым с детства шелестом сосен, настроил Алеся на размышления. Все, что было сделано сегодня, сделано хорошо и удачно! Теперь думалось о том, как все получше организовать на месте. Невольно радовался он тому, что Антон Самусевич на какое-то время отошел от руководства колхозом, хотя и понимал, что радоваться чужой болезни нехорошо. «С Захаром Рудаком легче, он понимает все... Нужно, чтобы колхозы дали сразу как можно больше людей, иначе с главными работами до заморозков никак не успеть...» И он представил себе, как множество людей, в первую очередь молодежь, собирается на стройку, и, конечно, среди них — она, Анежка... И снова перед его глазами встала узкая щель почтового ящика.

Вдруг его окликнули по имени. Алесь даже вздрогнул. Перед ним стояла Лиза, тоже покрасневшая от неожиданности, но в ее веселых глазах не было и намека на давнюю обиду.

— Вот когда вы попались в мои руки, — пошутила она. — Ничего себе кавалерчик, опоздал на свидание всего на полгода...

И Алесь не успел опомниться, как она подхватила его под руку и повела по длинной аллее в конец парка.

— Объясните мне, как можно так подводить девушку? Столько времени не давать о себе знать! — беспрестанно трещала Лиза, помахивая на ходу изящной сумочкой.

— Я уже не в городе живу, — пытался оправдаться Алесь.

— А где же?

— Далеко, в селе...

— Работаете там?.. По специальности?

Алесь утвердительно кивнул головой.

— Это не имеет значения, все равно не отвертитесь. Пойдем сейчас ко мне, пообедаем, а оттуда — в театр...

Нельзя сказать, чтобы все это нравилось Алесю, но он не решился отказаться. Он шел с Лизой, терпеливо выслушивая ее болтовню. «Какой я нелепый, — злился он на самого себя. — Почему, когда нужно сказать что-нибудь неприятное мужчине, я могу это сделать, а тут даже деликатно не умею выкрутиться».

— А вон и мое печальное пристанище, — почти продекламировала Лиза, показывая на небольшой деревянный домик в тихом закоулке возле Старо-Виленской улицы.

— Почему печальное? — отозвался Алесь. — Про вас этого не скажешь!..

— А, ожили немного! — засмеялась Лиза. — А то нахохлились, как старый гриб под дождем. — И, открыв калитку в палисадник, повела Алеся за собой.

На стенах маленькой комнаты, оклеенных голубыми обоями, висели фотоснимки и открытки, которые ясно говорили о вкусах и привычках хозяйки. Были тут и целующиеся голубки, и сердце, пробитое стрелой, а над аккуратно застланной постелью висел коврик, на котором белые лебеди, важно подняв головы, покоились на синей воде.

— Что вы так смотрите на карточки? — усмехнулась Лиза. — Мещанство, правда? Ничего поделать не могу — привыкла, когда еще глупой девчонкой была...

Алесь ничего не сказал, но отметил про себя, что девушка не так проста, как это кажется на первый взгляд. Между тем Лиза, надев фартук, принялась за хозяйство. Она достала из небольшого шкафчика бутылку наливки и тарелку с ветчиной, нарезала хлеба и пригласила его к столу. Алесь хотел отказаться, но голод взял свое, он сел и с аппетитом принялся за еду. Лиза все время подкладывала ему на тарелку закуски и подливала вино. Как хозяйка она была расторопна и приветлива, и это понравилось Алесю. А когда наливка была выпита, ему показалось, что в комнате посветлело и что сама девушка интересна и привлекательна. И как-то само собой получилось, что он оказался рядом с ней на диване, и она целовала его, а он чувствовал, как в нем поднимается что-то туманящее голову. Он увидел ее влажные глаза, а когда его рука оказалась на ее вздрагивающем колене, он отшатнулся и резко поднялся. Лиза тоже смутилась, но попыталась все превратить в шутку:

— Однако никак не подозревала, что вы такой опасный мужчина!..

Потом они пошли в театр. Когда спектакль окончился, она предложила ему снова встретиться, но он отказался, заявив, что у него срочные дела и еще до обеда уедет. Она искренне взгрустнула и на прощание возле дома, растрепав ему чуб, попросила:

— Не забывайте!

Вернувшись в общежитие к тете Маше и оставшись наедине, он стал укорять себя за случившееся. «Только что послал письмо Анежке и тут же целуюсь с другой девушкой, к которой до этого ничего не чувствовал, иду с ней в театр... Даже оперы как следует не послушал! Да еще, кажется, писать пообещал... Нет, никуда я не гожусь!» — злился он на самого себя и, забравшись в кровать, с головой накрылся одеялом.

Утром он быстро собрался и ушел в Белсельэлектро.

— Ну, поздравляю вас, товарищ Иванюта, вот вам решение правительства, — сказал Лапо и подал Алесю постановление с красной гербовой печатью.

Алесь, взяв бумагу в руки, повеселел. Даже вчерашняя встреча с Лизой сразу забылась.

— Значит, машины и кредит будут, товарищ Лапо?

— Будут, товарищ Иванюта! Теперь дело за вами...

Из Белсельэлектро Алесь вышел возбужденный. Сегодня же он уедет домой! Домой, домой!

Проходя мимо универмага, он подумал, что не худо было бы купить какие-нибудь подарки Марфочке и матери. В галантерейном отделе он выбрал для матери платок. Тут же приглянулся ему хорошенький зеленый поясок. «Почему бы не купить его для Анежки? — подумал он. — Как раз к тому платью, в котором я встретил ее впервые...» Поколебался с минуту и купил. Марфочке он выбрал школьный портфель.

Уже когда выходил из магазина, вспомнил о тете Маше и решил, что нехорошо приходить к ней с пустыми руками. Вернулся и купил еще один платок, такой же, как и матери, — темный, с красной каемочкой.

X

Подъезжая к дому, Алесь заметил некоторые перемены: кое-где на дороге появились желтые и красноватые пятна — с березок падали первые листья. Да и небо казалось более упругим, холодноватым, словно его отковали из тонкой синей стали. «Время не ждет, скоро наступит осень», — опять забеспокоился он.

Домой Алесь прибыл под вечер, первые огоньки уже мелькали над озером. Агата и Марфочка сидели за столом, когда он появился в дверях. Обрадованная мать поспешно поднялась навстречу. Поставив чемодан на лавку, Алесь достал подарки.

— Вот это тебе, мама, — взмахнул он в воздухе платком. — А это образцовой школьнице! — подал портфель сестренке.

Когда он доставал подарки, из чемодана чуть не выпал зеленый поясок. Алесь смутился и быстро спрятал его на дно, прикрыв бумагой. За ужином Алесь рассказывал об удачной поездке, а мать — о колхозных новостях.

— Знаешь, сынок, — радовалась она, — как взялся Рудак за дело, сразу на ферме у нас все изменилось. Вот уже который день подкармливаем коров клевером и викой. Веришь ли, повеселела скотина и молока прибавила. Совсем другое дело. Посмотрел бы ты, зашел...

— Обязательно наведаюсь, мама, — обещал Алесь, а сам думал о том, за какие дела браться в первую очередь. Мягкий по характеру, небоязливый, но не имеющий большого опыта, он ни о чем теперь не мог думать, кроме строительства.

После ужина Алесь собрался было пойти к Рудаку, мать отговорила:

— Человек он пожилой, намаялся, зачем тревожить? Да и тебе с дороги отдохнуть надо... За ночь ничего не случится!

И хотя он послушался матери, но, устроившись на кровати в сенях, сразу уснуть не мог. То он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к тихому шороху ветра за стеной, печальному и таинственному одновременно, то, едва начинал дремать, перед глазами вставали события последних дней.

Провел он эту ночь беспокойно, а под утро заснул так крепко, что даже не слышал, как в хату вошел Захар Рудак.

— Я еще вчера узнал, что ты вернулся, да не хотел тебя тревожить после дороги... Здорово, брат, с прибытием! — басил Рудак, присаживаясь на табуретку у кровати. — Ну, как там? Хвались!

Алесь довольно усмехнулся и вместо ответа вытащил из кармана пиджака решение правительства и подал Рудаку. Тот внимательно начал читать.

— Молодчина, Алесь! — похвалил он его, точно в самом деле молодой инженер совершил что-то из ряда вон выходящее. — Теперь, значит, на полный ход.

— На полный!.. Не знаю только, как там дела у наших приятелей, — озабоченно сказал Алесь, одеваясь.

— Они приехали раньше тебя. Я даже злиться начал, что ты задерживаешься.

— Что у них?

— Тоже хорошо. Не обидели. Круминя и Мешкялиса я просил обязательно сегодня заехать.

— Так что же, зайдем к Березинцу?

— Ты только про обед не забывай! — напомнила мать, когда они собрались уходить.

Захар Рудак по пути в школу рассказывал Алесю о колхозных делах, которых за четыре дня накопилось немало.

— А что с листовкой этой? — напомнил Алесь.

— Отдал куда следует... Там разберутся...

Подходя к школе, Алесь еще явственнее почувствовал приближение осени: на дворе, вынесенные из классов, стояли парты, столы и школьные доски. Возле них топтался Якуб Панасович — прикидывал, что и как нужно поправить и подремонтировать.

— Прилетел, орел! — обрадовался Алесю старый учитель.

— Веду его к Борису Васильевичу на совет, — отозвался Рудак. — Дома инженер?

— Дома...

Березинец сидел за развернутым планом участка стройки. Алесь коротко рассказал ему о поездке и поинтересовался, как идут дела у проектировщика.

— Идут... Суток вот только не хватает, у ночи дня занимаем!

Он подал Алесю эскизный проект строительства, нанесенный на кальку. Тот всмотрелся в него и забеспокоился:

— А как же будем управляться с машинами? С теми, которые начнут работать на плотине, и с теми, которые надо ставить в котлован?

— Да очень просто... Спуск воды остается там же, на мельнице, а для машин придется построить новый мост.

— Но ведь на это потребуется два-три месяца?

— А что такого? Вот если бы у наших машин отросли крылья, тогда другое дело...

— Нет, так не пойдет! — решительно заявил Алесь. Он совершенно не предвидел возможности такой задержки, которая сводила на нет все хлопоты и оттягивала начало строительства чуть не на год. — Нет, так нельзя... Послушайте, а что, если совсем перекрыть сток воды крепкой земляной плотиной и пустить машины по ней? Дешевле и быстрее!

— Но опасно! — в таком же тоне подхватил Березинец. — Это значит — поставить под угрозу котлован. Вода в озере поднимается так, что насыпь может быть прорвана, и придется приглашать водолазов, чтобы выручать экскаваторы.

— А я думаю, что этого не случится. Мы поставим эту перемычку на канале, который соединяет озеро перед мельницей с озером Долгим.

— А если просчитаетесь?

— Не просчитаемся. Озеро наше большое, уровень воды в нем поднять не просто. Лето же сухое, воды поступает мало.

— Я в приметы не верю и вам не советую, — недовольно сказал Березинец. — А впрочем, работайте, как хотите, проект же я представлю такой, какой кажется мне наиболее целесообразным...

Неизвестно, как обернулся бы спор дальше, если бы в это время не появились Каспар Круминь с Яном Лайзаном и Мешкялис с Йонасом.

— Свейки, друзья!.. Свейки! — восклицал, пожимая руки, Мешкялис, и по лицу его, расплывавшемуся в улыбке, было видно, что он чем-то очень доволен.

По-стариковски спокойно здоровался и поглядывал на всех Ян Лайзан.

— Вот добре, что вы все сразу собрались, — порадовался Якуб Панасович, приглашая гостей садиться. — А у нас тут как раз коса на камень нашла...

— Что такое? — спросил Каспар Круминь, присаживаясь к столу, на котором была разостлана калька с чертежами.

Каспару хотел ответить Якуб Панасович, но спохватился, что это может обидеть инженера. И в самом деле, Березинец провел рукой по своим усам и тоном, в котором еще чувствовалось раздражение, заявил:

— Не доверяют мне!.. Я доказываю, что надо оставлять сток для воды и строить мост для прохода машин и для подвоза материалов, а товарищ Иванюта говорит, что этого не нужно.

Наступило неловкое молчание. Алесю хотелось объяснить, что он вовсе не ставит под сомнение знания инженера и не собирается спорить из-за упрямства, а заботится лишь об ускорении строительства. Но он решил послушать, что скажут другие.

— Я думаю, надо сделать так, как советует Борис Васильевич! — первым подал голос Ян Лайзан. Он больше доверял инженеру Березинцу, человеку пожилому и опытному, к тому же ему припомнилась неудачная попытка Алеся спасти мельницу.

— Я также думаю, что проектировщик отвечает за все, — присоединился к мнению Лайзана Захар Рудак. — Знаешь, Алесь, иногда не худо послушать старших.

Алесю было обидно, что с его мнением не хотят считаться.

— Что ж, я не возражаю, но оставляю за собой право еще подумать, — сказал он. — Конечно, в моем предложении заключен риск, но есть в нем и огромная выгода...

Березинец собирался ответить Алесю, но тут деловито вмешался Юозас Мешкялис.

— Значит, можно начинать работу? Так, товарищ Березинец?

— Я думаю, товарищ Иванюта сам знает, что уже можно делать. Да вы фактически работы уже начали — подвозите материалы. Можно вести и земляные работы, например, копать канал, чтобы повернуть воду речки Погулянки в озеро Долгое. Так, товарищ Иванюта?

— В этом я с вами согласен, — кивнул головой Алесь.

— Ну вот, значит, работы у вас хватит, пока я окончу проект.

— Это смотря по тому, как мы работать будем, а то и не хватит, — не вытерпел Мешкялис.

— Ишь ты, какой быстрый! — возразил ему Каспар Круминь. — Давай-ка не забегать вперед, а браться за дело спокойно.

Ионасу стало обидно за своего председателя, он попытался защитить его. И Мешкялис, почувствовав поддержку, снова перешел в атаку:

— Ты думаешь, я на взвей-ветер говорю, уважаемый товарищ Круминь? А ты знаешь, что у нас есть? Я не хочу говорить, лучше ты сам объясни, Йонас. Дают ведь нам передвижную электростанцию, бульдозер, тракторы... Я помню, как у нас в дивизии...

— Подожди ты со своей дивизией, Юозас! — остановил его Каспар Круминь. — В первую очередь надо построить барак и столовую, чтобы людям было где жить и питаться...

— Вот вам и работы хоть отбавляй. Правда, товарищ Мешкялис? — обратился к Юозасу Березинец. — А теперь мне надо с вами попрощаться... Надо попасть сегодня на поезд.

После отъезда Березинца Алесь почувствовал, что вся ответственность ложится на его плечи. Чтобы не попасть впросак, он попросил председателей колхозов обсудить создавшееся положение.

— На трех объектах мы можем начинать работы сейчас, — сказал он. — Это — канал на речке Погулянке, строительство барака и столовой. Кроме того, надо непрерывно подвозить материалы. Давайте прикинем, кому что по силам...

— Что за вопрос? — вскочил Мешкялис. — Речка Погулянка наша, так нам с ней и придется поговорить по-свойски... Погуляла сотни лет, а теперь пусть поработает!.. Подробности обсудим потом, когда я прикину, сколько человек могу выделить.

А Круминь и Рудак договорились о том, что совместно примутся за строительство барака и столовой. Возглавить это дело взялся Ян Лайзан. После этого председатели осмотрели местность и выбрали под стройку высокий бугор на берегу.

— Чтобы отовсюду видно было, — одобрил Якуб Гаманек. — И стройка на виду, и жизнь тоже...

Когда с общими делами было покончено, Захар Рудак попросил Круминя и Мешкялиса немного задержаться.

— Пойдемте, посоветуйте, что мне делать... Я на этой работе человек новый и не знаю, за что ухватиться...

Он повел их на ферму, пригласил и Алеся.

— Эх-х, нелегкий у нас хлеб, — вздыхал Рудак, делясь с товарищами думками о председательском житье-бытье.

— А ты что думаешь, все само придет? Нет, брат, пять пудов соли съешь, пока все до дела доведешь, — поучал Мешкялис.

— Ты только начал, а уже стонешь, — усмехнулся Каспар.

— Тут застонешь, когда увидишь вот такое, — показал Рудак на грязный двор животноводческой фермы.

И правда, вид у фермы был жалкий. Огромный и старый, может быть еще панских времен, сарай стоял без всякого присмотра. Деревянные стены покривились, местами бревна выпирали, как выломанные ребра, и казалось, вот-вот отвалятся совсем. На крыше, поросшей зеленым мохом, светились дырки. Кучи навоза лежали прямо среди двора, по ним топтались коровы и свиньи.

— Невеселая картинка, — свистнул Юозас Мешкялис. — Кто это у тебя фермой руководит?

— Работал тут один Пилюта. Ну и доработался... Со вчерашнего дня прогнал!

— А вы куда глядели? — с присущей ему прямотой спросил Каспар Круминь.

Рудак молчал, потому что ему не хотелось сваливать вину на Самусевича. Молчал и Алесь. Ему было тоже неприятно: его мать работала на ферме, и он как бы чувствовал и свою вину за эту грязь и запустение... Внутри сарая возле стен тоже лежали кучи неприбранного навоза, тонкие жердочки едва обозначали стойла, проход посередине был загрязнен настолько, что под сапогами чавкало. Лишь в конце сарая они обнаружили уголок, который выглядел лучше.

— Вот это другое дело, — отметил Мешкялис. — Тут чувствуется, что работает заботливый человек...

— Если бы все так работали! — похвалил кого-то Рудак. — А знаете, кто этот человек? Вот его мать! — показал он на Алеся, и тот густо покраснел.

— А где коровы? — поинтересовался Каспар,

— В поле... Да ты их, я думаю, видел?

— Нечем вам похвалиться, — поспешил заметить Мешкялис.

И они вышли из коровника.

— Вот видите, какие у нас дела, — чувствуя, что все воздерживаются от советов, обратился Рудак к соседям. — Хуже некуда...

— Плохой Самусевич председатель, если до этого довел! — махнул рукой Мешкялис.

— Да черт его побери, Самусевича! — вздохнул Рудак. — А вот что нам дальше делать?

— Так ты же сам сказал, что за все надо браться сразу, — вот и берись, — прогудел Круминь.

— А как?

— Прежде всего на ферме навести порядок. Там страшно скотину держать.

— Оно-то так. Хвостов много, а толку мало. Порода плохая. Ты ее хоть раскорми, а молока она тебе не даст.

— Так... так... — бормотал себе в рыжие усы Каспар Круминь, уже догадываясь, куда гнет Рудак. Он прикинул, сколько породистых телят и по какой цене попытается Рудак купить у него и Мешкялиса. Круминь готов был оказать помощь соседу, но беспокоился и о росте собственного стада.

— У меня к вам просьба, соседи, — сказал наконец Рудак, считая, что почва подготовлена достаточно. — Не пошли бы вы мне навстречу? Заготовку тебе, Юозас, сдавать надо, и тебе, Каспар, тоже. Вот и сделайте нам такое одолжение: возьмите у меня по весу десяток откормленных коров и сдайте на мясо, а мне дайте породистых... А?

Мешкялис задумался. Ничего подобного ему не приходило в голову, и он размышлял — не будет ли от этого убытка и согласятся ли колхозники? Мало ли что... Но на выручку Рудаку пришел Каспар Круминь. Он быстро прикинул все насчет этого обмена, понял, что он безубыточен, и усмехнулся.

— Дельный из тебя хозяин выйдет, Захар!.. Что ж, Юозас, он правду говорит. Нам все равно, а ему это большая помощь!

— Я-то не против, но вот что правление скажет, — пробовал оттянуть решение вопроса Мешкялис.

— А я и не советую тебе без правления решать. Но ты же знаешь по опыту, что хорошее дело, если его основательно разъяснить, люди всегда поддержат... Так как же, а?

— Что с тобой поделаешь! — засмеялся Мешкялис. — Вот и в дивизии солдат всегда выручал солдата...

На том и распрощались. Рудак пошел на ферму — наводить порядок. Алесь повернул на пригорок, куда подвозили материалы. Ему хотелось побыть одному и собраться с мыслями... Свежий ветер забивался под расстегнутую рубашку, холодил кожу. На дворе август, осени почти не видно, но Алесь, родившийся и выросший в селе, хорошо узнает ее еле приметное дыхание. Киноварь тронула желтые ягоды рябины, легкий пух осота летает над полями, а с одинокой липы сорвался и полетел через дорогу маленький пожелтевший лист. Толстые, откормившиеся скворцы, сбившись в стаю, порхают над ячменным полем... Да, осень близка, она уже где-то рядом, за каждым пригорком, за каждым кустом!..

Алесь присел на валун около озера и посмотрел в сторону Лукштов. Далеко на холме, возле синей опушки леса, стояли хаты. Из них он выбрал одну — с белой трубой, которая, казалось, стояла маяком на фоне сизоватого неба... Алесь знал, что в этом доме живет она — Анежка Пашкевичюте. «Где она теперь? Ждет ли она меня?» — задавал он вопросы сам себе. И хоть не верил ни в какие гаданья, сорвал ромашку и начал ворожить. «Любит, не любит... любит, не любит...» Получилось, что не любит. Погубил еще один цветок и повторил снова — вышло, что любит. И хотя он все это считал чистейшей чепухой, ему стало приятно.

Внимание его привлекла одинокая фигура девушки, которая шла по стежке к селу. «Кто бы это мог быть?» — вглядывался он. На мгновение сладко заныло сердце: «Не Анежка ли?..» И когда пригляделся повнимательнее, узнал Аделю Гумовскую. Девушка эта ходила на все сельские вечеринки, охотно помогала подругам. И никто бы не подумал, что она может таить против людей что-либо темное и преступное.

Нелегко было сейчас на душе у девушки. А тот ли это Казюк Клышевский, которого она любила? Где тот парень с ласковыми и смелыми серыми глазами, которому, казалось, нет в жизни никаких преград и который уверенно смотрел вперед? Неужели этот худой, позеленевший от злобы, с погасшими глазами человек — ее любимый Казюк?

Взгляд его пугает, от него щемит сердце и в душе поднимается страх; вид у него как у мертвеца, которого пора опускать в домовину. А сколько крови на его руках...

И она даже вздрогнула: «Почему я не разглядела этого раньше? Вот где хлопец! — вздохнула она, увидев Алеся. — Говорят, инженер. Разве не почетно быть таким человеком? Этот инженер получает небось хорошие деньги. Это не Казюк — ему некого и нечего бояться...»

Аделя скрылась за пригорком, и Алесь отметил про себя, что она недурна и хорошо сложена. Поймав себя на этой мысли, он опять ощутил смущение и досаду, поднялся с валуна и пошел на пригорок, куда подъезжали подводы. Здесь, у груды сваленных бревен, распрягала свою лошадь тетка Восилене, и ее звонкий голос покрывал все другие. Алесь встрепенулся: наверно, она, тетка Восилене, знает все про Анежку!

Он подошел к ней и, слегка смутившись, поздоровался. Но Восилене ничего не заметила и сразу напала на Алеся:

— Что же это вас не видно, товарищ начальник? Пообещали прийти к нам, а сами носа не кажете...

— В отъезде был...

— А это мы слышали, что в отъезде был, — еще задорнее наступала Восилене. — Об этом все в «Пергале» знают.

— Откуда? — побледнел Алесь, предчувствуя недоброе. Оглянувшись вокруг и убедившись, что их никто не слушает, он попросил Восилене рассказать, что случилось.

— Случилось, товарищ Иванюта, такое, что теперь всем плохо — и вам, и Анежке, и, если хотите знать, мне тоже. Письмо ваше перехватил старый Пашкевичус, и теперь Анежка целые дни плачет...

— Что вы говорите? — возмутился Алесь. — Но какое же он имел право?

— Пашкевичусы такие люди, которые живут по своим законам, им мало дела до того, что можно и чего нельзя... Случилось же так, что письмо попало в руки Пранасу Паречкусу, и он раззвонил об этом родителям и на все село.

— Может быть, присядем? — предложил Алесь.

Восилене понимала, что Алесь горько переживает свою неосмотрительность, но наряду с сочувствием в ней поднималось против него и чувство раздражения. Не маленький, мог бы уже получше разбираться в людях и характерах.

— Так, значит, мне и на глаза показаться Анежке нельзя? — допытывался он.

Ему очень хотелось узнать у Восилене, как сама Анежка относится к письму и что она думает о нем. Несомненно, эта женщина знала многое.

— Вот я и говорю, — осторожно подбирал он слова, — разве это преступление — получить письмо?

— Смотря какое, — хитро усмехнулась Восилене.

— Ну просто девушке от парня...

— Где что ни слово, то про любовь!

Алесь покраснел, но тут же решительно заявил:

— Ну и люблю... А что, разве нельзя?

— По мнению родителей Анежки, — нельзя... Они никогда не согласятся, чтобы их единственная дочь полюбила белоруса, да еще безбожника.

— Ведь это в старое время так было!

— А они и теперь так же думают, как и прежде... Да еще Пранас Паречкус поддал им жару, напомнил, что когда-то твой дед с дедом Анежки в костеле головы друг другу чуть не проломили.

— Я об этом слыхал, — сказал Алесь и попытался перейти на шутку. — Если бы я тогда жил, так я бы этого не позволил!.. Но мы-то почему должны жить по этим чертовским обычаям?.. Скажите по правде, тетка Восилене, неужели мне теперь нельзя надеяться?

Тетка Восилене промолчала, и Алесь безнадежно махнул рукой.

— Видно, Анежке зря я докучаю, она небось обо мне и не вспомнит...

— Этого я бы не сказала, — решительно встала на защиту девушки Восилене. — Не смотри, что Анежка молчаливая... Она мне все говорит, — подчеркнула Восилене. — Когда вас не было, сколько раз говорила о том, что, наверное, вы с Йонасом не скоро возвратитесь… Думаю, что не Йонас ее интересует! А еще вот что: Анежку так разозлил поступок Паречкуса, что она даже не разговаривает с ним.

На душе у Алеся посветлело. Он ни на минуту не сомневался, что Восилене не шутит.

— Тетка Восилене, — Алесь схватил ее за руки и готов был целовать их, — помогите мне. Может, мне пойти вместе с вами и поговорить с Анежкой?

— Не советую. Пусть все уляжется сначала, а наговориться, я так думаю, вы еще успеете...

— И записочки не отнесете?

— И записку не понесу... Хочешь, чтобы Пранас Паречкус убил меня? — засмеялась она. — Во имя отца и сына и святого духа!

— Ну так передайте хоть привет ей.

— Привет передам...

— Спасибо вам, большое спасибо, — поблагодарил ее Алесь от чистого сердца, решив, что она удивительно хороший человек.

А Восилене по-мужски быстро запрягла лошадь, вскочила в телегу, тронула вожжи и вскоре скрылась за пригорком на пергалевской дороге.

Алесь огляделся. У озера желтели и пахли живицей свежие сосновые и еловые бревна. Тут же были навалены большие кучи камня.

В Долгом около правления ожидали начальника строительства Зина Малькова, Миша Грабовский и незнакомый старик. Одетый в аккуратный и чистый костюм, с медалью «За трудовую доблесть» на груди, он сидел на лавке, а в сторонке стоял обшарпанный ледериновый чемодан, обитый по уголкам желтой жестью.

— А мы тебя давно ожидаем! — бросилась ему навстречу Зина Малькова. Вероятно, она собиралась пуститься в длинные объяснения, но старик поднялся с лавки и, расправляя прокуренные усы, сам подошел к Алесю.

— Вот это я сам и есть.

— Дядька Никифорович? — по какой-то неуловимой связи догадался Алесь.

— Он самый!

— Очень хорошо, что приехали.

— А я, сынок, и сам радуюсь этому не меньше. Поверишь, еще и теперь в себя не могу прийти. Это ж сколько лет, как я отсюда удрал!.. Теперь вот хочется посмотреть все сразу...

— Пошли домой, смотреть потом будем, — предложил Алесь.

Грабовский взялся было за чемодан и направился к двери, но старик остановил его:

— Подождите, дети!.. Когда человек приезжает в родные места, он прежде всею навещает отца и мать... Вот и я дал себе слово, как только приеду в Долгое, первым делом схожу туда, где стояла отцовская хата... Так что чемодан мой отнести можно, а мы пройдемся, — предложил он Алесю.

— Миша, снеси к нам! — сказал Алесь Грабовскому.

— И я с вами, хорошо? — попросилась Малькова.

Никифорович вел Алеся в ту сторону села, которая была ближе к мельнице. Он с интересом рассматривал улицу.

— Это Остапова клеть? — показывал он на поседевший, перекошенный и поросший мохом амбар.

— Нет, Гришкина.

— Ладно... А Гришка этот — Остапов сын?

— Остапов.

— Ну, то же самое.

Никифорович привел Алеся и Зину за село, чуть не на версту от последней хаты, к одинокому серому камню у дороги. Они видели, что старик волнуется, — веки его часто моргали, прокуренные усы вздрагивали.

— Вот тут стояла наша хата, — кивнул он. — Известно, бобыльская хата на бобыльском месте... Тут я родился и отсюда пошел в свет... Плакать на этом камне частенько доводилось — притулишься к нему, а он теплый, нагрет солнцем...

Никифорович снял шапку, словно над могилой близкого человека, постоял молча. Алесь и Зина тоже молчали.

— Ну и хватит, — тряхнул головой Никифорович и надел шапку снова. — Прошлое — прошлому... Пошли, дети. — И он решительно двинулся по дороге к селу.

Алесь и Зина, сами сироты, почувствовали в его голосе отцовскую теплоту и ласку.

— Теперь можно и отдохнуть с дороги, — продолжал старик. — Покажите-ка вы мне, где собираетесь станцию ставить? Около мельницы?

— Да, — подтвердил Алесь.

— Хорошее место!.. То-то я вижу, что там вроде разворошенного муравейника...

Не прошло и часа после того, как Никифорович поселился в доме Алеся, а уже стал своим человеком. Понравился он и Зине. Она с интересом наблюдала, как он неторопливо разбирал на лавке чемодан. Агата, накрывая на стол, время от времени посматривала на старика, который вынимал и оглядывал каждую вещь так, словно впервые в жизни видел ее и не сразу мог определить, для чего она может пригодиться? Это были плоскозубцы, рашпили, молоточки, сверлышки, буравчики... Зазвенели высыпанные на лавку патроны для ламп и штепселя. Бережно вынул он и положил на стол несколько больших электрических ламп.

— Электричества-то у нас еще нет! — заметил Алесь.

— Чего не было — тому быть, — рассудил Никифорович.

XI

На холмах рыжело жнивье. Высокие и широкоплечие выросли стога на лугах. Сиротливый аист, задумавшись, стоял на одной ноге. Вода в озере потемнела, покрылась мелкой зыбью. Природа замирала. А на берегу озера становилось все шумнее и оживленнее. На бугор шли и шли груженые подводы. Поблизости, на срубе барака, стучали, переговаривались топоры. А со стороны «Пергале» — если прислушаться — доносился слитный гомон: это молодежь работала на прокладке канала.

Алесь помнит, как тихо и молчаливо бывало здесь прежде. То, что все вокруг ожило и заговорило, не только поднимало его настроение, но и наполняло гордостью: по молодости, всегда несколько склонной к безобидному любованию собой, ему казалось, что, хотя и не его сила и воля вызвали к жизни это движение, все-таки он, бывший сельский мальчишка, коловший босые ноги здесь на жнивье и таскавший из озера окуньков и плотичек, стоит в центре этого оживления, управляет им, как дирижер — сложным оркестром. Дай сам он с утра до вечера не знал теперь покоя. Нужно было поспевать всюду, отвечать на тысячи вопросов, решать на ходу десятки несложных, но все-таки хлопотливых технических и хозяйственных задач. А больше всего беспокоил его котлован. Хотя машин еще не было, он подумывал, что пора начинать, пожалуй, и все чаще поглядывал в сторону мельницы, которую надо было сносить.

Мельница, сложенная из крупного камня, седая от мучной пыли, стояла как раз на том месте, где впоследствии должна была возникнуть электростанция. Алесь подошел к ней и сел. Вокруг было тихо, только шумела светлая, пронизанная солнцем струя воды, падавшая в глубину омута. Чуть ниже омута, вцепившись корявыми корнями в мокрую землю, вековые ивы склоняли к зеркалу воды свои плакучие ветви.

Сколько воспоминаний вызывало у Алеся это место! Много раз приезжал он сюда вместе с отцом. Не помнит, сколько было ему лет, но ходил он тогда в одних холстинных штанишках со шлейкой через плечо, застегивавшейся на деревянную палочку вместо пуговицы. Весело было ему здесь.

Около мельниковой хаты на взгорке суетились мужики, приезжавшие молоть хлеб, или, как их обычно называли, «завозники». По всему двору в беспорядке стояли телеги с задранными кверху оглоблями, на телегах же, словно откормленные боровы, лежали мешки. Кони, отмахиваясь хвостами от мух и слепней, тихо хрумкали свежую траву или овес. Пахло рожью, пшеницей, теплой, свежеразмолотой мукой. Однообразное гудение жерновов навевало дрему, и некоторые из завозников, чья очередь была еще далеко, богатырски похрапывали в тени возов, подбросив под голову сенца или травы. Под колесом, там, где падающая вода рождала кружево пены, поблескивали серебряные плотички или на мгновение возникала широкая зеленоватая спина голавля. Сероватые пескари возились и крутились на отмели, и, как лезвие перочинного ножа, блестела, выскакивая за мухой, верхоплавка.

Под самой крышей мельницы была сделана дощатая клетка с открывающимся дном. Через дно этой клетки опускалась вниз толстая веревка, какую, по мнению Алеся, могли свить только богатыри из бабушкиных сказок.

Вот в дверях показывается толстый, пузатый мельник, весь обсыпанный мучной пылью, так что брови его похожи на заиндевелые кусты, и хрипловатым голосом вызывает завозников. Один из них бежит наверх, а другой, сняв с воза мешок, перехватывает его веревкой, без нужды громко кричит: «Готово!» — и задирает голову кверху. Веревка натягивается, сначала несколько раз приподнимает мешок и опускает его, словно примериваясь, затем быстро уносит его вверх. Мешок плывет, все приближаясь к клетке, тугими плечами раздвигает половинки дверей, поднимается еще выше, и дверь со стуком закрывается сама.

А около мельницы, в тени ив, идут разговоры. Люди съехались с разных сторон: есть и ближние, а есть и такие, что прибыли за двадцать и даже за тридцать верст. И чего только тут не говорится за самокруткой из махорки, а случается, и за бутылкой горелки! И какая цена на рожь в местечке, и почем свиньи и кони на базаре, и у кого в хате шалит домовой — и много, много всякого другого... Алесь бегает с места на место, ему интересно все слышать и все видеть. Но вот и день подходит к концу. Отец, который и сам стал чем-то напоминать мельника, тащит по дощатому настилу мешок, потом второй и третий. Конь снова запряжен, и они возвращаются домой. Алесь и теперь вспоминает, как хорошо было лежать на мешках свежеразмолотой муки — тепло, как на печи; и запах очень напоминает утро, когда мать печет оладьи. Хорошо помазать их сметаной, а еще лучше потереть кусочком сала!.. Между тем конь, чем ближе к дому, шагает все быстрее, спицы колес начинают сливаться в один серый круг, и тень от телеги тянется все дальше.

На всю жизнь связаны у Алеся с этой мельницей самые приятные воспоминания. Теперь он снова сидит тут. Никого нет. Двор пуст. Лениво покачивается на ветерке веревка. И думы его, похожие на падающую с колеса струю воды, сливаются с другими. Ему жалко, что нет уже отца, жалко беззаботного детства, которое никогда не вернется. Жаль ему и мельницы, которую он должен сломать. «Ничего не поделаешь, — думает он, припоминая слова деда Никифоровича: «Чего не было — тому быть». — Ничего не поделаешь... У тебя, старуха, золотые, но короткие руки, а у той, что сменит тебя, будут посильнее и подлиннее — они достанут и до «Пергале», и до Эглайне, не говоря уже о Долгом, которое почти рядом». Алесь пытается представить, какую романтику родит в сердцах нынешних мальчишек то новое, что появится здесь, какие душевные волнения потянут их через всю долгую жизнь, — и не может. Ему на мгновение начинает казаться, что он своими руками убивает поэзию и романтику во имя удобств и облегчения жизни, и тут же ловит себя на мысли, что вот он молод, только успел окончить институт, а уже и за его душу цепляются старые представления и привычки.

Издалека донесся визг циркулярной пилы.

Алесь вздохнул и встал. Мечты мечтами, а дело делом! На стройке барака шуршали пилы, как дятлы тюкали по бревнам топоры. Ветер крутил и гнал смолистые стружки, похожие на желтую пену. Алесь увидел курчавую голову Йонаса, который ставил очередной венец на срубе, и поздоровался с ним издали. Ян Лайзан и Никифорович организовали столярную мастерскую. На самодельных станках они стругали, иногда сходились вместе, прикидывали, метили доски мелом и снова брались за фуганки и долота. Хотя для отделки барак был далеко не готов, они сбивали дверь.

— День добрый, строители! — приветствовал их Алесь, ощущая при этом и некоторую неловкость: хвалят обычно за работу старшие младших, а не наоборот. — Дела идут, я вижу?..

— У нас идут, — решил намекнуть начальнику строительства Ян Лайзан, — а кое у кого и стоят... Мы скоро барак построим, а станции еще не начинали. Мы уже до крыши дошли, а у вас даже проекта нет.

— Это верно, дед Лайзан... Погоди, скоро к нам машины подойдут. У бульдозера фуганок покрепче будет...

Лайзан предложил Никифоровичу передохнуть:

— Покурим, покоптим небо, чтоб там черти не водились...

Заслышав позади стук колес, Алесь повернулся и увидел литовские подводы с кирпичом. Он поднялся.

Втайне он надеялся почти на чудо: а вдруг и Анежка приехала? Он шел к подводам, прислушиваясь, как натужно скрипели тяжело нагруженные возы. Колеса глубоко, по спицы, вязли в песке, втулки попискивали, как цыплята: циу... циу... Около переднего воза шагал хмурый Пранас Паречкус. Он недовольно повернулся к Алесю:

— Где выгружать, товарищ начальник?

— Здесь, пожалуйста, — показал Алесь, не ожидая такого обращения к нему. — Сколько подвод? — спросил он в свою очередь.

— Девять... Десятая отстала.

— Почему?

— Да это известно!.. Возчик в юбке... Опрокинула воз, теперь пока сложит...

— Почему же не помогли?

— Пусть ей дьявол помогает, балаболке! — буркнул Паречкус и стегнул кнутом лошадь, отъезжая.

Вскоре показалась отставшая подвода. Алесь узнал возчика и обрадовался: это была тетка Восилене.

Она тоже увидела Алеся и засмеялась.

— Видать, доведется нам породниться, товарищ начальник?.. Часто встречаемся!..

Алесь оглянулся — ему не понравилась эта вольность. Но он не подал виду, что обиделся, начал помогать Восилене выгружать кирпич в надежде, что та расскажет что-либо об Анежке. Но Восилене хитренько поглядывала на него и молчала. Она раскраснелась на работе, щеки ее зарумянились, а волосы растрепались.

Кончив работу, Восилене удовлетворенно вздохнула, села и сама пригласила Алеся:

— Садитесь, товарищ начальник, я разрешаю!

Алесь присел. А та, пытливо поглядев на него, сунула руку в вырез кофточки и вытащила синий конверт.

— Танцуйте, товарищ начальник! И хорошо танцуйте, а то не отдам.

— Что вы, тетка Восилене!

— Пляши, говорю...

Алесь начал злиться.

— Ладно уж, берите! — смилостивилась Восилене.

Алесь схватил письмо. Он боязливо оглянулся в сторону Паречкуса, но его не было видно за возами, а Восилене прилегла на траву отдохнуть и прикрыла глаза руками от солнца. Алесь торопливо разорвал конверт, это было первое ее письмо! Ровно лежали на маленьком листке строчки. Алесь был так взволнован, что не сразу уловил их смысл.

Он снова начал читать по порядку.

«Друже Алесь!

Я очень благодарна Вам за письмо, хотя имела из-за него много неприятностей. Вам уже говорила тетка Восилене, что тут у нас произошло. Письмо принес почтальон, когда меня не было дома. Как на беду, сидел у нас в это время Пранас Паречкус. Он взял письмо, не постеснялся вскрыть и прочитал моему отцу и матери все, что там было написано, да еще и многое прибавил сверх того. Можете представить, что началось в доме! Мать заплакала, отец со злости разбил тарелку. «С кем связалась, с мужиком, с безбожником!» — кричал он, и мне казалось, что он меня вот-вот ударит. А я твердила только одно: «Отдайте мое письмо...» Когда Паречкус начал меня дразнить им, я вырвала его из рук и сказала ему: «Вы дрянь!»

Вот уже который день родители со мной не разговаривают. А проклятый Паречкус не спускает с меня глаз. Это письмо я пишу на работе... Простите, что пишу нескладно, у меня и сейчас болит сердце от неприятностей и горя. Родителей своих я люблю, мне жалко их, а этот Паречкус, по-моему, несчастье для нашего дома. Так мне тяжело, что порой хочется убежать куда-нибудь, чтобы только ничего этого не видеть...

А вы, Алесь, свое обещание забыли. Помните, говорили, что будете приходить в «Пергале»? А вас не видно.

Анежка».

Алесь спрятал письмо. Он почувствовал себя виноватым.

— Ну что, нравится? — спросила Восилене, которая хотя и лежала прикрыв глаза, но незаметно наблюдала за Алесем.

— Тише, — попросил Алесь. — И никому не говорите об этом.

— А чего ты боишься, начальник?

— Длинных языков... У нас их больше, чем надо!

— И Анежке ничего не передавать?

Алесь покраснел.

— Большое, большое спасибо ей передайте! И скажите, что мы просим ее приходить в наш клуб...

— А может, и меня пригласишь, а?

— Мешкялис говорил, что назначит вас поварихой на строительство.

— Ну? И ты согласен?

— У меня этого не спросят, но я не возражаю!

Восилене расплылась в довольной улыбке. Она любила готовить, научилась этому давно, когда еще жила прислугой у одного литовского панка. Даже сама пани, какой ни была привередливой, завидовала умению прислуга и хвалила ее. А Восилене похвалу очень любила. Она уже представляла, как теперь будут ей говорить спасибо добрые люди и как станет она здесь командовать большим и шумным хозяйством.

— Тебе первому таких оладьев напеку, товарищ начальник, не поверишь, что такие бывают! — пообещала она. — И каравай на свадьбу приготовлю, хочешь?

— Ну, какой там каравай!..

— А вот сосватаю и каравай испеку... Я тебе покажу, какая я тетка!.. Так что Анежке передавать?

— Я уже сказал... Большое спасибо и привет.

— Очень уж ты робок, товарищ начальник. Я ее поцелую, — усмехнулась Восилене. — Если сойдет хорошо, скажу, что по твоей просьбе, а если нет, — на себя возьму!

Алесь был весь во власти этой неожиданно нахлынувшей радости. Письмо хоть и не объясняло всего, но по тому, как было оно написано, чувствовалось, что он для девушки не безразличен. И что за характер у этой тихой и очаровательной девушки! Какая твердость и решительность!..

Ему тут же захотелось повидать Анежку. «Может быть, она работает на канале?» — пришло ему в голову. Забежав домой, он достал из печи горшок со щами, наспех поел и на всякий случай переменил рубашку. Не забыл прихватить и тот зеленый поясок, который купил в Минске, — может быть, удастся передать? Подарок был пустяковый, он это сознавал, но надеялся, что девушка все поймет, — ведь это был поясок как раз к тому платью, в котором он увидел ее в первый раз.

На колхозном дворе Алесь оседлал буланого жеребчика, которого выделил ему Захар Рудак для разъездов по служебным делам. Вскочив в седло, Алесь поехал прямо через рыжее жнивье. Низенькие хаты «Пергале», разбросанные по холмикам, в отсветах солнца поблескивали окнами, словно всматривались друг в друга, а поодаль, в окружении столетних лип, стоял навытяжку костел, словно нес караул и присматривал за всем в округе. Казалось, что за крест его зацепилось небольшое белое облачко. Алесь вспомнил маленький серебряный крестик на шее Анежки и призадумался. «Неужели она и вправду верит всему этому?» Если бы он смог проникнуть взглядом сквозь красные кирпичные стены костела, он бы, вероятно, перестал сомневаться в этом. Анежка в это время стояла на коленях перед распятием и горячо молилась. В костеле, кроме старосты, никого не было, холодная тишина и серый полумрак стояли вокруг. Некоей таинственностью веяло от ликов и фигур святых, вырезанных из дерева искусными мастерами. Потемневшие и пожелтевшие от времени, они, казалось, озабоченно и даже осуждающе поглядывали на молодую девушку, словно судьи на преступника, опасного, но, может быть, достойного сожаления.

— Матка боска! — шептала Анежка, впиваясь взглядом в лицо девы Марии, которая прижимала к груди своего сына.

Анежке вспомнилась мать, и слезы набежали ей на глаза. «Зачем я обижаю старую? Разве не она носила меня у сердца, как эта матерь божья, — хорошо ли, что я иду ей наперекор?» Святой Боболий чем-то напоминал ей отца, и она, хотя уже с меньшей горячностью, подумала: может быть, следовало пожалеть и его? — ведь он тоже хочет ей добра...

Так, в покаянии, повторяя известные с детства слова молитвы, стояла она, похожая на скорбное изваяние. На каменном полу послышались шаги, и она поняла, что это пришел пан клебонас Казимерас.

Анежка не прервала молитвы. Ей казалось, что на душе у нее становится спокойнее, но в то же время и обида не покидала ее: «Ну хорошо... Вот я беспокоюсь, чтобы было хорошо отцу и матери, а почему они не подумают обо мне? Почему они не догадаются, что делается у меня в душе? Почему они так плохо относятся к Алесю? Разве он хуже тех, которые ходят в костел?» Она старалась отогнать думы об Алесе, но это ей уже не удавалось. Наоборот, его веселые глаза, его русая голова виделись ей повсюду, куда бы она ни посмотрела.

Почувствовав, что Клебонас ходит поблизости, Анежка встала и, опечаленная, подошла к нему.

— Я хочу исповедаться, отец Казимерас, — попросила она, и глаза ее наполнились слезами.

Клебонас молча прошел в исповедальню и, закрыв за собой дверь, приник к маленькому оконцу, через которое люди посылали свои покаяния богу.

— В чем согрешила, дитя? — спросил клебонас Казимерас, и на его остром, похожем на облупленное яйцо, бледном и вялом лице забегали маленькие, хитрые глазки. Он знал все, что делалось в семье Пашкевичусов, и не был удивлен, а лишь заинтересован.

— Полюбила... отец Казимерас, — с трудом выдавила из себя признание Анежка.

— Кого полюбила, дитя? — допытывался клебонас.

— Одного хлопца...

— Знаю, что хлопца, но какого?

— Боюсь даже сказать...

— Не бойся бога, дитя! Бог все равно читает твою душу, как открытую книгу.

— Алеся Иванюту, пан клебонас...

— Что?..

Анежка даже вздрогнула от резкого тона, каким был задан вопрос. И эта резкость была неожиданной для самого пана клебонаса: он ведь знал, что Алесь Иванюта ухаживает за Анежкой и даже написал ей письмо.

— Начальника из Долгого? — переспросил, все еще как бы не веря себе, пан клебонас.

— Да, пан клебонас, — дрожащим голосом подтвердила Анежка.

— Так... А ты ведаешь ли о том, что он не нашей веры?

— Знаю...

— А знаешь ли ты, что он безбожник?

— Нет!

— Так знай!.. Он не верит в господа бога, и душа его покрыта мраком, а на том свете уже уготован для него костер и кипит смола... Выкинь его из головы!.. Чти отца и матерь, как повелевает нам Всевышний... Не разбивай родительского сердца! Ты стоишь на пороге греха; дитя мое!.. Иди же и молись, проси у матери божьей прощения и забвения. Аминь! Аминь!.. — И клебонас Казимерас раздраженно захлопнул перед лицом Анежки дверцу исповедальни.

Анежка вышла из костела встревоженная и опечаленная. Сумрак костела и суровые слова клебонаса камнем легли на ее душу. А между тем ласковые лучи осеннего солнца пронизали ее всю, как только она вышла за ограду. Она огляделась: светло и радостно все вокруг, желтеющие листья лип бронзовой стеной отгородили ее от сумрака костела. Со стороны речки Погулянки доносился гул голосов. Анежка знала, что сегодня молодежь вышла на стройку канала. Зосите приглашала и ее, но она отговорилась тем, что больна, и пошла в костел.

На перекрестке Анежка остановилась. Куда идти? Домой, под осуждающие взгляды родителей, или туда, к Зосите? Суровые слова клебонаса и осуждающие взгляды мучеников приказывали ей покориться. «Может, и в самом деле пойти к матери, припасть головой к ее груди и заплакать? — колебалась она. — Может, она поймет, если рассказать обо всем, что делается на сердце?» И так живо она представила ласку материнского взгляда и натруженных рук, что, пожалуй, подчинилась бы этому порыву, но перед ее взглядом возникло злое лицо Паречкуса с понурым и подозрительным взглядом. Она снова заколебалась, а когда с канала донеслась тихая, но такая близкая сердцу мелодия песни, она повернула в ту сторону.

На скошенном лугу стояли стога. Воздух был так тих, что тонкая паутинка, проплывавшая через дорогу, казалась висящей на одном месте. Вся окрестность выглядела так, словно в этот ясный, солнечный день бабьего лета прощалась с теплом и покоем. И все-таки в шорохе пожелтевшей листвы Анежке как бы слышался совет: «Спеши, это последние прекрасные дни, за ними придут темные ночи и холодные ветры».

Постепенно настроение, которое родилось у девушки в костеле, рассеялось. Обида не давала ей покоя: почему родители так плохо относятся к Алесю? Разве он плохой человек? Вот только что безбожник, как сказал пан клебонас... Это снова смутило ее, но Анежка тут же постаралась подыскать оправдание: нет, он ничуть не хуже дядьки Пранаса, который даже спит с молитвенником и не вылезает из костела... «Ох, нет, нет, — спохватилась она, — так грешно думать!»

Подходя к Погулянке, Анежка заметила, что работа идет очень дружно. В воздухе поблескивали лопаты, уже чернели первые сажени нового русла. А когда подошла совсем близко, краска залила ее лицо и перехватило дыхание: рядом с Юозасом Мешкялисом, который стоял, опираясь на лопату, она увидала Алеся... Она так растерялась, что не знала, как выйти из положения. Выручила Зосите:

— И ты к нам, Анежка!.. Поправилась?

— Поправилась, — постаралась как можно спокойнее ответить Анежка, и ей вправду показалось, что настроение, угнетавшее ее с самого утра, отошло куда-то далеко в сторону. Она поспешно взялась за лопату.

— Нет, подожди, — остановила ее Зосите. — Ты очень бледна: видно, поправилась, да не совсем... Успеешь еще наработаться! — посочувствовала ей подруга, не подозревая, отчего побледнела Анежка.

А ту и вовсе кинуло в холод, когда она увидела, что Алесь направился прямо к ней.

В душе Алеся творилась сумятица, не меньшая, чем у девушки. Но только опытный человек мог бы прочитать на его лице отражение сердечных тревог.

— День добрый, Анежка! — поздоровался он. — А я удивился, почему вас нет... Вы болели?

Девушка молчала, ощущая резкие, почти до боли, толчки сердца.

Солдат Литовской дивизии Юозас Мешкялис, заметив, что разговор у них не клеится, воткнул лопату в землю и подошел на выручку.

— Да, товарищ Иванюта, она сегодня прихворнула немного.

И Анежке пришлось окончательно примириться с версией о ее болезни.

— У меня просьба к вам, товарищ Мешкялис, — пустился на хитрость Алесь, — дайте сегодня Анежке задание, которое окажется ей по силам. Пусть она приходит петь в нашем хоре. Нам придется и этим заниматься: без песни не строительство...

— Она у нас по этой части первая мастерица! — поддержала Зосите.

— Я просил бы вас прийти к нам сегодня, — обратился Алесь к Анежке. — У нас будет репетиция.

— Надо бы в самом деле сходить, Анежка, — поддержал Мешкялис. — Я, кроме военных песен, ничего не пел, но дело-то это хорошее.

И неожиданно для себя Анежка согласилась. Вскоре они шли в сторону Долгого по песчаной дороге над озером. Буланого Алесь вел на поводу. Обоим хотелось сказать очень многое, но слов нужных не находилось. Алесю жег руку поясок, который лежал в кармане: надо было передать, но он не знал, как это сделать. Он попробовал завести разговор о спектакле, который готовил Ярошка. Начинал рассказывать, что делается на строительстве. Но почувствовал, что все это ни к селу, ни к городу. Было похоже, будто он рисуется. И тогда он набрался смелости, чтобы приступить к главному, что его интересовало. Он начал несколько издалека.

— Вы не видели вчера тетку Восилене? — спросил он.

— Нет! — сказала она, не понимая, почему не говорит Алесь о письме, которое она ему передала.

Эта же самая мысль пришла в голову Алесю, и он, расхрабрившись, взяв девушку за руку, сказал:

— От всего сердца, Анежка, благодарю вас за добрые слова. Я вам доставил много неприятностей своим письмом... Если можно, простите!

Алесю хотелось услышать от нее, что ей все-таки было приятно получить письмо от него из Минска, но она молчала, и это делало его совершенно беспомощным. Лицо девушки было бледным, озабоченным.

«Рисковать, так всем сразу!» — подумал Алесь и, вспомнив насмешливые слова Восилене о его робости, остановился, достал из кармана зеленый поясок и протянул его девушке:

— Видите, я в Минске затеял еще одну неприятность для вас.

— Что это? — вспыхнула девушка.

— Подарок вам... На память.

— Что вы! — растерянно воскликнула Анежка и даже на мгновение закрыла лицо руками.

Алесь не опускал руки, и лицо его погрустнело.

— Значит, вы ни разу даже не подумали обо мне?

— Что вы! — опять воскликнула Анежка. Она на этот раз и в самом деле испугалась, что обидела его. И, решив быть помягче, продолжала: — Большое спасибо, мне очень приятно, но, сказать вам по правде, я...

— Боитесь? — договорил за нее Алесь.

Анежка несмело взяла поясок и, разглядывая его, все еще встревоженная, призналась:

— Боюсь... Зачем вам надо было это делать? Что я скажу дома?

— Скажите, что купили в Долгом...

— Ой! Обманывать я не умею!

— Тогда спрячьте на время.

— Разве что так, — сказала она, пряча поясок в карман платья.

Подарок ей понравился, но она не отважилась признаться в этом Алесю. Она молчаливо шагала рядом с Алесем, и тревога ее все росла. Подарок подарком, о нем никто не знает, а как посмотрят дома на то, что она без позволения пошла в Долгое? Вспомнилось ей и суровое лицо клебонаса Казимераса, который советовал ей слушаться и почитать родителей. Ей стало боязно, она остановилась.

— Устали? — спросил Алесь.

— Нет... Я пойду домой... Я ничего не сказала дома...

— Вы же писали, что не согласны с отцом!

— Да, но мне очень не хочется гневить его.

— Выходит, что вам из-за меня кругом одни неприятности, — сказал Алесь.

— Я не говорю этого, но мне надо быть дома...

Анежка беспомощно прижала руки к груди, и в этот момент в вырезе кофточки блеснула головка знакомого Алесю серебряного крестика.

— Хорошо! — глухо уронил он и, не находя больше слов от злости и обиды, повернулся, вскочил на коня и, ударив каблуками в бока, напрямик через поле помчался в село.

Он летел, не глядя на землю, и сам не понимал, что творится с ним. Были минуты, когда ему хотелось остановиться и повернуть назад, даже хотя бы только обернуться, но он не сделал этого, не смог побороть своего внезапного ожесточения.

Анежка стояла, остолбеневшая от неожиданности, смотрела вслед Алесю, и из глаз ее на дорогу упали слезинки. Она вынула из кармана поясок, еще раз посмотрела на него. Завернув подарок и снова спрятав его в карман, она вздохнула. Увидев, что Алесь уже скрылся за рощей, нехотя повернулась и, едва ступая от внезапно нахлынувшей усталости, пошла домой.

Лишь около самого озера Алесь придержал коня и поехал шагом. До него наконец в полной мере дошло все случившееся, и он огорчился: «Плохо, что я обидел Анежку. Наверное, ей теперь тяжело». Но когда он увидел, как хлопочут люди на строительстве барака, ему стало стыдно: «Что я в конце концов нашел в этой девушке? Слепая покорность костелу, страх перед всем новым. Разве такой мне нужен товарищ и друг?..»

В правлении, куда приехал Алесь, никого не было. Но не успел он сесть за стол и собраться с мыслями, как дверь скрипнула, вошел Езуп Юрканс. Толстенький, с одутловатым лицом, он некоторое время молча стоял у порога, удивленный неожиданной встречей, но потом подошел к столу.

— Я к вам, товарищ начальник.

— Зачем я вам?! — удивился Алесь.

— Я Лайзана ищу, — поправился Юрканс.

— Лайзан живет у своего, приятеля Гаманька, — объяснил Алесь и поинтересовался: — А зачем это он так срочно потребовался?

— Каспар послал, наказал, чтобы я его привез безотлагательно.

— Что же там случилось?

— Да, видно, Аустра помирает, — равнодушно сказал Езуп.

Обычно поражает только внезапная смерть, а уход человека, долго и мучительно болевшего, воспринимается как естественная развязка. Но Алесь знал, что Каспар останется один с малыми детьми, и это глубоко опечалило его. Он облокотился на стол, обхватил голову руками — горе, которое грозило обрушиться на Каспара Круминя, пересилило его собственную боль и ощущение одиночества после того, как он повернул в поле коня и оставил Анежку одну на дороге...

XII

В маленькой боковушке, при тусклой керосиновой лампе, Захар Рудак чинит ботинок сына. Лето уходит, ночи подлиннели, и теперь хватает времени и поспать, и оглядеться в хате. Сегодня Захар встал до рассвета — вчера заметил он, что у маленького Василька ободрались носки ботинок и сбились каблуки. Надев башмачок на большую деревянную ложку, он подшивает его дратвой. Представляя, как будет тепло маленькой ножке сына, Захар нежно улыбается.

Тихое, едва уловимое дыхание доносится из-за перегородки. Там спит его Катерина с маленьким сыном, ради которого он встал так рано. Он так любит их, так хочется ему, чтобы у них было все хорошо, что боится даже кашлянуть — пусть поспят, говорят, на заре снятся самые хорошие сны.

Предрассветная тишина наводит Захара на размышления. Как быстро идет время! Сколько лет уже прошло с той поры, когда он, раненый и беспомощный, лежал в этой самой хате. Тогда он маялся на горячей подушке и видел впереди только дороги, фронтовые дороги, не зная, где и чем они для него окончатся. Теперь это позади, и подчас даже не верится, что все это пережито. Тогда все казалось проще. Он был в ответе только за себя: жив — так жив, убит — так убит... А вот теперь он отвечает и за жену, маленькую ласковую женщину, настоящего друга, отвечает за будущее сына, ботинок которого у него в руках. И кроме того, он отвечает перед людьми всего села — отвечает за то, что будет у них на столе в праздники и в будни, и за то, как они будут одеты, и за всю их жизнь. Все связано между собой, и, может быть, только восемнадцатилетние влюбленные не догадываются, что для любви мало одного сердца; приятно слушать соловья, но песни его кажутся чудеснее, если ты сыт...

После того как долговцы избрали Захара председателем колхоза вместо Самусевича, хлопоты на его долю выпали большие. Вот кладет он дратвой шов на ботинке сына, а вспоминает пергалевскую дорогу, по которой недавно ходил договариваться об обмене коров. «Плохое это дело — ждать да догонять, просить да канючить»,— думает Захар. С самого детства он был мучительно застенчив. Придет, бывало, к соседям, когда они обедать собираются, приглашают его за стол — поблагодарит, скажет, что сыт, пообедал уже... А на самом деле, кажется, съел бы вместе с мисками все, что стоит на столе!..

Захар забивает деревянные гвозди в подошву, накалывая шилом дырки, а сам словно все еще ведет переговоры с правлением колхоза «Пергале»:

— Вы же ничего не теряете!.. Мясо для заготовки что от ваших коров, что от наших — одинаковое, а для соседей добро сделаете!

— Добро-то добро, да берет за ребро, — отвечает ему один из литовских колхозников. — Как же это одинаковое? Мы на заготовку могли бы сдать самых плохих коров, а вам плохих не дашь, так?

— И зачем вообще затевать эту канитель? — подает из угла голос Пранас Паречкус. — Я думаю так: каждый колхоз должен сам управляться со своими заботами... Если бы это еще в своей республике... А то ведь охотников просить много наберется...

Захар припоминает это и начинает сильнее бить по каблуку, но, тут же спохватившись, что за стеной спят жена и сын, заставляет себя успокоиться. Все-таки нелегко выслушивать такие укоры! Хорошо еще, что Юозас Мешкялис осадил этого Паречкуса:

— Не то говоришь, Паречкус. А если нам в чем-нибудь помощь понадобится, тогда как? Только кроты ничем не делятся друг с другом, у каждого свой ход и своя кладовая. Так они же слепые... Нет, плохо ты сказал, Пранас, плохо! У нас в Литовской дивизии так не бывало...

Паречкус остерегался вступать в дальнейшие пререкания и примолк. Правда, было высказано еще много сомнений и другими, но тут Захару сильно помог Юргис, отец Йонаса:

— Ничего мы от этого не теряем, тем более что плохих коров у нас в стаде мало, все время выбраковывали...

В конце концов пергалевское правление решило удовлетворить просьбу долговцев. А Мешкялис, провожая Захара, сказал ему:

— Не горюй, не подведем!

Теперь Захар думает, каких коров пригонит сегодня из «Пергале» Агата. Ее назначили заведующей фермой, и она сама вызвалась сходить к литовцам. «Нет, наша Агата, кажется, в таких делах не растеряется», — решает Захар и снова начинает стучать молотком.

За стеной зашевелились, послышался голос Василька:

— Тата!

— А чтоб тебе! Все ж таки разбудил. Чего, сынок? — весело отозвался Рудак.

Затопали босые ножки, из-за перегородки показалась голова заспанного Василька с растрепанными волосами. Он смотрел на отца, освещенного лампой, широко раскрытыми голубыми глазенками.

Захар подошел к сыну, поднял его вверх и, прижав к груди, снова сел на колоду и начал примерять мальчику ботинок. Он был доволен, что успел закончить работу.

— Смотри, сынок, какой башмак у нас с тобой получился, как новый! Бегай себе, собирай кленовые листья, вон сколько их понасыпало сегодня за ночь...

Показалась из-за перегородки и Катя. Ласково поглядела она на мужа и сына.

— Что это ты так рано поднялся? — упрекнула она Захара.

— А все по семейным делам, — показал он на ноги сына.

— Это ты мог бы и днем сделать.

— Днем у меня другие заботы. Позавтракаю — и пойду в колхоз.

— Эх, Захар, и для чего ты убиваешься? Ночами не спишь! Разве Самусевич так работал?

Этот вопрос обычно рассудительной Кати сразу вывел Захара из равновесия. Он опустил Василька на пол и возбужденно заходил по хате.

— Что ты меряешь меня по Самусевичу? Ты же видишь, до чего он довел колхоз?.. Как я могу спать, когда у меня люди уже на работе? Агата небось давно в «Пергале», скоро коров пригонит.

— Вас, может, двое таких и есть — ты и Агата.

— Двое, да не двое... А Якуб Панасович, по-твоему, спит? Или Никифорович?..

— Ладно, ладно, вот уж не знала, что это тебя может обидеть, — примирительно сказала Катя.

Захар с сыном сели завтракать.

— А вот и Якуб Панасович к тебе. — Катя показала на окошко и быстро вытерла фартуком край стола.

Войдя, Якуб Панасович поздоровался, повесил шляпу и присел на лавку. Катя пригласила его позавтракать, и Захар поднялся, чтобы освободить лучшее место за столом, но старый учитель отказался:

— Спасибо, я едва от Веры Петровны спасся... Не могу я рано есть, выпью кислого молока — и все.

— Так вы совсем ослабеете, — посочувствовала Катя.

— Нет, Катенька, я от этого не ослабею — мы, старики, люди жилистые... Но что верно, то верно, посочувствовать нам надо, а то некоторые не понимают этого. Вот хоть бы твой муж...

— Что вы, Якуб Панасович, Захар намолиться на вас не может!..

— Домолился до того, что всю партгруппу на меня спихнул, — пошутил Якуб Панасович.

Захар слушал посмеиваясь. Он понимал, что в шутках старого учителя есть и доля правды, но знал также и то, что лучше его с партийными делами вряд ли кто-нибудь управится, особенно сейчас, когда колхозу придется напрягать все силы, чтобы успеть и в своем хозяйстве и на стройке.

— Якуб Панасович, дорогой, я сознаю, что нелегко вам, но...

— А если бы я помер? — задиристо спросил старик таким тоном, который лучше всего говорил о том, что он весьма далек от печальных мыслей.

— Теперь, Якуб Панасович, больше помирают те, кто помоложе, — то от инфаркта, то от инсульта... А у вас, старой гвардии, закалка крепкая!

— Ну ладно, закалка так закалка... Но если уж сосватал, так давай о делах и говорить... Что мы с Самусевичем-то делать будем? Вот уже который день без работы ходит!.. Набедокурил, верно, а если мы ему дела не дадим, так он и вовсе опустится.

— Я бы такого пьяницу и близко к серьезным делам не допустила, — вставила свое слово Катя.

— Ты не очень-то, Катенька! — возразил Захар. — Так человека можно совсем в грязь втоптать. А что, Якуб Панасович, если нам его сделать полеводом?

— Что ж, давайте посоветуемся на правлении... Только смотри, Захар, возиться с ним придется прежде всего тебе.

Якуб Панасович говорил с Захаром Рудаком, а сам не спускал глаз с Василька. Мальчик пристроился около табуретки и уткнулся в книжку с картинками. Он так увлекся картинками с изображением птиц, что больше уже ничего не видел и не слышал. Видимо, книжка часто бывала в руках мальчика, потому что уже была изрядно потрепана, а сами звери подмалеваны разноцветными карандашами Василька.

— Твой хлопец скоро ко мне в школу придет... Видишь, от книжки не может оторваться! — заметил Якуб Панасович.

— До школы ему еще не одни башмаки придется стоптать, — потеплевшим голосом отозвался Захар.

А Катя, как и всякая мать, считавшая, что пригоже и разумнее ее Василька детей на свете нет, решила показать старому учителю все таланты сына. Словно на крыльях пронеслась она по хате, достала из шкафа другую книжку и, положив ее перед Васильком, попросила:

— Почитай, сынок, дедушке!.. Ну, вот это почитай, — и отошла в сторонку, довольная.

Василек не смущаясь посмотрел на учителя, на отца и, уткнувшись носом чуть не в самую страницу, повел замурзанным пальчиком по строчкам:

Не сидится в хате

Хлопчику малому...

— Ого, да ты, брат, как репу грызешь!.. Тебе и в школу идти не надо! — засмеялся Якуб Панасович, поглаживая мальчика по головке.

На улице басовито заревел бык. Захар Рудак усмехнулся:

— Незнакомый в наших местах голос!.. Уж не Агата ли гонит коров? — И Захар стал собираться.

Якуб Панасович, надвинув на уши свою старенькую шляпу, уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу у порога.

— К ночи-то хоть явишься? — крикнула Катя мужу, но тот уже был за дверями.

Пять коров, пестрых, породистых, лениво брели к ферме, а впереди, словно командир, шествовал рослый двухгодовалый бык. За коровами шли Агата и Кузьма Шавойка. Из-под платка Агаты выбились волосы, лицо порозовело. Она была очень довольна, однако же, видимо, и устала. А Кузьма Шавойка, вооруженный длинным прутом, шел, как на гулянке, упираясь одной рукой в бок. Не трудно было заметить, что он и сейчас под хмельком.

— Ну и молодчина ты, тетка Агата! Так быстро управилась, — радостно встретил ее Захар Рудак.

— А мы еще затемно вышли, зато к поре и дома, — вспыхнула от удовольствия Агата.

— А я что, не молодец? — с игривым шутовством обратился к Рудаку Кузьма Шавойка. — Есть тут и мое геройство... Может, папироска найдется? Покурить охота...

— Ты тоже молодец, Кузьма, что пособил тетке Агате, — похвалил его Якуб Панасович. — Только, смотрю я, ты уже спозаранку приложился?

— Что было, то было, — смущенно пробормотал Кузьма, но тут же пустился в оправдания: — Да вы поглядите на этого зверину, на быка — разве с ним без пол-литра управишься? Он даже нашего Самусевича — на что тяжел человек! — может рогами через забор перебросить...

Рудак с Гаманьком присоединились к Агате, им хотелось посмотреть, как войдет на ферму и займет свое место это новое пополнение колхозного стада. Рудак уже прикидывал, какой доход может принести животноводство, если за него как следует взяться. Разглядывая коров, сытых, толстых, с широкими спинами, высчитывал: «Такая одна может дать молока больше, чем наших три... Вот за пять-шесть лет можно будет сменить все поголовье...» Беспокоился он только об одном: кому доверить коров? Ведь если с ними что-нибудь случится, с него не только колхозники голову снимут, но, что едва ли не хуже, засмеют литовские и латышские соседи. Самусевич обязательно скажет: «Прыгнул высоко — увяз глубоко... Задрал нос — а попал в навоз!..» Только Кузьма Шавойка был совершенно равнодушен к происходящему и, за отсутствием других собеседников, разговаривал с быком.

— Ну, ты у меня не очень! — грозил он, когда бык нагибал голову и начинал крутить головой. — Ты хоть и Степралис, то есть герой, а дурак, если думаешь напугать Кузьму... Не на того напал! И не фыркай, словно пан в мужицкой хате, тут у нас такие травы вокруг озера, что твои приятели из «Пергале» еще позавидовать могут... Говорю тебе, привыкай сразу!..

На ферме к этому событию подготовились: двор был очищен и приведен в порядок, щели в крыше заткнуты свежей соломой, стойла огорожены новыми жердями. Навстречу прибывшим выбежала Вера Сорокина, молодая восторженная девушка, сменившая на ферме Агату.

— Ой, теточка, — подбежала она к Агате, словно не замечая других, — каких красавиц вы пригнали!.. Хоть сейчас на выставку... Гоните их сюда, я им тут уже и квартиры приготовила.

— Вот она и будет ухаживать за этими коровами, — показала на нее Рудаку Агата.

— Не подведет? Случись что, тетка Агата, нам с тобой плохо придется, — предупреждал Рудак.

— Она девушка говорливая, но исправная, — успокоила Агата. — И голова на месте, и руки не гуляют, и сердце ласковое.

За коровами решили оставить те клички, какие они носили в «Пергале». По мнению Рудака, в этом должно было проявиться уважение к дару соседей, кроме того, это всегда напоминало бы, откуда коровы прибыли, и повышало бы ответственность за уход. Когда коров поставили в стойла, Агата принялась за свои хлопоты, Якуб Панасович направился в школу, а Рудак — к себе в правление. Там он застал Алеся и Бориса Васильевича, склонившихся над чертежами.

— Уже готово? — порадовался Рудак, разглядывая проект.

— Иначе и не могло быть, — отозвался Березинец.

Алесь сидел у стола. Видно было, что настроение у него неважное. Рудак подошел к нему и положил руку на плечо.

— Над чем ломаем голову?

— Вот никак не можем дотолковаться — строить мост или нет? Борис Васильевич настаивает на своем, а это затянет строительство... Если мы за зиму не выкопаем котлован, весной начнется черт знает что... Проектировщики перестраховываются, чтобы потом на них не кивали, и ставят под удар строительство... Я о таких вещах еще в институте слышал, но, признаться, не очень верил...

— Кто из вас больше проектов составил — ты или Борис Васильевич? — спросил Рудак.

— Не я, — уклончиво ответил Алесь.

— Тогда я ему и верю, — решительно высказался Рудак. — Дело ведь большое, межколхозное... Случись что, нам с тобой не то что оправдываться, а из села лететь придется галопом и больше глаз сюда не показывать!

Алесь молча выслушал Рудака, но продолжал настаивать на своем. Он разъяснял Рудаку терпеливо, но и не без некоторой обиды, что строительство моста под тяжелые машины займет немало времени, что в связи с этим машины, которые со дня на день должны прибыть, будут простаивать, что работу в котловане придется начинать, возможно, уже при замерзшей земле. Наконец, весной, когда придут в движение талые и грунтовые воды, неоконченный котлован будет неизбежно затоплен, и это приведет к неисчислимым дополнительным затратам...

— Алесь прав! — неожиданно поддержал его Березинец, когда он кончил. — Будь я здешним уроженцем и строителем, может быть, я рассуждал бы так же... Но как проектировщик я рисковать не имею права — строитель должен иметь в виду возможные благоприятные условия, а проект основывается на цифрах и должен быть исчерпывающим... Вот все, что я могу сказать об этом. Ну и... в конце концов товарищ Иванюта вправе поступать так, как ему кажется более целесообразным.

Рудак был мало сведущ в гидротехнических делах, но ему все же показалось, что он напрасно погорячился, приняв сразу сторону Березинца. Он подумал, что в предложении Алеся не только следует разобраться поглубже и все взвесить, но и позаботиться на случай, если оно будет принято и не даст ожидаемых результатов, чтобы репутация Алеся не пострадала в глазах колхозников.

— В конце концов, вы оба знающие и разумные люди, — подытожил Захар свои размышления. — Но так как кроме вас в этом деле заинтересованы три колхоза, то я думаю, что нам и надо будет посоветоваться всем вместе... Как-нибудь разберемся!

На том и порешили. Рудак, заметив, что Березинец выглядит усталым, пригласил его к себе, а когда тот сказал, что, кажется, простудился, обнял его за плечи и потащил к двери.

— Сейчас Катя напоит горячим чаем. Думаю, и еще чего-нибудь найдет, покрепче... Выпить — и под кожух, лучшего лекарства на свете пока что не придумано!..

Алесь вышел из правления, решив прогуляться и поразмышлять на досуге. Он не заметил, как очутился на пергалевской дороге. «Нет, правильно говорят, что от своего сердца и на краю света не спрячешься», — горестно усмехнулся он, вспомнив последнюю встречу с Анежкой. Если бы ему, когда он учился в институте, кто-нибудь сказал, что он, став начальником строительства, будет томиться и вздыхать по колхозной девчонке с крестиком на шее, он рассмеялся бы, а может быть, и обиделся.

Алесь долго бродил по полям, побывал и около озера, а когда возвращался домой, услышал за бугром на пергалевской дороге мощный и ровный гул мотора. Сначала он подумал, что, может быть, это переводят с поля на поле трактор. Или, может быть, танк на маневрах? Но о танках вокруг ничего не было слышно. А вдруг это одна из тех машин, которые были обещаны для строительства?! И обрадовался — не только потому, что приятно было наконец получить под свое начало технику, но и потому, что это был несокрушимый довод в пользу его предложения. Машины дают вовсе не для того, чтобы они простаивали!..

Солнце уже заходило над озером, длинные тени от крыш легли через все поле. Зеленоватая отава заливала низины, а воздух, казалось, звенел в предчувствии близких заморозков.

Из-за бугра появился бульдозер. Молодой парень в синей спецовке поздоровался.

— Я на «Дружбу народов», — сказал он. — Далеко?

— Уже приехали...

— А где найти начальника строительства?

— Это я...

Парень, почти ровесник Алеся, смерил его недоверчивым взглядом.

— Мне шутить некогда!..

— Я и не шучу, — засмеялся Алесь.

— Ну... тем лучше! — сказал бульдозерист. — Куда же мне ехать?

— Пока в село...

Появление первой машины в Долгом вызвало всеобщее оживление — о бульдозерах здесь знали только из газет да еще видели их иногда на снимках в журнале. За машиной увязались мальчишки.

— Прямо танк! — восхищался один из хлопчиков.

Другой, постарше и поопытнее, авторитетно поправлял:

— Больше!.. Танков не видел, что ли?

Когда машина подходила к старой мельнице, там уже собралась толпа взрослых. Среди оживленного говора выделялся голос Лайзана, который считался знатоком техники:

— Такой машиной можно было всю старую Латвию подцепить и передвинуть на новое место...

Многие долговцы, пергалевцы и эглайнцы собрались около бульдозера.

— Си-ила! — восхищался Кузьма Шавойка. — Сколько ж она горючего жрет?

— Поменьше, чем ты! — съязвил кто-то.

Была тут и приходившая в магазин Аделя Гумовская, но она смотрела на все со стороны, притаившись за кустами. Подойти ближе не отваживалась — мало ли что подумают и скажут!.. Особенно осторожной она стала после того, как подкинула листовку Рудаку. То, что видела Аделя сейчас, глубоко и сильно поразило ее. «Что может поделать Казюк против такой силы?» — признавалась она сама себе, любуясь статной фигурой Алеся, который что-то оживленно рассказывал обступившим его людям. Сомнения, уже не впервые в последнее время, заползали в ее душу...

Алесь вернулся домой в приподнятом настроении, хотя сегодняшний спор с Березинцем продолжал тревожить его. А тут еще мать подлила масла в огонь — спросила, словно бы в шутку:

— А правда ли, сынок, люди говорят, что ты на дочке Пашкевичуса из «Пергале» женишься?

— Это кто же такое трезвонит? — ответил он вопросом на вопрос матери.

Агата, по-своему истолковавшая недовольство и озабоченность сына, поспешила высказать свои соображения:

— И я говорю: что в ней такого особенного? Маленькая да ладненькая, и только. Если человеку ученому жениться, так, я думаю, надо ученую, городскую и выбирать. А это что — только молитвенник в костеле и умеет читать...

Агата не заметила, как еще больше поскучнело лицо Алеся, и, расценивая его молчание как согласие, развивала свои рассуждения:

— Ну, а если нашу, сельскую, брать, так такую, чтобы кровь с молоком!.. Чтобы она и работать умела, да чтобы и показать ее людям не было стыдно...

И только когда Алесь вышел за дверь, ничего больше не сказав, у нее закралось подозрение, что тут не все ладно и что, может быть, она своей неосторожностью обидела сына.

Алесь и в самом деле не находил места от грустных мыслей... «Черт меня понес на эту стройку! — распекал он себя. — Лучше уж работать среди чужих людей! А тут все лезут в душу, дают советы, словно ты все еще мальчишка, и никто не постарается понять, что у тебя на душе... И ничего тут путного не сделаешь, все будешь согласовывать да увязывать, клянчить каждую подводу. Почему было мне не попроситься на Волгу? Вот где настоящий размах! — И он с завистью вспоминал письмо Вити Шаркевича, полученное вчера из Куйбышева. — Это же надо подумать — одних составов, груженных материалами, потребуется сорок две тысячи... Чуть не половину земного шара можно обернуть одними этими составами. А у нас тут что?»

Алесь не заметил, как дошел до стежки, которая вела к лесу. Звали ее партизанской, по старой памяти. Холодный ветер пронизывал Алеся, его охватывала дрожь. «Как же я снова очутился здесь? — спохватился он и, вспомнив Анежку, усмехнулся. — Нет, моя дорогая мама, недаром заносит твоего сына на эту дорожку, и не зря говорят люди... А что, если зайти к Анежке? Родители, наверное, сочтут за сумасшедшего. А что люди наговорят, когда явлюсь я туда ночью! Да и холод собачий!»

Алесь стоял на партизанской стежке около высокой раскидистой ели, и на мгновение ему почудилось, словно отец коснулся его плеча, пытаясь утешить:

«Успокойся, все перемелется, сынок!..»

Алесь настороженно согнулся — это ветер наклонил к его плечу лохматую ветку. Однако ему стало легче, ведь на такие трудные дела шли люди, а голов не вешали. «Нет, — подумал он, — надо довести дело до конца, а потом махну или на Волгу, или на Енисей, — куда душа пожелает!»

XIII

Анежка, задумавшись, ходила по своему пригуменью. Выдался на редкость солнечный день. Было тепло, как летом, только листва на деревьях сильно поредела и пожелтела. С поля тянул тихий свежий ветерок, и смолистый запах молодого сосняка по-весеннему пьянил. В небе плыли редкие, просвечивающие облачка, словно кто разлохматил марлю и бросил ее в воздух. На улице не слышно ни стука, ни голоса — день воскресный; отец и мать уехали, не сказав куда, но Анежка догадывалась, что направились они в костел. Отец еще ни одного воскресенья не пропустил, чтобы не побывать у пана клебонаса. Анежку сегодня с собой не звал, потому что как сказал сам, отрекся от нее. «Иди на скрут головы. Делай что хочешь!» — были его последние слова.

И хотя тяжело было это слышать от родного отца, но Анежка понимала, что намечался важный перелом в ее жизни, который был неизбежен. Она даже подумала: «Так ли уж страшен клебонас с его костелом?» С малолетства она воспитывалась так, что подобное сомнение считалось великим и непростительным грехом. Клебонас Казимерас, который принимал и отпускал грехи и поучал в проповедях добродетели, действительно казался ей наместником бога на земле.

Многие посмеивались над Анежкой:

— Смотрите, смотрите — наша монашка пошла!..

Много требовалось воли, чтобы терпеть все это. Наконец она поняла, что не может жить одна, без сверстниц, без молодежи. А в прошлое воскресенье даже пропустила службу в костеле...

После случая с письмом отец настоял, чтобы она пошла с ним к пану клебонасу на исповедь. Анежка не может забыть этой короткой, но тяжелой дороги, казалось, что в груди у нее не сердце стучит, а катается тяжелый камень, причиняя непрерывную боль. Когда она представляла бледное, с маленькими хитрыми глазками лицо клебонаса, ей становилось страшно. Они уже подходили к костелу, когда в ней неожиданно заговорило упрямство.

— Не пойду! — смело глянула она в глаза старому отцу, остановившись у самого входа.

— Анежка, что с тобой?

— Не хочу я идти... не могу, меня всю знобит. — И она говорила правду, потому что и в самом деле из раскрытых дверей костела, из-под старых лип тянуло сыростью и холодом.

— Побойся бога!..

— Не могу я, тата...

Анежка повернулась и почти побежала бегом. Отец крикнул ей вдогонку, что проклинает ее... Что, какие силы заставили потом ее прийти сюда одну в будний день, помолиться и исповедаться? Она сама этого не понимает...

И вот сегодня она осталась дома одна и ходила, нервничая, по пригуменью. Вокруг стояла тишина, а на душе покоя не было. Все перевернулось и смешалось. Когда-то отец ее так любил! Откуда бы ни приезжал — с поля или с базара, — поднимал ее на руки и кружил над головой. Она смеялась и вскрикивала от сладкого испуга, а за ней развевались разноцветные ленты, которыми украшала ее голову мать. Помнит Анежка, хотя уже и не так ясно, и другую пору. Лежит она в небольшой деревянной кроватке, которую смастерил для нее отец. Она маленькая, ее ножки еще не достают до спинки. Анежка делает вид, что спит, глаза ее крепко зажмурены. Но она хитро посматривает сквозь ресницы и видит, как отец кладет ей под подушку конфеты. Хочется схватить их сразу, но она молчит, пока не скрипнут двери за отцом, уходящим на работу. Ждет она еще несколько минут после этого, потому что знает — отец может посмотреть в окно. Потом уже она дает себе волю: вскакивает и быстро, как белка орех, вышелушивает конфету из бумажки и сует в рот. Она приятно, с холодком тает во рту.

Не могла Анежка пожаловаться и на мать. Сколько платьиц вышила она для своей дочки! Невысокий сундук почти доверху набит ими. Лежали там любовно сложенные наряды, вышитые цветами — полевыми ромашками, колокольчиками, васильками.

— Ты тоже мой василечек! Ругегеле[10] — не раз говорила мать.

Да, ее детство было хорошим. Нельзя сказать, чтобы ее только носили на руках — правда, родители делали все, что могли, для ее удовольствия, но ведь они не такие зажиточные люди, чтобы делать из ребенка игрушку. Три десятины песчаной земли в хозяйстве — не так уж много. Буланый конь да корова — вот и все богатство. И как ни холили родители свою дочку, но уж с семи лет начали будить рано, посылая пасти овец или гусей. Кто, кроме нее, мог это делать? Отцу нужно было и пахать и косить, а мать управлялась и в поле и по дому. Зато в праздники они одевали свою Анежку, как паненку.

Все, что окружало Анежку, было ей родным и близким. Она так привыкла к окружавшим ее с детства предметам, что не мыслила жизни без них. Маленькая, покривившаяся, крытая соломой пунька смотрела на нее, как старая бабушка. Сколько раз пряталась в ней Анежка от внезапно налетевшего дождя! И как хорошо было сидеть в затишке и смотреть на тонкие белые березки, которые гнулись и мотались под ветром на соседнем гумне у Юстаса. Сколько помнит она, березки в песнях и поговорках сравнивались с девушками, и те, что стояли там, у гумна Юстаса, казались ей соседскими подружками, ей было жалко их, но она верила, что ветер не справится с ними. И как плакала она, когда поздней осенью одна из них, самая кудрявая, сломалась ночью под бурей и лежала на раскисшей земле, понуро опустив голые ветви!.. А ток, где так приятно пахнет дымком и теплым сухим зерном! Как хорошо было походить босиком по его прохладному, крепко утрамбованному полу. Приятные воспоминания вызывала и клеть на взгорке, с большим старым жерновом вместо ступени, оттуда выносила мать вяленую колбасу или ветчину. Даже изгородь возле гумна с ее посеревшими и потрескавшимися жердями вызывала умиление — сколько птиц налетало, когда на ней висели рыжие снопы для просушки.

А дом их? Покой и какая-то особая доброта и умиротворенность царили в нем. Если у отца и не хватало земли, он всегда мог приработать столярничеством — умел делать добротные, красивые сундуки. Чем больше девчат собиралось замуж, тем больше было работы. И что за сундуки это были! Покрашенные в коричневые и голубые тона, они закрывались крепкими крышками, обитыми для прочности полосками жести. Отец старательно украшал их васильками или елочками. Внутри сундука был для девичьих ожерелий и брошей ящичек... И сколько там еще было места для нарядов и уборов!

Почему теперь все это стало немилым? Может быть оттого, что отец вышел из своего обособленного мира, каким было для него собственное хозяйство, и перешел на колхозную работу? Нет! Анежка помнит, что в первые годы он приходил с работы веселый и никогда не забывал пошутить и поиграть с дочерью. Хлеба и всяких других запасов в клети было не меньше. Правда, порой раздражали отца некоторые непорядки в хозяйстве, но это проходило. И мать, как всегда, была тихой и ласковой. Что же случилось?

Анежка замечала, что перемены начались с тех пор, как поселился у них Пранас Паречкус. Уже через несколько месяцев отца словно подменили — он приходил с работы раздраженный, нахмуренный. Казалось, даже собственные вещи становились ему врагами, — вернувшись с работы, он со злостью, куда попало бросал топор или лопату. Мать болезненно переживала все это и заметно погрустнела. Анежка стала уже большой, ей шел семнадцатый год, она работала в поле в бригаде Йонаса. И сам Йонас, и старый Нерута часто хвалили ее, но и это, казалось, не трогало старика.

Девушка догадывалась, что недовольство идет от Пранаса Паречкуса, который и сам смотрел на все вокруг исподлобья. Откуда он взялся, она не знала. Мать сказала, что это троюродный брат отца... А приехал он к ним на третий год после войны откуда-то из-под Клайпеды. Говорили про него, что он с детства работал в канцеляриях. А в колхозе «Пергале» Паречкус устроился сторожем. Другой работы он не искал и не хотел. Говорили, что человек он одинокий и за многим не гнался. Возможно, что так и было, потому что никто ему не писал писем. В свободный час Пранас сидел дома и гадал на картах. На это он был мастер и, если некому было ворожить, ворожил сам себе. Что ему выпадало, какие открывались судьбы? — неизвестно. При Анежке он говорил мало и только время от времени останавливал на ней цепкий взгляд.

Но однажды Анежке удалось разгадать этого человека. Она лежала на печи, а в хате за столом сидели отец и Паречкус. Вероятно, они думали, что никого нет дома. А она, невольно подслушав их разговор, уже до конца, пока они не вышли из хаты, лежала тихо, боясь пошевелиться. То, что она услышала, удивило и испугало ее.

— Куда вы идете, подумайте сами, — шепотом говорил Паречкус. — Что осталось у тебя от всего, нажитого тяжкими трудами? Разве можешь ты называть себя хозяином? Ну, например, завтра воскресенье — можешь ты запрячь своего коня в телегу и поехать в гости? Нет! Так какой же ты хозяин? Это ж все равно как при крепостном праве.

— Ну, что ты городишь? Какое крепостное право, когда нету надо мной ни пана, ни урядника? И столько я хлеба получаю, сколько прежде не бывало, — возражал отец.

— А ты думаешь, так всегда будет? Да хлеб хотя и лежит в твоей клети, а он не твой. Вот введут какую-нибудь сдачу — и прощайся со своим хлебом! Уплывет он! Эх ты, богач! — булькал дробненьким смешком Пранас Паречкус.

Анежка никому не рассказывала об этом разговоре. Ей было стыдно признаться отцу, что она подслушивала. А Паречкус старался, когда при Анежке заходила беседа о колхозных делах, отмалчиваться и выражаться односложно. Обычно он говорил: «А кто ж его знает?» — и пожимал плечами. Но говорил он это всегда так, что понимать можно было только в плохом смысле.

Единственное, чего он не таил от Анежки, — это глубокой и сильной любви к родному краю. Что говорить, Анежке и самой были любы родные места: широкое поле с небольшими взгорками и задумчивыми одинокими грушами на них, чистые ручьи, выбегавшие из густого соснового леса, зеленые луга возле озера Долгого. Но то, что она слышала от Паречкуса, как будто и нравилось ей, но в то же время чем-то беспокоило. «Нет на свете прекраснее края, чем наш, — говорил он. — Бог наделил нашу Литву самой чудесной красотой на свете!» Со временем Анежка стала чувствовать в этих его речах наигранность и фальшь. «Ну, а в Долгом, а в Эглайне, рядом с нами, по-вашему, не то же самое?» — спрашивала она. «То, да не то, — возражал Паречкус. — Нет у них такой красоты!.. Ты. только прислушайся, девочка, наши ручейки звенят, как серебро. Ты литовка, у тебя должен быть особый слух!»

«Литовская земля», «литовская вода», «литовское небо» балабонил он, как попугай, кстати и некстати. Любил Паречкус ходить по соседним селам, слоняться по окрестным полям и лесам. И всегда возвращался из походов с какой-нибудь добычей. То принесет проржавевшую бляху и начнет уверять, что это осталось от снаряжения воина, участника чуть ли не Грюнвальдской битвы. То подберет железный обломок и хвастает, будто нашел редкостную вещь, потому что, как сказал ему один знаток, — это шлем времен самого Витовта. Собирал он старинные крестики, монеты, сосуды, будто бы воссоздавая, как любил говорить сам, «подлинную историю Литвы». Но однажды он сильно оскандалился. Где-то на опушке леса попалась ему ржавая пряжка от ремня. Чтобы пряжка не утратила своей исторической ценности, никому не только не разрешалось стирать с нее ржавчину, но и трогать... «Это пряжка литовского воина XV столетия, — объяснил он, — ценнейшая вещь, если продать ее в музей». И как же сконфузился собиратель, когда Анежка однажды показала ему эту пряжку, очистив ее от ржавчины. «Gott mit uns» — «С нами бог» — вот что было написано по-немецки на этой солдатской пряжке! «Это не та... кто-нибудь подменил!» — кричал, озлившись, Паречкус.

«Может быть, за это он и невзлюбил меня? — вспоминает Анежка. — Искал случая отомстить и нашел, когда в руки ему попало письмо Алеся». Еще и сегодня во всех подробностях помнится ей суматоха, которая поднялась в хате.

— Литовка не должна знаться с мужиком, с безбожником! — орал старый Петрас, отец Анежки. — Кто в бога не верит, тот для меня не человек! Не хочу с такими знаться...

— Вас научил этому Паречкус?

— Кому Паречкус, а тебе дядя...

Анежка видела слезы на глазах у матери, но та побоялась вступиться за дочь. В гневе Петрас Пашкевичус был страшен и, не признавая никаких объяснений, шел напролом, как бык.

— Напиши этому мужику, чтобы он больше и думать о тебе не смел!

— Какой же он мужик! Он грамотнее и меня, и вас, и Паречкуса в придачу!

— Дяди, говорю, а не Паречкуса!.. И для меня он не станет лучше от того, что грамотный... Напиши ему при мне, что он чужой, что противен тебе, и отошли. Сейчас же! — настаивал Пашкевичус, стуча кулаком по столу, точно ставя точку после каждого слова.

— Я этого не сделаю...

— Ты что — любишь его?

— Я этого никому не говорила…

— Скажи, ты будешь слушаться своего отца?.. Или ты отвадишь его, или я выгоню тебя из дома! — кричал разгневанный Петрас.

Анежка заплакала тогда и, накинув на голову платок, выбежала на улицу. С тех пор отец перестал разговаривать с ней.

«Что же мне дальше делать?» — думает она, и неизвестность щемит ей сердце.

Знакомый голос отрывает ее от тяжелых дум. И вот уже светловолосая Зосите обнимает ее за шею.

— Что ты делаешь тут одна в воскресенье?

Зосите жила по соседству с Анежкой. Их небольшие садики почти смыкались, и старые груши с двух сторон словно бы протягивали друг к другу руки. Девушки были одногодками, но выглядели по-разному. Стройненькая темноволосая Анежка все еще казалась шестнадцатилетней девочкой. Зосите, наоборот, была крупной, белотелой и выглядела невестой. И хотя ей было всего семнадцать лет, некоторые женщины начинали подумывать, что она засиделась в девках. Зосите и Анежка дружили с детства. Зосите была более опытной в житейских делах, и Анежка привыкла советоваться с ней. Вот и теперь она решила ничего не скрывать от подружки.

— Куда я пойду? Ты же знаешь, что у нас случилось.

— А ты помирись-ка с отцом.

— Не могу... Я ни в чем не виновата. Отец меня оскорбил.

— Ты в самом деле любишь Алеся?

— Люблю! — решительно выпалила Анежка и покраснела.

— Он красивый парень, Анежка. Такого можно полюбить... Я думаю, по нем не одна ты вздыхаешь...

— Он хороший... Вот, если хочешь, почитай! — И она вытащила из-за кофточки письмо Алеся, завернутое в вышитый платочек.

Анежка смотрела, как Зосите читала письмо, и ожидала, как суда над своей любовью, что она скажет. Но она ничего не могла прочесть на лице подруги. И облегченно вздохнула только тогда, когда Зосите еще раз похвалила Алеся:

— Золотой парень, скажу я тебе, Анежка! А как пишет — прямо так и берет за сердце! Смотри, и я влюблюсь в него!

— У тебя Йонас есть!

— Ладно, не бойся, я своего Йонаса ни на кого не променяю, — обняла Зосите подружку. — Да к тому же Алесь и Йонас приятели... А хлопец он все-таки замечательный...

— Что же мне с отцом делать?

— А ничего! Покричит да перестанет...

— Боюсь, что нет. Вот уже больше двух недель он со мной ни слова...

— А ты напугай его... Скажи, что, если он к тебе будет так относиться, ты сама уйдешь из дома.

— А может, на самом деле, — подхватила Анежка, — мне собраться и уйти? — И она посмотрела на подружку так, будто от ее согласия зависело все.

— Хорошо ли будет? Конечно, отцовский гнев потом сменится на милость. А если нет, тоже ничего страшного. Можно уйти на строительство! Там Йонас, наша тетка Восилене и другие.

Зосите в волнении размахивала руками.

— Там хорошо, весело... Я и сама поговорю с отцом да туда же подамся.

Анежка ухватилась за эту мысль. Правда, почему бы и ей не пойти на строительство? Сразу позабылись бы домашние неприятности, да, может быть, и отец одумался бы... А кроме того — ведь там он, Алесь... Ах, как забилось ее сердце, когда она представила все это!.. Но тут же возникли и сомнения:

— А что же я там делать буду? С топором я не могу.

— Ты думаешь, что электростанцию только топорами строят! — засмеялась Зосите. — Там всякая работа найдется. А почему бы тебе не попроситься помощницей к Восилене?

— Надо подумать, — сказала Анежка, а душой уже была на долговской горе, там, где, как ей говорили, уже вовсю развертывалась работа. Там Алесь, она будет видеть его каждый день...

Зосите сумела расшевелить Анежку. Но у нее было в запасе еще одно предложение.

— А знаешь что, давай сходим в Долгое! Никто ничего не подумает — я пойду проведать Йонаса, а ты со мной... Мало ли что, может, ты по тетке Восилене соскучилась?

— Спасибо... Но я подожду отца и мать. Никогда еще не бывало, чтобы я без их разрешения куда-нибудь ходила. Хотя отец и кричит на меня, но... мне их жалко...

— Никак тебя не поймешь, — пожала плечами Зосите. — То ты жалуешься, что тебе трудно живется с ними, то боишься их обидеть...

— Я и сама не понимаю, что со мной делается.

— Может, мне поговорить с твоими родителями и уладить все дела? Даже в Долгое пойти со мною разрешат... Ты только скажи — пойдешь ты?

— Пойду, — твердо заверила Анежка.

Зосите знала, что Анежка может долго колебаться и сомневаться, но, приняв решение и дав слово, сдержит его.

Долго еще подружки обсуждали свои дела, прежде чем приступить к осуществлению намеченного плана.

Когда солнце уже повернуло с полдня и перешло на другую сторону гумна, на дворе загрохотала колымажка. Это положило конец их разговорам. Приехали родители. «Тпр-р-ру!» — не то во хмелю, не то в сердцах загудел Петрас Пашкевичус и соскочил на землю. Нет, видимо, не во хмелю, потому что, когда он являлся домой пьяный, всегда много и громко разговаривал с собою или затягивал песню. А песня у него в таких случаях была одна:

Пасигерау, кайп гайдис,

О, кас мане пабайдис?

Не пачос, не марчос,

О, кас мане пабучос.[11]

Но сегодня этой песни не было слышно. Отец Анежки приехал в дурном настроении. Это было видно по тому, как мать быстро и молча слезла с телеги и с кулечками в руках торопливо засеменила в хату. А старик Пашкевичус отпряг коня, без всякой надобности злобно вытянул его кнутом и выгнал на пригуменье. Потом он долго копался в сене, что-то доставал там, бормоча и ругаясь про себя. Наконец, закатив телегу под навес, он остановился и посмотрел на гумно. Он был, как всегда при выездах в костел, в черном пиджаке и коричневых брюках, шея закутана самотканым серым шарфом, а на голове красовалась синяя фуражка с черным блестящим козырьком. Если бы он был в хорошем настроении, он, верно, позвал бы дочку и пошутил бы с Зосите, но сегодня только посмотрел в их сторону, отвернулся и, тяжело ступая, пошел в хату.

— Все-таки жалко мне его, — вздохнула Анежка.

А Петрас Пашкевичус и вправду был в скверном настроении. Он вошел в хату, бросил на сундук шарф и фуражку, положил на стол сверток и сел задумавшись. Даже собственная хата казалась ему сегодня какой-то чужой и немилой. Желтые стены, несмотря на солнечный день, словно бы потемнели. Зеленоватый сундук и широкий коричневый шкаф, казалось, стояли не на своих местах. Докучливо жужжала в углу муха, которую уже захватывал своими тонкими лапами паук. Пашкевичусу показалось, что вот так же его кто-то душит за горло... А старая Пашкевичене ходила тихо и поглядывала молчаливо и робко, зная, что в такие минуты лучше дать его гневу остыть. Гнев же у Пашкевичуса на этот раз не проходил долго. Пан клебонас как бы залез Петрасу в душу сегодняшней проповедью.

«Словно подглядел, что у меня дома творится!» — злился Петрас. Дочку он любил по-прежнему и уже собирался поговорить с ней, как вдруг на тебе, сегодня утром Паречкус доверительно шепнул ему, что слыхал о близких и важных переменах в жизни. «А что, если и вправду снова вернется Сметона и опять ляжет граница между нами и Долгим? Что она, с ума спятила, эта девчонка? А я ей еще приготовил подарок», — сокрушался Пашкевичус, разворачивая маленький сверток с белыми бусами, переливающимися на солнце. «Покорится, повинится — тогда и подарю, чтобы утешить», — рассуждал он про себя, покупая бусы в магазине.

Пашкевичус подошел к стене, где в деревянных рамочках висели фотографии дочери. Вот она, совсем еще маленькая, сидит в кресле, застланном ковриком. Какие у нее ласковые глазенки! А этот снимок сделан в день конфирмации в костеле — Анежка тут похожа на белого ангела... Но снимок, сделанный в этом году, раздражал Пашкевичуса: во вскинутом взгляде девушки ясно проступила неизвестная до того непокорность. Петрас кинул бусы на лавку и посмотрел на жену, потому что на этом снимке дочка показалась чем-то похожей на мать.

— Если бы в меня была, ничего этого не случилось бы! — не утерпел он.

— Да успокойся ты! Ведь ничего особенного нет. Сам себе выдумываешь беду.

— Я выдумал и того мужика, безбожника? Да?

Стук в сенцах помешал дальнейшим пререканиям.

В хату вошел запыленный Пранас Паречкус. Зачерпнув кружку, он долго и жадно пил воду. Заметив, что старики чем-то рассержены, он начал разговор:

— Устал так, что дух из тела вон!

— Где же это ты был? — нехотя поинтересовался Петрас.

— В Каролишки ходил.

— Похоже, ты туда не собирался.

— Не собирался, а потом подумал: не могу я без костела жить!

— Да разве тебе нашего мало? Бог везде один! — проворчал Петрас.

— Ты как ребенок, Петрас, я погляжу... Ты хочешь, чтобы меня из сторожей выгнали? — И он поглядел так обиженно, словно и на самом деле страдает оттого, что негде человеку помолиться.

— Что-то я не слыхал, чтобы кого-нибудь за молитву с работы прогоняли.

— Ничего ты не знаешь, Петрас! — вздохнул Паречкус, думая про себя, что тот и в самом деле знает не слишком много.

Паречкус радовался, что так удачно и незаметно сходил сегодня к Казюку Клышевскому. И отнес ему кое-что, а главное — предупредил, чтобы тот был настороже, даже перешел бы на время в более укромное место. Паречкус считал, что сделал это не зря, — глаз у него наметанный, и вчера с утра он заметил, что подозрительно долго бродил по селу милиционер. После он ускакал в Долгое, но вскоре возвратился и долго о чем-то разговаривал в сельсовете. Ну, возможно, были у него какие-то служебные дела, но о чем он мог так долго расспрашивать пастуха? «Нет, дело ясное, вынюхивает следы, — решил Паречкус. — Но не так уж легко это сделать. Сколько я попетлял сам, чтобы попасть на тот остров. Да черт этого Казюка и у Гумовских найдет!» Клышевский был рад его приходу и даже стал похваляться своей удалью: «Плевать, ничего я не боюсь, умирать так умирать!» — но заметно было, что он испугался и пытался прикрыть бравадой свою трусость. «Хорошо, помирай, но ты ведь меня за собой потянешь», — опасливо вразумлял его Паречкус. Долго уговаривал его обдумать все как следует и принять надежные меры.

И Паречкусу теперь казалось, что слишком мрачно стало в хате у Пашкевичуса. Он чувствовал, что сегодня на него поглядывают здесь косо. В конце концов мало ли чем все это может обернуться. Пойдут о нем слухи, обратят на него внимание. Зачем это ему? Не лучше ли помирить Петраса с дочкой, выступить в роли доброго друга семьи? А там видно будет...

— Где же Анежка? — спросил он.

Петрас словно не слышал этого вопроса. Злость в нем все еще не отошла, он ни слова не сказал в ответ Паречкусу.

Зато мать, глянув в окно, показала:

— Да вон она с Зосите... На гумне.

— Не заметил, ей-богу, не заметил. А что я думаю, Петрас, — положил он руку на плечо Пашкевичусу, — не напрасно ли ты так злишься на Анежку?

— Вот и я говорю то же, — оживилась мать.

— Молчи! — неприязненно покосившись на нее, крикнул Петрас.

— Не терзай ты свое сердце, Петрас, — продолжал Паречкус. — Она же еще совсем молоденькая. Ее уговорить можно... Помни, что отцовское слово многое значит. Хочешь, я поговорю с Анежкой и возьму с нее слово, что во всем будет тебя слушаться? Хочешь? Только условимся: я буду говорить с ней, а ты не вступай и, главное, не кричи. Согласен?

— Хорошо, — кивнул головой Пашкевичус,

— Пашкевичене, зовите ее сюда, — попросил Паречкус.

Девчата пришли и сели на лавку напротив старших. Анежка смотрела на мать, ожидая вопросов от нее. Но начал разговор Паречкус:

— Анежка, мне тяжело видеть, как горит сердце у твоего отца. Не обижай его, Анежка!

— Я его ничем не обидела...

— Скажи ему, что это письмо скверное, что ты его выкинешь...

— А какое вам до всего этого дело? — поддержала приятельницу Зосите.

Петрас угрюмо нахмурился и стиснул зубы.

— Не режь ты моего сердца, Анежка! — крикнул он, ударив кулаком по столу.

— Я же не в тюрьме... Что вы от меня хотите? — твердо, но с должным почтением ответила Анежка.

Зосите хотела снова вступиться за подружку и кстати выполнить свое обещание — упросить, чтобы Анежке разрешили сходить с ней в Долгое к тетке Восилене. Но как это сделать? Она попыталась, как умела, смягчить сердце отца подруги.

— Дядя Петрас, — ласково обратилась она к Пашкевичусу, — ну, мало ли что бывает? Я читала письмо, ничего плохого в том письме нет.

— Вот и я говорю, — начала было мать, но, поймав острый взгляд мужа, умолкла.

— Она же не виновата, что ей письмо прислали? — разводила дипломатию Зосите. — Никому нельзя запретить смотреть на девушку...

— А я требую, — встал отец, — чтобы она написала и выругала этого нахала. Пусть он больше и думать не смеет об этом! Сделаешь? — повернулся он к Анежке.

Только одну секунду поколебалась девушка, затем, глядя отцу прямо в глаза, твердо ответила:

— Нет.

— Тогда ты мне не дочь... Вон из хаты! — указал на дверь Петрас и в бешенстве схватил и разорвал ожерелье. Белые бусинки раскатились в разные стороны по полу.

Анежка беспомощно заплакала, Зосите подхватила ее, и они вместе вышли из хаты. Мать уткнулась головой в подушку, и видно было только, как начали вздрагивать ее плечи.

— И чего ты так разошелся? — снова пробовал успокоить Петраса Паречкус. — Мы же договорились, что ты не будешь кричать...

— А ты мне что за указчик? Не сам ли говорил, что позорно нам знаться с безбожником?

— Это все верно, — отговаривался Паречкус. — Только не надо бы так круто.

— Круто не круто, — передразнил его Пашкевичус. — А у меня в душе все перекручивается... Тяжко мне! — И, обхватив голову руками, он наклонился над столом.

Анежка вышла с подружкой на улицу. Что делать дальше? Она еще не верила, что этот разговор с отцом окончательный и последний, но сейчас перед ней была полная неизвестность.

По улице прокатила телега, поднимая облака пыли. Анежка посмотрела на подводу полными слез глазами, и то, что она увидела, заставило на время отвлечься от грустных мыслей. На подводе, на высоком, набитом сеном сиденье, сутулился Ян Лайзан, а за ним виднелся лукштанский доктор Милкус.

— К кому это он? — спросила Анежка.

— Я слышала, что у райнисовского председателя жена умирает, — сказала Зосите.

Ян Лайзан и в самом деле спешил в Эглайне. Обычно он жалел лошадей, а сейчас беспрестанно похлестывал кнутом. Все ему казалось, что лошадь бежит слишком лениво и что-то долго не видать знакомой эглайненской башни. Доктор, прикрыв глаза, дремал на возу.

«Как может быть он таким равнодушным, — печалился Лайзан, — ведь человек помирает!..» Он не знал, что доктора дважды вызывали ночью и он не выспался. Перед глазами старика лежала Аустра такой, какой он видел ее в последний раз, — худая, с пожелтевшим и истомленным лицом. На стуле возле нее сидел согнувшийся от горя Каспар. Пятеро детей стояли в сторонке. Один только маленький Томас ничего не понимал.

«Бедный мальчик! — думал Лайзан. — Он еще не знает, какое горе ожидает его...» И еще было горько Лайзану, что так и не помогло Аустре привезенное им из Риги лекарство.

— Может, не того дали? — спрашивал он у доктора Милкуса.

— Того... Поздно, никакие лекарства уже помочь не могут, — равнодушно отвечал Милкус.

На Лайзана находило сомнение: не напрасно ли скакал он за доктором в Лукшты? Каспар еще вчера привез доктора из района. Но Лайзану казалось, что два доктора все же лучше, чем один, может, как раз этот, которого он везет, и подаст добрый совет, как поддержать Аустру. Несчастная женщина, так и не увидела в жизни ничего хорошего. Он помнит ее еще маленькой. Была Аустра дочерью эглайненского сторожа Карлоса. Росла сиротой, без матери. Мало того что она работала сама, надо было ухаживать и за отцом, хозяйствовать в доме. Когда отец умер, она пасла барский скот, пока не вышла замуж за Каспара. Только этот первый год жизни замужем и был, пожалуй, счастливым для Аустры. Потом пошли дети, надо было вставать чуть свет и ложиться позже всех. А как тяжело пришлось ей при немцах, в оккупации...

— Но-о! — продолжал нахлестывать лошадь Лайзан.

Впереди уже показалась башня.

Почти на галопе влетел он во двор Каспара, и его старые глаза сразу заметили недоброе. Каспар сидел во дворе, опустив голову на руки, около него с беспомощным видом стоял доктор из района.

— Поздно уже... — сказал он Лайзану и Милкусу.

Коллеги-врачи отошли в сторону и начали один из тех разговоров, в которых непосвященные не могут понять ровно ничего.

Лайзан вошел в хату. Там уже было полно женщин. Одни успокаивали детей, посадив их в уголок на лавку, другие хлопотали около умершей, которая лежала на кровати. На губах Аустры застыло недоумение, словно в последнюю минуту она почувствовала облегчение своим страданиям и еще не могла поверить этому. Черный платок, покрывавший голову, еще более оттенял восковую желтизну лица. Работящие руки, с которых даже за время долгой болезни не сошли мозоли и трещинки, теперь лежали спокойно, уложенные крест-накрест. В изголовье на табуретке сидела Визма. Она словно онемела, ничего не говорила, не отвечала на обращенные к ней вопросы женщин и только не сводила глаз с лица матери. В хате было душно, пахло мятой и хвоей.

Ян Лайзан, сняв шапку, стоял у порога. Он долго всматривался в лицо Аустры. Казалось, ничто в ней не изменилось. «Не забывайте моих детей!» — вот и все, что мог он прочитать на этом неподвижном лице.

Ему тяжело было смотреть на детей, сбившихся в углу, но он ничего не придумал сказать в утешение и вышел. Езуп Юрканс уже сидел на возу, а позади него, продолжая разговаривать, устроились врачи. Каспар попрощался с ними, и подвода скрылась за липовыми саженцами.

— Дед, — позвал Лайзана Каспар, — хоть бы ты домовину ей сделал...

— А кто ж, как не я? — удивился Лайзан.

К Лайзану подбежал маленький Томас. Он заметил деда, как только тот приехал, все время ожидал его и теперь доверчиво прижался к нему.

Лайзан погладил мальчика по головке.

— Пойдем со мной, Томас!

Лайзан вел мальчика по дороге к столярне и думал: «Бедный ребенок, он даже не понимает, что случилось...» Лайзан открыл дверь мастерской, и на него пахнуло знакомым приятным запахом. Уже больше двух недель не работал он здесь. Все, что не унес с собой на строительство, лежало на своем месте и словно ожидало его. Сняв с полки деревянный кораблик с парусами, старик отдал его Томасу.

— На! И беги забавляйся!..

Босые ножки Томаса затопали по стежке.

— Твое все впереди, — вздохнул Лайзан и пошел выбирать доски для гроба.

Работал он не торопясь, тщательно. После жены Аустра была для него самой дорогой женщиной. Она не раз помогала старику, особенно когда тот остался одиноким, — сварит ему в своей печи обед, постирает рубашку, пришьет пуговицу. Но разве только в этом дело? Она вообще была ему по сердцу за ее тихий характер и доброту. И вот ее нет... Старик выбирает сухую сосновую доску и кладет на верстак. Прищуренным глазом проверяет закраек и привычным движением пускает фуганок. Желтоватые стружки с тихим шелестом сыплются на пол...

Хочется ему сделать для Аустры домовину просторную и крепкую. Досталось ей хлопот в жизни, пусть теперь эта последняя ее хата стоит в земле долго, напоминая смолистым запахом вот эти сосны и ели, что тревожно шумят над крышей столярни.

Пришел в мастерскую и молча присел на колоду задумавшийся Каспар. Лайзану казалось, что лицо его сильно постарело за одну ночь. Много, видать, передумал этот человек. Старик отложил доску в сторону, подошел к Каспару.

— Давай закурим...

Молча свернули цигарки и прикурили от одной спички. Два дымка поплыли в воздухе. Лайзан положил темную, жилистую руку на руку Каспара.

— Тяжко тебе, Каспар?

— Тяжко, дед.

— И я вот так похоронил жену, Каспар... Все люди живут, и все умирают. Знаю, нелегко тебе... Но что же делать? Нам надо жить. Много дела у тебя, Каспар. И колхоз, и дети, и строительство...

— Спасибо, дед, за доброе слово...

— Иди к детям, Каспар! А я тут один справлюсь...

И снова падали на иол стружки, и снова текли думы, и тревожно шумели над крышей мастерской сосны и ели...

XIV

Потянули над Долгим холодные ветры, а у долговских жителей наступила самая горячая пора. «Не приберешь — зимой не пожуешь!» — говорят старые люди. Две недели перекликались молотилки на токах, как струи воды на мельнице текли рожь, пшеница, ячмень.

Соседи ездили к соседям на телегах, а случалось, и в лодках, приглядывались и все записывали в блокноты — готовились подводить итоги социалистического соревнования. В воскресенье до глубокой ночи заседали все три правления вместе. Немало было споров. Каждому лестно было занять первое место. Но отдать кому-нибудь предпочтение было трудно — у одних хорошо одно, у других другое, а решительного перевеса ни за кем не было. Неожиданно все решил небольшой опытный участок кукурузы, который вырастили в колхозе имени Райниса.

— Постой, — закипятился Мешкялис, — где ты ее взял, Каспар? Мы не видели кукурузы на твоих полях!

— Да я сеял-то ее на торфянике за лесом, туда и не заглянул никто.

— Что же ты нам ничего не сказал?

— Да я сам не знал, что из этого получится... Послушался районного агронома, заезжал он ко мне весной...

Колхозу Райниса и присудили первое место, несмотря на то что в Долгом был получен хороший урожай нового сорта пшеницы. Наступала пора и Захару Рудаку расквитаться с Мешкялисом — в обмен на товарное зерно он нагрузил ему несколько мешков высокосортной семенной пшеницы.

— Пусть и в вашем поле вьется пшеничка трубою! — говорил Захар Рудак, отправляя Мешкялису груженые возы.

Вскоре были посеяны озимые, и среди порыжевших холмов и долин начали обозначаться ярко-зеленые треугольники и квадраты недавно еще черной земли, словно местами наступала вторая весна. Между тем на легком ветру лениво плыла и серебрилась паутина и уже глубоко и сладко дремали осенние просторы.

Зато, когда закончились основные хозяйственные работы, когда на поля спустилась тишина, еще шумнее и многолюднее стало на строительстве. Плотники уже подводили под крышу бараки, мастерили столы и деревянные койки. Восилене добилась своего — столовая уже красовалась желтыми стенами и белыми наличниками окон. В обеденный перерыв там, в этой небольшой столовой, было шумнее, чем где бы то ни было. Неподалеку уже равномерно татакал двигатель временной передвижной электростанции, около которой обычно возился дед Никифорович. Он был доволен, что сразу нашел себе место и работу по душе. И вид у него был такой, словно он всю жизнь так и стоял около этой машины в старой спецовке и приплюснутой кепке.

Кузьма Шавойка, с тех пор как появилась передвижная электростанция, все вертелся около Никифоровича. Конечно, не малоразговорчивый Никифорович заинтересовал его — нет, Кузьма Шавойка, этот безалаберный парень, с нескрываемым любопытством присматривался к чудесной машине.

— Дед, расскажи ты мне про это своими словами...

— Интересно?

— Занятно...

И Никифорович охотно уступал его просьбам. Одного не терпел старик — когда Кузьма приходил подвыпивши.

— Уходи! — гнал он Кузьму. — Прочь отсюда, хлопец. Не на том горючем работаешь...

Кузьма почесывал затылок и уходил пристыженный. Ему и в самом деле хотелось работать на такой машине: во-первых, интересно, во-вторых, работа не такая уж тяжелая, в-третьих, как бы поглядывали на него все девчата, если бы он стал мастером и мотористом!..

Алесь за несколько месяцев привык к своему новому положению. Он привык, ложась спать, подробно продумывать дела на завтрашний день и старался точно выдержать свой план.

В день, когда был назначен взрыв старой мельницы, он встал, как обычно, в шесть часов. Как и всегда, пошел на берег озера, сделал зарядку и, несмотря на холод, окунулся в озере. Быстро выскочив и крепко растеревшись полотенцем, начал одеваться.

Подошел Березинец.

— Не боитесь простудиться?

— Нет.

— И все же вы рискуете... Раз сойдет, два, а потом уложит! Сегодня взрываете?

— Да.

— Хочу посмотреть и поеду домой.

— На сколько, по-вашему, сядет вода, когда взорвем мельницу?

— Метра на полтора...

— Значит, только на дне останется? Рыбы сколько погибнет!..

— Будьте хозяевами и соберите... Впрочем, часть уйдет через пролом.

— Что же вы раньше не сказали?

— А вы такой же инженер, как и я, — заметил Березинец. — Сами должны знать, что бывает с рыбой, когда вода уходит!..

Алесь распрощался и поспешил домой. Наскоро позавтракав и вскочив на своего буланого, он поехал к Захару Рудаку. Договорившись с ним, как лучше собрать рыбу, он поспешил на перемычку, которая была почти готова и отгораживала воду Долгого от озерка при мельнице. Перемычка эта, после того как озеро при мельнице будет спущено, должна наглухо запереть воды Долгого на все время, пока будут идти работы в котловане. Сейчас сюда под командованием Мешкялиса была брошена молодежь трех сел.

— Знай наших! — еще издали заметив Алеся, кричал Юозас, размахивая, как знаменем, лопатой. — Хоть бы самодельными медалями наградил нас, начальник! Видишь, какой мы тебе тут Днепрострой отгрохали!

Алесь соскочил с коня, и они с Мешкялисом обошли перемычку. Работы оставалось немного, — кое-где подровнять или подсыпать камня.

Зосите — она сегодня работала тут же — попросила Алеся:

— Не забудьте нас на взрыв мельницы пригласить!

— Не хлопочи, все пойдем, — успокаивал ее Мешкялис.

— Значит, успеете? — переспросил Алесь Мешкялиса.

— Успеем. Приказ есть приказ, говорилось в Литовской дивизии!..

И они расстались. Мешкялис снова взялся за лопату, а Алесь поехал к мельнице. «Особенный сегодня день, — думал он, пустив лошадь идти, как ей вздумается. — Тряхнет этот взрыв старину-матушку!.. Только бы все обошлось благополучно... Надо не забыть послать в село, чтобы окна бумагой заклеивали: высыплются стекла, слушай потом попреки... Почему Анежка не пришла с литовской бригадой? Может быть, она так обиделась на меня, что и вовсе не желает встречаться? Или, как всегда, боится родителей? Но ведь она намекнула же мне о своих чувствах в записке... Или я чересчур стал самоуверенным и плохо понимаю язык девушек?» У него еще оставалась надежда, что посмотреть на взрыв сбегутся люди из всех трех колхозов. И Анежка должна прийти...

Навстречу Алесю двигалась подвода, груженная камнем. Очевидно, шла на плотину. Алесь глянул на возчика и узнал Езупа Юрканса.

— Что за черт! — выругался Алесь. — Почему этот Езуп всегда попадается мне навстречу?

Лайзан рассказал ему кое-что об Юркансе, и у Алеся сложилось неприязненное чувство к этому толстенькому человечку с хитрыми глазками. Алесь придержал коня и, поравнявшись с подводой, спросил:

— А вы чего тут?

— Как чего? Станцию строю!

— Кто вас послал сюда?

— Кто надо, тот и послал... Каспар.

Встреча с Езупом Юркансом в самом деле не сулила добра. Несколько дней назад Езуп снова был у Казюка Клышевского. Нашел его на острове, но не в землянке, а в чаще, куда Казюк уходил днем. Казюк ругался, жаловался, что голодает, а выходить нельзя, потому что вокруг рыскает милиция и что-то вынюхивает. Он пообещал, что в самое ближайшее время будет налажена прочная связь с «другими», его уже уведомили, но больше распространяться об этом не захотел. Он даже высказал недовольство появлением Юрканса:

— Еще наведешь на след... Ты помни о своем и делай, а не шатайся зря!.. Добывай взрывчатку, как договорились.

— Вот, право, я и не знаю, как это сделать.

— Голова есть на плечах?

Езуп растерянно моргал глазами.

— Вот и придумай что-нибудь, — наседал Казюк. — И еще учти, что мне спешить надо. Пропадать с голоду на болоте я не намерен. Конечно, я на тебя одного и не надеюсь. Другие есть... Но вылазку будем делать вместе.

— Куда? — насторожился Езуп.

— Это я еще обдумываю, — многозначительно ответил Клышевский. Он начал выпроваживать Юрканса. В густом ельнике сказал ему на прощанье: — Запасись терпением... Все будет наше! А пока думай и действуй сам. Видишь, мне пока что развернуться нельзя, надо с неделю переждать. А ты валяй... Надо сделать все, чтобы расстроить дружбу между ними. И лучшее средство для этого — вызвать неудачи на строительстве.

— Их море, а нас капля, — сказал Юрканс. — Что мы можем сделать?

— Не распускай нюни, а думай!.. Ты ж голова, Езуп! Ну, что из того, что нас немного? Капля, брат, и камень долбит. Достанешь взрывчатку, и увидишь, как полетит к черту вся их дружба и служба!..

— Говорят, один в поле не воин... Если бы кто помог мне с этой проклятой взрывчаткой...

Было видно, что Езуп старался как-нибудь увильнуть от опасного поручения, и Казюк понял, что никакой агитацией Езупа не возьмешь. Он вернулся в землянку и через несколько минут принес пачку денег:

— На, бери...

— Что это? — жадно схватил деньги Езуп.

— То самое... Считай, что я покупаю у тебя взрывчатку.

— Так это же, наверное, из Козлянского магазина?

— А тебе не все равно? Их в кассе не метили...

— Да зачем они мне, если будет перемена? — хитрил Езуп. — Тогда латы будут, как при Ульманисе...

— Дурак ты, Езуп! Твои латы — пустые бумажки перед этими червонцами. Их на золото должны обменять, видишь, тут об этом написано. И хватит, не дури мне голову, иди!..

Езуп хитрил, но сам был доволен. Оторвав подкладку своей потрепанной шапки, он засунул деньги в прореху, надел шапку и пощупал, все ли в порядке...

Когда Алесь подъехал к мельнице, он уже забыл о встрече с Езупом. Около мельницы собралось много народу — кто сидел на пригорке, кто бродил по берегу. Двое парней-подрывников хлопотали возле фундамента мельницы. Мельница молчала, она словно предчувствовала свой конец, стояла нахохленная под темной от времени крышей и грустно глядела в воду.

— Все готово? — спросил Алесь у подрывников.

— Можем хоть сейчас отправить к богу в рай, — засмеялся молодой загорелый парень.

— Взорвем ровно в двенадцать, — распорядился Алесь.

— Ты нынче будто командующий парадом! — пошутил, подходя, Захар Рудак.

— А раз так, значит, всем слушать мою команду! — засмеялся Алесь и, помахав рукой Кузьме Шавойке, приказал: — Вот тебе лошадь, скачи в село и скажи всем, пускай заклеивают окна... Как — сами знают, под бомбежками небось научились!

Рудак присел к бригаде рыболовов. Хотя сегодня рыбу придется собирать, а не ловить, все они обулись в высокие резиновые сапоги и надели брезентовые куртки. «Без меня вам не обойтись, — похвалился Рудак. — Я старый моряк, запах рыбы из-под Мурманска слышу!»

— Что ты, как кот, ноздри раздуваешь! — недовольно сказал Якуб Панасович. — А еще председатель колхоза... Нынче рыбу соберешь, а разведешь когда?

— Не волнуйся, я знаю способ, — успокоил его Рудак. — А сегодня ничего не поделаешь: лес рубят — щепки летят! Важно только, чтобы рыба пошла в дело...

Алесь прислушивался к разговорам. День был праздничный, и, хотя никто о взрыве мельницы специально не оповещал, все знали и смотрели на это, как на развлечение. От женских и девичьих платков пестро полыхал весь берег. Сколько ни всматривался Алесь, в женской толпе Анежки он не нашел. «Видать, не пришла. А может, еще придет?» Он посматривал в сторону «Пергале», но оттуда двигалась только бригада Мешкялиса с лопатами на плечах. Люди шли загорелые, потные, довольные. Мешкялис, словно он и в самом деле был командиром, шагал в сторонке, но чувствовалось, что ему тяжеленько поспевать за молодежью.

— Сразу видно, что служил в Литовской дивизии, — пошутил Йонас, когда бригада подошла. — Вышагиваешь, как полковник...

— А я и не меньше полковника... А для тебя — так и полный генерал! — отбил тот шутку Йонаса и присел к Рудаку.

Появилась Зосите, она сразу отыскала Йонаса и присела возле него, ласково положив руку ему на плечо. В сторонке Алесь увидел Лайзана, сидевшего рядом с Каспаром. Каспар выглядел еще более молчаливым и сосредоточенным. Хотя у него прибавилось после смерти жены хлопот, он тоже приехал посмотреть на взрыв мельницы — с ней уходило и многое из его прошлого.

— Как там мой Томас, Каспар? — спрашивал Лайзан.

— Томас — ничего, а старшим плохо... Особенно достается Визме. Всех нужно накормить, за всеми присмотреть, а она еще сама мала...

— Хотя тебе, может быть, и неприятно это слушать, но я хочу посоветовать, Каспар... Слушай! Тяжко тебе одному? Значит, надо искать выход. Ты сам понимаешь, не маленький...

И хотя Каспар не отвечал, в душе он был согласен со стариком. Так жить нельзя... Он сам подумывал о том же, боясь еще признаться в этом себе... Почему бы ему не жениться на Восилене? Она хорошая женщина... Забывая, что у стариков острый взгляд, он не заметил, что Лайзан следит и за ним и посматривает на толпу женщин из «Пергале», где громко шутила и смеялась Восилене. «Какие работящие руки у этой женщины, никогда не знают покоя! Да и выглядит она, — подумал не без удовольствия Каспар, — так, что любой позавидует. Она, как та яблоня, в самом цвету...»

Раздумье Каспара нарушил Езуп Юрканс. Он только что приехал, свалив последний воз камня, отпряг коня. И тут же вспомнил о задании Клышевского. Езуп подался в сторонку, хотел спрятаться за пригорком и присмотреться, нельзя ли как-нибудь поживиться взрывчаткой около подрывников, но его вдруг охватил страх. «Черт его побери, этого Казюка Клышевского. Чего ради я стану рисковать? — выругался он про себя. — Ведь за такие дела по головке не гладят!»

Езуп заметил человека, который лежал тут же, за пригорком. Оказалось, это был мельник Шаплыка.

— Ты чего сюда притащился? — подошел к нему Юрканс.

— Лежу, и все...

— Да что случилось-то?

— А ты глянь туда, вон туда... Подумай, что будет? Будет ли она еще, ваша станция, а мельницу, которая спокон веку кормила народ, одним махом на воздух пускают. Я всю свою жизнь тут прожил. Еще при князе мальчишкой пришел сюда... А вы хотите все покрошить!.. Горит у меня тут... — Мельник ударил себя в грудь.

Езуп Юрканс почувствовал в Шаплыке человека, с которым не мешает подружиться.

— А почему ты думаешь, что и я хочу рушить? — спросил он. — Я, может быть, как раз и не хочу этого. Я бы, например, устроил так, чтобы и станция была, и мельница сохранилась... Одно другому не мешает...

— Вот это правильный разговор, — подвинулся Шаплыка поближе к Езупу Юркансу.

Только теперь Езуп почувствовал, что от мельника разит самогоном.

А тот продолжал:

— Ты разумный человек, как я вижу... Пойдем выпьем!..

— Как же это? А взрыв посмотреть?

— А что нам смотреть? Лучше бы глаза наши не видели всего этого... Пойдем! — И Шаплыка потянул Юрканса за рукав...

Алесь посмотрел на часы. Скоро двенадцать. Подрывники попросили всех отойти на указанное расстояние. Толпа подалась за пригорок.

Из села прискакал Кузьма Шавойка.

— Ну как? — спросил Алесь.

— Полный порядок, можно два дня бомбами гвоздить — ни одно стеклышко с места не сдвинется!..

Двенадцать. Как было условлено, Алесь трижды махнул рукой. Прошла минута, из-под мельницы выскочили подрывники и перебежали за бугор. Все приникли к земле.

Грянул взрыв... Загудел воздух. Заходила земля. Высоко взлетели камни и градом обрушились на то место, где стояла мельница... И, словно никогда и не было тут мельницы, вода могучим потоком хлынула сквозь прорванную плотину и забурлила, словно на порогах, крутя расщепленные бревна и со скрежетом передвигая по дну камни.

— Давай сюда! Шевелись! — бежал к сорванной мельничной плотине Рудак, за ним парни с неводом. — Ставь тут... И только черпай саком — рыбы будет на уху всем трем колхозам!..

К месту взрыва высыпал народ. Люди как зачарованные стояли над бурлящим потоком. Казалось, обрело голос и заговорило само озеро Долгое: «Слушайте, люди! У меня столько силы, что на всех вас хватит».

Но прошло несколько часов, и поток стал убывать. Выше плотины, у берегов мельничного озера, все больше и больше выступал из воды камыш, и там, где был первоначальный уровень воды, на берегу оставалась лишь темная полоса. Все выше выступал остров на середине. Далеко от воды очутились, словно отпрыгнули, старые ракиты. Там и тут появились холмики ила, и постепенно дно озера превращалось в десятки и сотни маленьких озерков, словно разбили большое зеркало и осколки упали в разные стороны... Тогда все бросились собирать рыбу. Мальчишки стаскивали рубашки, завязывали рукава и превращали их в мешки, в которых трепыхались окуни, красноперки и караси.

Насмотревшись, люди стали расходиться. Поехали по домам, прихватив рыбки, пергалевцы и райнисовцы. Назавтра с утра начиналась большая работа — нужно было браться за котлован. Расходились и долговцы.

К Алесю подошел Березинец.

— Ну, друже, — сказал он, — желаю успеха... Держите теперь покрепче перемычку, а то придется поплавать и нахлебаться всего. Здесь вы сами управитесь, а меня ждут другие дела.

Алесь остался один.

«Ну, вот и все... Куда же мне деваться ради праздника?» — раздумывал он. Подумав, Алесь решил пойти домой и как следует отоспаться, но едва отошел он от мельницы, его перехватила запыхавшаяся Восилене.

— А я тебя ищу! — крикнула она.

— Что случилось?

— Подожди, сейчас скажу... — Некоторое время она помолчала, тяжело дыша и утирая пот со лба. — Пришла Анежка! — наконец выпалила она и пытливо посмотрела на него.

— Где она? — спросил он, хватая ее за руки.

— Да у меня сидит, не волнуйся! Говорит, что совсем пришла.

— Как? Покинула родителей?

— Там видно будет... Пока что просто убежала.

— Так чего же мы стоим? Пойдем к ней! — потянул он Восилене за собой.

Алесь спешил по стежке, которая вилась над берегом Долгого и вела к баракам, где в дощатом складе для инструментов временно проживала Восилене. Восилене едва поспевала за ним, а он все убыстрял шаг. Он был так захвачен своими мыслями, что вряд ли даже слышал, что говорила ему Восилене. Одно он чувствовал — несмотря на прохладный ветер с озера, ему жарко. Не сбавляя шагу, он расстегнул ворот рубашки. И только у самых бараков вдруг сбавил шаг, и Восилене показалось, что он обмяк и растерялся.

— Что, уже выдохся? — усмехнулась она.

— Да нет... Где она теперь?

— Анежка, что ли? Господи помилуй, вот новости! Я же тебе говорила, что у меня...

— Ну, вы идите вперед, — пропустил он Восилене.

Та, как всегда спокойно, открыла дверь и вошла в кладовую.

Алесь переступил порог. Он увидел, как Анежка поднялась навстречу, и сердце его захолонуло... Неужели она сама пришла сюда? Он ожидал увидеть ее похудевшей и побледневшей от переживаний, но она была такой же, как и всегда. Только глаза ее стали серьезнее, и вся она как-то неуловимо изменилась, словно бы повзрослела.

— Совсем, Анежка? — схватил он ее за руки.

— Совсем.

— Будете работать у нас? Хотите вместе с Восилене работать?

Анежка кивнула. Но тут не вытерпела Восилене.

— Хороши, нечего сказать! А у меня и спрашивать не надо, так, что ли? Ну да ладно! — засмеялась Восилене. — Ой, что я сижу тут с вами, ведь мне еще ужин готовить, — спохватилась она и, чтобы оставить их одних, тут же вышла.

Разговор не клеился. Неважно, видно, чувствовала себя Анежка в этом тесном углу. Подумав, Алесь предложил ей пойти погулять.

Они пошли стежкой через луг, к лесу. Озеро и людской гомон остались позади. Краешек покрасневшего вечернего солнца еле виднелся за эглайненской башней. Вокруг стояла тишина, и Алесю казалось, что он ничего не слышит, кроме стука собственного сердца. «Наконец, — решил он, — надо мне поговорить с ней как следует». Но он чувствовал, что боится Анежки, боится ее настроения — она очень тонко чувствует все оттенки и переходы разговора; малейшая оплошность настораживает ее и делает замкнутой и упрямой. «Ну вот, как только поравняемся вон с той ольхой, и начну», — решал он, но выяснялось, что ольха была не первой и не последней... Анежка же, очутившись наедине с ним, стеснялась и тоже молчала.

— Может, присядем? — предложил Алесь, не найдя ничего лучшего для возобновления разговора.

Она покорно опустилась на небольшой курганчик, поросший вереском, Алесь присел рядом. И когда садился, будто бы нечаянно коснулся ее плеча. Она вздрогнула, но продолжала молчать. Это придало ему смелости. Он положил свою ладонь на ее руку, и ее рука чуть отодвинулась в сторону, словно птица, собравшаяся вспорхнуть, но все-таки осталась на месте.

— Анежка, — почему-то шепотом начал он, — я рад, что вы пришли. Я боялся, что вы на меня обиделись.

— И не раскаялись? — грустно спросила она.

— В чем, Анежка?

— В том, что обидели...

— Очень уж я тогда разозлился на вашу нерешительность...

— А вы думаете, легко отходить от того, к чему привык с детства? Думаете, это просто — взять и покинуть родителей? — На глазах ее, казалось, вот-вот выступят слезы.

— Простите меня, простите!..

Алесь не помнит, как случилось, что он приник к девушке, стиснул в объятиях и начал целовать ее губы, щеки, глаза.

— Анежка, Анежка! Если бы ты знала, как я тебя люблю! — горячо заговорил он, нежно прижимая ее к себе. — Анежка! Ведь я полюбил тебя с первого взгляда... Я нигде не встречал такой.

Она слушала и робко гладила его льняные волосы. Разве можно такого не полюбить?..

— Анежка, прошу тебя, не иди ни на какие уговоры, не возвращайся домой — я тебя просто не пущу! — держал он ее, чувствуя, как бьется ее сердце.

Так сидели они, тесно прижавшись друг к другу. Тихо, не шевеля ни одной веткой, стояла над ними старая ель с едва освещенной вершиной. Бледные цветы вереска, как последние звездочки на рассвете, еле мерцали в траве. В лесу сгущался сумрак. Только поляна все еще была озарена темным светом заката, и Алесь благодарно подумал, что сама мать-природа заботливо скрашивает и оберегает место их первого свидания.

— Анежка, правда, мы всегда будем вместе? Всегда, всегда?

— Правда, Алесь... Я рада... только родители беспокоят меня.

— Не бойся, Анежка!.. Что плохого мы делаем? Они поймут, согласятся с нами.

— Ты не знаешь моего отца. Он упрямый. Может быть, он и отошел бы, но этот Пранас Паречкус...

— А чего он мутит там?

— Мутит, а почему, я не знаю, — шептала Анежка, тревожно оглядываясь; будто и впрямь Пранас ходил где-то поблизости и мог их подслушать. — Мне кажется, что он какой-то чужой, недовольный всем... Я однажды слышала, что он говорил.

— А что?

— Все кругом ему не нравится.

— И колхоз?

— И колхоз и станция... Но больше всего он тебя не любит.

— Кто он? Откуда взялся? — спрашивал Алесь, и в душе его росло подозрение: а что, если все это его работа — и нелады в семье Пашкевичусов и листовки. — Он одинок?

— Говорит, что одинок. Никто к нему не приходит. Только сам он довольно часто пропадает из хаты.

— Куда же он ходит?

— Говорит, в костел... Он богомольный.

— Ладно. Ну его, этого Паречкуса! Если мы захотим, никто нас больше не разлучит, верно? — целовал он девушку.

В бараке, где жил Езуп Юрканс, шла гулянка. Езуп вернулся от Шаплыки под хмельком и не с пустыми руками — принес в мешке бутылок десять самогона. Это была сделка с Шаплыкой: тот будет поставлять, а Езуп сбывать его продукцию. «Чего мне упускать такую выгоду? — оправдывал сам себя Езуп. — С одного трудодня много не попляшешь... Чем воровать взрывчатку для Клышевского, лучше торговать самогоном, за это по головке тоже не погладят, зато не так страшно».

В бараке Юрканс отгородился от людей — отделил свою кровать в углу толстой дерюжкой. Правда, света стало маловато, но он ведь не собирался вышивать рушники или читать романы... Вернувшись от Шаплыки, он засунул мешок с бутылками под кровать и вышел на улицу. Уже стемнело. Поодаль от барака, под сосною, сидел гармонист и, склонив голову над мехами, с увлечением играл. На площадке кружились пары.

Йонас бродил один. Зосите уехала домой, а ему рано утром нужно было быть на плотине. Он грустил в одиночестве. Навстречу ему попался подгулявший Езуп. Щеки его, толстые и мясистые, полыхали, глазки маслено поблескивали, Йонас, поравнявшись с Езупом, сразу почувствовал запах сивухи.

— Где взял?

— Где взял, там больше нету, — равнодушно ответил Езуп и, засунув руки в карманы, попытался пройти мимо.

— Постой! — остановил его Йонас, которому тоже захотелось выпить. — Может, найдется и для меня малость?

— Может, бутылочка найдется, — подумав, сказал Езуп. — «Самодеятельность»... Но, брат, такая, что и белую головку перешибет!

Езуп привел его за ширму, посадил в уголок на единственную табуретку и, покряхтывая, полез под кровать. «Закатилась куда-то, проклятая!» — и вытащил закопченную бутылку, заткнутую пробкой из пакли.

— Давай гроши... Вот она, голубушка! — покрутил он бутылкой перед Йонасом. — С рук в руки! — Езуп спрятал деньги в карман.

Йонас выпил целый стакан и вернул бутылку Юркансу.

— Спрячь.

У Йонаса сразу закружилась голова — самогон и вправду был крепок. Ему показалось, что тело его стало легче и вокруг посветлело. Захотелось повеселиться. Он подхватил первую девчину, которая подвернулась, и прошел с нею несколько кругов в танце, «А может, еще выпить немного?» — подумал он, кончив танцевать, и опять направился в барак. По дороге ему встретился Кузьма Шавойка.

— Пойдем со мной, — радушно пригласил Йонас. — Жалеть не будешь...

За ширмой у Езупа они опорожнили бутылку до дна. Кузьме этого показалось мало, и после переговоров с Езупом на столе появилась другая. Вскоре подошел мельник, лупоглазый Шаплыка. Словно не подозревая, чья это самогонка, он восторженно разводил руками.

— Ну и спирт! Хотел бы я знать, какой это мастер такой вырабатывает, — подмигнул он Езупу.

— Что же дальше будем делать? — обратился к повеселевшей компании Йонас. — Пойдем погуляем? А может, запоем?

— Чего выть-то без толку? — усмехнулся Езуп. — Хотите в картишки побаловаться?.. Так, понемногу, не больше полтинника ход. Карты у меня найдутся. Только, как хозяину, мне процент с банка... Риск все-таки...

Юрканс пристроил в углу небольшую свечку. Кровать оттащили от стены и сели на нее с двух сторон. Вскоре кучка денег появилась на одеяле. Играли молча, хотя в бараке никого не было, все опасались. Только когда банкомет шел по последнему кругу, страсти накалялись и возникало тихое шипение:

— Двадцать...

— Перебор...

— Ваших нет!

— Четыре сбоку...

Кузьма Шавойка вскоре проиграл тридцатку, отчего немало огорчился.

— Подождите, — остановил он игру. — Достань еще малость для вдохновения, Езуп! — И, не передохнув, выпил стакан самогона.

Но карта ему не шла и выигрыш не давался. Когда Шавойка спохватился, карман его был пуст. Перед очередной сдачей он вдруг насупился:

— Кто у меня стащил четвертную?

— Ты что, ошалел? Видишь, я далеко от тебя сижу, — забегал глазками Езуп Юрканс, на котором остановил свой тяжелый взгляд Кузьма.

— Значит, ты! — полез Шавойка на Йонаса с кулаками.

Йонас бросил карты и подался к стене. Но Кузьма продолжал наступать.

— Вор! — заорал он.

Йонас, не стерпев обиды, размахнулся и ударил Кузьму кулаком в подбородок. Кузьма пошатнулся и свалился на кровать, а Йонас пошел к выходу.

— Ах, ты еще драться, жмудь! — вскочил Шавойка и, выхватив нож, ударил Йонаса в спину.

У Йонаса перед глазами пошли красные круги. Одна мысль сидела в голове: «Спасаться!..» Выбежав из барака, он кинулся на пергалевскую дорогу, а Кузьма бежал за ним с криком:

— Отдай деньги, убью-у!..

Гармошка у барака смолкла, танцующие переполошились. Несколько человек побежали вдогонку за Йонасом.

В это время и вышли из леса Алесь и Анежка. Увидев бежавшего Йонаса, Алесь кинулся ему наперерез и, догнав, схватил за плечо.

— Что с тобой? — спросил Алесь.

Йонас молчал, тяжело дыша.

Алесь преградил дорогу бежавшему Шавойке.

— А ты что, Кузьма?

Шавойка сразу почувствовал, что дело может обернуться плохо, и решил разыгрывать обиженного:

— Он вор... Он избил меня!

Подбежали хлопцы, и Алесь передал им пьяного, зверовато косившегося Кузьму Шавойку. Йонас стоял окровавленный, с поникшей головой. Побледневшая Анежка сорвала с плеч платок и, разорвав его пополам, стала перевязывать ему плечо.

Алесь был обескуражен. Такой сегодня многозначительный день в его жизни, и вот на тебе, началось... Он стоял молча, с тяжелым укором смотрел на Йонаса.

— Что случилось? Ты пьян?

— Все это... Видно, и я виноват, — сознался Йонас.

— Этого не прощают, — сердито сказал Алесь и, отвернувшись, пошел проводить Анежку.

Кузьму Шавойку, который все еще бубнил что-то под нос и размахивал кулаками, парни отвели в село. Йонас, постояв и подумав, вернулся в барак, лег на кровать и повернулся лицом к стенке. У него ныло сердце: «Как можно было напиться, опозорить себя? Что скажут теперь Зосите, отец, все товарищи?» Он пробовал все свалить на Кузьму Шавойку, но получалось неладно. «Такой же дурень пьяный, как и я... Да я же сам и предложил ему выпить...» Только когда подошел к нему Езуп, он не удержался:

— Это ты, гадина, во всем виноват!

Вечером приехал участковый врач и, перевязав рану, успокоил Йонаса — все скоро заживет. Прислал врача Алесь.

XV

Заговорило, загудело Долгое. Несколько месяцев здесь накапливались силы, и теперь все пришло в движение. Слитный, единый ритм чувствовался и в размеренном татаканье движка электростанции, и в перестуке топоров на подсобных работах, и в скрипе телег, подвозивших со всех сторон лес, кирпич, песок. Теперь, после взрыва, на котловане работала бригада молодежи из всех трех колхозов. Старались все — и хлопцы, и девчата, но лопатами сделаешь не так уж много. Медлительность беспокоила Алеся. Посоветовавшись с председателями колхозов, он принял решение произвести в котловане взрыв на выброс. Не затягивая дела, он однажды утром пришел в котлован с подрывниками и приказал Петеру вывести людей наверх.

— Сейчас сделаем столько, сколько вы и в пять недель не накопаете, — улыбнулся Алесь. — Будем рвать!..

Были вырыты шпуры, заложен аммонал. Снова сильный взрыв тряхнул и покачал землю, туча песка и глины выметнулась в воздух и осела. И когда все подбежали к краям котлована, в середине чернела глубокая воронка, а вырезанные уступами стены обвалились. Петер схватился за голову.

— Что вы наделали, товарищ начальник! Лучше бы мы потихоньку копали сами, а теперь все пропало...

— Ничего, Петер, — успокоил его Алесь, — взрывчатка работает грубо, зато быстро...

Но и Алесь кое в чем просчитался. На песок, приготовленный для бетонирования и лежавший по краю котлована, попала глина, и теперь он был непригоден. Еще хуже было то, что на дне воронки стала проступать вода. Этого он никак не ожидал!.. Приказав Петеру аккуратно снять слой глины с песочных буртов, чтобы спасти то, что можно, сам он вскочил на буланого и помчался в правление к телефону — просить в районе насосы для откачки воды. Вернулся оттуда несколько успокоенный и приказал немедленно собрать всех людей.

— Тащи, Петер, всех, кого ни встретишь — из барака, из столовой, хоть на дороге хватай... Надо подготовить все для установки насосов!

Почувствовав, что происходит нечто не совсем ладное, в котлован пришли все, даже Восилене с Анежкой. Девушка, увидев Алеся, сразу поняла, что на душе у него скребут кошки, и тут впервые осознала она, какая ответственность лежит на его плечах. «А я ему еще столько доставила неприятностей», — пожалела она. И Анежка работала не жалея сил, пытаясь этим помочь ему в трудную минуту.

Около полудня зарокотал мотор, и вскоре появился мощный «Андижанец». Алесь, работавший в котловане, вытер платком лоб и улыбнулся:

— Выручили!.. Теперь наведем порядок!

И тут же укорил себя: «Зеленый, видно, я еще строитель, если не подумал об этом в Минске и не догадался попросить насосы...»

Насос запустили. Струя желтой воды, отсвечивая на солнце, словно сырая нефть, с шумом падала в русло ниже места работы, а люди, как муравьи, снова заворошились на дне котлована, очищая его от рыхлой земли. Наступил вечер, прошла ночь, загорелся новый день, и только тогда все было закончено: воду откачали, приток ее был приостановлен. Анежка все посматривала на Алеся — ей казалось, что он сильно, как после болезни, осунулся за это время, но одновременно и возмужал. Трудно приходилось молодежи, однако здесь не умолкали шутки и остроты. Только тихий бульдозерист Теофилис Мажейкис, приехавший из Лукштов, помалкивал, за что девчата прозвали его «ксендзом».

Он действовал лопатой ритмично, словно небольшой экскаватор, и ему все казалось, что кран, поднявший на краю котлована свою стрелу, подгонял его: «Ну, не копайся там, не волынь! Видишь, мне тоже пора браться за дело...»

Котлован все заметнее приобретал определенные очертания. Озерцо, из которого вода прежде поступала на мельницу, все более обсыхало. Отгороженное перемычкой от Долгого, оно уже не имело притока воды, и дно оголилось далеко от берегов. Пахло илом, прелыми водорослями и рыбой. Кружились чайки, оглашая грустным криком окрестности, словно прощались с родным домом.

Молодежь шумно обсуждала происшествие, героями которого были Йонас и Кузьма Шавойка. Зосите почти всю ночь не смыкала глаз — просидела возле Йонаса. Но утром на работу пришла. Йонас просил ее: «Не показывай виду». Но больше всех волновался Микола Хатенчик, секретарь объединенной комсомольской группы строительства. Едва объединились — и на тебе, поножовщина! Хатенчик видел, что этот случай не прошел бесследно, — люди держались настороженно. Находились, впрочем, и такие, что пытались все превратить в шутку.

Павлюк Ярошка, появившись в котловане, позубоскалил:

— Ну и острые у нас пошли хлопцы! Без ножа — ни шагу...

Парни посмеялись, а Микола Хатенчик обиделся:

— Над чем шутишь? Тут не смеяться, а плакать надо!..

— Правда, Микола, мне тоже словно душу поранили, — поддержала его Марта, поглядывая на Петера.

— Что теперь люди скажут? — беспокоились некоторые.

Зосите старалась не отставать от других в работе, но думы об Йонасе не давали ей покоя. «Наверное, больно ему сейчас», — думала она.

Сам Йонас чувствовал себя скверно. Ни на минуту не уснул он в эту ночь. «Не буду, никогда в рот не буду брать капли водки», — клялся он, с ненавистью посматривая на ширму, из-за которой раздавался сочный храп Езупа Юрканса... Нет, это не шутка — так обесславить себя! Народ доверил ему такое важное дело, как поездка в Вильнюс, а он взял да и влез по уши в такую грязную историю, что и голову поднять стыдно. И каким сухим и официальным сразу стал Алесь, словно его подменили. «А что, Алесь должен радоваться, если ему подложили такую свинью?» — мучился он. Вот и Анежка, которая пришла утром проведать его с Восилене, тоже смотрела отчужденно и неприветливо. «Только одна Зосите, — утешал себя Йонас, — только она хотя, может быть, и осуждает, но не показывает мне этого. Нету такой другой, как Зосите!» Он вспомнил, как держала она его за руку и, забываясь, повторяла снова и снова: «Больно тебе?» И прежде чем уйти на работу, напоила его чаем, попросила успокоиться и заснуть. Но заснуть он все-таки не мог, тем более что к нему начал приставать Езуп Юрканс.

— Не говори никому, Йонас, что ты у меня пил... Тебе все равно один ответ, мне плохо будет. Не говори, Йонас, у меня дети! — почти молил Езуп.

Йонас вырывал свои руки из цепких пальцев Езупа.

— Отстань!..

«Хорошо бы пойти на работу, — думал Йонас. — Может, люди и забыли бы все скорее». Но рана продолжала тревожить его. Наконец в бараке стало тихо, ушел и Езуп Юрканс. Йонас уже задремал, когда кто-то окликнул его. Он открыл глаза — перед ним с помятым лицом и опухшими покрасневшими глазами стоял Кузьма Шавойка.

— Прости меня, Йонас, — попросил Кузьма глуховатым голосом. — Виноват я перед тобой.

Йонасу, который еще вчера ненавидел Кузьму, стало жалко его.

— Ну и натворили мы с тобой... — с болью сказал он.

— Ты говоришь так, — брал на себя вину Кузьма, — словно мне впервой пить. Я и без тебя пил... Но зачем было хвататься за нож?

— Рана, положим, пустяковая...

— Я, брат, и тебя поранил и себя, — вздохнул Кузьма.

— Ну и гад же этот Езуп! — как бы про себя сказал Йонас.

А Езуп, ехавший за камнем, хитровато усмехался. Он время от времени трогал свой карман и с удовольствием ощущал, как шуршат деньги, вырученные им вчера. «А что скажет Казюк Клышевский, когда узнает? Лучшего не смог и придумать, чтобы поссорить соседей... Вот тебе и взрывчатка! Правда, немного боязно, как бы не повернули все это против меня. Впрочем, что они сделают? Я человек темный, могу ошибиться...» Успокоив себя и представив, как будет доволен Клышевский, Езуп даже запел себе под нос:

Пусто в голове —

Значит, пуст мешок,

Полетел с коня —

Значит, не ездок!..

«А что сказать Клышевскому, когда тот спросит о взрывчатке? А, как-нибудь!» — махнул Юрканс кнутом и снова забубнил песню.

Алесь ехал на стройку. Его удивило поведение Езупа Юрканса. Вчерашняя стычка Кузьмы с Йонасом так взволновала Алеся, что сегодняшняя веселость Езупа казалась ему непонятной. Весь вечер проговорили об этом происшествии они с Якубом Гаманьком и Миколой Хатенчиком. Захар Рудак посоветовал разобраться в этом деле как следует.

— Надо присмотреться, не поработал ли здесь враг, — предостерег он.

— Сегодня же соберем партгруппу, — решил Гаманек. — И комсомольцам следует обсудить все это.

Алесь тоже не мог относиться к этому безразлично. «Надо поговорить по душам с Йонасом и с другими, — решил он. — Поеду-ка я к тетке Восилене. Она всегда все знает!»

Восилене и Анежку он застал на кухне. Они были так заняты своими делами, что не заметили, как вошел Алесь. Только когда он поздоровался, Восилене обернулась и замахала руками:

— Не входи... не входи! Без халата нельзя! — И сама выбежала навстречу ему.

Анежка стояла у стола и крошила капусту. Увидев Алеся, она смутилась так, что выронила нож. «Хорошо, что он не заметил этого», — обрадовалась она. А когда Восилене позвала ее, девушка уже взяла себя в руки.

— Йонас — хлопец честный! — говорила Восилене. — Ты и не думай обвинять Йонаса. Кто с ножом кинулся? Кузьма! Вот с него и надо спрашивать… А больше всего с Езупа Юрканса. От него все лихо... Если бы ты знал, как однажды нализался он тут с мельником и приставал ко мне. Едва вырвалась! Чего он крутится здесь?

— Его Каспар Круминь прислал.

— На тебе, боже, что нам не гоже! — расходилась Восилене. — Каспар рад от него избавиться, так тебе подкинул.

Алесь соглашался с этим.

— Ай-яй! У меня молоко бежит! — закричала Восилене и убежала на кухню.

Алесь остался наедине с Анежкой.

— Ну как тут живется? — спросил он.

— Привыкаю, — усмехнулась Анежка.

— Мне бы хотелось с тобой сегодня еще встретиться, — шепнул он, чтобы не услышала Восилене.

Девушка ничего не ответила, только опустила глаза.

Алесь принял это за согласие. Он уже хотел предложить встретиться там же, где и вчера, но вспомнил, что вряд ли найдется время.

— Ох, я и позабыл, ведь сегодня собрание! — Он взял ее за руку. — Может, завтра, Анежка?

— Ты чего там застряла? — окликнула Анежку Восилене, и девушка, ничего не успев ответить, только кивнула головой. Этого было вполне достаточно, и Алесь, попрощавшись, пошел в барак, к Йонасу.

Йонас был один. Только что от него ушел Кузьма Шавойка, который клялся, что возьмет всю вину на себя. Это так подействовало на Йонаса, что он тоже счел себя виноватым.

— Прости, Алесь! — сказал он, увидев в дверях товарища. — Я все натворил, я и ответ буду держать…

Алесь присел возле кровати.

— Что ж, отвечать придется, и крепко, — подтвердил Алесь. — В самом начале строительства ты подорвал авторитет всей комсомольской организации, совершил проступок, за который тебя поблагодарит всякая нечисть...

— Верно, хотя я и не хотел этого.

— Хотел, не хотел... Может потому, что не хотел, я буду голосовать за строгий выговор, а иначе я не задумался бы внести предложение об исключении.

— Меня, Алесь?!

— Конечно, не Пранаса Паречкуса... Ты лучше расскажи подробнее, как это случилось?

Уже солнце перевалило за полдень, когда окончился их разговор. «Хорош самодеятельный певец!» — подумал Алесь о Езупе Юркансе. С Йонасом он попрощался по-дружески, но утешать его не стал.

Как только зажглись огни в сельском Доме культуры, комсомольцы и молодежь начали сходиться на собрание. Всем была хорошо известна повестка дня, и прения, как водится, уже разгорались задолго до открытия. Одни винили Кузьму Шавойку, другие — Йонаса, никто — Езупа Юрканса.

В первом ряду нервничал Йонас Нерута. Ему было нелегко, и хотя с виду в нем ничего не переменилось, сердце жгло болью. «Лучше бы провалиться сквозь землю, чем сидеть таким дураком перед людьми!» — злился он. Кузьма Шавойка поступил осмотрительнее, — его за мелкие проступки прорабатывали не впервой, он имел опыт, — и устроился в самом углу. Правда, на душе у него тоже скребли кошки, и больше всего он боялся, что уже ни у одного человека не найдет сочувствия. Не раз ему прощали рюмочки, теперь — черта с два! «И что это у меня за характер? — дивился он. — Как только выпью — так и в драку... Меня, наверное, на войну надо посылать, мирное время не по мне...» Кузьма Шавойка, настроенный таким образом, весьма удивился, когда рядом с ним на стул опустился Янка Никифорович. «Прорабатывать пришел», — поежился Кузьма.

— Как же это вышло, Кузьма? — и впрямь приступил к делу Янка Никифорович.

— А я и сам не знаю, — ответил Шавойка.

— Не смог себя сдержать?..

— Не смог.

— А почему?

— Ничего не помнил от злости...

— Ну, а если бы ты трезвый был, случилось бы это?

— Нет.

— Значит, ты не виноват, — ехидно усмехнулся Никифорович. — Водка виновата... Ты только тара для нее, да?

Кузьма посмотрел на Никифоровича. Тот заметил, что у парня тяжело на душе и он так переживает, что того гляди расплачется.

— Брошу пить, — сказал Кузьма.

— Это всерьез?

— Вот увидите... Только бы поверили мне!

— Веру надо заслужить, — печально вздохнул Никифорович. — А то у тебя получается, как у того бедного мужика, который никак не мог поесть хлеба с березовым соком: весной сок есть — хлеба нет, осенью хлеб есть — сока нет...

Председателем собрания выбрали Петера, а секретарем — Веру Сорокину. Первым выступил Микола Хатенчик. Говорил он неплохо, с душой, и даже сам удивлялся, откуда все это у него берется — он был скромным секретарем.

— В наше время с такими случаями надо кончать, — заявил он, осуждающе поглядывая на Йонаса и Кузьму Шавойку. — Случилось это у нас впервые, и надо сделать так, чтобы не повторилось. Мы знаем, что это — хулиганство. Но это хулиганство кладет тень на нашу дружбу, воскрешает давно отжившие нравы. Много лет тому назад наши деды, выбравшись из корчмы, хватались за колья — так их сама жизнь натравливала друг на друга! А тут, когда мы одной семьей собрались строить электростанцию, опять начинаются сцены у корчмы... И кто это делает? Комсомольцы... Повторяю, это хулиганство, а вот наши враги будут кричать: «Посмотрите, какая у них дружба — ножи друг другу в спины втыкают!» Положим, всякого мы от них наслушались и не боимся, но ведь стыдно!..

Нет, мы никому не позволим бросать тень на нашу дружбу! Мы все знаем Йонаса Неруту как хорошего бригадира в колхозе и доброго работника на строительстве. Комсомольцы гордились им, а теперь похоже, что зря...

— Потому что дурень, — послышался голос Восилене.

— Нет, ты его не выгораживай, — подал голос Мешкялис, тоже присутствующий на собрании. — Натворил — пусть отвечает... Голову на плечах носят не для того, чтобы на нее шапку надевать!

— Голова не живот, кашей не набьешь, — поддержала Мешкялиса Марта.

— Ну, вы уж чересчур! Ближе к делу! — попросил Петер.

— Можно и к делу, — не растерялась девушка. — Почему так случилось? Потому, что Йонас думал о себе, но позабыл о коллективе. Напился, втянул в пьянку товарища, затеял игру в карты. Все ясно!

— Про Кузьму Шавойку, как про комсомольца, мне хочется говорить в последний раз, — снова взял слово Микола Хатенчик. — Мы слишком долго цацкались с ним. И сами виноваты: сколько раз упрекали и ни разу не наказали за пьянку. Больше того, находились и такие, которым все это, видимо, нравилось; они только хохотали над его хмельными художествами. Доброе слово до Кузьмы не доходит, как пшеница на камне — не всходит...

В зале шептались. Антон Самусевич, сидевший в задних рядах, где поменьше света, ерзал на кресле — чего доброго дойдет очередь и до него, если так берутся за выпивку. «Самодеятельность» Шаплыки была ему хорошо знакома! Радовалась Аделя Гумовская, которую отец специально послал на это молодежное собрание. «Вот и сбывается то, о чем говорил Казюк Клышевский, — непрочна их дружба».

Никифорович смотрел на Кузьму и видел, что тот меняется в лице, то белеет, то краснеет. Старик был целиком согласен с тем, что говорит докладчик, но не мог окончательно примириться с мыслью, что Кузьму уже ничто не исправит. Немало он видел на своем веку людей похуже Кузьмы Шавойки, которые после доброй встряски становились на ноги.

Кончая доклад, Микола Хатенчик внес предложение:

— Поднять нож на товарища — значит стать на путь бандитизма. Я думаю, что для Кузьмы Шавойки есть одна кара — исключить из комсомола...

Микола сел. По залу пробежал легкий говорок, как пробегает от первого ветра рябь по недвижному до того озеру. Петер предложил выступать в прениях.

Первой взяла слово Вера Сорокина:

— Я согласна с предложением Миколы, но я не давала бы такой оценки. Зачем же так? Конечно, все это плохо, но никакого бандитизма здесь и в помине нету, просто поссорились хлопцы. Почему? Да лишнее выпили...

— А по-твоему, это хорошо? — крикнул Павлюк Ярошка.

— Я не говорю, что хорошо... Прошу не перебивать! — разволновалась она. — Только какой же тут бандитизм?

Анежка впервые была на комсомольском собрании, и хотя вопрос, который разбирался сегодня, казался весьма непонятным и некрасивым, она чувствовала, что попала в семью молодежи, которая не потерпит ничего дурного. «А что сказал бы об этом пан клебонас? — подумала она. — Наверное, натравил бы литовцев на белорусов». Анежка внимательно слушала Веру Сорокину и завидовала ей. «Ишь как умеет говорить! Вышла на трибуну и рассуждает уверенно, словно дома. Вот бы мне научиться так себя держать... Нет, нет, я этого, наверное, никогда не сумею!» Только когда Вера стала доказывать, что поступок Шавойки не такой уж плохой, она не могла с ней согласиться. И совсем замерла Анежка, когда слово взял Алесь. Ей казалось, что здесь вряд ли кто сможет говорить так, как он, хотя речь его была самой обыкновенной.

— Все вы знаете, что Йонас мой старый товарищ, — с горечью сказал Алесь. — Я не хочу и сегодня отказываться от этого. Но то, что сделал Йонас Нерута, заслуживает сурового наказания. Пусть даже он и пострадавший, пусть даже у него и ноет рана. Необходимо, чтобы он поболел еще и душой. Мне кажется, что товарища Неруту следует исключить...

Ионас и Зосите переглянулись между собой и с удивлением поглядели на Алеся. В груди Анежки захолонуло...

— Но исключить условно, на три или шесть месяцев, — продолжал Алесь. — А что до Кузьмы Шавойки, так тут и говорить нечего, я согласен с Хатенчиком. Мы будем даже сильнее, если таких не будет с нами!

Во всех углах началось перешептывание, видимо, люди по-разному думали, как отнестись к виновным. И вдруг этот шепот стих — слово взял Якуб Гаманек. Все знали, что он самый старый коммунист в округе и что мысли у него всегда интересные. А Якуб Панасович, проведя рукой по своим густым седым волосам, сказал:

— Обидно мне, старому, что вы, молодые люди, поступаете так... Мне казалось, когда смотрел я на вас во время работы, что все вы такие честные и хорошие... А выходит, не совсем хорошо видели глаза мои. Завелся поганый червяк, понимаете, кое в ком из вас, Решайте сами, — добродушно кивнул он головой, — что делать с этими хлопцами, а только помните при этом, что вам еще долго вместе жить и работать... Вот и подумайте — как по правде поступить и дружбу сохранить?

Якуб Панасович сел. Сразу же встал Лайзан и продолжил его мысль:

— Слыхал я, корни такие есть, что камень буравят и плиты крошат... Сверху ничего не видно, стоит здание, а он там внутри пробивается, сверлит! Так вот, как бы в этом деле про главный корень мы не забыли — про Езупа Юрканса. «Умные бьются — дураки смеются!» — говорят в народе. Наверное, Езуп себе похихикивает. Он не дурак... Для чего он спаивает молодежь? Зачем он явился на строительство — работать или на картах да самогоне денежки загребать? Как мне кажется, вернее — последнее. Видите, не пришел он сюда, чувствовал, что и за него могут взяться... Вина тут моя и Каспара Круминя, что допустили мы его на строительство. Можете не сомневаться, мы сами разберемся с ним! А мой вам совет — с этой бедой решайте так, чтобы новой не наделать...

— Можно мне? — глухо прогудел из угла Кузьма Шавойка и, получив разрешение, вышел к столу.

В зале начался гул и выкрики, видимо, крепко и не раз насолил Кузьма людям. И когда он начал говорить, голос его задрожал:

— Я поступил плохо, и, как бы вы меня ни покарали, ладно... Но только Йонас тут ни при чем!

Этого от Кузьмы никто не ожидал. Йонас задвигался на лавке, хотел встать, но только махнул рукой.

— Я просил бы еще всех вас не отдавать меня под суд, — продолжал он. — Дядька Никифорович, вы правильно сказали обо мне... Я исправлюсь...

За Кузьмой Шавойкой поднялся Йонас.

— Мне стыдно смотреть вам в глаза, — сказал он, хотел продолжить, но ничего больше не прибавил и опустился на свое место.

— Товарищи! — не удержался Юозас Мешкялис. — Вы же видите, Нерута такой человек, что о себе и слова сказать не может. Я тут было прикрикнул на него, да вижу, что зря... К нему надо с душой отнестись...

— А с Кузьмой кончать надо! Этот не исправится! — крикнули из зала.

Этого уже не мог вытерпеть Никифорович:

— А я говорю, что в работе исправится!

— Да уж не вы ли это сделаете? — крикнул тот же голос.

— Что ж, и я могу, — решительно заявил Никифорович. — Оно и так бывает: один дерево гнет, другой выпрямляет...

В конце концов комсомольское собрание вынесло постановление: Кузьму Шавойку за хулиганский поступок исключить из комсомола, а Йонасу Неруте объявить строгий выговор с предупреждением.

Было уже за полночь, когда стали расходиться. Понурый Йонас с Зосите шли в бараки, следом за ними — Восилене и Анежка. Впечатления от того, что произошло на собрании, были так живы, что никому не хотелось начинать разговора. На половине дороги компанию нагнал Алесь. Стежка у озера отсырела, мокрая трава цеплялась за полы. Все чаще пели петухи — приближался рассвет.

— Ну что, жарко, как после бани? — первой не выдержала Восилене и подтолкнула в бок Йонаса.

— Выходит, пожарче, — виновато усмехнулся Йонас.

А Зосите вступилась:

— Подожди, найдется и для тебя припарка, тетка Восилене!

— А она у меня около плиты каждый день! — вывернулась женщина. — Я привычная...

Около барака Алесь попрощался со всеми и попросил Йонаса немного задержаться. Когда остались одни, сказал:

— Пока заживет рана, поезжай домой. Работать все равно не можешь, так? А кроме того — быстрей забудется.

— Не скажут, что убежал со строительства? — усомнился Йонас.

— Кто ж это скажет? Я отпущу... И еще я тебя попрошу об одном деле... Устроишь?

— Что?

— Порой мне кажется, что какой-то дьявол сидит в этом Пранасе Паречкусе, дядьке Анежки. Тебе там близко — может быть, ты бы пригляделся к нему?

— Паречкус и меня удивляет, Алесь. Откуда этакий черт взялся?.. Хорошо, не такой уж я следопыт, но присмотрюсь... Мне и самому хочется узнать правду, может, этим я хоть немного заглажу и свою вину перед вами...

— Значит, утром домой.

— Надо так надо.

— И не обижайся на меня... Я по-честному!

— Понимаю, — вздохнул Йонас. — Тут все правильно...

— Ну, будь здоров!..

Йонас пожал руку Алесю и ушел. Алесь подумал: «Пожалуй, немного перехватил я в своем выступлении. Ошибся хлопец, но хорош: честен, прям, смел. Такой не подведет...»

В рассветном сумраке перед Алесем замаячила фигура. Скоро он узнал в ней Езупа Юрканса.

— Вот хорошо, что я вас увидел, товарищ начальник! — залебезил Езуп Юрканс. — Так рад...

— А что?

— Не могу уснуть, такой камень на сердце...

— Снимайте и спите!

— Вы все шутите, вам что — дела идут! А я хожу и переживаю... Всю ночь тут вас ожидал!

— Слушайте, Езуп, — разозлился Алесь, — не стройте из себя дурня! За самогонку и карты отвечать все равно придется...

— Боже мой! — ужаснулся Юрканс. — И это говорите вы мне, человеку, и без того обиженному судьбой... А какие у вас доказательства?

— Тут и доказывать нечего, всем видно... Словом, до утра продолжайте себе переживать, а утром чтоб духу вашего здесь не было!

— Пожалейте! — взмолился Юрканс. — У меня же дети...

— Отец образумится — детям лучше.

— Ну, это вы меня учить бросьте, — изменил тон Езуп. — Посмотрим, что скажет Каспар Круминь, он надо мной хозяин. Какое вы имеете право распоряжаться людьми из дружественной республики? Выгонять — это политически неправильно...

— Уйди прочь! — вышел из себя Алесь. — Тоже друг нашелся...

Над лесом занимался рассвет. Сумрак отходил, отползал с поля в рощи и заросли, осенний туман стоял над скошенными лугами. Словно нарисованные серой краской, проступали очертания долговских хат, там хриплыми голосами кричали молодые петухи. И, кроме этого петушиного крика да редкого лая собак, не слышно было ничего. «Вот где сладко спят!» — с завистью думал Алесь.

Тем более удивило его, когда на лавке возле клуба увидел он Кузьму Шавойку и Никифоровича. Кузьма впервые в жизни по-настоящему почувствовал, что значит осуждение своих людей, ему даже показалось, что они теперь при встрече будут отворачиваться или опускать глаза, чтобы только не смотреть на него. Из клуба он вышел последним и сел. Сердце горело жалостью к самому себе: «Куда идти? Домой? А что сказать матери? Растила, последние копейки тратила... И что дальше делать? Сбежать куда-нибудь подальше? Так кому такой нужен!» Мысль о том, чтобы потихоньку собраться и утром махнуть на станцию, все больше занимала его, хотя он и не представлял себе, куда поедет и что будет делать... Так на скамейке и застал его Никифорович, медленно шедший домой. Старик подошел, попыхтел трубочкой, спросил:

— Чего спать не идешь?

— Не знаю, — поежился Кузьма. — Голова заболела, что ли...

— Рукам воли не давай, так и голова болеть не будет!

— Давай или не давай, а дорожка передо мной отрублена...

— Сам ее укоротил, сам и надтачивай...

— И рад бы, да кто слову поверит...

Никифорович усмехнулся в седые усы, посипел трубкой и сказал:

— Так скажи, чтобы поверили... Люди, брат Кузьма, умеют и покричать, умеют и покарать, да они же и пожалеть умеют. Мы, например, ленинградцы, человека понять умеем. У нас весь город, каждый человек лиха хватил и жизни повидал, а она, брат, учит.

— Так помогите, дед Янка, — взмолился Кузьма, хватаясь за эту, казавшуюся ему последней, надежду. — Я никогда, никогда...

— Ладно, чего слова даром расходовать... Поговорю с Миколой, с Алесем, с Якубом Панасовичем. Злы, брат, они на тебя, ну, может, уломаю... Ко мне в подручные пойдешь?

— Да хоть сейчас!..

— Сейчас спать иди, — посоветовал ему Никифорович...

XVI

Антон Самусевич стоял около телеги с навозом во дворе животноводческой фермы и разговаривал с Агатой. После того как его сняли с должности председателя колхоза, он немало пережил. Сначала он раскапризничался, разозлился, ходил и грозил: «Свил я тут свою веревочку, теперь в город подаюсь... Работы там хватает, а на зарплате жить еще и легче!» Но после, когда немного поостыл, про город поминать перестал. Чего ехать куда-то, тут же семья, хата... Обидели, конечно, недооценили, ну, и сам тоже греха на душу взял, чего там! Да и не те годы, чтобы болтаться по белу свету... И на черта он так налегал на эту горелку? Ее, дьявола, столько наделали, что все равно одному не выпить... Иногда же ему становилось скучно, и тогда он заглядывал к Барковскому и там, изрядно промочив горло, отводил душу. Но постепенно сомнения рассеивались, и он все больше тешился мыслью удивить колхоз и вернуть себе славу кукурузой — слышал он, что хорошо она уродилась на опытном участке у Каспара Круминя, а кроме того, о ней все время писали газеты и передавали по радио. «Мне этот корм как раз больше подходит сейчас, чем коровам, — усмехался он. — Говорят, на два метра выгоняет, а мне и на метр подняться, так опять Захара перерасту!» Об этом он, собираясь везти навоз в поле, и говорил Агате:

— Ты, тетка, на меня глазами не коси, как холмогорка на тын, без меня у тебя никакого животноводства не получится... Вот поговори поласковее с Антоном Самусевичем — тогда он тебе обеспечит приросты да надои!

— Или слово такое узнал?

— Узнал, Агата, узнал... Попроси получше — и тебе скажу!

Агата, встречаясь с Самусевичем, всегда испытывала и раздражение, которое обычно вызывалось его несколько высокомерным тоном, и некоторую долю уважения — мужчина он все-таки был твердый, хотя и крутой по характеру. Но разговор их, если даже начинался спокойно, обязательно кончался взаимными шпильками.

— Поздно узнал ты свое слово, Антон, — уколола его Агата. — Вон после тебя коров едва за уши из грязи вытащили.

— Старое вспоминать — что лыко жевать... А теперь я твоих коров могу так выходить, что в ворота не будут пролезать... Придется просить Захара Рудака, чтобы новые прорубал — вот смеху будет!

— Ну, скажи твое слово, может, и поверю.

Самусевич наклонился к ее уху, пробасил многозначительно:

— Ку-ку-ру-за!

— Тю-ю! — отмахнулась Агата. — Она и расти у нас, может, не будет, и коровы наши к ней непривычны...

Антон Самусевич хотел сказать Агате, что она темный человек, газет не читает и радио не слушает, что она проявляет отсталость и даже неблагонадежность, но в это время он увидел идущую по дороге Анежку и решил нанести удар с другой стороны:

— Погляди-ка, невестка твоя идет!

— Типун тебе на язык! — вспыхнула, обидевшись, Агата. — После Барковского тебе приснилось, что ли?

— Смотри ты, какая непонятливая! — продолжал Самусевич. — Неужели не знаешь? А на селе и стар и млад про это в бубен бьют. Поймала-таки Алеся эта литовочка!..

Самусевич весело захохотал и погнал лошадь со двора. Агата же стояла и хмурилась, обиженная не столько на бывшего председателя, сколько на сына. И что он в ней нашел? Разве эта девчонка достойна такого человека, как ее Алесь? Она представляла себе жену сына высокой, полной — словом, женщиной, по сельским понятиям, во всех отношениях солидной, а эта — худенькая, белолицая. К тому же он образованный, а она — темный человек... Впрочем, может, Самусевич все сам выдумал?..

Анежка и понятия не имела, что за ней так пристально наблюдает мать Алеся. Она даже не заметила Агаты — настолько была занята своими мыслями. Уже несколько дней работает она на строительстве. Ей здесь нравится, главное же — она каждый день, хотя бы издали, видит Алеся. И в то же время ее непрестанно мучают и преследуют мысли о доме: «Как там живет отец? Что думает мать?» Минувшую ночь она почти и не спала, все казнилась: правильно ли она поступила, сбежав от старых родителей? А пан клебонас тот просто наложит на нее проклятие... Нет, придется, видно, возвращаться домой. А как же быть с Алесем?..

Анежка уже вышла на пергалевскую дорогу, но чем дальше уходила от Долгого, тем меньше у нее оставалось решимости. Вспомнились глаза Алеся, такие ясные, ласковые... Как будет она смотреть в них после этого? Остановившись на дороге, пожевала травинку, нащупала в кармане зеленый поясок — подарок Алеся.

«Мал поясок, а связал так, что и не разойтись!» Сделала еще несколько шагов, посмотрела на трубу родной хаты, вздохнула и повернула назад. А как объяснить Восилене свой уход из столовой?

И тогда решила она зайти в клуб к Павлюку Ярошке, который уже несколько раз приглашал ее взять роль в спектакле. Ярошка рассыпался перед девушкой:

— Ах, как долго вы не являлись! Я ждал, ждал... Искусство — великая сила, лучшие люди должны служить ему!.. Да садитесь вы, — суетился вокруг девушки Ярошка, поправляя галстук, обдергивая пиджак, откидывая рукой чуб.

— Да я только на минуту, вы мне обещали дать роль.

— Обещал и вручу! Вот она, — вытащил он из ящика несколько листков, отпечатанных на машинке. — Самая лучшая роль в этой пьесе — роль Насти Вербицкой... Чего же вы спешите? Посидим, поговорим.

— Нет, мне никак нельзя, работа ждет, — взяв листки, пятилась Анежка.

— А я разве не работаю? Мы все работаем... Но надо поспевать и там и тут. Мы все должны помнить, что работаем не только для тела, но и для души! — с пафосом произнес Павлюк и в то же время, улучив мгновение, схватил девушку за руку.

Анежка вырвала руку и выбежала.

— Ну, вы хоть не обижайтесь! — попросил Ярошка, выходя вслед за ней. — Я хотел, чтобы вы не скучали!

— Бывайте здоровы! — не обернувшись, бросила она.

«Какой он противный, этот долговский артист! — обижалась Анежка, оставшись одна. — Сказать Алесю или нет? Разозлится, а у него и так хлопот хватает... И про то, что уйти собиралась, не скажу».

Подходя к бараку, она заметила, что возле движка под свежей поветью копаются Никифорович и Кузьма Шавойка. Старик что-то говорил, перетирая болты и гайки, а Кузьма, пригнувшись, смотрел на машину так, словно разгадывал мудреную загадку.

«Взялся старый за малого!» — усмехнулась Анежка.

Шум доносился и со стороны котлована.

Там шла своя жизнь.

Теофилис Мажейкис с самого утра садился на машину и широким стальным щитом бульдозера переворачивал целые горы земли. Хватало работы и людям. Несколько десятков хлопцев и девчат работало здесь с лопатами и носилками — одни углубляли котлован, другие ровняли стены, третьи носили землю на насыпь. Глядя на эту суету, Мажейкис иногда покрикивал, усмехаясь:

— Эй вы, муравьи!..

Мажейкис видел, что одним своим бульдозером он делает больше, чем все остальные, вместе взятые, и забывал при этом, что машина сделана тоже людьми. Работать ему тут, в кругу веселой, неунывающей молодежи, нравилось, и он временами даже сожалел, что приехал ненадолго. Где он еще найдет такую веселую компанию? Как бы ни приходилось туго, смех и шутки здесь не смолкали никогда. Что ж из того, что работа была нелегкая, что на руках появились кровавые мозоли, что спину к вечеру ломило так, будто на ней обмолотили целый воз ржи, — молодость была молодостью, да к тому же и трудились здесь не папенькины сынки и маменькины дочки, а парни и девушки, выросшие в селе и привыкшие с детства к труду... И еще нравилось Мажейкису, что много было здесь девчат. Сначала казалось, что выглядят все они одинаково, но стоило приглядеться, как не найдешь и двух похожих. Особенно приглянулась Теофилису Зосите — полнотелая, в вышитой кофточке, какие носят у них под Шауляем. Однажды он даже попытался пошутить с ней, но был предупрежден Петером:

— Смотри, брат, приставай, да оглядывайся... Явится Йонас — он тебе ноги переломает и гусеницы порвет!

— Черт вас тут разберет! — огрызнулся Теофилис. — Я ж к вам ненадолго приехал, могли бы и уважить... А то порасхватали всех!

— Тебе помоложе на селе подрастают, — пошутил Петер. — Так что ты не горюй...

— Женишься в час — промаешься век! — усмехнулся Якуб Гаманек, подслушавший их разговор. Теперь, после происшествия с Кузьмой и Йонасом, он как парторг чаще бывал на строительстве, вел долгие беседы с людьми. — Куда это ты так поспешаешь, Теофилис?

— Девчат не выделяют, так хоть пообедаю, — засмеялся Теофилис. — Видите, перерыв, дядька Гаманек.

— А схожу-ка и я с тобой, посмотрю, что и как там, — решил Якуб Панасович.

Не доходя до столовой, он заглянул мимоходом в окно барака и увидел, что в комнате сидела Анежка, а рядом с ней понурый человек, в котором он узнал Пранаса Паречкуса. Разговаривали они тихо, но, судя по жестам, довольно возбужденно. Надутый, как индюк, Пранас Паречкус то краснел, то бледнел. Якуб Панасович знал об отношениях Алеся и Анежки и сочувствовал им. Однажды Алесь рассказал ему о том, что творилось в семье девушки, и Пранас Паречкус был неприятен ему. Теперь, увидев его, он раздумал заходить в столовку, повернул домой.

А Паречкус тем временем продолжал распекать Анежку:

— Поступить так, как ни одна порядочная литовка не поступает! — шипел он, нервно ломая на коленях свою фуражку с блестящим козырьком. — Опозорить весь род...

— Что вы на меня — литовка да литовка! А разве мы не такие же люди? Я поступила так, как поступил бы каждый, кого обижают.

— Не тебя обидели, а ты оскорбила.

— Кого?

— Мать заболела...

Анежка растерялась. Паречкус заметил ее побледневшее лицо и пальцы, нервно перебирающие уголок платка. Анежка любила свою мать и, несмотря на то что та не смогла заступиться за нее перед отцом, не обижалась. «Она сама всю жизнь боится его», — сочувствовала она матери. Весть, которую не без злорадства принес ей Паречкус, сделала свое дело. «Может, из-за меня она болеет?» — испугалась она.

— И давно? — после тяжелой паузы, собравшись с силами, спросила Анежка.

— Уже несколько дней, но я не хотел тревожить тебя. Так что, пойдем?

— Пойдем, только не сейчас.

— Почему?

— Я же не могу так просто бросить работу...

Но это была только уловка — просто девушке не хотелось идти домой, не посоветовавшись с Алесем.

— Тебе эта работа дороже родной матери, что ли? — наседал Паречкус.

— Не говорите того, чего не понимаете. Идите домой и скажите, что сегодня я приду... обязательно приду!

— Ну хорошо! — согласился он, довольный тем, что добился своего. «А дальше видно будет», — тешил он себя.

Пранас Паречкус носил в душе заветное желание — жениться на Анежке. Что из того, что он какой-то троюродный дядька? Католическая церковь разрешала такие браки. А то, что он был на пятнадцать лет старше ее, — это не имело значения. В прежнее время все достойные уважения люди женились поздно... Пранас Паречкус шел лесной дорогой и представлял себя женихом. Такой девчины, как Анежка, поищешь, да и не найдешь. Приятно будет стоять с ней в костеле, видеть рядом с собой ее красивую головку, убранную белыми цветами... А у него на груди будет висеть свадебный белый бант с серебряными бусинками. И пусть видят все, как счастлив Пранас Паречкус и какую красивую жену он себе берет. «Приплывет рыбка, никуда не денется!» — успокоил он себя.

Проводив Паречкуса, Анежка села на лавку около окна и отдалась своим тревожным думам. Как переломилась ее жизнь за одно лето! Вон стоит под окном одинокая береза, которую качает и гнет осенний ветер, — не такая ли она, несмотря на все свои порывы и смелые поступки? Да смелые ли они или просто безрассудные?.. «Нет, нет, со мной Алесь, я здесь не одинока! — утешала она себя. — Нехорошо, конечно, думать о своей любви, когда там лежит больная мать... Может, в самом деле встать да и пойти? И где это он запропастился, Алесь!..»

А в это время Алесь Иванюта въезжал в «Пергале». Он уже видел окруженный пожелтевшими кленами дом Анежки, и сердце его билось неспокойно. Что там думают о нем, какие проклятия посылают на его голову? И хотя этот небольшой дом с высокой белой трубой был близок ему по одной той причине, что там выросла Анежка, он не хотел бы там быть сегодня... Пожалуй, встретят так, что в другой раз и не захочется!.. Он даже повернул своего коня на другую сторону дороги, чтобы хоть чуть подальше быть от окон.

Мешкялиса Алесь нашел в правлении. Вид у председателя колхоза был не слишком веселый, — видно, чем-то ему досадили. Да он и не скрывал этого и, пожав Алесю руку, словно продолжая начатый раньше разговор, ворчал:

— Это ж нужно такое выкинуть? Возьмет и пойдет... Ищи его тогда с огнем. Нет, такой работник нам не ко двору. Вот только подберу кандидатуру и ка-ак поддам ему коленом...

— На кого это вы так? — поинтересовался Алесь.

— Как на кого? На своего сторожа Пранаса Паречкуса! Вчера с вечера исчез, и нету... Словно его черт утащил.

— А где же он? — спросил Алесь.

— Где ночью шастал, не скажу — при стороже сторожем не состою... А теперь, говорят, на строительство подался.

— А-а... Что это ему там срочно понадобилось?

— Дьявол его ведает!.. Но я приберу его к рукам! — воинственно повысил голос Мешкялис.

— Вы его по-военному, — посоветовал Алесь.

И Мешкялис, не заметив иронии, охотно подхватил эту мысль:

— У нас, брат, в Литовской дивизии такого бы не потерпели... Р-раз — и трибунал: пожалуйте, Пранас... Ну ладно, — спохватился Юозас, — садись, а то я такой хозяин... С чем приехал?

— С просьбой...

— В любви объясняться ты ко мне не поедешь. С какой?

— Помогите возить камень, не справляемся. Пришлите подвод двадцать. И кирпича подкиньте побольше.

— Ох, вижу, все вижу!

— Что?

— А вот что: хотите вы, чтобы пергалевцы все вам одни сделали: и камень вози, и кирпич гони! — не то в шутку, не то всерьез пожаловался Мешкялис.

— Почему же это?

— Не знаю, уж так получается.

— А я бы сказал, что уж кому-кому, а долговцам больше всех достается. И это не удивительно: кто ближе, тот и руку быстрей приложит...

— Ну, пошел, пошел... Здорово вас там, в институтах, учат! — И Мешкялис дружески хлопнул Алеся по плечу. — Ладно, я шучу, а ты меня агитировать начинаешь...

— Кое-кому это не вредно!

— Ну, это ты, наверное, про Антона Самусевича. Я о нашем деле даже по ночам думаю. Да что сон? Из него каши не сваришь. Хочешь, скажу, какая у меня идея? Кроме меня, никто додуматься до этого не может... Сказать?

— А разве идеи для того родятся, чтобы их, как грибы, солить?

Мешкялис достал лист чистой бумаги, расстелил его на столе и начал неторопливо рисовать черным карандашом.

— Видишь, тут станция, а тут бугор... Нужен он кому-нибудь, бугор этот? Скажем прямо — как собаке верблюжий горб... На нем даже влюбленные не сидят, песок один в туфли насыпается. А теперь, предположим, возведем мы на этом бугре здание — и станцию украсит, и польза большая. А для чего нам то здание?

Мешкялис положил карандаш, поднялся, несколько снисходительно посмотрел на Алеся и ответил сам себе:

— Для Дома агрикультуры.

— Ну и ну! — усмехнулся Алесь. — Вы такого писателя, Гоголя, читали?

— Допустим, — уклонился от прямого ответа озадаченный Мешкялис. — А что?

— У этого писателя есть один герой, который все собирался через пруд мост построить, а по сторонам лавки, и чтобы сидельцы в них сидели...

— Ого-го! — захохотал Юозас. — Вот загнул... Нет, брат, плохо вас в институте учили, если вы не можете Мешкялиса от Манилова отличить!.. Я-то, конечно, понимаю, что ваш Захар Рудак начнет затылок чесать, а Каспар Круминь половину книжки цифирью испишет, доходность будет вычислять. А я их такими доводами к стенке прижму, что согласятся! Первое: устроим три комнаты, чтобы каждый колхоз осенью свои достижения людям показал: лен, хлеб, капусту, бураки — ну, все, что у кого есть... Вот и станет сразу ясно, кто вперед успел, а кому подучиваться надо. Во-вторых, будем людей на беседы, на лекции собирать — это, брат, и образование, и настоящее единение...

— А знаешь, это разумно, — согласился Алесь.

— То-то! Юозас Мешкялис зря в атаку не поднимется...

— Разумно!.. Но не все сразу! На стройке ведь иногда рук не хватает...

— Да я же не говорю, завтра начинать!

— А как же с подводами и кирпичом?

Мешкялис засмеялся:

— Умеешь выжимать, мне бы заместителя такого... Будут! Пергалевцы ни себя, ни других не подводят.

После этого Мешкялис взялся за свои бумаги, Алесь же пошел проведать Йонаса. Тот долго жал приятелю руку, повторял: «Рад я, что ты приехал!» Только отец Йонаса, старый Нерута, как показалось Алесю, не очень дружелюбно посмотрел на него, — видимо, знали здесь, что говорилось на собрании. Впрочем, не желая мешать их беседе, старик ушел на огород.

— Ну, как ты тут? — по-дружески спросил Алесь.

— Как видишь... Отхожу!

Алесь видел, что Йонас чувствует себя хорошо, и подумал, что пора ему возвращаться на стройку. Он разговаривал с ним, а сам то и дело посматривал в окно на хату Анежки. Там, в темных окнах, не было видно никого, только желтые листья кленов, облетая, скользили по воздуху и падали в палисадник.

— А что же с этим Паречкусом? — вспомнил Алесь.

— Бродяга, только и всего. Однажды рано утром я заметил, как двинулся он по загуменьям к лесу. Дай, думаю, посмотрю, куда это он ползет? Неприметно, потихоньку да за ним, за ним... Он в лес, и я туда. По следам иду. Пришел в сухой бор, и все — ни Паречкуса, ни следов. А за бором такой кустарник, что и не разглядеть ничего. Вернулся он только под вечер...

— Где же он был?

— Говорит, что в костел ходил.

— А сегодня где?

— Я, брат, за ним такое наблюдение установил, что все знаю. Пошел он в Долгое, к Анежке. Ее мать заболела.

— И серьезно?

— Не знаю, слыхал только, что лежит.

Алесь забеспокоился. На мгновение у него возникло подозрение — уж не специально ли все это подстроено? Однако слова Йонаса не вызывали сомнения.

Заскрипела калитка, и под окном промаячила фигура Мешкялиса. Через минуту голос его уже гудел в хате:

— Пришел, чтоб он сгорел... Вот только что явился!

— Кто? — словно ничего не зная, спросил Алесь.

— Да тот же забулдыга, Пранас Паречкус. Я его ругаю, а он просит прощения, говорит, что болезнь Пашкевичене заставила его уйти без разрешения.

— Не верю я ему, Мешкялис, скрытный он и темный человек, — сказал Йонас.

— А ты думаешь, я ему верю? Как волку... Я вот его ругаю, а вижу, что до него не доходит, свое на уме. А сегодня он чем-то доволен — у меня глаз острый.

Алесь, забеспокоившись, начал прощаться.

— Да посиди ты еще, успеешь, — уговаривал его Мешкялис. — Я тебе про Дом агрикультуры хочу что-то сказать...

— Нет, друзья, никак не могу! — спешил Алесь. — Будьте здоровы. А ты, Йонас, приезжай завтра вместе с подводами.

Алесь пустил своего буланого галопом, торопился. Внутри у него все кипело от злости. А если он не застанет Анежки, вдруг увел ее этот проклятый Паречкус? Потом ее могут из хаты не выпустить! И придется ей сидеть у темных окошек да смотреть на падающие кленовые листья. И когда воображение Алеся уже нарисовало ему самые мрачные и жалостливые картины, он, вылетев из-за рощи, увидел на дороге Анежку.

— Куда ты, Анежка? — спрыгнув с коня, кинулся он к ней.

— А я тебя никак дождаться не могла... Домой иду! — ответила она и прижалась к нему.

Алесь обнял ее так сильно, что казалось, он решил ее не отдавать никому, чего бы это ему ни стоило.

— Домой?

— Да... Мама заболела...

— Давай присядем на минутку, поговорим...

Но разговора не получалось. Шелестел ветер, кружились и падали осенние листья, буланый конь неторопливо щипал холодную и уже побуревшую траву. Голова девушки лежала на плече у Алеся, и ее волосы щекотали щеку, было так спокойно и хорошо. Наконец она спохватилась, встала, отряхивая с платья сухие травинки.

— Я пойду, Алеська...

— Ну что ж... Только ты долго не задерживайся.

— Как только мать поправится, сразу вернусь.

— Я каждый вечер буду тебя встречать, Анежка.

— И я каждый вечер буду выходить на горку — оттуда видно все Долгое. Ты вспомнишь тогда обо мне?

— Ты говоришь так, что мне боязно, — встревожился Алесь. — Словно ты покидаешь меня надолго, навсегда...

— Что ты, я вернусь, родной мой!

— А тебя там не задержат?

Она мгновение поколебалась, но ответила твердо:

— Нет... А будут задерживать — убегу. Свяжут — людей буду звать. Не задержат!.. Ну, я пойду.

— Иди... И возвращайся.

— Вернусь!

Она уходила, а он все стоял и стоял на дороге, пока ее стройная фигурка не растаяла в предвечернем поле. Тогда ему стало грустно, и он вдруг ощутил, что наступает осень: воздух похож на первый тонкий ледок, он такой же хрупкий и прозрачный, ударь — и все вокруг наполнится звоном; холодный, колючий ветерок дует все тише, значит к утру будет заморозок. Над головой его прошумел крыльями ворон, улетая в сторону «Пергале», а оттуда, тонкий, как далекое курлыканье журавля, донесся звон костела. Он печально отозвался в сердце Алеся. «Долго же стоишь ты между мной и Анежкой!» — не то с раздражением, не то с угрозой подумал он. Но звон вскоре замолк, и теперь тишину нарушали только с утра до вечера аукавший в полях и рощах визг циркулярной пилы и попыхивание моторчика на строительстве. «Пора ехать!» — вспомнил Алесь и погнал буланого.

XVII

Каетан Гумовский сидит за столом под образами, склонив голову над глиняной миской с водой. Правой рукой он каплет туда воск с зажженной свечи. Капли воска падают, расплываются неопределенными формами, а надо, чтобы они, застыв в холодной воде, образовали крест. И так хочется Гумовскому добиться этого. Вот если бы вышло!.. Каетан Гумовский загадал себе: если получится крест, значит можно ожидать перемены. Он знал, что таким образом гадают о своей судьбе девчата, и решил тоже попробовать. Может, в конце концов и получится? В жизни тоже не все сразу делается... Он терпеливо сидит долгие вечерние часы — терпеливо, но безрезультатно. И начинает нервничать: скоро придет старая, за ней чего доброго Аделя, и тогда ворожбе конец. Каетан наклоняет свечку, чтобы пламя было сильнее и воск плавился быстрее. Пламя хватает за пальцы, воск течет струей, но крест все не получается. Вот как будто и обозначился малость, потянулся один, другой отросток. Может, выйдет все-таки?.. Нет, расплылось, будь оно неладно, и вместо креста образуется нечто вроде вороньего гнезда. «Тьфу, чтоб ты сгорело!» — и Каетан со злостью шугает локтем миску со стола. Задребезжали по полу черепки, скатилась на лавку свечка и погасла. Каетан закидывает голову к стене и тяжело вздыхает... Ничего не выходит!..

В хате было тихо. Старуха перебирала картошку в чулане. Винцент спал в другой половине хаты, а Аделя в последнее время вообще стала приходить довольно поздно. Говорила, что бывает на гулянках, но именно это больше всего и беспокоило Гумовского. Каетан поглядывал в окно, но там, в сером сумраке, только ворошились голые ветки яблонь. Тишину в хате нарушали лишь старые ходики на стене. От шороха голых, сведенных судорогой веток за окном, от одиночества и мрака, за которым пряталось непонятное и неизвестное будущее, Гумовскому становилось страшно. Стараясь отогнать от себя невеселые мысли, он начал ворожить снова, — закрыв глаза, старался попасть пальцем в палец. Кончилось тем, что острым и твердым ногтем он ободрал себе кожу. Плюнул и бросил. «Думать надо, думать!» — не то приказал, не то посоветовал он сам себе. Попытался охватить события, происходящие вокруг него, предугадать, во что они разовьются и чего можно ожидать от будущей весны. Но это оказалось не по силам, мысли шли тяжелые и разорванные, голова как бы наливалась свинцом...

Из этого состояния вывела Каетана Гумовского дочка. Не успел он подумать, кто это ходит в сенях, как она уже влетела в хату, захрустела черепками на полу, зажгла лампу и набросилась на него:

— Что это ты наделал, а? С чего вздумал посуду бить? Думаешь, от этого разбогатеешь?

Аделя присела на лавку. Она позволяла себе довольно свободное обращение с отцом, зная, что ей все простится. Более того, и самому Каетану часто нравились и были по сердцу острые шутки дочери. Но на этот раз она не угадала, и вместо того, чтобы ответить шуткой на шутку, он тяжело поднял голову и долго смотрел на нее печальными глазами.

— Ну, что ты так печалишься? — сменила тон Аделя и обняла его. — Или тебе больше всех нужно?

Гумовский вытащил носовой платок из кармана рыжей самотканой куртки и протер глаза.

— Все для тебя, дочушка, — погладил он ее светловолосую голову. — О тебе думаю... Я хочу, чтобы ты не горевала и чтобы я жил с тобой и радовался на тебя на твоих деток... А этого не выходит... — вытирал Каетан заплаканные глаза.

— А ты об этом не думай! Если я не горюю, так чего ты обо мне печалишься? Может, мне эта земля усадьба вовсе не нужны будут!

— Это как же так? — испуганно посмотрел на нее Каетан.

— А вот возьму и выйду за начальника! — И Аделя вскочив с лавки, прошлась по хате. — Что, иль не пригожа?

— Ты у меня пригожая, а вот говоришь не то, — тихо и осуждающе укорил старик.

— Что тут плохого? Подберу такого начальника, что и двадцать Казюков одного стоить не будут, — прыснула от смеха Аделя и убежала в боковушку.

Каетан только выпучил глаза и ужаснулся, глядя на образа.

— Езус-Мария! Что же это будет?..

А Аделя в боковушке вертелась перед зеркалом и любовалась собой. Так как зеркало не отражало ее всю сразу, она то отходила, то приближалась, стараясь представить, как выглядит она со стороны. И немало пококетничала она: то поворачивалась боком и выглядывала через плечо, то приседала или нарочито выпячивала тугие груди, прикусывая алые губы, усмехаясь и подмигивая самой себе.

— Хороша! — сказала она наконец. — Могут меня и не такие полюбить... Не один Казюк!

И, озорничая, высунула язык в сторону леса, маячившего за окном.

За последнее время Аделя и вправду несколько изменила свои взгляды на Казюка Клышевского. Нельзя сказать, чтобы он вовсе ушел из ее сердца, но не было уже того горячего волнения, которое появлялось прежде при одном воспоминании о нем. Причиной тому было то, что очень уж выцвел и потускнел Казюк за год своего шатания по лесу, а еще и то, что ничего из его обещаний не исполнялось. К этому прибавлялся и страх — чего доброго из-за такого и пропасть можно! Больше того, далеко не безразличным стал ей за это время Алесь Иванюта из Долгого. Высокий, светловолосый и голубоглазый, он выгодно отличался от почерневшего и пасмурного Казюка. А к тому же — начальник... Такой, видать, далеко пойдет. Сердце ее по временам сладко щемило от желания завладеть им. «Неужели я его не уломаю?!» — думала она, отходя от зеркала.

В хате между тем собралась вся семья. Когда Аделя вышла из боковушки, она увидела, что за столом сидел и ужинал Винцент. Он ел картошку с кислой капустой, держа в руке большой кусок хлеба. Винцент, занятый едой, не замечал никого и ничего, только изредка диковато вращал черными глазами. Все знали, что он скоро встанет и пойдет на улицу, и оттуда всю ночь будет слышаться его тяжелая поступь да по временам какое-то неразборчивое мычание. Каетан, подперев голову руками, сидел на том же месте, где его покинула Аделя.

Мать хлопотала возле печки, готовя ужин. Аделя снова присела около отца.

— А ты все грызешь себя, — ласково обратилась она к отцу.

— Не вижу, как дальше жить, дочушка, — вздохнув, отозвался он. — Что ни говори, в колхозе дела идут на лад...

Винцент подошел к стене, надел свитку с бараньим воротником и, прихватив толстый березовый костыль, вышел во двор. Молчала и мать. По-прежнему разговаривали только двое.

— А ты подумай... Что, если тебе попроситься в колхоз? — сказала Аделя и, прищурившись, ждала ответа.

Лицо Каетана Гумовского скривилось.

— Не примут... Я знаю, что не примут... Я об этом сам думал и пошел бы теперь в колхоз с охотой. Вон как далеко зашли эти самые большевики, аж до Берлина. Да что там до Берлина! Китай и тот теперь заодно. А что они, те самые паны, которые ерепенятся за океаном? Не знаю я своего пана, что ли? Что он может сделать, если у него пальцы как спички? Надо искать выход, дочушка... А иначе — конец. Посоветуй ты мне что-нибудь! — попросил он Аделю.

— А я и сама тут ничего не понимаю, — призналась она.

Неуверенность овладевала всеми Гумовскими с некоторого времени, и это сбивало Аделю с толку. Вещи в хате были пораскиданы, царил беспорядок, и похоже было, что никто этого не замечает. Казалось, ходики на стене отсчитывают последние часы и дни. И Каетана порой охватывал бессильный гнев, он собирался что-то предпринять, но чем дальше, тем больше убеждался, что ничего предпринять не может и не видит даже выхода из своего запутанного положения. Когда-то он верил в близкие перемены, обещанные Клышевским, но теперь убеждался, что никаких перемен не предвидится. И, забыв, что сам был виновником сближения Адели с Казюком, он упрекнул дочку:

— И ты мне тоже помогла...

— А что? — удивилась Аделя.

— Связалась с пройди-светом...

— Ты это про Казюка?

— А то про кого ж!

— А что ты мне прежде говорил про него, про Малиновку? — зло спросила Аделя.

— Что говорил, теперь не вспомнить, а что погубит он нас, так это как пить дать...

— Да тише вы! — попробовала вмешаться мать.

Однако это не прекратило стычки между отцом и дочерью.

— Ну, на что он нам, этот «вызволитель», подонок этот? — неизвестно кого спрашивал Каетан, зло постукивая кулаком по столу.

— А давно ли ты его сынком величал? — позлорадствовала Аделя.

— Молчи!

— Ну, так знай, что и мне он нынче не шибко нужен. Пойду и заявлю, что вы вместе натворили... Я молодая, мне простят...

От последних слов Адели Каетан прижался спиной к стене, лицо его вытянулось и побелело. Чего доброго от такой дочки всего можно ожидать! Он изменил тон:

— Не ожидал я от тебя этого, Аделька. Это родного отца-то? Того, кто любит тебя больше всех на свете...

Аделе стало жалко старика, и она, снова присев рядом, успокоила его:

— Ну, я пошутила. Не сделаю я этого. Но как быть нам?

— А что, если бы его... отстранить?

— Так он же не будет молчать.

— А так, чтобы... замолчал?

— Что ты?.. Что ты, отец? — И девушка, испуганно замахав руками, попятилась на середину хаты.

И тут же, вернувшись к столу, она посоветовала:

— Давай подождем... Надо хорошо подумать, как поступить!..

Каетан Гумовский, немного успокоившись, принялся за еду. Присели и Аделя с матерью. Все старались казаться спокойными, но на сердце у каждого скребли кошки. Аделей не на шутку овладел страх, что все может кончиться гибелью, и в ней поднималась ненависть к Казюку. А Каетану Казюк давно был бельмом на глазу. Он так ему въелся в печенки своими посулами, угрозами и требованиями, что и теперь, как некий чертик, виделся повсюду. Глянет на окно — из окна выглядывает темная рожа Казюка, потянется ложкой к миске — а оттуда грозит пальцем Казюк, отведет взгляд к двери — чудится, что она распахнута и из нее выглядывает худое и зеленоватое лицо Казюка... Каетан хотел опустить голову и закрыть глаза, чтобы избавиться от наваждения, но не успел: лязгнул засов, открылась дверь, и на пороге появился живой Казюк Клышевский.

— Что это, привидение, что ли? — испуганно вскрикнул Каетан Гумовский.

— Пока не привидение, а я лично, — спокойно отозвался Казюк, прислонив автомат к стене в углу.

Со времени последнего посещения Малиновки он похудел еще больше. Заострился и стал похож на тонкий сучок нос, обветренная кожа туго обтянула скулы. От суконного рыжего френча и штанов Казюка валил пар, будто он, как отощавший под весну медведь, только что встал из берлоги.

— Что, не ожидали?

В сердце у Адели на мгновение затеплилось если не прежнее влечение, то по крайней мере человеческая жалость.

— Иди садись ужинать! — пригласила она.

Но когда Клышевский, опустившись на лавку, сделал попытку обнять ее, как прежде, она невольно отстранилась. «Каким он в самом деле пугалом стал, — подумала Аделя. — Разве можно сравнить его с Алесем?»

Каетан неприветливо поглядывал на гостя, не говоря ни слова.

Это не ускользнуло от внимания Казюка Клышевского. «Как бы чего не вышло!» — насторожился он.

— Ужинай, Казюк! — тихо предложила старуха, и Клышевский, как голодный волк, накинулся на еду. Вскоре миски были пусты.

«Вот жрет, словно не в себя», — подумал Каетан Гумовский. Недавний спор с дочкой оставил в душе его неизгладимый след. Он и вправду считал теперь, что все беды идут от Казюка Клышевского. Едва Казюк кончил ужинать, Каетан довольно грубо обратился к нему:

— А ты бы не разгуливал так свободно, Казюк!

— Я не боюсь, — усмехнулся Клышевский. — Не маленький!

Каетан задрожал от злобы.

— Может, ты и не боишься... Зато я боюсь, Аделя боится.

— Ты боишься, Аделька? — игриво спросил Казюк, снова пытаясь обнять девушку.

Аделя спокойно, но твердо отвела руку Клышевского.

— Отстань ты!

— Это что же ты меня так встречаешь? — набросился он на Аделю, не обращая внимания на родителей,

— А тебе как, с поклоном надо? — съязвила девушка.

— Кто вас тут обольшевичил? — завизжал Казюк.

— Не кричи, не в своей хате! — угрожающе прикрикнул Каетан Гумовский.

— А где моя листовка? Где? — подступал к Каетану Клышевский.

— С твоей писаниной и до ветру не сходишь... Что ты можешь умного написать? А уж сделать ты и подавно ничего не можешь. Вор — вот кто ты сегодня! — все больше расходился Гумовский, теряя самообладание.

— Э-э... да с вами и разговаривать опасно, — поднялся Казюк Клышевский и поспешил взять автомат. — Еще чего доброго засаду организовали? — настороженно оглянулся он по сторонам.

— Казюк, оставь глупости, садись и поговорим, — спокойно сказала Аделя, и тот снова присел на лавку. — Тут не шутки, — продолжала она. — Ты можешь погубить нас.

— А вы хотите, чтобы я с голоду подох?

— Ты сам должен думать об этом... Пусть твои друзья позаботятся. Что ты прицепился только к нам со всеми твоими делами?

Казюк не верил своим глазам и ушам. Это была не та Аделя, какую он знал.

— Что ты говоришь? Кто тебя подменил? Скажи!

— Жизнь! — быстро ответила девушка.

— Ты, может быть, готова выдать меня? — зло спросил Казюк и поднял автомат.

Каетан Гумовский с неожиданным для него проворством ударил Клышевского темным волосатым кулаком в грудь, и ухватился за приклад автомата.

— Ты кому угрожаешь?..

И они сцепились вдвоем. Мать спряталась в боковушку, закрыв ладонями уши, прижавшись к стене. Более широкий в плечах, сохранивший изрядный запас сил, Каетан стиснул отощавшего Казюка так, что у того чуть глаза на лоб не полезли.

— Я тебе покажу, разбойник! — грозился Гумовский.

И все же худому, увертливому Казюку удалось выскользнуть из рук Каетана и удержать оружие.

— Перестреляю гадов! — закричал он, нацеливаясь автоматом.

Прямо перед ним встала Аделя и угрожающе подняла руку:

— Казюк!

Этот окрик привел его в чувство. Он обмяк, опустил автомат.

— Казюк! — еще раз повторила она. — Не горячись. С кем воевать пришел? Садись! Надо спокойно подумать.

Клышевский подчинился, но оружия из рук не выпускал и все время не сводил глаз с Каетана Гумовского, который тяжело дышал и что-то ворчал.

— Ты не должен приходить к нам, Казюк, — говорила между тем Аделя. — Ты можешь погубить нас всех.

— Ты меня не любишь, Аделька? И тебе не жалко меня? — настаивал он.

— Что из того — жалко или не жалко?

— Так вот что я тебе скажу, Аделя, — повысил голос Казюк, и осунувшееся лицо его налилось кровью, а руки нервно сжали приклад автомата, — вот что я тебе скажу: если вы отказываетесь от меня, я сделаю так, что конец будет всем сразу. Вам, сидя в тепле, можно шутить, а я свое отшутил. И на тот свет мне одному отправляться скучно, очень уж я люблю дядю Каетана и тебя...

Гумовский почувствовал угрозу в словах Клышевского. Он вздрогнул, понял, что пошел, как говорится, не с той ноги, и попытался загладить ошибку.

— А ты сделай так, — как можно спокойнее сказал он, подойдя к Казюку, — чтобы и тебе и нам хорошо было. Уйди отсюда куда-нибудь подальше, ну, в Литву или в Латвию.

Аделя решила поддержать отца и запугать Казюка:

— Насколько я знаю, тебя ищут.

— Откуда ты знаешь?

— Тут и дурак увидит, когда милиционеры кругом шныряют.

— Никуда я не пойду, — решительно заявил Клышевский. — Кто меня там спрячет, кусок хлеба даст?

— А если и я не дам? — снова вспыхнул Гумовский.

— Раз так, — вскочил Казюк, — я сейчас выбегу во двор и пущу очередь из автомата. Пусть горит ваша Малиновка, да и вы с ней вместе. А сам — в лес. Словят так словят... Мне все равно погибать! — И Казюк поспешил в сени.

— Казюк! — испуганно крикнула Аделя, и он остановился. — Вернись! Мы сейчас дадим тебе все, что надо, а ты успокойся, подумай о том, что я тебе сказала.

— И чего ты вмешиваешься? — зарычал на Аделю Гумовский.

— Так надо, отец, — властно сказала она, и Каетан утих.

Аделя побежала в амбар, а Каетан и Казюк сидели в разных углах хаты и, как волки, поблескивали глазами один на другого. Говорить им было не о чем — все, что их связывало, рухнуло, осталось только то, что их разъединяло. И если прежде у них была хоть видимость общего дела, теперь исчезла и она, каждый боролся только за собственную жизнь... Аделя вскоре вернулась. Чтобы задобрить Казюка, а может быть, и потому, что в самом деле еще жалела его, вернулась она не с пустыми руками.

— Вот тебе, возьми на здоровье, — тихо сказала она и положила ему в сумку брус сала, большой кусок окорока, горшочек масла, несколько сухих сыров и две буханки хлеба. Казюк завязал сумку, перекинул ее за плечо и, не сказав даже спасибо, молча направился к дверям.

— Так ты подумай, что мы тебе говорили! — крикнула ему вслед Аделя.

— Ничего, на том свете встретимся! — погрозил Казюк уже из сеней и пропал во мраке.

— Вот гад так гад! — схватился за голову Каетан Гумовский.

Со стороны могло показаться, что все это время Аделя сохраняла спокойствие. На самом деле она так переволновалась, что никак не могла прийти в себя. У нее была в самом деле сильная воля, и она считала, что поступила правильно, но даже теперь, когда все миновало, она дрожала, никак не могла побороть овладевший ею страх. Погасив лампу в боковушке, Аделя быстро разделась и укрылась двумя толстыми одеялами, но дрожь не проходила. И если раньше она засыпала с мыслями о Казюке, приятными и волнующими, теперь ничего этого не было. «Если бы не страх, так, может быть, и голодного прогнала бы». И одновременно ей вспоминался Алесь, каким она видела его в последний раз. Казалось, идет он все ближе и ближе к ней и вот остановился возле кровати. Аделя так ярко, так отчетливо представила это, что невольно подвинулась к стене, словно освобождая место...

Каетан и вовсе не ложился спать в эту ночь. Одевшись потеплее, до самого рассвета ходил вокруг своей усадьбы. Обошел сарай, амбар, баню на опушке леса, оглядев всюду, не притаился ли где-нибудь Казюк. Немало страха натерпелся он при этом. Когда открывал дверь из предбанника в баню, не попадал зуб на зуб: «Еще пальнет со злости, и каюк». Казюка нигде не было. И все-таки, опасаясь, что тот может вернуться и отомстить, он продолжал ходить от амбара до гумна, от сарая до хаты. Винцент с удивлением смотрел на отца, но, ни о чем не спрашивая, по-прежнему кружил по своим стежкам. Только бормотанье, ставшее почти непрерывным, свидетельствовало, что волнение отца передалось и ему. Когда стало уже совсем светло, усталый Каетан протиснулся в хату, не раздеваясь, лег и заснул на лавке, сунув под голову влажный кожух.

Утром отец и дочь обсудили, как быть дальше. Решили, что надо молчать, а встречи с Казюком прекратить. Если его поймают, можно будет и отвертеться: «Не знаем, ничего не знаем. Брешет, гад... Других понапрасну хочет загубить!»

Однако вчерашние угрозы Клышевского не давали покоя Каетану. Боязно было даже в собственной хате, которая всю жизнь представлялась самым надежным убежищем от всех бед и напастей, хотелось быть поближе к другим людям, хотелось знать, что они думают, чем дышат... Каетан был уверен, что он по одним глазам определит, как относятся к нему долговцы. Нужно было и получше разузнать — в самом ли деле ищут Казюка? Тогда надо немедленно и любыми средствами искать спасения...

Вытащив из шкафа старенький пиджак, штаны из самотканого сукна и юфтевые сапоги, которые он надевал для работы по двору, Каетан оделся и, оглядев себя, остался доволен — в таком виде он ничем не отличался от бедного крестьянина. Расчесав седую бороду, прихватив еловый костыль, Каетан отправился в Долгое. На дворе стояли первые заморозки: сапоги, словно они были костяные, стучали по твердой дороге. Местами кленовые листья густо устлали дорогу, и они шелестели под ногами, наполняя душу Каетана горечью и умилением.

«Боже... боже... — шептал он, — сколько пригожего от щедрости твоей. Кажется, жить бы и жить, а тут такие неприятности...»

Через Долгое Каетан прошел незамеченным. Видимо, все были на работе — кто на строительстве, кто на буртовке картошки. Только дети, как обычно, бегали и шумели возле дворов. Это поразило Гумовского. «Если они так дружно работают и в такую пору, — думал он, — значит, будет толк. Кто работает, тот и богатеет!» Мысли эти расстроили его, но в то же время несколько утешили. «Ну, где там долговцам искать сейчас нашего Казюка, у них и так хлопот полон рот. Они, может быть, и думать о нем перестали». Немного успокоившись на этот счет, Каетан подался из Долгого туда, где стояла прежде мельница. Он знал, что мельницу взорвали, но он никак не ожидал увидеть того, что было теперь на этом месте. «Да это ж целый город!» — охнул Каетан, когда открылись постройки на горе и стали видны люди, которые там сновали. Грохот бульдозера напомнил ему гул, который он слышал когда-то, подъезжая к Вильнюсу.

— Здорово, человече! — приветствовал он толстого мельника Шаплыку, который подвязывал деревца на своей усадьбе, стоявшей на отшибе от села.

— Здравствуй, если не шутишь.

— Э-э, какие там шутки у старого человека, да еще такого, как я, — как бы обиделся Каетан.

Гумовский слышал, что Шаплыка мало изменился с тех пор, как водили они компанию, поэтому подошел поближе и хитро подмигнул.

— Наверное, еще осталось с тех пор то да сё, а? — намекнул он Шаплыке на совместные занятия контрабандой.

— Не тебе говорить об этом... Сам же забирал половину только за то, что прятал... Эх, жадность, жадность! А хочешь, — внезапно переменил тему мельник, — хочешь, горелкой попотчую?

Каетан помолчал, пить водку не входило в его намерения, но, вспомнив, какую ночь пришлось ему пережить, согласился. Вскоре они уже сидели в кухне у Шаплыки и пробовали самогонку. Едва успели выпить по рюмке, как скрипнули двери и вошел кладовщик Барковский.

— Пристраивайся, брат, к нам! — обрадованно встал ему навстречу Шаплыка.

Барковского упрашивать не пришлось. С явным удовольствием, причмокивая и подмигивая, он опрокинул сразу целый стакан. «Так вот почему не бедует Шаплыка — заработок есть, — подумал Каетан и тихонько усмехнулся. — В колхозных закромах хлеба много!»

Постепенно компания веселела, языки развязывались все больше.

— Каким хозяином ты был! — уважительно обратился к Каетану Шаплыка.

— Да и ты, брат, справно жил, — в свою очередь, похвалил Шаплыку Гумовский.

А Барковский хвастался, что он и сейчас живет неплохо. Он пересчитывал на пальцах, что ему удалось справить только за прошлый год: кровать никелированную, патефон, часы настенные... Что он приобрел еще, осталось неизвестным, так как в хате неожиданно появилась жена кладовщика. Она влетела как вихрь, размахивая палкой, которую, вероятно, подобрала у палисадника. Глаза ее злобно горели, и если бы из них вылетела молния, она была бы черной.

— Вон отсюда! — кинулась она к столу, размахивая палкой над головами подвыпивших мужчин.

Барковский поднялся и послушно поплелся к двери. Но его покорность не обезоружила женщину, и она продолжала изливать свой гнев:

— В тюрьму захотел, дьявол лысый? Детей хочешь загубить? Весь колхоз пропить надумал?..

Только за дверями она умолкла и пошла следом за Барковским, который, вобрав голову в плечи, потащился к дому.

— Черт, а не баба! — вздохнул Гумовский и поднял стакан, чтобы чокнуться с Шаплыкой.

— Мочало, а не мужик, — внес поправку Шаплыка. — Нужно же так бабу распустить! — И он со злостью хрустнул соленым огурцом.

Каетан захмелел, но своего не забывал. Разными обходными путями он пытался выведать, что творится в Долгом.

— Скажи ты мне, братец, что за неспокойная пора такая настала? Куда ни глянешь — бандиты...

— Ну, тут, я тебе скажу, они долго не удержатся, — уверенно заявил Шаплыка. — Видал, сколько людей на стройке, как на ярмарке!

— А они, бандиты эти, дураки, что ли, на ярмарку ходить?

— Найдут их и там, где они ходят.

— А где же они ходят? — прикидываясь непонимающим, расспрашивал мельника Гумовский.

— Ты что, маленький? — горячился Шаплыка. — Не знаешь, где бандиты водятся? В лесу! И там их половят. Раз уж взялся за них Алесь Иванюта — он, брат, доведет... Всех на ноги поставит! Так им и надо, я, брат, злодейства не люблю. Когда я контрабанду носил — я торговал, а торговать всякому можно. А бандитов я сам готов под нож пустить...

— Так... так им и надо! — соглашался с Шаплыкой Гумовский, но сам, изрядно перетрусив, спешил убраться подобру-поздорову. — Так... правильно... Пойду уж я домой... Пора...

Гумовский вышел из мельниковой хаты более встревоженным, чем вошел в нее.

Но хмель делал свое дело. У подвыпившего человека мрачные мысли держатся в голове недолго, и Каетану, едва он отошел немного от Мельниковой хаты, начало казаться, что его страхи преувеличены. Он испытывал приятное возбуждение. Вместо того чтобы свернуть домой, Каетан направился к котловану, где работали люди. «Ого-го! — подивился Гумовский. — И много же их, больше, наверное, чем на толоке у пана».

Он так загляделся, что не заметил, как очутился на строительстве. Увидев на дне котлована бетон, изобразил на лице восхищение.

— Навечно, значит, товарищи!..

Никифорович, который работал на временной электростанции, приметил Гумовского издалека. Ему показалось странным, что старый человек под хмельком приплелся на стройку. Потом пригляделся и отметил, что некоторые черты в лице этого человека ему как будто знакомы.

— Кто это? — спросил он у Кузьмы Шавойки.

— Да это же кулак Каетан Гумовский.

— Как же вы ему позволяете разгуливать по стройке? — огорчился Никифорович. — Я знал его еще пятьдесят лет назад — молодой был, но уже кровопийца. Мой же отец у него батрачил... да и мне приходилось косить его луга. Нет, у нас в Ленинграде он так не походил бы. Вот уж не ожидал, что Гумовский дотянет до этого времени!

Каетан Гумовский, ничего не подозревая, приближался к ним — хотелось посмотреть все своими глазами. Никифорович склонился над мотором и подозрительно посматривал в сторону Гумовского. Но именно к нему и обратился хуторянин:

— А скажи мне, товарищ, какая сила у этой машины?

— Я тебе не товарищ! — зло буркнул Никифорович.

Каетан испугался и сразу отрезвел. Никогда он не ожидал, что его так огорошат. Он присмотрелся к Никифоровичу, который продолжал хлопотать возле мотора, и от неожиданной догадки у Гумовского перехватило дыхание.

— А не Янка ли ты будешь? — отважился спросить он.

Никифорович только буркнул в ответ:

— Узнал?

— Как же не узнать своего человека?

— Мы таких своих в Ленинграде давно перевели.

— Ну, и злопамятный ты человек, — робко укорил Каетан Никифоровича и, ссутулившись, побрел стежкой на Малиновку. «Дернул меня черт идти на эту стройку! — распекал он себя. — Чего доброго этот Янка может со мной рассчитаться...»

Долго не мог успокоиться и Никифорович.

— Такому доверять — все равно что с завязанными глазами по болоту идти... Немало он нашего брата в могилу вогнал! Я и сам едва вырвался из этих рук...

Он сел отдохнуть и, вынув трубку, хотел закурить, но, обшарив карманы, не нашел спичек.

— Сходи ты, хлопец, до Яна Лайзана и займи огоньку. — И Кузьма сразу же направился в сторону бараков. «Такому верить можно, — думал, глядя ему вслед, Никифорович, — а тому...» — и погрозил кулаком в сторону Каетана Гумовского, который уже скрывался за пригорком.

Старик вспомнил свой вчерашний разговор с хлопцем. По случаю воскресного дня собрался он погулять около озера. Тихо и хорошо было вокруг! Насколько хватал глаз, зеленели квадраты озими, а на опушке леса бездымно горели рябины. Где-то около Эглайне возникла девичья песня, полетела и заструилась, как чистый весенний ручеек из-под снега. Веселее шли старые ноги, легче, лучше дышалось от всего этого... У небольшого родничка, под старой, узловатой рябиной, заметил он хлопца, который сидел, опустив голову. «Уж не Кузьма ли?» — подумал старик и не ошибся. Потолковали по душам. «С той поры, как случилась эта беда с Йонасом, нет у меня спокойной жизни, — говорил Кузьма. — Совестно в глаза людям смотреть, все ищу укромное место, чтобы побыть одному». — «Нет, хлопче, — покачал головой старик, — одиночеством от такой болезни не лечатся. Иди туда, где люди... Завтра, как всегда, явись на работу ко мне, авось прогоним твою хворобу... И насчет комсомола поговорим с секретарем — может, оставят».

Кузьма вернулся со спичками. По его виду Никифорович понял, что парень чем-то сильно встревожен.

— Только что встретил Миколу Хатенчика, — пояснил он, нервно покручивая пуговицу на пиджаке, — сказал, что я могу попросить прощения...

— Ну и что?

— Неудобно как-то...

— Вот дурень! — даже плюнул от негодования Никифорович. — Сейчас же иди... И я с тобой.

Зазвонили в кусок рельса, и отовсюду в столовую потянулись люди. За длинными дощатыми столами стоял гомон. Микола Хатенчик, перекрывая этот слитный шум, объявил, что просит слова Кузьма Шавойка. Все повернулись в ту сторону, где стоял Кузьма. Рядом с ним находился Никифорович, а напротив сидел Йонас. По встревоженному и раскрасневшемуся лицу Кузьмы было видно, что нелегко ему говорить. И вместо подробного объяснения он выпалил все сразу:

— Понятно, я виноват, что поступил так. Можешь ты, Йонас, простить меня? — И, опустив глаза, Кузьма сел на лавку.

— Это уж ты чересчур, — смущенно отозвался Йонас..

— Пускай распекает себя... он того стоит! — вмешался Никифорович.

— Я ж и говорю... — согласился Кузьма.

— А может это повториться? Скажи ясно! — наседал старик.

— Пусть мне лучше руки отсекут...

— Хорошо, поправляйся, — вставил и свое слово Мешкялис. — А что пропесочили тебя, так помни: не помычишь, как теленок, не заревешь, как вол!

— Подай руку Йонасу, — посоветовал Алесь.

— Миритесь! — шумели за столами.

Кузьма нерешительно подошел к Йонасу и протянул ему руку.

Йонас пожал ее, смущенно улыбнувшись.

— Ладно, Кузьма... И я не святым был!

Так все перемешалось в этот день — старая ненависть и восстановленная дружба.

XVIII

Каспар Круминь после смерти Аустры долго не мог найти покоя. Не очень разговорчивый обычно, теперь он стал совсем нелюдимым, и даже дети редко слышали от него ласковое слово. Это очень тревожило старшую дочку Визму, которая боялась, как бы отец не заболел. Зато еще больше отдавался Каспар работе. Редко кто видел его отдыхающим. Вставал он до солнца, когда все еще спали, и ложился, когда все затихало вокруг. За день Круминя можно было увидеть всюду: и на току, и в коровнике, и в столярне Лайзана, но чаще всего наведывался он на свиноферму. Он никак не мог наладить ухода за свиньями, а именно они казались ему живым складом мяса и сала, без чего невозможно представить ни оладьев на сковородке, ни борща в миске, ни жирной каши в чугунке. Порода свиней у него была хорошая: «Леле-Балта». При должном уходе растут быстро. Но свиноферма была запущена. Прогнав оттуда Езупа Юрканса, он перебрал уже несколько человек, но все без толку. Корма хватало: и бураков, и картошки, и кукурузы. Не было энергичного человека, кто бы навел надлежащий порядок на свиноферме. В конце концов, посоветовавшись с Лайзаном, он решил назначить Марту Зибене. Далось это нелегко. Не то чтобы Марте вовсе уж не хотелось идти на такую работу, но ей жалко было разлучаться с Петером и оставлять его на строительстве одного. Тем более что, на удивление ей, Петер со многими подружился и слышать не хотел о том, чтобы уходить до конца стройки. Радовало Марту и то, что в последнее время Петер и про «свой куточек» говорил далеко не с прежней горячностью, как раньше. И все-таки Марта согласилась работать на свиноферме...

Круминь шел около сада, по стежке, усыпанной опавшими листьями. Морозное утро посеребрило их инеем. Воздух был чистый и прозрачный. Гонтовая крыша на свинарнике блестела, словно ледяная. Круминь еще издали увидел женщину в красном платке на голове, которая наблюдала за выпущенными на прогулку свиньями. «Не иначе, как Марта», — подумал он.

Председатель колхоза не ошибся. Марта встретила его такими задиристыми словами, какие только и можно услышать от людей, болеющих за колхозное хозяйство.

— Не подвезете нужных кормов, брошу все и уйду к Петеру на стройку! Дали одну картошку и хотите, чтобы сало росло... Дома своих так кормят, что ли? И гороха нужно, и соли... — и пошла, пошла.

Каспару Круминю понравилось, что Марта Зибене горячится и даже как бы отчитывает его. Значит, будет толк!

— Подожди, не кричи! — тронул он ее за плечо. — Будет завезено все.

Каспар обошел весь двор, расспрашивая о делах, присматриваясь. На дворе было чисто, в свинарнике открыты двери и форточки, успокаивающе тянул над закутами свежий ветерок. На кухне пахло только что истолченной картошкой, в корыте лежали мелко нарубленные капустные листья. Каспар остановился возле одного закута, где откармливались свиньи на сало, с удовлетворением отметил:

— Будет толк, Марта!

— Будет, будет, если не поскупитесь...

— Да не поскуплюсь...

— Посмотрю! — уже усмехаясь, кинула она.

От Марты Круминь шел успокоенный. «Все зависит от человека, — рассуждал он. — Тут у меня теперь дело наладится... Удивительная девчина эта Марта! Куда ее ни поставь — на косьбу, на стройку, на ферму — всюду управится. Счастливым будет Петер, если поженятся они. А меня еще Аустра ревновала к ней», — вспомнилось вдруг ему, и он еще острее почувствовал свое одиночество. На ум ему пришла Восилене. По правде говоря, она уже давно приглянулась Каспару, но, пока болела Аустра, он отгонял от себя подобные мысли. Теперь Восилене вспоминается ему все чаще и чаще. Вот и сейчас он словно живую видит ее перед собой — веселую, подвижную, неунывающую... «Ты, Каспар, совсем раскис», — как бы слышится ему голос Восилене, и лицо его вспыхивает краской. «Ну, что это я, как мальчишка какой», — пробует он урезонить себя. Но из этого ничего не получается, и Восилене, которая, казалось, минуту назад говорила с ним сочувственно, теперь посмеивается. «Ого, какая она боевая, любую девчину за пояс заткнет», — с удовольствием решает Каспар и тут же приходит к выводу, что без Восилене ему не жить. Очень уж тяжело одиночество, когда не с кем поделиться теплотой сердца. «А хорошо ли это будет перед памятью Аустры? — спохватывается Каспар и тут же сам себя утешает: — А что ж тут дурного? Нельзя же человеку весь свой век маяться в одиночестве...»

И Каспар направился к Лайзану.

Уже несколько дней Ян Лайзан работал на своем прежнем месте — в столярне. Алесь Иванюта предложил ему делать двери и рамы для здания станции. Размеры их были известны, а где их делать — все равно. Зато старик гораздо лучше чувствовал себя здесь, где уже несколько десятков лет простоял за фуганками.

Придя в столярную спозаранку, Лайзан несколько часов работал не разгибая спины и теперь с удовольствием отдыхал на своем любимом месте — на дубовой колоде у двери. Тоненький дымок вился из трубки, медленно растекаясь в чистом холодном воздухе. На сердце у Лайзана было спокойно, и думал он о строительстве, о детских игрушках, которых в последнее время маловато стало на полке, вспомнился сын Каспара Томас, вспомнилась Аустра и, наконец, сам Круминь… И как раз в это время, заслышав шаги и обернувшись, увидел он Каспара.

— Э-э! Да и легок же ты на помине! — встал ему навстречу Лайзан.

— А что такое? — заинтересовался Каспар и, присев рядом со стариком, тоже начал закуривать.

— А такое, — вздохнув и неторопливо выпустив дым, ответил Лайзан, — что губишь ты себя...

— Я и сам так думаю, дед Ян, а выхода не вижу,

— Это как же?

— А так... Не везет мне в жизни, вот и все.

— Эге, не туда ты загибаешь, Каспар! Знаешь ли ты, что такое счастье? Нет, видимо, не знаешь. Что работаем мы для своих близких, для детей, меняем все вокруг, разве это не счастье? Я знаю, что тебе грустно. Но нельзя же так вечно. Растить своих детей, учить их, делать полезное для людей — вот в чем твое счастье!..

Каспар только вздохнул.

— Тяжело одному? — спросил Лайзан, положив руку ему на плечо.

— Тяжело…

— Знаешь, что я надумал? Нельзя тебе одному оставаться.

Каспар удивился: откуда мог старый так угадать его мысли? Но чтобы не выдавать себя сразу, спросил:

— А что же делать?

— Жениться.

— А дети?

— И детям будет лучше. Визма уже большая — все поймет. А маленькие, если будет разумная женщина, привыкнут, как к матери.

— Много в тебе мудрости, дед Ян, — усмехнулся Каспар. — Если признаться, то и шел я к тебе с этой думой. А ты будто отгадал... Не для себя — только для детей, им нужно...

— Только им? — с хитринкой переспросил Лайзан.

Каспар смутился, но, взяв себя в руки, сказал:

— Признаться, и для себя. Я же не дерево, у меня тоже сердце есть.

— А к кому же твое сердце лежит, если не секрет?

— Если сказать по совести, так нравится мне Восилене...

— Что ты говоришь?

— Правда.

— Скажу я тебе, что губа у тебя не дура…

— Шутишь, дед.

— Нет, брат, я серьезно. Она — женщина что нужно. Притом же эта литовка — вдова, одинокая, как и ты. Из вас получится толковая пара.

Разговор с Лайзаном еще больше утвердил Каспара в его намерениях. Выйдя из столярни, он долго не мог успокоиться. Когда проходил мимо тока, где женщины трепали лен, показалось, что услышал голос Восилене.

Вздрогнул... «Нет, это не шуточки, Каспар», — сказал самому себе, и ему так захотелось именно сейчас повидать Восилене, что он решил сделать это, не откладывая.

Среди почти мертвой, побелевшей от заморозков отавы на лугу, который простирался вокруг, виднелась одинокая фигура аиста. Он стоял недвижимо, точно окаменевший, на одной красной ноге и грустно смотрел на юг. Временами на него налетал ветер, ерошил и задирал перья на крыльях, и от этого его вид становился еще более унылым...

«Остался один, не полетел», — пожалел его Круминь. И слезы чуть не покатились из глаз. Желание ласки и человеческого тепла стало для него непереносимым.

В обычный день, когда он проходил по двору, ни одно упущение в хозяйстве не могло укрыться от его острого глаза. А сегодня, решив поехать к Восилене и спеша домой, чтобы собраться, он не замечал ничего. Среди улицы стояла телега, и тут же валялся неприбранный хомут. Каспар даже не поглядел на него. Если бы прежде увидел гусей на озими, он поднял бы крик на весь колхоз, а теперь прошел мимо, словно их и не было. К одному тянулась его дума...

Опамятовался он только в хате. Когда маленький Томас, подбежав к нему, обнял за ноги, ему стало не по себе. «А доброе ли дело задумал я?» — засомневался он.

Дети редко видели отца, и когда он бывал дома, этот час был для них праздником. Они старались ничем не обеспокоить его. Каспар посадил Томаса на колени и будто новыми глазами посмотрел на свою хату, Визма суетилась около печи. Не успела она еще и расцвести, а уж приходилось ей гнуться около тяжелых чугунов. Ничего не поделаешь — хозяйка в семье, хотя и маленькая. Она никогда не подавала виду, что ей тяжело, но Каспар считал себя виноватым перед ней.

— Садись, дочушка, — ласково обратился он к Визме.

— Я только горшки перемою, — посмотрела она на отца и продолжала свою работу.

— Утомилась ты... отдохнула бы.

— Нет, тату, я ничего...

Каспар видел, что нелегко ее детским рукам. Сколько ни старалась она, а надлежащего порядка в хате не было, — сиротливо выглядели незастланные кровати, среди хаты лежало брошенное кем-то полотенце. Каспар посмотрел на Томаса — курточка его была измазана, а сквозь продранный рукав на локте виднелась грязная рубашка. Каспар вздохнул и прижал Томаса к груди.

— Бедный мальчик, — сказал он, и голос его задрожал.

— Что, тату? Тебе холодно? — посмотрел на него синими доверчивыми глазами Томас.

— Холодно, сынок! — пожаловался Каспар, но тут же попытался утешить дочку: — Ты, Визмочка, не горюй, устроится все как-нибудь...

И стал снаряжаться в дорогу. Отец уезжал так часто, что Визма даже не поинтересовалась, куда он едет. Она только отметила, что одевался он особенно тщательно и долго чистил задубелые сапоги, чего никогда не делал среди дня.

— Так я поехал, — словно бы спросил позволения у дочки Каспар.

— Хорошо, тату! — ласково отозвалась девушка, и в голосе ее Каспару послышалось как бы благословение.

Заложив в рессорную бричку вороного жеребца, Круминь покатил по долговской дороге. Всем сердцем стремился сейчас он туда, где за пригорками поднимал длинную стрелу кран и откуда долетало мерное постукивание мотора. Вскоре увидел он и площадку строительства. Когда бы ни приезжал он сюда, ему, сельскому жителю, казалось, что здесь творятся чудеса: он привык видеть медленно переворачиваемый плугом пласт земли, незаметно растущую рожь, спокойно текущую воду и неспешно бредущие с выпаса стада. Время и труд десятилетиями жили в одном ритме, и теперь на глазах у него это соотношение ломалось, вызывая удивление. «Быстро же!» — подумал он, глядя на красные кирпичные стены, выраставшие над котлованом. Затем он вдруг вспомнил, чего ради едет сюда, и придержал жеребца. «Если приехать вот так в Долгое, еще и в самом деле чего подумают, — смутился он. — День будний, явился без причины, да еще и вырядился... Чего доброго и сама Восилене посмеется. Поеду-ка я лучше в «Пергале», — передумал он и повернул жеребца на пергалевскую дорогу. Тот фыркнул, не понимая нервозности ездока, но подчинился. Потом уже Каспар не раз оглядывался и, ругая себя за нерешительность, подумывал, не повернуть ли назад, да так и доехал до мешкялисовой хаты...

Алесь Иванюта бродил по лесу как раз в тех местах, где состоялось первое свидание с Анежкой. Его тревожило, что девушка так долго не подает никаких вестей. «Не похоже на нее, — размышлял он. — Может, случилось что?..» Алесь по складу характера не мог быть психологом, иначе он задал бы вопрос самому себе: а не случилось ли чего-нибудь со мной? И понял бы, что случилось. В лес, подальше от людских глаз, гнала его не только тоска по девушке, но и все нараставшая тревога. В свое время он пошел на риск, закрыв, вопреки советам Березинца и Захара Рудака, земляной плотиной речушку. Если бы он построил мост и оставил сток, только бы удлинились сроки работ. А если бы теперь вода сорвала плотину или хлынула через нее, она затопила бы котлован и натворила больших бед и убытков. Каждый день ходил он на плотину, и медленно, сантиметр за сантиметром прибывавшая вода, казалось, поднимается не в озере, а в его груди, захлестывая холодком сердце. Вода, синяя и прозрачная осенняя вода, наступала на его мечты, дерзания, на его будущее, и никому в этом он не посмел бы признаться, особенно Анежке. Это обстоятельство и обостряло его раздражение против девушки. «Кто ее знает, — размышлял он, — может быть, Паречкус с паном клебонасом уже вернули ее в костел и теперь она кается и замаливает грехи, отрекаясь от меня? Беда не приходит одна... Ну и пусть себе киснет над молитвенником!» — в который раз храбрился он.

Он походил по той же полянке, где они стояли с Анежкой. Мохнатая, вечно зеленая и спокойная ель тихо шумела над головой, неторопливо повторяя сказку проведенного ими вместе вечера. Посидел на стволе поваленного дерева, где Анежка впервые ласково и доверчиво прижалась к его плечу. Вдруг налетел ветер, взлохматил вершины деревьев, и Алесь ощутил грусть. Им снова овладела тревога за Анежку. Он встал и уже просто бродил стежками.

Таким его и увидела Аделя Гумовская.

В последние дни у Адели настроение было плохое: она видела, как терзается отец после возвращения из Долгого. Особенно подействовала на него встреча с Янкой Никифоровичем.

— Загубит... Чует мое сердце, съест он меня, дочка, — жаловался старик.

— Да что это за человек такой? — И Аделя решила взглянуть на него сама.

А чтобы не бросалось людям в глаза ее появление на стройке, прихватила с собой кошелку, будто шла в магазин. Уже почти пройдя лес, на самом краю его, она увидела Алеся. Девушка вздрогнула от неожиданности... «Так это он, Алесь... Ходит и ходит по стежке взад-вперед, словно заведенный. Пришел на свидание? Не похоже, с таким кислым видом девушку не ожидают. Может, неприятности на стройке? — лихорадочно перебирала она различные предположения. — Может, обдумывает что? Но для этого незачем выбирать такие места. Влюбился, что ли? В кого?.. Если бы в меня!.. — И сердце ее обдало жаром от одной этой мысли. — Какой он интересный... Куда уж там Казюку! И на черта была бы мне эта Малиновка...»

Решив, что надо быть посмелее, Аделя вышла из-за кустов, откуда наблюдала за Алесем, воскликнула удивленно и задорно:

— Кого я вижу!

Алесь удивился. Подобной встречи он не предполагал, а кроме того, его поразила такая восторженная радость Адели Гумовской. Она уже протягивала ему руку, возбужденная и раскрасневшаяся, ее синие глаза смеялись и поблескивали. Алесь молчал, растерянный, а она сыпала и сыпала словами:

— Ах, как хорошо, что я вас встретила… Только отчего вы такой грустный?

Однако заметив, что это не производит на Алеся впечатления, притихла.

— Я, наверное, мешаю.

— Нет, почему?

По врожденной застенчивости Алесь не мог ее оборвать, хотя встреча и была ему неприятна.

Между тем Аделя, очень быстро оценившая обстановку, решила вызвать к себе сочувствие:

— Вы не знаете, Алесь, как мне тяжело.

— Я бы не сказал этого... судя по вашему виду.

— Можно быть с вами откровенной? — не отставала Аделя. — Я погибаю через отцовский хутор. Посоветуйте, что мне делать? Я молодая, хочу жить, хочу быть вместе со всеми, с вами, Алесь, и с вашими друзьями... Разве я придумала хутора, границы, прошлое? Мне хочется работать, как все, и песни петь... Чем я виновата, что мой отец такой? Я живой человек, а там у нас, как в могиле: совы кричат ночью, лес под самыми окнами, того гляди черти с болота в окошко стучать начнут... Лежишь ночью, слушаешь, как ветер шумит, и так страшно становится.

Алесь не знал, что ей ответить. В словах ее было много правды.

— Что-то я не замечал раньше, чтобы вы тосковали, — заметил он.

— Ах, Алесь, Алеська... Не знаете вы за вашими делами моего горя...

Он начинал злиться, напомнил:

— В войну на вашем хуторе было веселее, когда немецкие офицеры танцевали.

— Где хотели, там и танцевали... В Долгом тоже! Но и партизаны приходили на хутор за хлебом и салом… А мы с вами в это время были еще маленькими… Разве не так? — заигрывала Аделя.

Сославшись на неотложные дела, Алесь попрощался с ней и ускоренным шагом направился на строительство.

— Не злитесь на меня, Алесь! — не то попросила, не то посоветовала она вслед, когда он уходил.

В это же время в Долгое из «Пергале» ехали Каспар Круминь и Мешкялис. Говорили они о колхозных делах. Круминь заинтересовался планами постройки Дома агрикультуры, и на некоторое время это оттеснило думы о Восилене.

Мешкялис, всегда возбужденный и вечно торопливый, непрерывно говорил, а Каспар Круминь поддакивал короткими репликами.

— Ты видел мой лен? — наседал Мешкялис на Каспара. — Ну правда, в самую пору для выставки?

— Смотреть будут...

— Что? Смотреть? Как тебе не стыдно, Каспар, — не смотреть, а удивляться будут!

— Будут и удивляться, — спокойно соглашался тот.

— Ну и говоришь ты, словно заживо в гроб человека кладешь! — горячился Мешкялис. — Ты же знаешь, что такого льна, как мой, в целом сельсовете нету.

— Нету...

— И во всем районе...

— И в районе...

— Эх! С тобой поговоришь! — плюнул огорченный Мешкялис. Он не знал, что мысли Каспара были заняты Восилене. — А кто это так спешит? — показал Мешкялис кнутовищем на девичью фигуру впереди. — Кому надо быть в Долгом, так тот уже там, а кому не надо... Э, да это Анежка! — удивился он, когда они подъехали ближе.

Остановив лошадь, они помогли девушке сесть в телегу.

Каспар Круминь обрадовался этой встрече. Он знал, что Анежка работает и живет вместе с Восилене, и надеялся кое-что разведать о ней у Анежки...

Показалось Долгое, и каждый из них подумал о предстоящих встречах. Захара Рудака в правлении не нашли, и Каспар Круминь остался доволен этим.

— Поехали на строительство, — с необычной поспешностью предложил Каспар. — Видно, он там...

Колеса застучали по каменистой дороге, и долговские хаты с цветами на окнах начали убегать назад. У Анежки часто и тревожно стучало сердце. Вот и последняя хата села скрылась за бугром, показался барак с желтой крышей. Анежка неожиданно для себя испытывала такое чувство, словно возвращалась домой. Это удивило ее. Даже рокот бульдозера, к которому она долго не могла привыкнуть, не раздражал, а радовал ее. Глазами искала она Алеся, с которым ей хотелось как можно скорее поговорить.

Однако больше всех повезло Каспару Круминю. Когда они подъезжали к столовой, их весело приветствовала Восилене.

— Целый обоз председателей колхозов! — смеялась сна. — Анежка, я ж по тебе соскучилась!

— Конечно, нас ты не ожидала! — укорил Юозас Мешкялис.

— Вас ждать — глаза проглядишь... А приехали — милости просим...

— Ну, если так, то принимайте! — вставил свое слово Каспар Круминь.

— А где Рудак? — спросил Мешкялис.-

— Там! — махнула рукой Восилене в направлении котлована.

— Так я пошел к нему, — кинул уже на ходу Мешкялис.

— И я с вами, Юозас! — крикнула Анежка и побежала догонять его.

Она надеялась там найти Алеся.

Каспар и не ожидал, что все так удачно сложится. Но, оставшись с Восилене наедине, растерялся. Он топтался около воза, пока Восилене не позвала его:

— Идите в дом... Что вы крутитесь около телеги, как черт возле церковного старосты?

— Спасибо за комплимент! — усмехнулся Каспар. «Все пойдет на лад, побольше смелости», — подбадривал он себя.

Восилене привела Каспара в маленькую комнатку, где они жили вместе с Анежкой. «Сразу видны женские руки», — заметил Каспар. Кровати аккуратно застланы белыми покрывалами, в изголовьях — взбитые подушки с загнутыми уголками, на окнах — занавески, на белой скатерти стола — глиняный горшочек с цветами...

— Садитесь, — пригласила Восилене. — Может, хотите попить с дороги? — И она поставила бутылку квасу.

— Это можно, — согласился Каспар.

Пить ему не хотелось, но и отказаться он не посмел.

Он тянул время, чтобы подыскать слова для начала разговора, и, вероятно, успешно справился бы с этой задачей, если бы не побаивался острого языка Восилене. К тому же он вдруг почувствовал себя неловко в этой чистенькой и прибранной комнатке.

Каспар посмотрел на свой неуклюжий костюм, тяжелые сапоги и застеснялся еще больше.

Выручила его сама Восилене.

— Как ваши дети? — спросила она с искренним сочувствием.

— Спасибо, здоровы, — ответил он, радуясь, что разговор переходит к тому, ради чего он сюда приехал. — Только сами знаете, плохо им, некому досмотреть.

— А что ж вы не подумаете об этом?

— Что ж тут придумаешь…

— Ну, не маленький, сами знаете.

Каспар вздохнул и решился:

— Если уж зашла об этом речь, то я осмелюсь просить вас стать хозяйкой в моем доме...

Он подошел к ней и взял ее за руку, но Восилене мягко высвободила руку.

— Что вы, Каспар? Это вы серьезно?

— Серьезно...

— Нет, как же это так — ни с того ни с сего? — удивилась она.

— Почему это ни с того ни с сего? А если я об этом давно думаю? — признался он и сел, опустив голову.

Восилене, несмотря на свой боевой и решительный характер, растерялась. Она давно знала и глубоко уважала Каспара, но даже подумать не могла о том, что произошло. К тому же все было так внезапно.

— Вот не думала, что вы такой шутник, Каспар! — смущенно улыбнулась она, избегая ответа.

Каспар хотел сказать, что он, конечно, не молод и не умеет говорить, но что он не раз об этом думал, словом, хотел сказать многое, но скрипнула дверь и вошли Рудак с Мешкялисом.

— Ишь ты, недурно устроился! — выпалил Рудак,

Каспар боялся одного, что Восилене расскажет председателям колхозов все, что здесь происходило, приняв его предложение за шутку. Но она промолчала, и это обрадовало его.

Мешкялис развивал свои мысли о постройке Дома агрикультуры. Все знали, что, загоревшись какой-нибудь новой идеей, он лез, как трактор, напролом, пока не израсходует горючее. Каспар подготовил едкое замечание относительно того, что для выставки его льна хватит и амбара, но воздержался, не рискуя обострять разговор в этих условиях. Что касается Рудака, то, как говорится, на костер вдохновения пергалевского председателя он лил воду сомнения.

— Да справимся ли мы? — рассуждал он. — Все сразу — и станцию и дом... Как думаешь, Каспар?

— Да что ты его спрашиваешь? Он мне за дорогу всю душу измотал. По сравнению со станцией этот дом стоит копейки...

— То-то и оно... Копейку побережешь — рубль найдешь, — не сдавался Рудак.

— Товарищ Рудак, меня даже злость берет, — наседал Мешкялис. — Ты, видно, у Самусевича этому научился! Ведь все одним заходом и сделаем. Прикинь: лес будет, кирпич на месте, гонта хватит тоже, мастера под рукой, собирать не надо. А какое большое дело сделаем!

— Это я знаю, — не сдавался Рудак. — Да боюсь того, что на трудодень у нас и копейки не останется...

— Ну, подумаешь, один год денег не получите! — легко отмахнулся Мешкялис.

— Нет, этого я один решать не буду... Тут советоваться надо...

— Против этого ничего не скажешь, — согласился Каспар и посмотрел на Восилене, словно желая узнать, насколько интересует весь этот спор ее. Встретив ее умный и спокойный взгляд, он почувствовал себя совсем хорошо.

— Я думал, сегодня все и решим, за тем и мчался сломя голову... Ну что ж, можно еще посоветоваться, а теперь поехали! — предложил Мешкялис Круминю.

И хотя Каспару хотелось остаться, чтобы продолжить начатый разговор с Восилене, он покорно согласился. Все вышли на улицу. Когда лошадь тронулась, Каспар оглянулся на окна столовой, но никого не увидел.

Начинало смеркаться. Голые деревья у дороги, казалось, дрожали от холода перед наступающей ночью. Нигде ни души. Только на строительстве, на высоком столбе, светился фонарь, похожий на месяц в тумане. А когда подъехали к берегу озера, Каспару показалось, что на тропинке виднеется пара.

— Кто бы это?

Мешкялис, прищурившись, вгляделся в сумрак и уверенно заявил:

— Начальник наш... с Анежкой.

— Видать, дела не шуточные! — сказал Каспар. — Всему свой час! — прибавил он, думая о том, что делается в его собственной душе.

Уже около двух часов ходили Алесь и Анежка. Побывали они на месте своего первого свидания, ходили под самую Малиновку, а теперь возвращались в Долгое. Алесь уговаривал Анежку зайти к нему домой, но она отнекивалась, ссылаясь на то, что стыдится его матери. О многом переговорили они за это время, но одно особенно тревожило Алеся, и он в который раз переспрашивал девушку:

— Так ты сама слышала?

— Сама... Так же, как сейчас тебя слышу.

— Как называл он его?

— Езуп... Я возвращалась из Дравы с лекарством для матери, — не в первый раз повторяла девушка, прижимаясь к Алесю, — присела у часовенки около леса. Вдруг слышу разговор. Я перепугалась. Обычно никого в часовне не бывает... Узнаю голос Паречкуса. «Езуп», — говорит он. И тогда я стала прислушиваться.

— Что же они говорили?

— Я тебе уже сказала.

— Ну еще раз... Это очень важно, Анежка!

— Всего я разобрать не могла... От страха уши будто заложило!.. Только слышала, как Езуп настаивал, чтобы Паречкус отнес куда-то еду, потому что «сам» теперь боится выходить. Милиция кругом не спит.

— А что Паречкус?

— Он говорил: «Это ты должен сделать, Езуп! Я живу у чужих». — «У родни», — сказал Езуп. «Подумаешь, родня — десятая вода на киселе», — засмеялся Паречкус.

— Это опасный след, Анежка, — волновался Алесь. — От них, надо думать, все беспорядки... Но теперь они никуда не денутся! Только ты молчи, никому ничего не говори — я сам все сделаю.

— Они тебя убьют! Алеська, я боюсь, — целовала Алеся девушка, и на глаза ее навертывались слезы.

— Руки у них, пожалуй, коротки... А вот ты не ходи домой, мало что может случиться...

— А как же мать?

— Пусть она лучше приходит сюда. А теперь давай зайдем к моей матери, увидишь, какая она добрая,

— Нет, Алеська... Пока не могу,

— Ну, чего ты трусишь?

Она вздохнула в ответ и свернула в сторону бараков. Алесь шел, не выпуская ее руки, словно боялся потерять в этом мраке. А может быть, этот Паречкус поджидает их где-нибудь на дороге? Что будет тогда?

XIX

Мысли о том, что рассказала Анежка, всю ночь не давали покоя Алесю. Он лежал на постели и слушал, как по-осеннему тоскливо и зло воет ветер за окнами. Сухая ветка рябины время от времени царапала стекла. И тогда начинало чудиться, что кто-то пытается пробраться в хату. Все это создавало настроение таинственности и страха, и в памяти невольно возникали истории о диверсантах, бандитах, грабителях, шпионах, о тех черных делах, которых еще немало творится на земле и для которых осенняя ночь — лучшая пора. А что, если такие, как Езуп и Паречкус, крадутся сейчас к земляной плотине, в которую вложено столько труда? Один кусок тола, которого немало разбросано по лесам в минах и снарядах, — и вода хлынет в котлован, затопит машины, разрушит здание, размоет откосы... А могут прийти и поджечь хату... Алесь даже приподнялся, поглядел в окно. Частое и ровное гудение автомобильного мотора на Антоновом лугу, тихое дыхание матери и Марфочки несколько успокоили его. «Завтра же сообщу кому следует», — решил Алесь, уже засыпая...

Беспокойно провела эту ночь и Анежка. Когда Алесь еще на рассвете шел в контору, чтобы позвонить в милицию, она, вся запорошенная снегом, уже ожидала его на дороге. Вид у девушки был невеселый.

— Что ты здесь делаешь, Анежка? — удивился Алесь.

— Хотела видеть тебя, — сказала она и опустила глаза.

— Спасибо, — улыбнулся он, но, заметив, что девушка дрожит, спросил: — Что с тобой?

— Мне страшно...

— Чего?

— Боюсь, как бы не было беды.

— Давай пройдемся немного, — взяв девушку под руку, он повел ее к озеру. — Так что же случилось?

— За ночь я передумала обо всем. Если Паречкус дознается, что я сделала, плохо будет и тебе, и мне, и моим родителям.

— А ты не бойся, — попытался успокоить Алесь. — Я тебя в обиду не дам.

— Алеська, я верю тебе, но ты и сам не знаешь, что они могут сделать... Наверное, их много. Паречкуса арестуют — другие отомстят. Может, лучше нам промолчать?

Алесь опустил ее руку и нахмурился. Он посмотрел на темную воду, которую у берегов начал схватывать лед, и ощутил холодок в сердце.

— Ты думаешь о том, что говоришь? — спросил он, глядя в глаза девушке, растерянные и печальные. — Вот чему научил тебя пан клебонас в костеле? Значит, пусть поджигают, убивают, а мы будем молчать? Лишь бы не нас, да?

— Я про убийство ничего не слыхала...

— Что же они, в монахи собираются идти? Святого в лесу прячут и откармливают?

— Я не знаю... В конце концов я могла не так понять.

Неожиданно суровый тон Алеся еще больше испугал Анежку. Она представила себе, как расправляется Паречкус с отцом и матерью, как горит хата, в которой протекало ее детство, горит, гибнет все, что она любила глубокой и чистой любовью. И хотя сердце щемило от сознания, что она обижает Алеся и теряет его доверие, Анежка решила быть твердой до конца.

— Как хочешь, Алесь, но запомни, что я тебе ничего не говорила и ничего не знаю...

— Нет, знаешь! — начиная злиться, почти крикнул он. — Знаешь и все скажешь, когда потребуется... Я сейчас же позвоню в милицию…

— Ничего я не скажу и милицию видеть не хочу! И не пугай меня и не приставай, пожалуйста, ко мне! — вспыхнула она и побежала к баракам.

Алесь остолбенел от неожиданной развязки и, плохо понимая, что происходит в душе девушки, смотрел на ее следы, отпечатанные по первому чистому снегу. Следы эти, наливаясь прозрачной синевой, уходили от него к бугру, а ему казалось, что они протянулись до самого горизонта и теряются там среди сугробов и облаков... Он был и зол на Анежку и жалел ее, потому что, видимо, она сама не понимала, что делала. Только вчера она была такой ласковой и доверчивой, рассуждала спокойно и разумно, а тут ее словно подменили! Еще никогда Алесь не видел ее такой решительной. Нет, видно, не так легко преодолеть то, чем опутали ее родители и клебонас. Но ведь ее нужно вырвать из этого мрака! А для этого нужно помочь ей преодолеть свои слабости.

И когда маленькая фигурка Анежки, единственное темное живое пятно на ослепительно белом снегу, приближалась к баракам, он, сам не зная для чего, сломал хрупкий от мороза лозовый прутик, перекусил его зубами, бросил концы на тропинку и пошел в контору...

В конторе никого не было. Алесь подошел к телефону, снял холодную трубку и торопливо крутнул ручку. Через несколько секунд он уже разговаривал с начальником милиции. Когда разговор окончился, он вздохнул с облегчением.

Посидев некоторое время за столом и перебрав бумаги, которых накопилось немало, он вдруг ощутил усталость. Не слишком ли много испытаний выпало на его долю — и руководство стройкой, и любовь, в которую, как говорится, вмешиваются бог и черт, и еще эти дела, которые неизвестно кем творятся и непонятно куда могут привести... Жизнь! Так все ясно было в институте — учись, строй, борись, веселись! И так все запуталось на деле. Теперь не хватало только, чтобы прорвало плотину, и тогда полетит он вниз, как человек, которого спустили с лестницы за беспардонное нахальство, и придется пахать носом пыль на глазах у родных и знакомых, на виду у колхозов трех республик... Хотя он не верил тому, что табак успокаивает, теперь впервые в жизни подумал, что не худо бы закурить, и пожалел, что нет ни папирос, ни спичек...

В таком настроении Алесь, не заходя домой на завтрак, пошел на стройку. И первое, что ему бросилось в глаза, — это то, что экскаватор «Сута» не работал. Экскаваторщик Мажейкис понуро копался в машине.

— Что у тебя, Теофилис?

Мажейкис виновато провел по лбу замасленной рукой.

— Поломалось...

— Что?

Экскаваторщик вытащил и показал шестерню со сломанными зубьями.

— Видите? Работать нельзя...

— Как же ты допустил это? — раздраженно спросил Алесь, разглядывая шестеренку.

— Разве я нарочно, товарищ начальник? — оправдывайся Мажейкис. — Шестеренку делал не я... Кроме того, всему приходит свой срок, даже люди болеют и умирают...

Алесю стало неловко. В самом деле, разве всегда в поломке машины виноват тот, кто на ней работает? «Привычка мыслить и говорить штампами», — отметил он про себя.

— Ладно, поезжай на машинно-тракторную станцию и проси, чтобы выручили.

— На какую?

— Которая поближе... Бери моего коня и скачи! Может быть, отношение нужно?

— Не надо, меня там знают...

Алесь обошел вокруг «Суты» и направился к станции. Его беспокоили беспорядки, с которыми он встречался каждый день. Вот и этот случай... Беда небольшая, а работа стоит, время идет, вода прибывает... Подумал и усмехнулся: «Кажется, я начинаю философствовать на мелком месте... Вот посмеялись бы хлопцы из института, если бы послушали меня! И какой это замечательный шарж для стенгазеты — «Беседа инженера с экскаватором»!»

Он собирался пройти на строительство, но задержался в котловане. Люди, несмотря на заморозки, продолжали работать лопатами. Среди молодежи он, к своему удивлению, увидел и Никифоровича — он копал землю рядом с Йонасом. Неподалеку работала и Зосите. Она часто останавливалась и посматривала на Йонаса. Зосите стремилась быть всегда вместе с любимым.

— Может, отдохнем и поговорим с начальством? — предложил Йонас, увидев Алеся.

— Что ж, это можно, — согласился Никифорович. — Покурим, Алесь Игнатович!.. Да, я и забыл, что ты этим не занимаешься... Тогда мы с Йонасом подымим...

Присели на доски, лежавшие поблизости, закурили.

— А что же это наша «сутиха» замолчала? — усмехнулся Никифорович, очевидно знавший, в чем дело. — Вроде и не курит, а закашляла...

— К вечеру, наверное, пустим, — пообещал Алесь.

На краю котлована показался Якуб Панасович. Он по-стариковски осторожно спустился вниз, поздоровался.

— Рудака не видели?

— Не было его сегодня... А что?

— Неладно у нас... Воры завелись, вот что…

— Где, на стройке? — забеспокоился Алесь.

— Нет, в нашем колхозе... Да от этого не легче!

— А ты не пугай нас, — посоветовал Никифорович. — Мы люди боязливые... Лучше по порядку расскажи!

— Про такие дела и говорить противно, — сплюнул Гаманек. — Утречком прибегает ко мне жена Мартына Барковского и кричит на всю хату: «Загубил!.. Зарезал!» Я смотрю, крови нет, голова на месте, руки и ноги тоже... «Чего ты? Кто кого зарезал?» — спрашиваю. Еле успокоил. «Мартын загубил, дядечка. Нету той ночи, чтобы с Шаплыкой не пили... А на что они пьют, на какие денежки?.. И теперь у Шаплыки сидят, дядечка, люди встают, а они и спать не ложились...» Поговорили мы, и решил я сходить туда, хотя старая меня не пускала. Подхожу к хате, а там все гудит, как в старой монопольке. Открыл дверь — и чуть не упал, шибануло меня самогонным перегаром и табачным дымом... За столом сидит мельник Шаплыка и еще — кто бы вы думали? — Антон Самусевич с посоловелыми глазами. «Интересно, что это ты тут прохлаждаешься?» — спрашиваю у него. «А чего мне тут не сидеть? — огрызается. — Я теперь не председатель, что хочу, то и делаю... Выпей с нами и ты!» — «Не хочу». — «Отчего не хочешь?» — настаивает Барковский. «Боюсь, как бы отвечать не пришлось», — говорю им. Шаплыка и Барковский притихли, хоть и пьяные, но Антон Самусевич разошелся еще больше: «Ты думаешь, если человек выпил чарку, так ему уже и отвечать за это надо? Почему отвечать? Кто ее не пьет? И я пью, и они вот пьют, и в районе пьют. Вот как!.. Пей, говорю!» — «Я тоже иногда пью, да за свои гроши», — говорю. «А я что, краду?» — ревет Самусевич. Еле я вырвался от них!..

Алеся это сильно обеспокоило.

— Милицию надо вызывать... Под суд! — закричал он.

— Подожди, не горячись, — посоветовал ему Якуб Панасович. — Дойдет дело и до милиции, если надо будет. Тут разобраться надо...

— Вот все у нас так и получается: пока подумаем, пока разберемся, пока до дела дойдем, а воры воруют, бездельники коллектив разлагают. И еще коммунист в такой компании!

— Потому Рудака и разыскиваю… Кипятиться не надо, особенно тебе. Сплеча рубить — дерево губить, щепы много, а толку мало. Будет и партбюро и ревизия... Сами проведем! — И, вздохнув, Якуб Панасович, опираясь на палочку, стал выбираться из котлована.

Алесь обернулся, чтобы спросить о чем-то Йонаса, и осекся: Йонас и Зосите сидели, держась за руки и прижавшись плечом к плечу. Как ни хорошо относился к ним Алесь, ему показалось, что такое поведение на строительстве выглядит чересчур вызывающим. Тут черт знает что творится, а они знать ничего не хотят, кроме своей любви. Он уже хотел махнуть на все рукой и уйти, но Йонас сам обратился к нему.

— У нас к тебе просьба, Алесь.

— Хотите уйти со стройки? — догадался он.

Зосите покраснела, а Йонас замялся, выжидая, когда отойдет Никифорович.

— Ну вот, и договорить не даешь, — упрекнул его Йонас. — Совсем не в этом дело. Тут речь идет о том, чтобы свой угол устроить.

— У тебя и так хата хорошая...

— Не о хате речь, а о том, чтобы нам с ней устроиться — И Йонас, словно для того чтобы все было понятно, обнял Зосите.

— Ну, это дело ваше... Свадьба, значит!

— Свадьба!

— А когда?

— Да в ближайшее воскресенье... Приглашаем и тебя! — поклонился Йонас.

— Хитер ты, Йонас, такую девчину отхватил!.. Спасибо, обязательно буду... хотя у меня, как сами знаете, сейчас хлопот полон рот.

— Не с Анежкой? — поинтересовалась Зосите и почувствовала, что вопрос некстати. Решив поправить дело, прибавила: — Сегодня утром ко мне прибегала... Сказала, что пойдет к родителям. Такой расстроенной я ее никогда не видела.

— А что она еще говорила?

— Ничего...

— Вот как, — словно сам себе сказал Алесь и, забыв попрощаться, направился в барак.

Он просто не мог себе представить, как может Анежка уйти к родителям, не поговорив еще раз с ним. Если это случится, то все, что она ему писала и рассказывала, — пустое... В таком настроении он подошел к дверям комнаты, в которой жили Анежка и Восилене. На мгновение задержался, подумал: «Заходить или не стоит?» Когда открыл дверь, то увидел, что возле окна рядышком сидели Восилене и Каспар Круминь. Видимо, разговаривали они очень тихо и теперь, когда вошел Алесь, смущенно встали.

— А-а, товарищ начальник! — растерянно встретила его Восилене, а Каспар мешковато шагнул навстречу.

— Может, я помешал? — смутился Алесь.

— Еще что скажешь! — махнула рукой Восилене. — Не суди по себе... Что же, к бедной вдове и зайти никому нельзя, да? Садись, — пригласила она.

Каспар жалел, что снова помешали его разговору с Восилене, чувствовал себя неловко и ухватился за спасительную тему — строительные дела.

— Лайзан просил передать, что рамы не задержит...

Алесь в эту минуту о рамах думал столько же, сколько сам Каспар о движении комет в мировом пространстве, но по соображениям такта решил поддержать разговор:

— За этим, товарищ Круминь, проследите сами, хотя на деда Лайзана можно положиться во всем. Видели, какие стены выросли, пора притолоки пригонять. Думаю, скоро будем столбы ставить.

— А не рановато? — усомнилась Восилене. — Разве что для ворон и коршунов, чтобы могли на них отдыхать.

— Столбы ставить никогда не рано, — поддержал Алеся Каспар. — Правильно... Вот ляжет хороший снег, начнем бревна подвозить. Три линии надо положить.

Все, о чем говорилось, не занимало Алеся всерьез. Ему хотелось видеть Анежку. И он стал прощаться.

— Посидел бы... Может, чего надо было? — поинтересовалась Восилене.

— Нет... Просто проведать зашел, — покривил душой Алесь.

Несколько раз прошелся он вокруг барака, где размещалась столовая, прежде чем взошел на крыльцо. Нерешительно взялся и за дверную ручку. Зато с облегчением вздохнул, когда оказался в зале, — там никого не было в этот час, а на кухне мелькнула знакомая фигура в сером платье с белым фартуком. Значит, Анежка одна, и он сможет поговорить с ней.

Анежка стояла около широкой плиты с двумя большими котлами, из которых валил пар. Лицо ее было разрумянившимся, а глаза казались потухшими. Видно, она была рада приходу Алеся, потому что, когда он подошел и обнял ее, она прижалась к нему и заплакала. Он гладил ее черные волосы, перебирал ее пальцы... Нет, что бы между ними ни происходило, какие бы черные и серые кошки ни пробегали, а он любил ее глубоко, всей душой, настолько, что мог простить и ее слабости и ее невольные заблуждения.

— Ты не пойдешь домой, Анежка? — спросил он наконец совсем тихо и заботливо.

Это как бы вернуло ее в реальный мир. Ока подняла голову и посмотрела ему в лицо глазами, полными доверия и просьбы.

— Я хочу только знать, что с моими родителями...

Сели на лавку. Анежка положила голову ему на плечо. Он обнял ее, потом приподнял и посадил на колени, сам испугавшись такой вольности.

— Подожди, не ходи пока, — шептал он ей. — Я боюсь за тебя... Милиция, наверное, уже серьезно занялась этим делом... И вашим Паречкусом тоже.

— Ты сказал?

— Сказал.

— А может, так и лучше, — вздохнула она, радуясь сейчас только тому, что он на нее не обиделся.

Алесь целовал ее заплаканные глаза.

— Слушай, Алесь, — спросила она, — а моим родителям за укрывательство ничего не будет?

— Что же им может быть?

— Пусть Паречкус отвечает! — повеселела она. — Это он во всем виноват, они не знали ничего.

— Значит, если тебя спросят, ты все расскажешь?

— Все!

— Вот такой ты мне и нравишься! — воскликнул он и, подняв на руки, закружил по комнате. — Может, встретимся вечером?

— Сегодня спектакль в клубе...

— Ну и что? Ты играешь?

— Да...

— Что же ты мне не сказала об этом?

— Так... Я хотела сделать тебе приятное и неожиданное — помнишь, ты уговаривал Мешкялиса, чтобы он отпустил меня? А я тогда заупрямилась и вернулась. Ты так рассердился, что я испугалась! Вот я и надумала...

— Приду посмотреть... Обязательно!

В столовую вошла Восилене. Алесь поспешно распрощался и ушел, а та хитровато посмотрела ему вслед, но ничего не сказала.

Вечером в клубе ставили пьесу «Поют жаворонки». Алесь опоздал, задержался на ремонте экскаватора. Пришел он вместе с Теофилисом Мажейкисом, когда кончился первый акт. Чтобы никому не мешать, они сели на лавку у самых дверей, и когда Алесь взглянул на сцену, все в нем замерло... Настю Вербицкую играла Анежка, и она ничем не напоминала ту молчаливую и стыдливую девушку, какой он ее знал. Вот как, оказывается, может раскрываться ее характер! Если подыскивать сравнения, ее можно было уподобить тихой лесной речке, которая долго катилась по извилистому руслу в тени деревьев, лишь иногда и на мгновение отражая солнечный луч, а теперь вырвалась на простор и заблистала, забурлила... Теофилис, главной любовью которого все еще оставалась машина, что-то говорил ему, но Алесь не слышал и не понимал его. Он вспомнил, что сам, как многие молодые люди, в свое время мечтал о любви знаменитой артистки — неужели жизнь неизведанными путями привела его к этому? Ослепленный своим чувством, он не видел и не хотел видеть никаких недостатков в ее игре, смотрел в будущее и видел ее на большой сцене... И только когда по ходу действия Павлюк Ярошка поцеловал Анежку, у него болезненно сжалось сердце, и он не на шутку приревновал ее.

Впрочем, когда начались танцы и он вышел в круг вместе с Анежкой, он позабыл об этом.

XX

Наступал зимний вечер. Снег становился серым, зато все отчетливее выделялось пламя костра на строительстве. Алесь стоял около огня и грел руки. Теплом веяло ему в лицо, и это напоминало почему-то апрель, когда солнце вдруг начинает крепче пригревать и неведомо откуда над проталинами и последними сугробами внезапно пролетит густой ветер, словно это вдруг отогрелась и начала дышать сама земля. Но сейчас природа спала, и только живые языки пламени пробегали по веткам, вызывая треск и искры. В отсветах пламени кирпичные стены здания электростанции выглядели мрачновато и таинственно, чем-то напоминая сказочные древние замки. Алесь был здесь один. Уже давно разошлись люди, а ему захотелось побыть одному. И темные, похожие на башни вершины сосен над стенами, и холодные зарницы, поблескивавшие в небе, и молодой, словно подвешенный, медно-голубой закраек месяца успокаивали и умиротворяли его. «И в самом деле, как в сказке, — думал Алесь, — все в природе как будто и то же самое, а на месте старой мельницы возникла, словно по заветному слову, этакая громада!» Беспокоило только, что многого сейчас не хватало для строительства. Почему заводы медлят с отгрузкой заказов?

— Алесь! — прервала его раздумья Анежка, появившаяся у костра.

— Ты? — радостно встрепенулся он.

— А ты не забыл, что сегодня суббота?

— А... На свадьбу пора, да? Только чем ты недовольна? Представляю, какой ты будешь... — и не договорил того, о чем подумал.

Но Анежка поняла его.

— Не бойся, буду самой ласковой на свете! — приникла она к его плечу.

Алесь прикрыл ее полой пиджака. Было так хорошо вдвоем у костра, что не хотелось уходить.

— Анежка!.. Анежка! — шептал Алесь, чувствуя на лице ее теплое дыхание, ощущая всю ее, упругую, горячую, ласково-податливую. — Мне так хорошо с тобой, Анежка! Может, никуда мы не пойдем, побудем одни!..

— Что ты, Алесь... Пойдем! — высвободилась она из его объятий.

— Не пойдем, а поедем, — согласился он, неохотно покидая костер и думая о том, что, может быть, пора и ему серьезно подумать и покончить с одиночеством, которое все чаще начинает томить его...

Вскоре, взбивая снег, на пергалевскую дорогу от хаты Алеся Иванюты вырвались сани. В них кроме Алеся и Анежки сидели тетка Восилене, Вера Сорокина и Павлюк Ярошка. Алесь правил, а Павлюк Ярошка играл на гармони. Зимний вечер набирал полную силу, ноги резвого коня мелькали в белой пене, сани заносило и покачивало, над вершинами деревьев прыгал серп месяца. Тетка Восилене, задав тон Павлюку Ярошке, запела свадебную песню:

Куда мы поскачем,

Два друга, два брата?

В селенье Угутры,

До славной невесты —

Туда мы поскачем.

Звонкий голос Восилене дрожал и переливался в морозном воздухе, катился от саней в лес, рождал эхо, и казалось, кто-то подпевает и помогает ей. Павлюк, тряхнув головой, рванул мехи гармони от плеча до плеча, присвистнул, а Алесь и Анежка поддержали запевалу:

Отчего же теща,

Как свинка, седая.

И, как печь от сажи,

Невеста черна...

Все захохотали, песня на минуту оборвалась, но Восилене подхватила ее снова:

Куда мы поскачем,

Два друга, два брата?

В селенье Сурвилы,

До славной невесты —

Туда мы поскачем...

И, довольная собой, кончила песню:

Голубкою белой

Там теща воркует.

Как пена морская,

Дочушка ее!

— Ну что? — сама себе зааплодировала Восилене. — Небось в «Пергале» теперь думают, что к ним опера едет!..

Анежка сначала веселилась, как все, но, чем ближе они подъезжали к ее селу, тем тревожнее становилось у нее на сердце, и наконец она замолкла вовсе. Первой разглядела она в зимнем сумрачном поле огоньки пергалевских хат — маленькие, желтоватые, словно заблудившиеся светляки, рассыпались они по пригоркам. «А вон тот огонек — наш, — подумала она, и сердце ее забилось сильнее. — Может, отец и мать сидят теперь за столом и думают обо мне... Они же, наверное, знают про сегодняшнюю свадьбу! Придут они или не придут к родителям Зосите? Может, мне самой забежать в хату и позвать их? А вдруг там этот Паречкус!» И она даже вздрогнула от страха.

— Что с тобой? — заботливо спросил Алесь.

— Холодновато, — покривила она душой.

Хата родителей Зосите стояла на взгорке и в этот вечер отличалась от всех других тем, что была ярче освещена. Если бы даже кто-нибудь ничего и не знал о свадьбе, все равно подумал бы, что там праздник, — никогда никто без повода не расходовал здесь так щедро керосин. Казалось, что в хате на каждом окне стоит по лампе! А когда подъехали ближе, стала слышна и музыка — голоса скрипок, переливы аккордеона и удары бубна. И снова не вытерпела, запела тетка Восилене:

Дальше не поскачем,

Тут венчаться будем,

Холостыми, братцы,

В последний раз гуляем...

Из сеней вышел старый Юстас, отец Зосите, и пригласил гостей в хату. Сквозь клубы пара, валившего через открытую дверь, видно было, что молодежь не теряла времени даром, — все танцевали. В хате их встретила мать Зосите. Анежка, поглядев на нее, огорчилась — неужели и ее мать будет такой же грустной? Старая приветливо поздоровалась со всеми, но какой-то отпечаток грусти был на ее лице. Видимо, нелегко ей было от мысли, что дочь сегодня навсегда уходит из родительского дома; наверное, за шумной толпой гостей и праздничным убранством виделись ей темные углы старой хаты и одинокая старость... Что делать? И птенцы улетают из гнезда, чтобы вить новые гнезда, и старая трава никнет к земле, чтобы уступить место молодой...

Долговцев посадили как почетных гостей в красный угол, и они разглядывали собравшихся. Танцы не прекращались... Скрипач, молодой и худенький хлопец, похожий в своем малиновом свитере на энергичного щегла, занятого только своей собственной песней, не выказывал и признака усталости. Он не только орудовал смычком, но и водил плечами и подскакивал так, что казалось — еще минута, и он сорвется с места и взлетит. Танцующие то с легким шелестом платьев двигались по кругу, то с таким старанием стучали каблуками о пол, что казалось, они вот-вот могут провалиться. Были тут и парни в старательно отутюженных костюмах и одетые попроще, но с усами, первым признаком мужской солидности, и девчата, каждый поворот головы которых свидетельствовал, что они знают себе цену и не позволят сбить ее никакими шутками и комплиментами. Но больше всего было юных пареньков, одетых в серые куртки, а то и просто в белые вышитые рубашки, а также молоденьких девчат, порхавших легко и беззаботно, как ласточки. Они были особенно непоседливыми. Парни постарше благодарили девушек и важно усаживали их на скамейках, а эти птенцы все кружились и кружились в танце...

Наконец аккордеонист в последний раз прошелся по клавишам и опустил голову на мехи, словно собирался малость вздремнуть.

— Скоро должны приехать из сельсовета молодые, — сообщила Анежке старая Юстасене. — А ты была дома?

Анежка смутилась.

— Нет, еще не успела...

— Нехорошо так, дочушка, — упрекнула Юстасене. — Неужели не чувствуешь ты, как болит о вас материнское сердце?

Анежке стало совестно. Может быть, ее мать сидит в слезах и смотрит на долговскую дорогу, ожидая, не придет ли дочь, а она думает только о себе, едет на чужую свадьбу чуть ли не мимо родительских окон...

Старая Юстасене заметила огорчение девушки и утешила ее:

— Они должны прийти к нам...

Это еще больше убедило девушку в том, что ей надо зайти домой. Вывела ее из раздумья Восилене, которая слышала их разговор. Она подошла к Анежке и взяла ее за руку.

— Пойдем...

Анежка растерянно посмотрела на Алеся, но тот, поняв, очевидно, в чем дело, ничего не спросил, а только проводил ее любящим взглядом.

Танцы кончились. Веселые и возбужденные пары сидели теперь в разных углах. То тут, то там слышался веселый хохот, особенно в кружке, центром которого был Павлюк Ярошка. Сквозь раскрытые двери виднелись длинные столы, застланные белыми скатертями и уставленные закусками. Там теперь ходила старая Юстасене и посматривала, все ли на месте, все ли по обычаю, как велось исстари у добрых людей.

Алесь остался один и чувствовал себя неловко. Правда, он попытался перекинуться несколькими словами с аккордеонистом, сидевшим неподалеку, но беседа не завязалась — видимо, думали они каждый о своем. Все время Алеся беспокоила мысль — как пройдет у Анежки встреча с родителями? Они, наверное, хорошо все знают.

Неожиданно на свадьбу пришла Аделя Гумовская. Раскрасневшаяся, она весело поздоровалась со знакомыми, сняла шубу и сразу приковала к себе внимание хлопцев. Даже Алесю в эту минуту она показалась красивой, и он готов был пожалеть, что обошелся с ней несколько сурово. Волнистые волосы спадали на плечи девушки, синие глаза напоминали летнее небо перед грозой — знойное, с дымчатой поволокой. Только держалась она, по его мнению, несколько развязно и чересчур чувственно поводила бедрами. Аделя тоже сразу заметила Алеся, но, видимо, вспомнила их встречу, поздоровалась лишь издалека и не подошла. Начали прибывать пожилые соседи — степенно, парами. Женщины передавали Юстасене какие-то подарки, завернутые в вышитые полотенца; старая целовалась с подругами и принимала подарки. Сердце Алеся тревожно билось. Каждый раз, когда открывалась дверь, он ожидал увидеть Пашкевичусов...

И наконец на пороге хаты появилась высокая, худая фигура Петраса Пашкевичуса рядом с Пашкевичене, а за ними Анежка и Восилене. Алесь не был знаком с Пашкевичусом, но ему показалось, что старик неприязненно блеснул глазами в его сторону, и только спокойный взгляд Анежки из-за спины отца несколько ободрил его. «Что делать, подойти поздороваться?» — мучительно думал он. По всем местным обычаям, когда свадьба предрешалась за несколько лет вперед, иногда чуть не с детства, он обязан был оказать этот знак уважения отцу девушки, за которой ухаживал, но их свадьбу никто не предрешал, и лишь немногие пока догадывались о ней. Промолчать? Но это может вызвать кривотолки и пересуды... Так и мучился ой собственной нерешительностью, пока хозяева не увели Пашкевичусов в противоположный угол хаты.

К Алесю подошла Анежка.

— Ну как? — спросил он ее шепотом.

— Как будто ничего.

— Не ругали?

— Они, наверное, рады, что я пришла.

— А где Паречкус?

— Его нет дома.

— Ну и хорошо! — обрадовался Алесь, незаметно пожимая ее руку.

Снова начались танцы. Теперь уже в центре внимания были Павлюк Ярошка с Аделей Гумовской. Вьющийся чуб Павлюка взлетал над бровями, он то притопывал ногами, то плавно кружился, увлекая за собой Аделю. Мастер он был танцевать! Ноги его не просто двигались в такт музыке, казалось, они выписывали затейливые, одному Ярошке понятные узоры и письмена. Аделя, с пылающими щеками и синими, манящими в озорной усмешке глазами, пьянела от общего восхищенного внимания, гордо и вызывающе несла свою красивую голову с льняными волосами...

— О-го-го! — вдруг остановился Павлюк Ярошка и показал рукой на дверь.

Там стоял Юозас Мешкялис, наряженный, как молодой, под руку с Восилене. Никто не заметил, когда она ушла, а теперь появилась переодетая в новое платье и помолодевшая, похожая на невесту. К новому пиджаку Мешкялиса был приколот белый цветок, а на голове Восилене красовался венок из гороховища.

— Молодые приехали!.. Молодые!.. — покатилось по хате, и все ринулись к порогу. Но то была только шутка. Еще и сейчас сохранился в литовских селах обычай, по которому, пока молодые регистрируют брак в сельсовете, их место занимают подставные, обычно пожилые люди... И долго приходится после дружкам молодого выпрашивать и выкупать место за столом для настоящего жениха.

С приходом Мешкялиса и Восилене начался праздник. Гостей попросили за столы. Родители Зосите усадили долговских и эглайненских друзей своей дочери. Но хотя за столом было полно гостей, к напиткам и закускам никто не притрагивался — это можно было делать только тогда, когда, после долгих споров и пререканий, настоящие молодые занимали свои места.

Зато раздольно было теперь песням. Мешкялис, который обычно уверял всех, что не знает ничего, кроме военных маршей, затянул совсем другое:

От соседей солнце

Смотрит с высоты.

Где же, мое счастье,

Где же бродишь ты?

И сразу женские и мужские голоса подхватили так, что задрожали стекла в окнах:

Иди сюда, девушка,

Иди, лебедь мой,

Мы теперь навеки

Встретились с тобой...

Алесь слушал песню, и на душе у него становилось все спокойнее. Поглядывая в сторону Пашкевичуса, он не замечал в нем ни злости, ни подозрительности — как все, тот старался петь по возможности громче. «А может, мы сами нагнали на себя лишнего страха?» — думал Алесь. И постепенно, захваченный общим настроением, сначала совсем тихо, а потом и громче начал подпевать вместе с другими.

— Ну что, молодые, горько? — крикнул кто-то в конце стола.

— Горько... Горько! — поддержали все.

Мешкялису и Восилене пришлось поцеловаться.

— Гляди, ты не очень, — посоветовал ей Мешкялис, — а то попадет тебе от моей женки.

— Так ты ж сегодня молодой и неженатый! — пошутила Восилене.

— Это, наверное, он у вас в Долгом за неженатого сходит, — подала голос Мешкялисене.

Шутки, видимо, продолжались бы и дальше, если бы топот ног и шум в сенях не взбудоражили всех.

— Молодые приехали! — понеслось над столом.

— Долой самозванцев...

— Ну, берегитесь, мы вам покажем! — предостерег Мешкялис и, приняв важную осанку жениха, застыл в красном углу.

Родители Зосите стояли у дверей, в руках у них были хлеб, соль и бутылка вина с рюмками.

В хату вошли Зосите и Йонас. Им помогли снять пальто, и они молча стали перед родителями.

— Поздравляем вас, дети! — торжественно сказал старый и, налив рюмки, подал им.

Молодые глянули друг на друга, усмехнулись, но, спохватившись, покорно склонились перед родителями, взяли по рюмке и, чокнувшись, выпили. Кусок хлеба, посыпанный солью, поделили пополам.

Отец Йонаса смотрел на своего сына и, будто увидев его впервые, радовался:

— Смотри какой молодчина! А давно ли под стол пешком бегал?..

Анежка не спускала глаз с подруги. Зосите, казалось, похорошела в шелковом белом платье, в миртовом венке под белой вуалью. И только от ее пристального взгляда не укрылось, что Зосите немного не по себе. Видимо, нелегко расставаться с юностью... Молодые вошли в другую половину хаты, за ними — дружки. То, что они там увидели, рассмешило их.

— Куда вы? Тут свадьба идет... Вот моя невеста! — кричал Мешкялис, обнимая Восилене.

Весь угол был убран еловыми ветками, а возле Мешкялиса и Восилене стояли деревянные козлы с прицепленной к ним люлькой.

— Пустите молодых, — пытался пробить дорогу сват Йонаса с длинным рушником, перекрещенным на груди.

— Ну-ну, потише! — осаживали его.

— У нас уже есть молодые, а ваших не надо, — загораживал руками дорогу один из соседей.

— Непорядок, братцы, непорядок! — возвышал голос дружка Йонаса.

— Памерге![12] — воскликнул Пашкевичус, который сидел до этого спокойно. — Или не знаешь, что заплатить надо?

Дружка вынул из кармана горсть конфет, и Пашкевичус пропустил его на шаг дальше. Это было только начало. Несколько раз еще пришлось сватам и дружкам уговаривать, упрашивать, платить, пока жених и невеста не пробились к своему месту. Даже Алесю и Анежке перепало несколько конфеток, потому что они тоже принимали участие в организации этого свадебного заградотряда.

Мешкялис и Восилене, получив выкуп, подвинулись, и молодые заняли свои места. Грянула музыка. Подняли рюмки. Вслед за их звоном взлетела свадебная песня. Трудно было разобрать, кто ее начинал, — казалось, она одновременно вспыхнула во всех углах хаты:

Делала я гряды возле родной хаты,

Сеяла я руту, сеяла я мяту,

Сеяла я руту, цветики садила,

Подошел проведать, подошел мой милый...

И хотя песня пелась по-литовски, подтягивали все. И Алесь, и Петер с Мартой немного знали по-литовски, а главное, всем им с детства была знакома эта мелодия, которая так созвучна была и общему настроению. Не отставали от молодых и старики — видимо, каждому из них припоминались давние дни, когда их точно так же величали за свадебными столами:.

Что тебя, мой милый, что так удивляет —

То ли эта рута, то ль я, молодая?

И в конце особенно дружно подхватывали мужские голоса:

Вянет рута-мята, вянет беспричинно,

А тебя навеки я люблю, девчина...

Аделя, присмиревшая после того как закончились танцы, исподтишка наблюдала за Алесем. Свадебная песня растрогала, растревожила ее сердце. Она ничего не знала об его отношениях с Анежкой и думала только о том, какой он интересный. Никто за этим столом не мог сравниться с ним! «Как нелепо складывается жизнь! — думала она. — Почему бы мне с ним не сидеть так, как сидит Зосите с Йонасом? На мгновение вспомнился ей Казюк Клышевский, и сердце сжалось от недоброго предчувствия. В последнее время она не видела Казюка и не знала, где он и что с ним...

Вянет рута-мята, вянет беспричинно,

А тебя навеки я люблю, девчина.

И когда Аделе представилось, что никогда не споют этой песни ей, что, может быть, никогда не будет ее свадьбы, в синих ее глазах блеснули слезы, и она, отвернувшись от стола, незаметно вытерла их.

На пергалевских хуторах, в старой яме из-под картошки, сидели двое — старший сержант милиции Забелис и милиционер Карпович. Они пришли туда незаметно в сумерках и устроились так, чтобы их никто не видел. Вокруг была тьма, только отдельные огоньки в окнах хат мигали на взгорках. Однако привычный глаз различал здание школы с белыми наличниками на окнах и чуть подальше, на самом пригорке, сельский магазин, стоявший особняком. Из темноты, со стороны холма, спускавшегося к озеру, долетала музыка. Было холодно. Хорошо, что еще немного соломы осталось в яме.

— Что поделаешь, служба не дружба, — рассуждал Забелис. — Они, бандиты, как раз и выбирают такую пору, когда люди чем-нибудь заняты...

И они крепче сжали приклады автоматов.

— Здорово поют! — шептал Карпович.

— Черт бы их побрал, прохвостов этих. Если бы не они, так и мы повеселились бы, да и погреться чем нашлось бы, — пошутил Забелис.

— Чш-ш-ш! — предупредил приятеля Карпович, который уловил далекий хруст снега.

С другой стороны через кустарник к кооперативу крались Казюк Клышевский, Езуп Юрканс и Пранас Паречкус. Они решили воспользоваться свадьбой и запастись в кооперативе всем необходимым.

— Вот подкрепимся и подадимся отсюда подальше, — говорил своим приятелям Клышевский. — На весну вернемся, а пока нас тут будут искать, двинем в леса под Клайпеду. Там нас еще не знают, перезимуем...

Клышевский полз по рву первым. Следом за Казюком по уже примятому снегу двигался Юрканс. Паречкус, спрятавшись за хлевом, следил, чтобы никто не подошел со стороны Долгого.

Против обыкновения, Клышевский на этот раз сильно побаивался. Сколько раз доводилось ему бывать и не в таких переплетах, но чувствовал он тогда себя спокойнее. А тут сердце колотится так, что кажется, выскочит из груди. Хрустнет какой-нибудь сучок под рукой или коленом — и Клышевский вздрагивает.

— Чш-ш-ш! — предупреждающе тронул за рукав Забелиса Карпович. Сквозь песни и шум, которые долетали из хаты Юстаса, ему почудился скрип снега и легкий хруст. Слух и зрение напряжены до предела.

— Не вставай пока и не стреляй, — шепнул Забелис, следя за темной тенью.

Приподнявшись над краем ямы, они старались разглядеть, что делается возле магазина. Легкие тучи давно прикрыли месяц, и в слабом, призрачном свете все предметы начинали казаться живыми и опасными. Только натренированное зрение милиционеров позволило им заметить, что вслед за первой возле магазина появилась через минуту и вторая фигура.

Забелис и Карпович были наготове, в любую минуту они могли кинуться на воров, но опыт подсказывал, что еще не время. Они видели, что два человека возятся около дверей магазина, до их слуха долетел легкий скрежет железа. «Видимо, сорвали пробой и сломали замок», — подумал Забелис. Так оно и было: первая, за ней вторая фигура скрылись в угольно-черном квадрате двери, а во дворе появился еще кто-то.

Забелис молча стиснул руку Карповича и подал ему знак ползти. Держа автоматы наготове, они осторожно стали пробираться через кусты к магазину...

— Горько!.. Горько! — кричали в хате Юстаса, и это требование поцелуя слышали и те, кто был в магазине, и милиционеры, ползущие по снегу. Йонас уже несчетное количество раз целовал Зосите, которая, хотя ей это и было приятно, для приличия всякий раз пыталась уклониться. В хате стоял гул: кто продолжал кричать «горько», кто уговаривал соседку выпить еще рюмку, кто выяснял, у кого в этом году больше хлеба. Мешкялис, по-видимому, изрядно захмелел, потому что начал вдруг петь песни и никак не мог остановиться. Он уже раза два спел песню Литовской дивизии, все военные, какие только мог вспомнить, а теперь переходил к таким, что жена несколько раз останавливала его: «Юозас, подумай! Ты же не молоденький...» Но Юозас разошелся не на шутку. «Дай хоть нынче потешиться, а то кручусь и кручусь по хозяйству...» Ему помогали захмелевшие гости:

Мне одной чарочки мало, мало,

Вот кабы пять, вот кабы шесть — тогда б хватило.

Мне одной девчины мало, мало,

Вот кабы пять, вот кабы шесть — тогда б хватило...

— Ха-ха-ха!.. А, чтоб ты сгорел, какой ты храбрый! — кричал Пашкевичус, расплываясь в усмешке.

— Горько!.. Горько!

Вдруг за окном раздались выстрелы. Все на мгновение онемели.

Первым вскочил Алесь.

— Пошли, товарищи!

Перепуганная Анежка не успела оглянуться, как его не стало.

Следом за Алесем поднялись из-за стола Йонас и Петер. Старый Юстас успел сунуть в руки Йонасу свою двустволку. Мешкялиса не пускала жена, но тот вырывался с криком: «У нас в дивизии не прятались за бабью юбку!»

Алесь мчался туда, где стреляли. Он не ощущал страха, только все тело напряглось от предчувствия схватки. Пробежав шагов сто, он вспомнил, что у него нет оружия, и на ходу выломал кол из плетня. Когда подбежал к магазину, то увидел, что возле стены лежит на снегу человек, а второй побежал в сторону леса. Надорванный, охрипший голос звал из темноты: «Люди... Сюда!» Алесь кинулся на голос. Петер и Йонас, одновременно оказавшиеся около магазина, остановились. Петер чиркнул спичку, и в человеке, лежавшем на снегу, они узнали милиционера.

— Он еще живой! — возбужденно крикнул Йонас. — Это ты, Анежка? — окликнул он подбегавшую девушку. — Живо принеси бинты и вату...

С другой стороны магазина появился Мешкялис. Он немедленно взял команду на себя:

— Йонас, Петер... Быстро к лесу! Слышите крик? Вот вам оружие, — подал он автомат, который подобрал около раненого милиционера. — Только осторожно...

— А где Алесь? — взволновалась Анежка.

— Алесь, видно, там, — показал он в сторону леса и обернулся к подошедшим мужчинам: — Берите осторожно, понесем в хату...

Алесь бежал так быстро, как мог. Он не смотрел под ноги, пробирался через кустарник, обдирая руки и лицо, перепрыгивал через канавы. Возле леса он увидел человека, который спешил скрыться.

— Стой... Стой!

Однако когда подбежал ближе, то узнал участкового Забелиса.

— Бандиты, — задыхаясь, ответил он на вопрос Алеся. — Один побежал туда, — показал он в сторону Эглайне, — а второй прямо в лес. Вот тебе, — вынул он из кармана и подал Алесю браунинг, — беги в лес, а я сюда, — и скрылся в направлении Эглайне.

Алесь снова побежал по следу. С револьвером в руке он чувствовал себя увереннее, и ему хотелось во что бы то ни стало настигнуть грабителя.

— Да это же наш милиционер Карпович! — удивился Мешкялис, когда раненого внесли в хату. — Пашкевичус, быстрее за доктором! Анежка и Зосите, ко мне!

Мешкялис снял гимнастерку с Карповича. Все увидели, что грудь его залита кровью — около сердца темнела пулевая рана. Все, кто пришел на свадьбу, стояли вокруг растерянные и обескураженные. Анежка и Зосите, советуясь и помогая друг другу, перевязывали рану. Затем Карповича положили на кровать. В хате, где только что гремели песни и музыка, наступила тишина, но люди не уходили. В суматохе никто не заметил, как выскочила напуганная Аделя Гумовская и что было духу помчалась к Малиновке...

— Стой... Стой! — кричал Алесь вдогонку бегущему, которого он теперь отчетливо различал сквозь ветви и сучья, но тот продолжал уходить, стараясь забиться в самую гущу леса. Йонас и Петер спешили Алесю на помощь.

— Стой! — еще раз крикнул Алесь и, подняв браунинг, выстрелил. В первый раз в жизни стрелял он по живому человеку, и, видимо, рука его дрогнула, хотя в институте он не раз дырявил мишени.

Бандит, укрывшись за толстые стволы деревьев, повернулся и выпустил короткую очередь из автомата. Алесь только почувствовал свист пуль над головой и снова выстрелил сам. Ему показалось, что бежавший присел, но тут, словно на беду, из браунинга выскочила обойма, и Алесь нагнулся, отыскивая ее в снегу.

И не нашел...

— Стой! — крикнул он еще раз, не узнавая своего охрипшего голоса.

Убегавший покачнулся и рухнул в снег. Алесь бросился ему на плечи, ударом револьвера по руке выбил автомат.

— Сдавайся, — приказал Алесь, с удивлением разглядывая худое, обросшее бородой лицо.

Но грабитель только сопел, стараясь вырваться из рук Алеся. Видимо, обладал он недюжинной силой, крутнулся, подмял Алеся под себя и сырыми холодными пальцами схватил его за горло. Перед глазами Алеся качнулись вершины деревьев и поплыли оранжевые круги. «Неужто смерть?» — подумал он, и в тот же миг почувствовал, что вражья рука отпустила горло. Он вздохнул так, словно сразу хотел вобрать в себя весь воздух, сколько его ни есть вокруг. Затем он увидел, что над ним склонились Йонас и Петер.

— Ты жив? — тревожно спросил Йонас.

— Как видишь...

— Это я его угостил! — похвастался Петер и показал дубину.

Алесь посмотрел на человека, который лежал неподалеку. Руки его были раскинуты на снегу, но грудь опускалась и поднималась. Он зажег спичку, присмотрелся и не поверил самому себе:

— Так это ж Казюк, кулака Клышевского сын! Тот, что с немцами уехал... Так вот кто не давал нам покоя! Вяжите его, хлопцы, не смотрите, что еле дышит. Отойдет и чего доброго наделает беды... — Посмотрел на Йонаса и прибавил: — Здорово сыграли свадьбу...

Петер и Йонас сняли ремни и связали Казюка. После этого выбрали надежную жердь, просунули ее под ремни и, взвалив на плечи, словно дикого кабана, понесли в село. Алесь подобрал автомат и пошел следом. Когда они уже выбирались из леса, далеко, под Эглайне послышалось несколько выстрелов.

— Это, видимо, Забелис воюет, — предположил Йонас, и хлопцы вздохнули. Они знали, что небезопасно охотиться за бандитами. Однако, несмотря на пережитое, все были в приподнятом настроении. Они тоже неплохо сделали свое дело! Клышевский висел на жерди и время от времени бормотал что-то неразборчивое...

На окраине «Пергале» их встретил Мешкялис. Увидел их с ношей, обрадовался:

— Молодцы, правильно воюете. Кидай его, черта!

— Так он еще живой...

— О, если живой, тогда давай его сюда, в сарай под замок. Сейчас приедет милиция, разберется.

Связанного Клышевского заперли в сарай. Петера назначили часовым.

В хате Юстаса уже никого не было. У постели, где лежал Карпович, хлопотал доктор.

— Будет жить, — уверенно сказал он.

А Анежка, которая сильно волновалась за Алеся, бросилась ему навстречу и поцеловала его, не обращая внимания на присутствующих. А еще через полчаса в хату вошел утомленный Забелис. Справившись о здоровье товарища, он поставил к стене автомат и осипшим голосом сообщил:

— Еще один убит около Эглайне... Мешкялис, пошли кого-нибудь привезти…

XXI

Целый месяц во всей округе говорили о бандитах. Случай был особенный. В то время когда Йонас и Зосите справляли свадьбу, под Эглайне был убит Езуп Юрканс. Казюк Клышевский, отдышавшись в тюрьме, выдал всех. Пранас Паречкус исчез, его разыскивали.

Тревожно было в ту ночь в хате Гумовских. Каетан Гумовский спал, когда около полуночи прибежала из «Пергале» Аделя. Он даже недовольно забубнил, продирая глаза, но, увидав, как изменилась она в лице, забеспокоился.

— Таточка, таточка! — припала к нему Аделя. — Видно, конец пришел нам...

— А что? — с трудом соображая, спрашивал Каетан.

Но, присмотревшись к дочери, почувствовал, как холод пошел по спине и сразу же ослабели ноги.

— Что, Аделька? Да говори ты!..

— В «Пергале» стрельба... Видно, там Казюк с приятелями. Милиция и люди погнались за ними...

— Нечистая сила он, твой Казюк! — плюнул Каетан. — Чего он крутится тут?

— Боюсь, что сегодня им не уйти, — стучала зубами от страха Аделя.

— А может, его, даст бог, пристукнут? — высказал предположение Гумовский,

— Я ничего не знаю... И зачем только мы с ним связались! — заголосила Аделя...

В хате начался переполох. Проснулась мать и, узнав о том, что происходит, заохала, начала хлопотать по углам, суетиться без толку, как на пожаре. Даже Винцент почувствовал, что не все ладно, несколько раз в течение ночи заходил домой, долгим и тревожным взглядом смотрел на отца.

Каетан Гумовский несколько успокоил дочку тем, что Казюк Клышевский, если за ним гонятся, живым не дастся и, следовательно, все уйдет с ним в могилу. Затем, не дожидаясь рассвета, принялся за дела: позвал Винцента и вместе с ним разобрал пристройку, в которой обычно отсиживался Казюк. Утром закоптелые бревна уже лежали под поветью, прикрытые соломой, словно их никто не трогал много лет. Припрятали и все остальное, что могло казаться подозрительным. Горшок с золотом был закопан давно, а теперь в заранее подготовленную яму снесли овчины, сукно, даже излишки вытканного дома полотна, — у страха глаза велики! Все пересыпали мякиной, затем яму закрыли землей, запорошили снегом и заровняли так, что даже наметанному глазу трудно было бы обнаружить ее.

Несколько дней Аделя ходила сама не своя. Особенно всполошилась она, когда узнала, что Казюка Клышевского взяли живым. Осунулась и похудела так, словно перенесла тяжелую болезнь; глаза ее потухли и запали. «А может, Казюк не выдаст, хотя бы во имя любви?» — закрадывалась в сердце надежда. Но и это утешало ненадолго. «Ищи у вора благородства!» — тут же возражала она себе.

Однажды, поборов страх, решилась она сходить в Долгое. Стежка в лесу была заметена снегом, идти пришлось мимо стройки. Заныло сердце, когда она услышала, что молодежь шутит и смеется так, словно бы на свете ничего и не случилось. Видела Алеся, но тот ее не заметил, стоял и разговаривал с Анежкой, которая работала теперь со штукатурами, напросилась на это сама. Аделя горько упрекнула себя: «И зачем только связалась я с Клышевским? Лучше бы я тут песок да воду таскала...»

Еще больше переполошилась Аделя в магазине. Тут впервые услышала она, что милиция арестовала кладовщика Мартына Барковского и мельника Шаплыку. Люди говорили — так им и надо, пусть не крадут колхозного хлеба. Но за воровство хлеба их забрали или, может быть, за что-либо другое?.. Купив килограмм сахару, Аделя вытащила кусочек и стала сосать его, чтобы скрыть свое волнение и страх. Лицо ее было белее сахара, который она держала в руках.

Выйдя из магазина, она поспешила домой. Хотелось идти быстрей, а ноги подкашивались. В голову лезли мысли о смерти, белый, чистый снег казался ей саваном. Она почувствовала усталость и даже остановилась, чтобы отдохнуть. «А что, если не идти домой, а кинуться в белый свет как есть, с этим килограммом сахару? Может, не пропаду? Я ж еще молодая и красивая... Нет! Нет!.. Надо идти домой, надо посоветоваться с отцом...» И она снова шла, а сердце щемило: «Чего доброго приду — а там милиция...»

Аделя не ошиблась: когда она открыла дверь в хату, сержант милиции Карпович попросил ее присесть на лавку...

И Малиновка опустела.

Долгие годы стоял этот хутор на отшибе. На самом же деле не было в округе за столетие с лишним ни одного события, в котором он не играл бы своей особой роли. Здесь, на этом хуторе, не все умирали своей смертью. Часто люди, собиравшиеся в костел жалостливо проводить в последний путь покойника из Малиновки, даже не подозревали, что они молятся за убитого или отравленного. Случалось, что появлялся в округе лихой человек, набивал суму награбленным и наворованным, а потом пропадал навсегда, и не было о нем нигде ни слуху ни духу. Кто мог рассказать, что перед этим заходил он ненастным вечером обогреться на хутор возле леса, а затем, с камнем на ногах или на шее, медленно опускался в коричневую жижу болота? Год и два поднимались потом над этим местом пузырьки — хлюпая и чавкая, переваривала трясина Малиновский подарок... Забегали сюда дезертиры из царской армии, баловались водкой жандармы, ловившие дезертиров, и каждый платил свою дань хутору. Две войны пронеслись над краем в новом столетии. Первая изрезала землю около Долгого, около Эглайне и «Пергале» окопами, блиндажами, ходами сообщения. Почти сорок лет прошло с тех пор, но здешняя земля, подобно человеку, изуродованному оспой, носит отметины той поры, того человеческого ожесточения. Хутор Малиновка не только уцелел, но и набил сундуки царскими рублями и кайзеровскими марками. Потом Пилсудский, Ульманис и Сметона долго торговались из-за этого клочка земли, и к хутору не одну неделю присматривались польские, литовские и латышские чиновники, пока наконец не вбили пограничный столб на берегу речушки. В тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда уже прошли вперед части Красной Армии, на хуторе до утра дрожал молодой пилсудчик и, оставив в благодарность горсть уже никому не нужных злотых, утром скрылся в лес. Во время второй мировой войны на хуторе временами до утра бесились, плясали и пьяно орали песни немецкие офицеры, а случалось, что хозяин хутора услужливо распахивал двери перед партизанами, вел их в амбары, чтобы насыпать муки, — только бы дали расписку, охранную грамоту хутору... Всем готов был угождать хутор, но служил только себе и помышлял только о себе. Из человеческой беды и удачи, радости и горя, слез и предсмертного стона — из всего этого старался он выжать, извлечь пользу, зорко присматриваясь к селам своими маленькими, с коричневыми наличниками, окнами...

И вот хутора не стало.

Спустя несколько дней после того, как дело Клышевского и Гумовских было разобрано в суде, постройки хутора перевезли в Долгое. Много было пересудов, когда обнаружили на хуторе яму с припрятанным добром и клад в горшке. «Скажи пожалуйста, на всю жизнь накопил... Чужое выходит боком!» Впрочем, никто не подозревал, что еще не все выкопано на хуторе, что кое о чем не знал и сам Каетан Гумовский... Вскоре на месте Малиновки остался только небольшой садик, да и тот по весне собирались перевезти к гидростанции. Снег завеял, засыпал дороги на Малиновку, завалил стежки. Только иногда вели туда собачьи следы — это одичавшая дворняжка Гумовского прибегала сюда из леса и подолгу выла на пустом месте, задрав голову к небу...

Над Долгим стояли солнечные, морозные дни. Синева неба была так чиста и легка, что, если бы не лежал вокруг снег, можно было подумать, что наступает весна. Люди радовались и доброй погоде, и тому, что наконец-то было уничтожено волчье логово и вокруг стало спокойно.

Навели порядок и в колхозе. Про Барковского и Шаплыку Якуб Гаманек сказал:

— Пройди-светы — одного поля ягоды... Вместе контрабанду возили...

Антону Самусевичу на партийном собрании за пьянство объявили строгий выговор. Он пыхтел, обливался потом и, почесывая затылок, клялся, что бес попутал и больше этого никогда не повторится. И правда — притих.

— Правильно! — сопел он потом на людях. — Все верно... Только, братцы, за рюмку терплю, больше ни в чем не виноват. И влетел же я в эту компанию, старый дурень, в самую такую пору, когда Гумовских арестовали... Черт знает что люди подумать могут, верно?

— Кто тебя знает, — нарочно подзуживали его. — Сала на животе наел, а в голове сквозняки гуляют...

— Тьфу! — отплевывался Самусевич. — Живот у меня оттого растет, что сердце больное... Позавидовали! А я вам еще и докажу... Вот Каспар знает — могу я или не могу?

— Можешь, — утешал Каспар. — В поле у тебя глаз наметанный...

— То-то! — успокаивался Самусевич.

Каспар Круминь зачастил на стройку, хотя никогда больше не заикался Восилене о своем предложении. Она сначала привыкла к его посещениям, а потом, когда он два или три дня не заезжал, начинала скучать. Однажды он уговорил ее побывать в Эглайне. Она отнекивалась, но, пожалуй, только для виду. Сам Каспар добрый, хороший человек, рассуждала она, такой ей подходит, а как быть с сиротами? Она очень любит детей, хотя никогда не имела своих, но одно дело — приласкать, а другое дело — заменить мать. И все-таки, поколебавшись, согласилась.

Когда подъезжали к Эглайне, она, несмотря на свой боевой характер, оробела и отодвинулась от Каспара, возле плеча которого так хорошо пригрелась. Из окон выглядывали женские лица. Она отлично знала, что такое язык женщин.

С первого взгляда хата Каспара показалась ей похожей на ее собственную, пергалевскую, но это ощущение быстро прошло. Вон боковушка, отгороженная капитальной стеной, чего не было не только в ее хате, а и в большинстве пергалевских. На стене портрет Яна Райниса, обрамленный вышитым рушником, на столе газета. «Цыня», — прочитала Восилене, поняла, что газета латышская, и вздохнула: и близко все это и вроде новое, незнакомое.

Дети радостно встретили Каспара, но к ней отнеслись настороженно. Несколько раз звала Восилене к себе Томаса, соблазняя его конфетами, но, пока сам Каспар не подвел к ней сына, тот не подошел. Только Визма держалась спокойно, она поняла все с первого взгляда. И все же, хотя горько было ей сознавать, что эта чужая женщина должна занять место ее матери, сна старалась быть гостеприимной — пригласила Восилене присесть, а сама спросила отца, не приготовить ли чего на закуску.

— Хорошо было бы, дочушка! — растроганно согласился Каспар. — А еще пошли кого-нибудь из хлопцев за дедом Лайзаном.

Визма послала за стариком брата, а сама захлопотала возле печи. Восилене, улучив минутку, шепнула Каспару, чтобы он ничего пока не говорил детям об их отношениях, и это пришлось по сердцу Каспару: значит, она и сама думает об этом. Он успокоил Восилене, пожав ей незаметно руку.

Ян Лайзан не заставил себя долго ждать и вскоре уже обметал валенки в сенцах.

— День добрый... Ну, вот и Каспар не один! — и поздоровался с Восилене.

— Да вот привез, дед Ян, чтобы посмотрела, как соседи живут...

— А привез, так уж и не отпускал бы, — рубанул сплеча Лайзан.

— Зачем же так, дед Ян? — попытался выйти из неловкого положения Каспар. — Назад потребуют...

— Как зачем? Вы что, маленькие, что ли? — настаивал на своем Лайзан, но, заметив смущение Восилене и догадавшись, что, возможно, Визма еще ничего не знает, переменил разговор: — Ну, как там, в Долгом, дела? Скоро меня на столярные работы позовут?

— А уже штукатурить кончают! — ответила Восилене. — Видно, через неделю или две надо и притолоки насаживать.

— За мной дело не станет, — разгладив усы, похвастался Лайзан. — Рамы у меня есть, только поставить да пригнать.

Визма поставила на стол яичницу. Каспар позвал детей, и они расселись между отцом и дедом Лайзаном. «Ничего семейка, со мной семеро!» — подумала Восилене. Но как всякая добрая женщина, она вскоре заинтересовалась детьми, и от этого на сердце у Каспара потеплело. Восилене поставила тарелочку около маленького Томаса и угощала его. Тот сначала исподлобья поглядел на нее, потом освоился и уже совсем доверчиво обращался к улыбчивой и веселой тете. «Видать, будет толк из этой женщины», — отметил про себя Лайзан.

После закуски Каспар во что бы то ни стало захотел показать Восилене колхоз.

Восилене согласилась, но по пути Ян затащил их к себе в мастерскую. Сняв со своей полочки первую попавшуюся под руку игрушку, он подал ее Восилене.

— Возьмите на память... Может, пригодится?

— Да перестаньте вы, ей-богу, как вам не совестно! — отнекивалась Восилене.

— А чего совестно? — усмехался старик.

Каспар помалкивал, он был согласен с Лайзаном. Однако в поведении Восилене ему почудилось и ненужное кокетство. «Чего жеманится, в самом деле, не в первый же раз выходит замуж!..» Впрочем, сказать он ничего не посмел, а вскоре эта мысль и вовсе вылетела у него из головы. На свиноферме они застали Марту, которая, как обычно, даже забыв поздороваться, накинулась на Каспара:

— Видите, хвастаться он умеет!.. А где мука? Полмешка осталось, и не подвозят...

Однако, заметив Восилене, Марта быстро осеклась — при чужих людях срамить своего председателя не хотелось. Кроме того, с чисто женской проницательностью она поняла, что тут не все просто. С чего бы это Каспар стал показывать этой литовке ферму? Что она, инспектор? Или прибыла закупать свиней для столовой? Что-то не видели прежде таких купцов... Нет, раз сошлись тут два таких вдовца, надо смотреть глубже!.. Она, как настоящая хозяйка, повела Восилене по свинарнику.

Когда подошли к выходу, Восилене шутливо заметила:

— Да ты, Каспар, настоящий свиной король! Такого хорошего племени не только на наши колхозы, а и на весь район хватит!..

— Если уж я король, то Марта — королева! — отшутился Каспар.

— Подбирайте королеву по себе! — отрезала девушка и, спохватившись, густо покраснела.

Каспар сделал вид, что ничего не заметил, но поспешил попрощаться с Мартой и увел Восилене с фермы. И как это не подумал он раньше о языке Марты? Такая в минуту, сама того не подозревая, может разрушить то, что он с таким трудом возводил долгое время.

Ничего больше показывать Каспар не стал, он охотно послушался Восилене, запряг коня и повез ее в Долгое. Но беспокоился он напрасно. Восилене ничуть не обижалась на Марту, она сама любила пошутить.

Гораздо больше ее занимали другие думы — ей понравились и хата Каспара, и его дети, встречи с которыми она так боялась, и столярня Лайзана. Больше всего беспокоила ее Визма — это взрослая девушка, она все понимала, вела себя сдержанно и спокойно, но при этом избегала прямо глядеть ей в глаза. Конечно, Визма сама скоро найдет себе жениха и, наверное, уйдет из дома, но в эти годы с ней будет нелегко найти верный тон. К тому же у них разный родной язык. Ну что же, вернуться после окончания строительства в «Пергале»? Значит, снова одна в хате, тишина и молчание вокруг, вздрагивание от каждого стука за окном, томление по живому человеческому теплу? И нет там, в «Пергале», никого, похожего на Каспара...

Мягко стучали копыта коня, белым потоком плыл по сторонам саней снег, дымился пеной под полозьями и чем-то напоминал бегущую воду, которая так успокаивает и умиротворяет человека. Восилене задумалась и доверчиво прислонилась к Каспару, а он положил ей руку на плечо.

— Перестань... Люди кругом, — как-то по-новому, с неожиданной лаской в голосе, попросила она.

Село было уже как на ладони. Оно стояло над скованным льдами озером, тихое и дремотное. Обындевелые ракиты напоминали облака, спустившиеся на землю, крыши покорно согнулись над толстыми пластами снега, и только кое-где сновали воробьи. Лишь около строительства тарахтел моторчик, словно молодое и еще не вполне окрепшее сердце всей этой округи. Под дощатой крышей около движка сидели и разговаривали Никифорович, Кузьма Шавойка и Вера Сорокина.

— Нет, вот окончим работу, и подамся опять в Ленинград, — продолжал Никифорович.

— В Ленинграде, конечно, лучше, — соглашался Кузьма. — А у нас то одно гнется, то другое ломается... Кое на кого из нас тут еще хороший дрючок нужен!

— Это я и сам вижу. А трудностей я не боюсь... От работы не умирают! Мы в Ленинграде когда-то зажигалки делали и жили, а теперь вон турбины по сто пятьдесят тысяч киловатт... Такая зажжет так зажжет! У меня же семья там — сыны, внучки, приятели с Кировского.

— А мы не семья? Мы, дядя, тоже свои...

— Так-то так, только, дети, не к той земле сердце прирастает, где жил безбедно, а к той, с которой в смертный час вместе был... Спросите ленинградца, который пережил блокаду в прошлую войну, — он вам расскажет...

Душа Никифоровича начинала томиться и тосковать. Приехав в село, он втянулся в новое дело и поначалу был целиком захвачен им. Теперь же часто задумывался, подолгу смотрел вдаль, где зимнее небо держалось тонким и хрупким краем на темной зубчатке сосновых вершин, а по ночам ему снились дымы над закопченными трубами, звон трамвая, ожерелья огней, убегающих в длинную и туманную перспективу улиц. Там, в городе, ему казалось, что воздух полей и тишина села приворожат его навсегда, что, хотя руки еще просят дела, сердце уже тоскует о покое; там он считал себя крестьянином по природе, хотя и не сознавался в этом. И — ошибался. Его руки сжились с металлом, глаза — с машинами, с громадными сводами цехов, легкие — с воздухом, в котором сладковатый запах деревьев и трав сдобрен горьковатым привкусом дымка.

Тяжело порывать с тем, к чему привыкает человек в течение всей жизни.

— Нет, поеду, — подтвердил Никифорович, словно кто-нибудь в этом сомневался.

— А кончим ее скоро, — вздохнул и Кузьма Шавойка, который прижился около движка и смутно, тревожно думал о том времени, когда станция будет построена и надобность в движке отпадет. — Начальник на стройку бегом бегает...

— Это он чтобы на Анежку насмотреться вдосталь, — хихикнула Вера Сорокина.

Алесь действительно с утра до вечера находился на строительстве, и, конечно, не потому только, что Анежка из столовой, где ей стало скучно, перешла в бригаду штукатуров, а потому, что и сам он не обладал достаточным опытом, а тех, кто пришел сюда, многому надо было учить. По современным масштабам стройка эта была маленькой, одна куйбышевская турбина могла заменить таких сто, если не больше, но процессы строительства в принципе были схожи. И потому он, наскоро позавтракав, бежал обычно в контору, быстро просматривал почту, подписывал необходимые бумаги и спешил сюда. Не забывал он побывать и у Анежки, хотя поговорить удавалось не всегда. Сейчас, в конце рабочего дня, он решил зайти к ней. Измазанная, в грубых штанах и куртке, она и на этот раз показалась ему совсем маленькой, даже чем-то похожей на неостриженного мальчишку. Чтобы побыть возле нее подольше, он взял у нее инструмент и начал ровнять глину на стене.

— Ну как, хорошо?

— Да нет же! — засмеялась она и показала, как нужно делать.

— Придется тебя в мастера переводить, — пошутил он, довольный ее успехами.

— А что ж мне, всю жизнь картошку чистить?

— Конечно нет... Но тяжеловато тебе тут.

— Нет, здесь мне больше нравится, чем на кухне.

— Отчего бы это?

— Тебя вижу чаще! — плутовато сощурила она ласковые черные глаза.

— Ого! — удивился Алесь. — Ты подшучивать надо мной начинаешь...

Алесь никогда еще не видел ее такой смелой и озорной. Сколько он ее знал, она непрерывно менялась, как полевой цветок, который сначала выглядит малозаметным бутоном, затем осторожно приоткрывает кончики лепестков, а потом непрерывно меняет краски и оттенки, все время оставаясь самим собой. Если бы Алесь увлекался поэзией, он пришел бы к выводу, что в этом и состоит красота женщины.

Всякий раз в ней обнаруживалась новая глубина, новое качество характера, новый оттенок чувства. И что самое главное — в любом новом качестве она становилась ему еще ближе, роднее, словно поднималась, приближалась к нему по извилистой тропинке в переменчивом весеннем свете. Иногда в состоянии восторга он готов был всерьез уверовать в достоверность древней легенды о том, что мужчина и женщина являются двумя половинками одного существа, насильно разделенными и обреченными всю жизнь искать друг друга, — он читал об этом на первом курсе института и тогда смеялся над наивностью поэтического вымысла... Не замечал он только одного, — что и сам причастен к этим переменам в ней, что многие из них — это отсвет и отзвук того, что родилось и происходит в нем самом. Они оба взрослели, оба старались стать лучше, чтобы еще больше нравиться друг другу. Любовь, как весна над цветком или гранильщик над алмазом, трудилась над их мыслями, чувствами, характерами успешно, что, к сожалению, бывает далеко не всегда...

— Анежка, — сказал Алесь дрогнувшим голосом, — знаешь, Анежка, больше я без тебя не могу...

— И я тоже.

Ему показалось, что Анежка не принимает его слов всерьез, и он попросил:

— Перестань шутить...

— Я не шучу!..

Он попытался схватить ее в объятия, но она отбежала:

— Перепачкаешься!

— Пойдем домой... Все уже закончили работу, и нам пора.

— Пошли...

Отношения их давно перестали быть тайной для окружающих. Шли они к бараку стежкой мимо леса, и Анежка, расшалившись, несколько раз сталкивала Алеся в снег, а он только обещал умыть ее снегом. Потом она внезапно притихла и сказала:

— Приходила Зосите...

— Ну и что?

— Говорила, что была у моих родителей... Отец на чем свет ругает Пранаса Паречкуса, а мать плачет.

— Может, они теперь и на меня посмотрят иначе?

— Я почти уверена.

— А пан клебонас?

Анежка еще раз столкнула его в снег...

— Где же этот Паречкус шатается? — неизвестно кому задал вопрос Алесь.

— Лишь бы подальше отсюда...

— Далеко не убежит!.. Вот увидишь — поймают…

— Тогда скорей бы, а то я домой идти боюсь.

— Совсем ты ребенок, Анежка! Он теперь боится «Пергале» как черт ладана...

Зашли к Анежке... За перегородкой она переоделась и стала еще привлекательнее. Он поцеловал ее, она припала к нему, ответила на поцелуй и высвободилась.

— Давай поужинаем...

Это был их первый ужин с глазу на глаз. Он смотрел на ее округлые плечи, на ее белую шею с завитками волос, на ее стройные ноги и... покраснел от досады, вспомнив свою встречу с Лизой в Минске.

— Ну, перекусим? — услышал Алесь и сразу же присел к столу.

Анежка вынула из шкафа графин наливки, спросила:

— Может, и это?

Алесь кивнул головой... В этот момент он думал о том, что не надо ему никаких особняков и богатых квартир, была бы только она...

— Знаешь что? — начал Алесь, когда они выпили. — Пойдем-ка к моей матери и скажем ей: так и так, мол...

Заметив, что Анежка нахмурилась, прибавил:

— И к твоим родителям тоже...

— Все это не то, — несколько неуверенно начала Анежка. — Знаешь, о чем я думаю, когда остаюсь одна?

— Обо мне! — пошутил он.

— Правильно... Что не ровня я тебе.

— Как ты можешь это говорить! — искренне удивился он.

— Ты — инженер, человек ученый... А я кто? На поле работала, потом на кухне, теперь штукатурщица...

— Ты обижаешь меня, Анежка!

— Но ведь это правда.

— А как же ты полюбила меня? Зачем же ты со мной встречалась? Почему раньше молчала? Все люди знают...

— Полюбила, и все! Для себя, не для людей! — с какой-то особой сердечностью и решительностью сказала она, подошла и обняла его за шею. — С первой встречи полюбила... И мучилась, и боялась, и богу в костеле молилась, и пану клебонасу каялась... Все было, Алеська, все было, хороший мой! Вся с тобой и душой и телом и никогда не раскаюсь в этом и никого теперь не боюсь! Одного боюсь — быть тебе в тягость...

Алесь молчал, пораженный, растерянный, а она продолжала говорить, перебирая его светлые волосы, припав грудью к его плечам и щекой к щеке. Он хотел ей сказать, что это ничего не значит, что она должна учиться и будет учиться, что можно начать хоть завтра, хотел сказать и не успел: у окна послышались шаги. Анежка птицей пролетела от стола к шкафу, спрятала посуду. В комнатку вошла Восилене, а за ней Каспар Круминь.

— Видать, вы без нас не скучали! — расплылась в улыбке Восилене.

— Вы без нас, судя по всему, тоже с тоски не убиваетесь, — нахмурился Алесь. — Пойдем, Анежка...

— Да вы обиделись, что ли? — удивилась Восилене.

— Нет, у нас свои дела! — вяло улыбнулся Алесь.

На улице уже смеркалось, снег затвердевал, только через дорогу ветер перегонял мелкие белые струйки. Вокруг никого. Алесь взял Анежку под руку, но шли они некоторое время молча, не зная, как возобновить внезапно прерванный разговор или начать новый. Да и стоило ли возобновлять его тут, в холодном поле? Слова и мысли часто оказываются мертвыми, когда их высказывают, не сообразуясь с тем, где это происходит.

Первой заговорила Анежка.

— Я домой, Алеська.

— Домой я тебя и веду.

— Нет, я не шучу... Меня тетка Восилене будет ожидать.

— Ей не до тебя, я думаю. Неужели ты ничего не понимаешь? Пойдем, Анежка, ко мне в гости. Ты же сказала, что ничего не боишься?

— Не лови на слове.

— Ну все равно, я тебя не отпущу! — решительно заявил Алесь и, крепко прижав ее руку, повел к Долгому.

Она покачала головой, но не сопротивлялась. «Теперь все равно, — мелькнула у нее мысль, — назад дороги нет...» Она вспомнила, что утром, перед тем как уходить на работу, сняла и бросила в сундук серебряный крестик. Это было ее прощание с детством, с прошлым. Собственно, она готова была сделать это и раньше, но надеялась зайти к матери и не хотела ее обижать, а теперь и это не имело значения. Что может прибавить отсутствие креста к тому, что она принимала у себя Алеся, сама целовала его, а теперь идет к нему домой, не предупредив родителей и не посоветовавшись с ними? Ни с одной ее бабкой или прабабкой никогда не могло случиться ничего подобного! Впрочем, не разумом дошла она до отрицания веры, нет: какие-то смутные ощущения того, что она будет наказана, хотя и все реже, все еще шевелились в ее душе. Но если богомольный Пранас Паречкус оказался бандитом, а безбожник, которого она любит, таким хорошим человеком, то разве был у нее иной выбор? Сдержанные, застенчивые натуры, когда к ним приходит любовь, отдаются своему чувству безраздельно, и для нее было лучше погибнуть с любимым, чем надеяться на рай без него...

Путь их лежал мимо правления колхоза, и когда они подошли к нему, в полосе света, падавшего из окон, у дома они заметили Захара Рудака, Кузьму Шавойку и Веру Сорокину. Продолжая, видимо, начатый еще в правлении разговор, Рудак басил:

— Так завтра, да пораньше... И Самусевич пойдет с вами, пусть медведей пугает. Да глядите, чтобы пилы и топоры были в порядке.

— У меня пила как огонь! — похвасталась Сорокина.

— Ты и сама пила что надо! — пошутил Кузьма.

— Ну тихо вы, не видите, что начальство идет! — засмеялся Рудак, увидев Алеся и Анежку.

— Куда это вы, товарищ Рудак? — поинтересовался Алесь.

— В лес, товарищ Иванюта, в лес! Сам же говорил, что на столбы тебе лес нужен... Вот мы и организуем завтра с Мешкялисом встречу под елочкой! Выберешь время — приходи косточки размять.

— Ладно, приду! — пообещал Алесь.

Дома у Алеся они застали Никифоровича. Агата встретила Анежку ласково.

— Вот и хорошо, что вместе зашли, — сказала Агата. — А то у Марфочки тут какие-то сложные дела, и она никак не может в них разобраться.

Марфочка, которая вначале застеснялась и забилась в угол, вскоре, сдавшись на уговоры брата, вышла оттуда и достала из школьной сумки желтый конверт. Оказалось, что это было письмо от чехословацких школьников ученикам долговской школы. Видимо, вести о строительстве гидростанции какими-то путями дошли и до чехословацких ребят. Чем только нынче не интересуются дети! Чехословацкие ребята сообщали о том, что прежде их город и железная дорога, на тридцать километров вокруг, принадлежали капиталисту Бате, а теперь этого Бати нет. Процесс изгнания его был изложен довольно подробно и исторически правильно, но с таким подъемом и в таком бодром тоне, что получалось, будто изгнание капиталистов есть самая легкая и нехлопотливая работа. В заключение они желали долговским ребятам хорошей успеваемости по всем предметам и просили рассказать, как изгнали капиталистов из Долгого и чем сейчас ребята помогают стройке.

Вот это и ставило Марфочку в тупик. Она ведь при этом не присутствовала. Какие они были, капиталисты? Как прогоняли их? Семейный совет из Агаты и случайно наведавшегося Никифоровича не пришел к единому решению: Агата считала, что нужно написать о польских панах и гитлеровцах, Никифорович же, живой участник и свидетель Октябрьской революции, полагал, что долговские школьники в своем ответном письме должны начинать с «Авроры» и первого залпа по Зимнему дворцу. Теперь на совет были приглашены и Алесь с Анежкой.

— Скажу я вам, дети, — говорил Никифорович, а детьми он имел право называть всех собравшихся в хате, — скажу я вам, что чудеса творятся на белом свете... Где этот чехословацкий город, а и там про Долгое узнали! Ну, скажем, Ленинград — так это другое дело, а то — Долгое, и вот тебе, пожалуйста! И кто? Дети! Когда я был таким, как Марфочка, я не мог сосчитать в стаде моего хозяина гусей, которых пас, — утащи кто двух или трех, мне бы и невдомек. Гм...

Агата сидела у конца стола и с гордостью посматривала то на Марфочку, то на Алеся. «Видели, какие у меня дети?» — говорили ее радостно сиявшие глаза. Анежка взяла у Марфочки письмо и стала его перечитывать. Она знала, что ее будут разглядывать, и старалась делать вид, что не замечает этого. И действительно, Агата еще и еще раз всю, с ног до головы, оглядела девушку, и на сердце у нее стало спокойнее. Ничего себе, аккуратная девушка, хотя такой, какая была бы достойна ее сына, Агата попросту и представить не могла.

Наконец, чтобы не смущать Анежку, Агата обратилась к дочери:

— А что же вы про стройку писать будете?

Марфочка смутилась.

— Завтра в отряде поговорим... Ну, мусор на стройке уберем, цветы посадим... Правда, Анежка?

Анежку тронуло это доверчивое обращение девочки, и она ответила ей серьезно, как подруге:

— Правда... Конечно, правда!

Вскоре она стала собираться домой.

— Да что ж так рано? — забеспокоилась Агата.

— Завтра на работу.

— Посидели бы... Первый раз у нас.

— Спасибо.

— Так вы обязательно приходите...

Анежка не ответила, только кивнула головой.

Алесь проводил ее до барака. В селе уже все легли спать, только на горе, около стройки, мелькала живая искорка. «Неужели Каспар еще сидит?»

Анежка шагала рядом, и на сердце у нее было тепло — теперь она была довольна, что побывала у Алеся. Видимо, живут они дружно, хорошо, совсем не так, как у нее дома, когда там жил Паречкус.

Незаметно дошли до барака. В окне комнатки, где жили Восилене и Анежка, все еще горел огонь. Девушка пригласила Алеся зайти обогреться, но он постеснялся. Простившись, быстро зашагал домой, не чувствуя двадцатиградусного мороза. Ему было жарко от радости.

XXII

Весна пришла как-то внезапно. С вечера снег был схвачен довольно острым морозцем, и трудно было предположить, что все рухнет на следующий день. Солнце, окутанное серой дымкой, несмело и лениво подымалось над лесом; казалось, оно не выспалось и не прочь еще подремать в сугробах в бору. Но, поднявшись сажени на три над вершинами, оно принялось за работу, и все вокруг переменилось. Серый туман растаял, расползся, словно его никогда и не было, солнце, будто только теперь умывшись и широко раскрыв глаза, глянуло вокруг, и все закипело: вдруг отяжелевший снег начал оседать, на гребешках сугробов, искусно завитых и выведенных метелями, заблистали капли, тоненькие синие нити ручьев выбились в ложбины, увеличились, набрали силу, и вся округа зажурчала, забормотала, запела. К полудню на взгорках показались серые и темные пятна, лед на реке начал вздыхать, покряхтывать, словно ему, старому, трудно было собираться в дорогу. Потом у берегов появились узкие полыньи. Все вокруг дрожало, плавилось, приходило в движение, и легкий прозрачный пар начинал подниматься в затишных местах. Можно было подумать, что это сама земля могуче вздыхает и разминается после долгого зимнего сна. А высотный кран на строительстве поднимал свою стрелу, словно вытягивал длинную шею, поглядывал за леса, откуда неслись теплые ветры, — ему, поработавшему зимой, уже нечего было делать.

Алесь стоял и смотрел на все это. На сердце было неспокойно. Такой дружный приход весны всегда радовал его, сельского паренька, раньше, но не сегодня: вода быстро поднимается, внезапно может двинуться лед, а для гидротехника это зрелище не столько красиво, сколько угрожающе. Обычно люди пьют воду, купаются в реке, плещутся в морской волне, но они весьма смутно и отдаленно представляют себе силу этой стихии, которая при определенных условиях может дробить камень, рушить гигантские железобетонные плотины. Уже сейчас люди научились тонкой струей воды сверлить сталь, а сила воды далеко этим не исчерпывается… Алесь, как гидротехник и строитель, видел и понимал эту силу, знал, чем это может угрожать. Нельзя сказать, чтобы он об этом не думал раньше и не принимал мер, но никто не ожидал, что весна может быть такой бурной. «Надо немедленно поднимать тревогу, — решил он. — Не зевать, а поспевать! Пожалуй, придется вызвать подрывников, срочно организовать дежурства бригад на перемычке...» И он поспешил в контору, озабоченный, чего с ним никогда не случалось, и даже не заметил Анежки, которая выглядывала из дверей барака. С час крутил он ручку телефона, разговаривая с «Пергале» и Эглайне. Рассказал о своих опасениях и Захару Рудаку. Тот согласился с ним и тут же принялся сколачивать из долговцев бригаду для борьбы с ледоходом.

Тревога Алеся передалась и соседям. «Как бы и вправду беда не стряслась», — решили они, и к вечеру на строительство потянулись новые группы людей. Из «Пергале» явился сам Мешкялис, а эглайненскую бригаду возглавил Петер. В общем, народу в Долгом собралось почти столько же, сколько в день открытия строительства. Прежде всего решено было нарастить на метр земляную перемычку. Зазвенели и заблестели на солнце лопаты. На взгорке готовили песок, хлопцы и девчата возили его на телегах... И хотя работа эта была нелегкой, среди молодежи не гасло веселье — наступала весна, и горячая кровь бурлила в жилах.

Алесь был тут же. Ему приятно было видеть, что из «Пергале» приехали Йонас и Зосите, — после свадьбы он с ними еще не встречался. Когда Алесь поздоровался, Мешкялис, стоявший рядом, пошутил:

— Скоро мы к ним на крестины поедем.

— Ну, тут мы и без вас обойдемся, — не то в шутку, не то всерьез ответил Йонас. — А то поднимете стрельбу и опять праздник испортите!

Впрочем, шутить было некогда, и Мешкялис с Йонасом тоже принялись ссыпать землю с телеги. На ночь оставили на перемычке только одну дежурную бригаду. Старшим назначили Кузьму Шавойку, который гордился этим поручением. Он заметно изменился за последнее время, стал общительнее и спокойнее. Никифорович шутил по этому поводу, что жизнь уже объездила Кузьму и под седлом и в оглоблях, теперь, пожалуй, не понесет и воза не разобьет...

Люди, притащив бревна, устроились вокруг костра, шутили и болтали, рассказывали всякие забавные истории, которых немало случается на гулянках, а Кузьма стоял, освещенный красноватым светом, в полушубке и бараньей шапке, и с него художник смело мог писать картину: «Партизанский командир обдумывает новую операцию». Для полноты сходства не хватало Кузьме только маузера в кобуре или по крайней мере автомата. Выражаясь образно, Кузьме хотелось превратиться в одно сплошное ухо. Он прислушивался ко всему: не раздастся ли где скрежет или подозрительный треск, свидетельствующий о передвижке льда. Иногда он бегал к середине перемычки, чтобы убедиться, что все спокойно, иногда отходил к полю и пробовал снег — не схватывает ли морозцем? Он хотел, чтобы все шло спокойно, но в то же время буйная фантазия рисовала ему самые страшные ситуации, в которых благодаря его расторопности и самоотверженности одерживается полная победа... Он жаждал подвига, чтобы в нем до конца отмыть свою душу от неприятного осадка после той глупой пьянки и драки.

Но не только бригада Кузьмы не спала в эту ночь. Около полуночи Алесь тихонько, чтобы не разбудить мать и сестру, оделся и выскользнул из хаты, пошел берегом около озера. Вскоре по той же стежке побрел, покашливая и постукивая палочкой, дед Никифорович, которому не спалось по той причине, которая гонит птиц после зимовки в родные места. Говорят, перед тем, как сняться с места, они несколько дней, сбившись в стаи, ведут себя беспокойно, кричат, словно переговариваются и советуются... Никифорович собирался улетать один и советоваться мог только сам с собой.

«Хоть бы обошлось!» — думал Алесь, представляя, сколько трудов может пойти прахом. Наверное, так замирает сердце у председателя колхоза при виде грозовой тучи, которая поднимается над полем, погромыхивая и синевато поблескивая молниями. Алесь подходил к берегу и ощупывал лед, пытался пробить его колом. «Нет, еще крепкий», — утешал он себя и понимал, что утешает напрасно: весенний лед вязок, трудно пробивается, но легко ломается под напором. Кроме того, быстро прибывает вода...

Он шел по сосновой опушке, прислушивался к тихому шуму вершин, которые, казалось, одни только знали, что завтра будет на озере Долгом. Алесь прислонился спиной к высокому стволу с жесткой корой и шрамами и подумал: «Сколько видела эта сосна ледоходов на Долгом? Может быть, сто, может, и того больше... Жаль, что деревья не умеют разговаривать, мы, люди, от этого много теряем». Он смотрел вокруг — всюду легкая, синеватая мгла с полосами туманца по низинам. Только в районе строительства мигали электрические огоньки и трепетал, словно красная бабочка, костер на перемычке. «Анежка, наверное, спит, — сожалел Алесь, — не подозревает, как может перековеркать нашу судьбу эта ночь... Да и мне пора бы, завтра, может быть, потребуется много сил». Но он не жалел о том, что вышел прогуляться в эту бодрящую весеннюю ночь. Все стремительно менялось вокруг, иным был ветер, тихий, с новыми запахами и внезапными волнами тепла, которое скоро выгонит из земли цветы и вскинет в небо жаворонков; иначе шумела опушка — казалось, деревья о чем-то шепчутся с землей, может быть, советуются, не пора ли гнать вверх соки и разносить по округе свежие запахи смол; по-иному, быстро и чисто, мерцали в небе звезды...

Тут, на опушке, его и нагнал Никифорович.

— Думал, еще одного злодея накрыл, — пошутил старик.

— А я и не знал, что вас мучает бессонница, — в тон ему ответил Алесь.

Посмеявшись, вместе пошли вдоль берега, на огонек перемычки. Дед Никифорович попыхивал своей трубкой, и в слабом красноватом свете можно было разглядеть его добродушное лицо с седыми усами.

— Это хорошо, что беспокоишься, — говорил он Алесю. — По этой примете настоящий хозяин познается... Я вот как стал на заводе работать, так, бывало, ни за что не усну, если днем какой непорядок допустил. В блокаду недоделаешь чего за смену, сил не хватит, а ночью ворочаешься и ворочаешься, считаешь, сколько там этот гитлеровец снарядов выкинет и бомб спустит... Так что я тебя понимаю, товарищ Иванюта. Небось страшновато?

— Страшновато, дед Янка! Лучше под бомбами перележать, там убьют — и все, а тут сраму сколько…

— А ты лежал под ними?

— Не приходилось...

— От них, когда завизжат, кожа в складки сама собирается... Не суди о том, чего не знаешь!.. Бояться не бойся, а гляди в оба — это Долгое, я помню, мельницу чуть не унесло.

Кузьма не заметил, как они подошли, и вскочил, испуганный.

— Ну, хлопцы, как дела на вашем фронте? — поинтересовался Никифорович, нагибаясь к костру за угольком для только что набитой трубки.

— На западном фронте без перемен! — бодро отрапортовал Кузьма. — Противник спит...

— Солдат должен считать, что противник никогда не спит, — усмехнулся Никифорович. — На том и стоим с семнадцатого года...

Алесь пошел к середине перемычки и долго всматривался в сутемь. Все было и вправду спокойно, только чуть различимое легкое потрескивание выдавало работу воды: огромная масса льда отделялась, отклеивалась от берега, отдирала вмерзшие в зеленоватую массу верхушки камыша и ветки кустарника.

— Кузьма, — позвал Алесь и, когда тот подошел, спросил: — Не стрелял с вечера?

В селах никто не скажет, что лед ломается, говорят: «стреляет», подразумевая под этим образование длинных трещин, возникающих с гулом, похожим на отдаленный пушечный выстрел.

— Нет...

— А людей у тебя хватит на экстренный случай?

— Можно не сомневаться.

— Ты не чепурись и нос не задирай, дело серьезное.

— Хватит. А рано утром Мешкялис заступит.

— Что ж, пора и нам поспать, — предложил Никифорович. — А то и сами зря маемся и других полошим…

А когда они отошли, сказал удовлетворенно:

— Ничего, получится из Кузьмы толк... А загубить его ничего не стоило. Накричали бы лишнее, затюкали, и пропал человек, покорежился... Много у тебя впереди всяких больших дел, сынок, а помни: человека не вырастишь, так и стройки не одолеешь... Труднее всего на земле человек растет!

На рассвете загудело все Долгое. Солнце, напоминавшее художника, который захвачен потрясающим душу замыслом, в этот день не стало нежиться в тумане и примериваться, а встало ясное, пылающее и сразу принялось за работу. К полудню пригорки, которые вчера еще были серыми, стали черными, а черные раскисли, оттаяли, и со всех сторон к озеру летели уже не прозрачные ручьи воды, которую называют снеговой, а бурые, взлохмаченные, шелестящие грязноватой пеной. Сомнения ни у кого не оставалось — лед может сегодня тронуться. Дежурила на перемычке бригада Мешкялиса, но было и кроме пергалевцев много людей. Кузьма продолжал вертеться тут же, считая себя опытным человеком, он подавал Мешкялису советы, а тот выслушивал его несколько снисходительно, как генерал адъютанта.

Пришла и Анежка, она держалась рядом с Зосите. Общая тревога передалась и ей, кроме того, хотелось девушке побыть с пергалевцами, узнать, что делается дома. А Зосите и сама толком ничего не могла сказать — работали Пашкевичусы как обычно, но спать ложились рано и в гости ни к кому не ходили. Впрочем, Зосите наслаждалась первыми радостями семейной жизни, и, по крайней мере на время, дела соседей ее не очень волновали. Сейчас же ее интересовали не долгие разговоры, а представление, которое давал Павлюк Ярошка: вооружившись багром, он важно, словно на сцене, похаживал по перемычке, изображая, какие команды отдавал бы льдинам Мешкялис и какие осуждающие речи произносили бы Захар Рудак и Каспар Круминь.

— Видали? — подмигивал хлопцам Кузьма Шавойка. — Этот допечет так допечет...

В самом деле, Кузьма, веселясь вместе со всеми, в душе побаивался, что Ярошка может перейти к изображению других персонажей и, чего доброго, среди них может оказаться и сам он, Кузьма, а тут было за что зацепиться.

Еще вечером уведомили, что пришло оборудование для станции, и утром на железную дорогу послали машины. Поэтому, если много народу дежурило на плотине, то не меньше собралось и на самом строительстве. Ян Лайзан сдержал слово, сделал рамы и теперь, в эти весенние дни, пригонял их вместе с Никифоровичем. Немного дальше на взгорке, где впоследствии предполагалось строить Дом агрикультуры и куда уже навезли лес, топтались Каспар Круминь и Захар Рудак. Что касается Алеся, то он вместе с Йонасом прикидывал, как сгружать оборудование и куда его временно уложить. Йонас с удивлением наблюдал за своим приятелем — казалось, тот за последнее время повзрослел, но сегодня, несмотря на яркий, радующий душу денек, был озабочен и задумчив. У Алеся были для того причины, и он в душе один за другим задавал себе вопросы: «Пойдет сегодня лед или удержится? Сумеют ли доставить турбины по такой дороге? Почему не видно Анежки?»

К полудню солнце припекало так, что самые нетерпеливые начали снимать куртки и полушубки. Площадка строительства очистилась от снега и мусора. Заметно поднялась и вода на озере, и лед, еще вчера пегий, потемнел на всем пространстве.

— Везут, везут! — закричали с горки ребятишки и как горох посыпались вниз, к дороге.

Толпа, собравшаяся возле электростанции, насторожилась и притихла. Слышно было, как за горой приглушенно гудят машины. К Алесю с Йонасом подошли Каспар Круминь и Захар Рудак, а вскоре тут же появилась и Восилене.

— Ну, Алесь, теперь у тебя полный порядок? — поинтересовался Каспар, скручивая цигарку.

От нетерпения у Алеся дрожали пальцы, и он, стараясь успокоиться, потирал ладони. Машины не были ему в новинку — в новинку было то, что он получал их в свое распоряжение и должен был дать им долгую жизнь тут, в этих местах, где бегал босоногим мальчишкой. На вопрос Каспара он не ответил — до полного порядка было еще далеко.

На взгорке показалась первая машина. На ней, как гора, возвышался ящик такой величины, что больше походил на временный дом. Народ загудел и расступился. С тех пор как закончилась война, в село привозили косилки, жатки и другие машины, всякий раз люди обступали машину и старались потрогать ее руками. Постепенно даже самые несведущие в технике привыкли к этому и довольно безошибочно угадывали общие принципы механизма, с первого взгляда понимали назначение основных узлов. Однако машины, делающие свет из воды, здесь еще никогда не видели, это было нечто совершенно новое, в корне ломавшее привычные представления о соотношении таких извечно враждебных сил, как вода и огонь... Грузовик подошел и остановился возле навеса, из кабины выскочил шофер, вытирая платком вспотевший лоб. Из кузова, посмеиваясь, слезали колхозники-грузчики.

— Что ж, будем снимать, — предложил Алесь, и вся толпа хлынула к грузовику.

— Нет, так дело не пойдет, — вмешался Рудак. — Топчемся, как стадо... Это не что-нибудь, а сердце электростанции, пусть и принимают его мастера — вот Алесь, Каспар... Ну, и я, если позволите...

— Без нас надорвешься, Захар! — пошутил кто-то.

— А мы и вас попросим...

Алесь распорядился выложить настил из бревен до самой станции и установить для передвижения турбины лебедку. Когда все было готово, турбину по бревнам спустили вниз, поддерживая канатами, и довольно легко передвинули к зданию станции.

— А распаковывать буду я, — вызвался Никифорович и осторожно, словно в ящике был по меньшей мере хрусталь, начал отбивать доску за доской.

— Ну, такая и есть, как я вам говорил! — обратился к ребятишкам Якуб Гаманек, когда показался верх турбины.

— Гм, — послышался разочарованный голос из толпы, —а я думал бог весть что...

— Да, маловата...

— А что вы думали, — разозлился Никифорович, словно оскорбление нанесли лично ему, — она выше костела и усыпана бриллиантами? Не в том ее сила...

Восилене, тоже заинтересованная, как и все, но более решительная по характеру, ходила вокруг турбины, пытаясь потрогать каждый выступ и винтик.

— Что ты крутишься тут, это ж тебе не горшки! — съязвил Йонас.

— Сам ты горшок! — огрызнулась Восилене. — Видать, в этом деле и я не меньше тебя понимаю...

Каспар Круминь неприязненно взглянул на Йонаса: в последнее время он глубоко переживал, если кто пытался обижать Восилене. Он искренне считал, что люди просто не знают подлинной цены этой замечательной и единственной в своем роде женщине.

Между тем Никифорович, освободив турбину из упаковки, стал накрывать ее брезентом, приговаривая:

— Погреем тебя, дорогая, а потом ты нас погреешь…

— Смотри ты, старый, а разговаривает, как хлопец с девушкой, — засмеялся Лайзан.

В это время со стороны озера, от перемычки, послышался густой гул, словно кто выстрелил из пушки, и эхо отдалось в поле и в лесу.

— Лед пошел! — крикнул Алесь и побежал на перемычку.

Люди бросились вслед за ним.

С перемычки, хотя до нее было около километра, слышались крики людей и все нарастающий треск.

«Маловат водоспуск, — думал Алесь. — Может быть, стоило послушаться Березинца и не гнаться за высоким уровнем воды в первый же год. Если теперь закупорит отводной канал и сорвет перемычку, все пойдет к черту!»

Лед на озере, представлявший до этого сплошное мощное поле, разорвало посередине. Темная ломаная линия, словно обугленный след молнии, пролегла от берега до берега. Прошло несколько мгновений, и раздались другие удары, будто первый был пристрелочным, а теперь начинался беглый огонь. Огромные льдины пришли в движение, напирали одна на другую, крошились и дробились со скрежетом.

— Багорщики, сюда! — крикнул Кузьма и кинулся к водоспуску.

Он быстро отвел первую льдину в сторону и дал возможность беспрепятственно проскочить мелким. На помощь ему бросилась вся бригада. Пока шли только небольшие обломки льда, работа была успешной, хотя зевать не приходилось.

— Прямо как в Литовской дивизии! — верный себе, сострил Мешкялис, чем-то похожий сейчас на солдата во время атаки. Багор казался ему штыком, которым он разит смертельного врага.

Анежка работала на подсыпке гребня перемычки и все время беспокойно поглядывала на озеро. Когда начался ледоход, она засуетилась, кинулась с лопатой к одной льдине, которая показалась ей опасной, но, увидев, что у водоспуска народа хватает и управляются без нее, остановилась и стала смотреть на это волнующее и захватывающее зрелище. Было видно, что лед на озере покрошился чуть не до самого «Пергале». Большие льдины еще недвижимо стояли около берега, а мелкие под напором воды неудержимо двигались посередине озера. Одни плыли спокойно, словно гуси, другие, сталкиваясь и подминая друг друга, скрипели и скрежетали. Рушились, крошились, крутились на воде целые островки со следами санной дороги, иные становились вертикально и, синеватые, блестящие, были похожи на причудливо изломанные зеркала, в которые смотрелись небо и солнце. А за всем этим — за непрерывно меняющейся картиной движения льда, за зелеными разводьями между ними, за темными, прогретыми солнцем крутыми берегами — виднелась голубоватая полоска пергалевского леса, и оттуда тянуло теплым весенним ветром. Анежку захватило это зрелище, сердце ее томилось весенней радостью и неясным предчувствием еще небывалого счастья. Она встрепенулась, почувствовав прикосновение к своей руке.

— Алесь, это ты? — засветилась она улыбкой. — Смотри, как пригоже...

— Кому пригоже, а кому и тревожно, — попытался он пошутить и, бросив на нее ласковый взгляд, пошел туда, где работали Кузьма и Мешкялис.

Пока все обстояло благополучно. Однако Алеся беспокоило, что за мелкими льдинами могут двинуться и крупные, которые стояли возле берегов, как бы составляя могучий резерв ледохода. Справиться с ними при помощи багорщиков Кузьмы и Мешкялиса будет очень трудно. Удар льдин может сорвать водоспуск, а затем всю перемычку и плотину. «Нет, больше ждать и гадать нельзя, надо просить подрывников», — подумал Алесь.

— А может, не стоит? — выразил сомнение Лайзан, когда Алесь сказал ему о своих опасениях. — Обойдется...

— Чтобы с такой силой и не справиться? — удивился Мешкялис, показывая на людей, которые собрались на перемычке.

И все-таки Алесь не сдался на уговоры.

На некоторое время у водоспуска наступило затишье. Лишь мелкие льдинки, как чайки, подскакивали на стремнине, затем ныряли и выскакивали далеко позади.

Анежка стояла на мостках, от нечего делать мыла лопату в быстро бегущей воде и забавлялась тем, что, нацелившись, колола мелкие льдинки. Но вскоре льдины пошли гуще, грохот их становился сплошным, а кроме того, стало заметно, что пришли в движение и те большие, что стояли у берега.

Кузьма, Мешкялис и Ярошка работали теперь в полную силу, без оглядки, но им становилось все труднее. Одна из льдин, длинная и с острыми краями, стала поперек течения и загородила дорогу другим.

«Вот бы разбить ее!» — подумала Анежка и хотела позвать Йонаса, но потом решила, что он над ней только посмеется. А разве она не может справиться сама? Никто не успел предупредить ее, как, схватив багор, она прыгнула на лед.

— Куда ты? Назад! — закричал Мешкялис, когда девушка уже оказалась метрах в десяти от берега.

Было поздно. Кусок льдины, на котором стояла Анежка, надломился. Она вскрикнула, взмахнула руками и очутилась в воде. В ужасе завизжали девчата на перемычке, гул прокатился по толпе. Напуганная Анежка попробовала ухватиться за край льдины, но другая толкнула ее в спину, руки ее скользнули, и она скрылась под водой.

В ту же секунду кто-то кинулся с берега. Через мгновение из-под воды показалась голова Кузьмы со спутанными волосами, а затем и бледное лицо Анежки. Йонас, который испуганно топтался на берегу, подал Кузьме багор, тот ухватился за него одной рукой, поддерживая другой девушку, и выбрался на берег. Анежку положили на разостланное Йонасом пальто, люди обступили ее.

— В больницу ее надо, — распорядился Никифорович.

— А может, до хаты, обогреть — и все? — посоветовал кто-то.

— Нет, в больницу...

На берегу осталась дежурить бригада Мешкялиса, многие пошли к селу, куда понесли Анежку. Алесь удивился, когда, возвращаясь из конторы, заметил толпу. «Чего бы это?..» — всполошился он. И прямо остолбенел от неожиданности, когда увидел, что несут Анежку. Забыв обо всем на свете, он подбежал к Кузьме, схватил девушку на руки, прижал к груди.

— Что с тобой? Что случилось? — спрашивал он, хотя без труда можно было догадаться по воде, стекавшей с одежды.

Анежка открыла глаза, узнав Алеся, прошептала чуть слышно:

— Ничего... Испугалась сильно...

— Идите туда, на перемычку, — попросил Алесь, и многие повернули назад. С ним остались Кузьма, Йонас и Никифорович.

Через несколько минут Анежка уже лежала в больничной палате. Переодетая и согревшаяся, она пришла в себя и с благодарностью посматривала на Кузьму и Алеся. Чувствовала она себя неплохо, только совестно было, что из-за своей неосмотрительности и поспешности наделала столько переполоха.

— Спасибо тебе, Кузьма, — тихо сказала она. — Ты теперь для меня как брат родной...

Алесь поднялся и молча, по-мужски, поцеловал Кузьму.

— Иди, Алеська, тебе там надо быть, — сказала Анежка, но он явно не спешил.

— А я-таки пойду, — заявил Кузьма. — Вот как переоделся, так кажется, что просто из-под душа выскочил... Закалился!

— Ты не шути! — упрекнула Анежка. — Мало что может быть...

— Какие там шутки!.. Одно вот только... Хоть и не пью я теперь, а по такому случаю следовало бы, — и, попросив у сестры спирта, он одним глотком опорожнил чуть не полстакана, запил водой и выскочил на улицу.

— Молодчина, — сказал Никифорович. — Настоящий ленинградский характер... С таким не пропадешь! Ну, я пошел туда.

— И я с вами, — поднялся Алесь.

— Нужно будет — позовем... А пока посиди тут, полезнее... Поправляйся, дочка! — и Никифорович оставил их вдвоем.

Алесь склонился к девушке, обнял ее, и она увидела, как повлажнели его глаза.

— Ну, что ты такая непослушная? — упрекнул он ее. — Зачем тебе было кидаться туда?

Перебирая ослабевшими пальцами волосы Алеся, она тихо и ласково сказала:

— Прости меня, все время доставляю я тебе неприятности... Но мне так хотелось помочь тебе!

Затем она прижалась щекой к его щеке, вздохнула:

— Иди, тебе надо быть там...

Уже не только Кузьма, Мешкялис, Йонас и многие другие, но и сам Алесь взялся за багор, когда приехали подрывники. Видно было, что эти люди не привыкли терять время даром, — сразу же приняв необходимые предосторожности, они сошли с берега на большую льдину, которая очень медленно, но непрерывно подвигалась к перемычке. Через несколько минут в трех или четырех местах задымились бикфордовы шнуры.

— А лед толстый, — глядя на маневры подрывников, выбиравшихся на берег, заметил Гаманек.

— И морозов больших вроде не было, — отозвался Мешкялис.

Люди на перемычке пригнулись — поспешность, с которой выбирались подрывники на берег, и то, как втягивали они головы в плечи, насторожили и других. И вот уже грохот прокатился над озером, взлетели каскады воды и осколков.

Один из них, небольшой, упал к ногам Мешкялиса, и тот выругался:

— А, чтоб ты сгорела... И не на фронте, а погибнешь!

Йонас, решив, что наступил подходящий момент отомстить за шуточки по поводу крестин, сказал:

— Ты так много говоришь о фронте, что можно подумать, будто вся Литовская дивизия только на тебе и держалась!

— Ну, знаешь!.. — обиделся Мешкялис. — Держалась не держалась, а таких, как ты, я выручал не раз…

Видимо, Мешкялиса шутка сильно обидела. Есть у каждого человека такие поистине святые для него моменты в жизни, которых нельзя безнаказанно касаться. Он нахмурился и работал, не поднимая головы.

— Зря ты это, — тихо сказал Алесь Йонасу, и тот понял, что совершил ошибку, напрасно огорчил председателя.

Отвлекла их от этого маленького, но неприятного происшествия Зосите, которая только что вернулась от Анежки. Сообщив, что там все в порядке, она сказала:

— Знаете, Алесь, мне кажется, что надо сообщить об этом родителям... Нехорошо получается. Правда, ничего страшного сейчас нет, а кто знает, что будет к ночи?

Мешкялис и Йонас остановились и наблюдали за Алесем.

— И правда, было бы неплохо, если бы ты им сказала.

— Ну, так не о чем толковать, я пойду... До свидания, Йонас! — И Зосите быстро направилась в «Пергале».

Подрывники продолжали свою работу. Некоторые льдины, крепкие и медлительные в движении, они рвали прямо на озере, на другие, поменьше, не представлявшие опасности, бросали шашки прямо с перемычки. Теперь уже бояться было нечего.

— Ну, вот и справились, — удовлетворенно констатировал Кузьма Шавойка, отбрасывая багор и вытирая рукавом пиджака лоб. — Жалко, что еще разок выкупаться не удалось, очень уж хороший спирт в больнице дают... Хватил бы — и спать!

— Была бы охота, — поддразнил Йонас. — С дымком найдется...

— Ну нет, — засмеялся Кузьма. — Больше я на эту приманку не клюю!..

Солнце уже склонялось к горизонту, катилось на почерневшие холмы и синие лесные рощи. В воздухе повеяло прохладой, той чистой и хрупкой свежестью, которой, как ключевой водой, невозможно напиться досыта. Озеро почти очистилось, на воде, все больше краснеющей под закатом, виднелись лишь одинокие небольшие льдины, которые как бы недоумевали: «Чего ради вы, люди, так рассердились на нас? Разве плохо послужили мы вам зимой, когда над нами, по снежному насту, проносились сани и бежали лыжники?..»

Когда Алесь зашел к Анежке в больницу, возвращаясь с работы, там сидели уже ее родители. От неожиданности он даже растерялся, подался назад с порога, но по спокойным глазам девушки понял, что опасаться ему нечего.

Заметив его, старый Пашкевичус поднялся с табуретки.

— Анежка вас тут вспоминала... Вы ее спасли...

— Это не я, — смутился Алесь. — Это Кузьма Шавойка... Я только до больницы донес...

Старая Пашкевичене молча подошла к Алесю, положила ему руки на плечи и поцеловала в лоб. Алесь заметил, как у Анежки на глазах заблестели слезы. Видимо, она была рада такому обороту дел, а у Алеся словно крылья выросли за спиной. Он понимал, сколько этим старикам пришлось переломить в себе, прежде чем отнестись так к нему, белорусу и безбожнику. «Значит, стерлась и эта грань, значит, перестаю быть чужим», — думал он. И еще больше обрадовался он, когда Пашкевичус сказал:

— А этот негодяй Паречкус чего только не выдумывал про вас!

— Бандит он, вот кто! — вспыхнула Анежка.

— Бандит, это верно, дочушка, — подтвердил Пашкевичус, а старуха только закивала головой. — Вот только поймать бы его... Говорят, не нашли еще...

— Лихо с ним! Никуда не денется, найдут, — рассудила мать Анежки. — Хорошо, что у нас так обошлось...

Вечером, когда старики поехали домой, Алесь долго сидел у Анежки. Наверное, он готов был просидеть возле больничной койки до самого рассвета, если бы его не попросил уйти доктор. Когда он прощался, Анежка вздохнула:

— Жаль, что не встретился ты мне раньше... А скажи, могут принять меня в комсомол?

— Ты только теперь подумала об этом?

— Да нет, я и раньше, — смутилась она. — Недавно книжку хорошую прочла.

О том, что она стала по вечерам читать, он еще не знал.

XXIII

Прошло несколько недель после ледохода, и совсем другим стало все вокруг Долгого. Заговорили на тысячи голосов поле и лес. Теплые, с туманцем, зори, короткие дожди с летучими радугами, жаркие дни делали свое дело. Быстро пошли в рост травы, и кажется, если бы приложить ухо к земле, можно было бы услышать, как сговариваются между собой и тянутся вверх стебельки и как на деревьях с тихим треском раскрываются почки.

Весна набирала полную силу, гнала из корней к вершинам соки, легкими красками писала в полнеба лимонные закаты с пламенеющими облачками, заставляла петь птиц и девчат. Алесь, вспоминая напряженные дни, смотрел на озеро и не узнавал его: плескалась, разводя круги, рыба; тонкие и прямые, как штыки, у берега из воды поднимались вверх острия камыша; и тут и там качались на спокойной глади рыбацкие лодки. Белые чайки стелются над водой, едва не задевая ее крыльями, а порой чиркают белой грудью по самой стеклянной поверхности, оставляя на мгновение легкий, тающий след.

Впервые Алесь почти не заметил, как пришла весна. Так захлопотался, что упустил неповторимую радость весенних перемен. Прежде он узнавал голос весны еще тогда, когда вокруг лежали и резали глаза своей белизной снега, — вдруг в полдень редко и робко стучала под крышей капель, словно путник, который еще боится громко заявить о своем приходе. Из оврагов он приносил домой ветки вербы, их слабый и тонкий аромат жил особо, не желая смешиваться с привычными запахами избы, и распустившиеся пупырышки напоминали ему маленьких гусенят, плывущих друг за другом по летней воде. Он строил мельницы на первом ручье, который бежал в снеговом русле, чистый и прозрачный, потом, когда протаивали пригорки, вечерами вдруг узнавал, как остро и по-своему пахнет глина... Весна! Единственная вечная книга, которую читают от самого рождения до смерти, не испытывая скуки и разочарования. В этом же году не заметил он ее прихода. А сколько он переволновался, хотя и старался не показывать этого людям. К тому же ему пришлось ввязаться в неприятную переписку с заводом, который отгрузил турбину без регулятора. А тут еще Анежку задержали чуть не на три недели в больнице — сначала, в первые дни, казалось, что все хорошо, а потом обнаружилось, что дело идет чуть ли не к воспалению легких...

Теперь весна в разгаре. Зеленеет трава, гудят тракторы на полях, и Якуб Гаманек, прихватив свое ведерко, каждый вечер ходит с удочками на озеро ловить окуньков и плотичек. Легко, отрадно на душе у Алеся. Здание электростанции, белое, словно вымытое, стоит на берегу, а от него уже начинают расходиться вдоль трех дорог столбы — на Долгое, «Пергале» и Эглайне. Пройдет еще немного времени — побежит по проводам ток и вспыхнут вокруг огни.

Несколько тревожило Алеся только поведение Анежки. Она любила его, это он знал. И в то же время она под разными предлогами отказывалась переезжать к нему и жить вместе. «Может быть, из-за этого проклятого Паречкуса, которого никак не могут найти? — думал Алесь. — Сидит, наверное, где-нибудь, забившись в мох...»

— Алесь, а мы тебя ждем! — крикнул ему Никифорович, когда он подходил к станции, и Алесь понял, что замечтался.

Приступили к установке турбины, и Алесь теперь почти неотступно находился здесь. Но еще ближе к сердцу, кажется, принимал все это Кузьма Шавойка. В последнее время он почти не отходил от Никифоровича, и тот, пока турбина стояла под навесом, рассказывал о каждой ее части, а кроме того, Кузьма уже и сам начал заниматься по книгам, которые удалось достать. Теперь Кузьма стал надежным подручным старика, охотно выполнял всю, даже самую, казалось бы, неинтересную работу, которую ему поручали, а про себя мечтал стать дежурным по электростанции.

Турбины отличаются от других машин тем, что их обычно ставят посреди светлых и просторных залов, словно оказывая тем особый почет. Так было и здесь. Машина лоснилась под лучами солнца, которые щедро лились сюда через раскрытые окна, возле нее хлопотали Алесь, Никифорович и Кузьма. В зале, правда поодаль, чтобы не мешать, толпились люди, у которых оказалось свободное время, — слишком все это было интересно и многозначительно, чтобы пропустить такое событие в жизни села.

Проработав несколько часов, Алесь распрямился, вытер руки от масла и сказал удовлетворенно:

— Будет порядок.

— Будет, — согласился Никифорович.

— Но работы еще много.

— А я думал, что уже все, — удивился Кузьма.

— Ишь ты какой быстрый! — усмехнулся Никифорович. — Ее еще отрегулировать надо, довести все до полного ладу...

— Нет, все-таки уже меньше осталось, — не согласился с ним Алесь. — Вот не задержаться бы с проводкой...

— Задержишься, когда провода не хватает...

— Значит, опять хлопоты — звони, проси, уговаривай...

— Учись и этому, сынок... Без этого и начальника в наше время настоящего не получится! Тут у тебя еще райские условия, все вам помогали, люди свои вокруг, а в другом месте потруднее придется... «Закаляйся, как сталь» — по этой песне и действуй...

Эти слова Никифоровича, сказанные почти в шутку, еще раз напомнили Алесю, что скоро он отсюда уедет, а куда — еще никому не известно. По существу внешне Алесь мало изменился с того времени, как приехал сюда, только, пожалуй, загорел и поздоровел, а на самом деле это уже был другой человек. Но само повзросление происходит по-разному, и быстрее у того, кому приходится самостоятельно делать большое и ответственное дело... В контору Алесь пошел не обычной дорогой, а стежкой, которая вела мимо фермы. Мать уже несколько раз просила его зайти посмотреть, что теперь делается у нее. Старой было немного обидно, что ее сын, целиком занятый стройкой, не находит времени поинтересоваться ее успехами, которыми она гордилась. Но увидеть мать наедине Алесю не удалось — возле фермы он встретил Захара Рудака.

— А-а, товарищ начальник, — пробасил тот, — пришел поинтересоваться нашими делами? Рады... Электричество — это, конечно, хорошо, это просто замечательно, особенно когда на столе всего много, а?

Агата поставила на землю ведро, которое держала в руках, поправила кончик платка на шее и с умилением смотрела, как Алесь здоровается с Рудаком.

За оградой, возле матери, пили из корыта телята.

Некоторые были пестрые и отличались от остальных и ростом и мастью. Алесь сразу узнал в них приплод тех коров, которых пригнали из «Пергале».

— Оттуда, мама? — спросил он, кивнув головой в их сторону.

— Оттуда, — ответила Агата, довольная вниманием сына. И она попыталась подробно рассказать о том, как теперь ухаживают за скотом, насколько повысились удои и какое беспокойство испытывает она из-за кормов.

— Будут корма, Агата, — послышался уверенный басок, и все увидели подходившего Самусевича. — Наводите тут панику, а все зря.

Самусевич выглядел более подвижным и бодрым, чем прежде. Он немного похудел, лицо его посвежело и обветрело. В душе, правда, он так и не мог смириться с тем, что не он председатель колхоза, но виду не показывал.

— Я думал, ты сеешь, а ты еще попусту поля шагами меряешь, — упрекнул его Рудак.

— Посею... Дело понимать надо!..

Зимой еще, после того как Самусевич поклялся исправиться, его решили сделать бригадиром, и пока что он не давал повода раскаиваться в этом.

— В этом году я рисковать не хочу, — продолжал Самусевич. — Хочу на выставку в Москву попасть, что вы думаете?

— Ты, Антон, не о выставке думай... Я вот пою скот, а ты о закуске подумать должен... Небось сам закусывал?

— Закусывал, — нехотя признался Самусевич. — Как же ее, черта, без закуски потреблять? Невозможно. А только, тетка Агата, ты мои раны солью не посыпай... С председателя побольше спрашивай, тетка Агата. А мое дело маленькое, я свой план выполню!

— Ну и дьявол! — засмеялся Рудак. — Правду говорят, что такой характер хоть на мельнице в муку перемели, а он все самим собой будет...

— Трудный характер, — согласился Алесь.

— А кто его знает... Это еще подумать нужно! Из лозы только корзинки да стулья плетут, чтобы сидеть удобно, а на дубках вон крыша держится... Только суки обрубать трудно...

XXIV

Ян Лайзан, который работал теперь в своей столярне для колхоза, все-таки довольно часто наведывался на станцию. Во-первых, его тоже интересовала установка турбины, во-вторых, он любил посидеть и покалякать с Никифоровичем, а в-третьих, он очень хотел, чтобы уже и Дом агрикультуры строился. Но шли полевые работы, люди в колхозах были заняты, и бревна, привезенные зимой, лежали на бугре, темнея под солнцем и соча прозрачные капли смолы, словно они все еще оплакивали свое прошлое... Вот и теперь Лайзан шел знакомой тропинкой, вокруг которой буйно волновалась трава и пестрели цветы. И еще издали заметил он около барака вороного жеребца из Эглайне. «Неужели Каспар сидит у Восилене? — подумал Лайзан. — И так рано? А почему бы и нет? Может, пойдет на лад у них...»

Лайзан не ошибался. Каспар явился в комнату Восилене и Анежки с утра. Был он необычно подтянут, чисто выбрит, с закрученными усами. Однако его боевой вид никак не вязался с нерешительностью, которая совершенно явственно проступала во всех его движениях. Трудно было узнать и Восилене — она сидела у окошка, подперев голову рукою, и глаза ее, всегда веселые, казались погасшими. Анежка вышивала и не сразу заметила все это, занятая своими думами, но когда увидела, поднялась и вышла. Восилене продолжала молчать, и первым не вытерпел Каспар. Заметив, как дрожат ее губы, и решив, что женщина вот-вот заплачет, Каспар подошел к ней и взял за руку.

— Так что же, поедем?

Восилене помолчала, затем нерешительно поднялась и посмотрела ему в глаза.

— А может, подождем?

— Чего?

— Ну, хоть бы того, когда электростанцию пустят… Ведь работа у меня здесь!

— Нет, я тебя прошу, поедем сейчас, — настаивал Каспар. — И работы тут никакой почти нет уже... Поедем, а то ни в душе, ни в жизни — нигде порядка нету. А станция что? Она своим чередом...

Восилене взяла его за пуговицу пиджака и долго смотрела ему в глаза.

— А пустят меня отсюда?

— Не волнуйся, об этом я уже почти договорился с Алесем Иванютой. Народу здесь теперь мало, одна Анежка справится.

— Ну ладно, — согласилась наконец Восилене. — Если уж ты такой упрямый. — И она припала головой к его груди.

— Лаби.., лаби...[13] — взволнованно гладил голову Восилене Каспар. — Поехали?

— Подожди, я сбегаю за Анежкой, да и Алесю заодно все скажу, а то будут смеяться — приехал, как цыган, да и увез…

Восилене вышла. Каспар сел на лавку. Он радовался — хорошо, что все так получилось. Из кухни долетал веселый голос Восилене — она давала Анежке последние наставления. Каспар поглядел на эглайненскую дорогу, представляя, что вот сейчас, сию минуту, повезет по ней хозяйку в свою хату… Помчит ее как можно быстрее, чтобы все скорее кончилось — и неуверенность, и томление, и беспорядок дома... А там, дома, — и это его несколько беспокоило, — он видел своих детей. «Как встретят они приемную мать? Нет, с такой, как Восилене, не страшно, — утешал он себя. — Она со всеми поладить умеет, все ее полюбят...»

За такими раздумьями его и застали Восилене и Анежка.

— Ну, так поехали? — поднялся он навстречу.

— Да что ты так спешишь?

— Все меня там ждет... Хозяйство, дети… Поверь, лучше не тянуть! — И он так просяще посмотрел на Восилене, что та решилась окончательно.

— Ладно, поехали... Только вещи возьму! — И она стала собирать в чемоданчик платья, белье, туфли. — Придется тебе еще и в «Пергале» заехать!

— Да зачем мне те вещи, лишь бы ты была! — с юношеской запальчивостью воскликнул Каспар.

Анежке было немного смешно и неудобно. Она не могла представить, что люди в таком возрасте могут вести себя так неуверенно и несерьезно. «Неужели и я такой буду?»

Чемодан был набит доверху, и, может быть, потому, что больше уложить уже ничего нельзя было, или потому, что в хату вошел Алесь, Восилене, передавая Анежке два бокала, сковородку, ведро и другую мелочь, пошутила:

— Это вам с Алесем на почин!

Анежка вспыхнула от смущения, но Алесь спокойно принял от Восилене бокалы и сказал:

— Что ж, спасибо... Вот сегодня мы и выпьем за ваше здоровье!

— В добрый час, — усмехнулся Каспар. — Теперь уж я вашим разговорам мешать не буду...

— Смотри ж, Анежка, чтобы за столовку не стыдно было, — перевела разговор Восилене и поцеловала девушку.

Так, уже не скрывая больше своих отношений от Алеся и Анежки, Восилене и Каспар уселись в бричку. Каспар чмокнул, тронул вожжи, взмахнул кнутом и погнал лошадь, забыв даже попрощаться. Увидев это, Лайзан удовлетворенно стукнул своим узловатым кулаком по колену и воскликнул:

— Все-таки вышло!

— Вышло, дед Лайзан, вышло, — подтвердил Йонас, пригоняя ступеньку на деревянной лестнице.

Лайзан только усмехнулся.

Вороной жеребчик резво стучал копытами по теплой сырой земле, и бричка, в которой сидели Каспар и Восилене, легко катилась среди полей. Издалека виднелась белая эглайненская башня. Восилене смотрела на нее и думала: вот там начинается ее новая жизнь. Как сложится, как пойдет она? Может, снова нелегко... Она вздрогнула, припомнив свое первое замужество. Словно живой, предстал перед ней Клемас, за которого отдала ее родня, так как отца и матери своих она никогда не видела. Она осталась сиротой с самых малых лет. Клемас был богат, имел много земли, но зато старше ее был в два раза. Ни одной счастливой минуты в жизни с ним не помнит Восилене. Она и теперь вздыхает с облегчением, когда припоминается приход Красной Армии в Литву, — сбежал ее Клемас и словно в воду канул... Нет, Каспар другой человек, она его успела узнать, и можно не очень тревожиться. А дети? И не в том дело, что их пятеро, — всех она успеет доглядеть, работы она не боится, а как сложатся отношения с ними?.. Между тем белая башня, как бы взбежавшая на пригорок, приближалась и приближалась, и все сильнее билось сердце женщины.

— Вот и наше поле, дорогая, — придвинувшись к Восилене, сказал Каспар.

Только теперь, очнувшись от дум, она огляделась вокруг и поняла, почему так любовно говорит об этом Каспар. Поля колхоза радовали порядком. «И нашей бы жизни быть такой!» — пожелала Восилене.

За разговором они и не заметили, как въехали в эглайненские хутора. И Каспар и Восилене старались теперь не оглядываться по сторонам, потому что из каждой хаты на них смотрели люди. Там, где окна были закрыты, носы плющились о стекла и напоминали белые пятачки. Но они не обижались — конечно, каждому интересно посмотреть, какую жену везет председатель колхоза...

Каспар остановил жеребчика возле хаты. Восилене не спеша вылезла из брички и огляделась. Оба они чувствовали некоторое замешательство и, казалось, хотели еще что-то додумать, уяснить, прежде чем перешагнуть порог. Из этого состояния их вывела Визма, которая вышла из сеней вместе с Томасом и радостно обратилась к отцу:

— А мы тебя заждались, тата!

— Добре, дочушка, — ответил Каспар и погладил Визму по головке, считая ее слова хорошей приметой. — Пошли в хату.

Он отворил дверь и пропустил впереди себя Восилене и дочь. Там он взял Восилене за руку и, смущаясь и поглаживая усы, сказал обступившим детям, показывая на Восилене:

— Любите ее, как мать, дети, а она будет любить вас.

— Хорошо, папа, — ответила Визма, остальные же молчали и посматривали диковато, не совсем понимая, что именно происходит.

Восилене чувствовала себя не совсем хорошо, настороженные глаза детей смущали ее, и она решила, что лучший способ успокоиться и освоиться с новой обстановкой — это приняться за работу.

— Визмочка, — сказала Восилене, — давай займемся обедом.

— Да я уже все сделала!

— Молодчина, Визмочка, но знай, что с этой поры твое дело — это книжки. Около печи буду я сама. — И, повязав фартук, она, словно и не выходила из этой хаты, подошла к печке, открыла заслонку, вытащила ухват и достала чугунки.

Визма хотела обратиться к Восилене со словом «мама», но оробела и только сказала:

— А можно мне помогать вам?

— Помоги, дочушка, — улыбнулась Восилене.

Визма застлала стол скатертью, расставила миски, положила ложки. Восилене налила суп. Каспар и дети уже сидели за столом. Подождав немного, Каспар позвал:

— Садись, мать!

Восилене села рядом с Каспаром. Он ел с удовольствием, какого давно не испытывал. «Вот и снова вроде собралась вся семья», — думал он. Успокоилась и Восилене. Она смотрела на детей, сидевших вокруг стола, и убеждалась, что они в самом деле хорошие, как говорил о них Каспар. Степенно, как взрослая, обедала Визма; трое меньших, сбившихся около одной миски, так увлеклись, что ничего вокруг уже не видели и не слышали. Только маленький Томас, пристроившийся около отца, осторожно присматривался к новой матери.

Когда обед кончился, Каспар подумал, что, хотя день сегодня и особенный, однако надо бы пойти по хозяйству — в последнее время из-за поездок к Восилене он и так уже упустил многое. Угловатый, немного застенчивый, не слишком разговорчивый, Каспар был таким человеком, который, заботясь о порядке в своем доме, никогда не забывал о большом деле.

— Надо бы мне в поле проехать, — осторожно сказал он, еще не зная, как к этому отнесется Восилене.

— Надо так надо. И спрашивать незачем! — словно это было уже не в первый раз, ответила с улыбкой она.

Визме, которая уже понимала многое в людях, очень понравилась эта улыбка и спокойствие мачехи. И поэтому, когда отец, надвинув кепку, скрылся за дверью, а ребятишки убежали на улицу, она сказала:

— Мама, я приберу со стола...

Никогда в жизни не слышала еще Восилене этого слова, обращенного к ней. Она разволновалась до слез и покраснела.

— Нет, Визмочка, мы это вместе сделаем, — сказала она.

Восилене мыла посуду, Визма перетирала миски и ложки. Когда с этим было покончено, Восилене, оглядев хату, прикинула, что еще надо сделать в первую очередь. Она заметила паутину в углу, неприбранные кровати и то, что половики давно не выбивались. Однако, когда взгляд ее случайно упал на улицу, она позабыла обо всем и позвала:

— Томасик, иди сюда...

Мальчик боязливо, не без поощрения Визмы, подошел к Восилене. Она, как мать, погладила его по головке.

— Давай снимем курточку и зашьем... Видишь, какая тут дырка, волк залезет...

Томас сидел рядом и смотрел, как положила она заплатку и как быстро бегают ее пальцы с иголкой. Дети хорошо чувствуют доброе сердце, и мальчик уже с полным доверием смотрел на Восилене. А она и сама дивилась тому, что все оказалось так просто, без мучительной неловкости и того нервного напряжения, которое иногда может остаться незаметным для других, но совершенно изматывает человека. В каждой женщине живет мать, и по жалости к Томасу, по тому, как вдруг захотелось ей приласкать этого беспомощного мальчика, Восилене поняла, что жизнь ее обогатилась сегодня новым чувством, стала сложнее, но в то же время и полнее...

Покончив с курточкой, они вместе с Визмой убрали постели, паутину, вытерли лавки, а потом стали перебирать одежду. Увидев рубашку Каспара без пуговиц, Восилене тут же принялась за дело.

— В самый раз рубашка на каждый день, — решила она.

— Отец ее носил, только мне все некогда было пуговицы пришить, — покаялась Визма.

Так с первого дня в совместных хлопотах началась дружба между Восилене и старшей дочерью Каспара.

Они вышли во двор. Высокие деревья заслоняли, отгораживали его от соседних хат, и Восилене была довольна этим. Она знала, что, особенно в первые дни, ей не избежать пытливых взглядов соседок, а она не хотела этого не потому, что боялась, а потому, что в этот новый мир, куда она вошла, ей не хотелось пока что пускать кого бы то ни было чужого.

— Вам не будет у нас тяжело, — сказала вдруг Визма. — Я во всем буду помогать.

— Спасибо, Визмочка, за доброе слово, но тебе надо учиться.

— Я и учиться буду... Правда, немного отстала, но...

— Теперь ты догонишь, я все сделаю, чтобы ты догнала, девочка, — привлекла Восилене Визму к себе.

Визма, которая после смерти матери не слыхала ни разу такого ласкового слова, почувствовала, как защекотало у нее в горле, и готова была всплакнуть.

Но Восилене отвлекла ее:

— Ты только посмотри, Визмочка, какие тучи!

На западе сильно потемнело. Туча, словно гигантский орел, распластавший на полнеба черно-сизые крылья, быстро неслась из-за леса. Внезапно налетевший ветер поднял на дороге столбы пыли, закрутил их спиралью, понес вдоль изгородей мусор и сухие листья. Молнии пронизывали тучу, как извилистые трещины лед, и тогда она становилась темно-бурой. Ветер усиливался, зашумели деревья, припали к земле кусты, тревожно зашуршала и зашелестела трава. Сначала была духота, но вскоре повеяло холодком. Менялся и вид тучи. Теперь, поднявшись в полнеба, она походила не на орла, а на густые клубы дыма, которые вырывались откуда-то из-под земли, поднимались вверх, взлетали одна на другую и заслоняли солнце. Тучи шли двумя этажами, нижние быстрее, и поэтому казалось, что они бегут в противоположные стороны. Внезапно ослепительная молния располосовала небо, а вслед за ней раздался такой удар грома, что зазвенели стекла в окнах. Дети, уже и до того насторожившиеся, метнулись в сени.

— Пойдем, Визмочка, — обняла девушку за плечи Восилене. — Сейчас дождь будет...

В потемневшей хате все сгрудились на лавке около Восилене, слушая, как шумит и бьется за окном гроза. Вихрь не стихал, только он теперь шумел не листьями, а крутил струи воды, хлестал ими по окнам и стенам, казалось, где-то на небе прорвало перемычку, и на Эглайне хлынул не дождь, а поток. Иногда хата озарялась вспышками молнии, и тогда дети, ожидая неизбежного удара грома, жались к Восилене.

— Где это наш батька? — озабоченно сказала Восилене, и по ее тону дети почувствовали, что эта тетя больше не чужая им, потому что живет с ними одинаковыми думами и чувствами.

На мгновение показалось, что кто-то занавесил окна кисеей, потом в окна застучало. Белый, крупный град бил в окна, в стены, подпрыгивал на дороге. Трава быстро посерела, потом побелела.

— Град... Град! — обрадовались дети.

У Восилене заныло сердце.

— Беда, детки... Помолотит нам этот град поле раньше времени...

Сердце у нее защемило и от беспокойства за Каспара, и от обиды за себя. Почему должно было случиться так, что несчастье это обрушилось на колхоз в день ее приезда? Умные люди поймут, но найдутся и такие трещотки, такие дуры, которые наговорят невесть что...

Град окончился так же внезапно, как и начался. Восилене с детьми выбежала во двор и, по тому, как выглядел цветник, поняла, что случилась беда. Ясные, похожие на огоньки настурции были порублены и втоптаны в землю, на штакетнике, как проволока, висел хмель с оборванной и посеченной листвой, цветы резеды валялись на земле.

— Что он натворил, что он наделал, этот град! — горевала Восилене, трясущимися руками пытаясь поднять уцелевшие цветы и расправить спутанные ветви.

— Все отойдет, вот увидите... Завтра же! — утешала Визма, помогая Восилене.

— А что в поле? Где же Каспар? — не могла успокоиться Восилене. — Если побило рожь, будем мы с вами без хлеба, детки...

— А я к вам! — послышался с улицы знакомый голос, и Восилене, обернувшись, увидела Марту. Та стояла совсем спокойная, словно ничего и не произошло, даже улыбалась.

— Ох, так хорошо, что ты пришла, Марточка! — кинулась к ней Восилене.

Марта была единственной женщиной в Эглайне, которую она могла считать в какой-то степени своей старой знакомой. И то, что девушка оказалась незлопамятной, понравилось ей. Но когда она здоровалась с Мартой, то заметила, что улыбка исчезла с ее лица и она сама обеспокоена.

— Где Каспар? — спросила Марта. — Меня всю побило этим градом, того гляди синяки останутся...

— Тяжко подумать, что делается в поле, — вздохнула Восилене.

Вскоре все выяснилось. На дороге показался Каспар, и уже по его виду женщины поняли, что не все благополучно. Он кивнул головой Марте и, войдя в хату, опустился на лавку.

— Ну, что там? — нетерпеливо кинулась к нему Марта.

— Побило малость рожь...

— Это ту, мимо которой мы сегодня проезжали? — с замирающим сердцем спросила Восилене.

— Ту... Да вы не пугайтесь, гектара три, не больше.

— А ячмень около речки? — в свою очередь торопилась узнать сразу обо всем Марта.

— Ячмень ничего... Град прошел полосой, там не тронул. А вот что у соседей? Сейчас же надо съездить...

— Иди ты хоть переоденься, — посоветовала Восилене и отправила его в боковушку.

Через несколько минут Каспар вышел уже во всем сухом. Мокрой была только кепка, но он, не раздумывая, натянул ее на голову.

— Куда же ты опять? Что же ты мне ничего не расскажешь? — обиделась Восилене.

— Я же сказал: в Долгое, а может быть, в «Пергале», — смущенно объяснил Каспар. — Тут дело такое, от которого многое зависит...

Заложив в бричку вороного, он покатил по долговской дороге. После дождя было свежо, чисто, зелень вокруг, где ее не коснулся град, заметно повеселела. Теперь Каспару и собственная беда не казалась такой большой. «Подумаешь, три гектара, — рассуждал он, — для такого колхоза, как наш, не так уж и много... Если урожай будет хороший, так и вовсе пустяк. А вот что делать с этой землей теперь? Ну, к примеру, если посеять лен? Говорят, что сеют некоторые по два раза в год… Вот семян нету... Постой-ка, а не Мешкялис ли похвалялся, что такого льна, как у него, ни у кого и на свете нету? Попросить взаймы, что ли?»

Подъезжая к Долгому, Каспар услышал гул голосов и только теперь вспомнил... Занявшись своими делами, он совершенно запамятовал, что сегодня поворачивают в верхнюю часть озера небольшую речушку Диркстеле, или Искру, которая бесполезно сбрасывала свои воды ниже плотины. Хорошо еще, что надумал поехать, а то было бы совестно перед людьми!..

— Мы так и знали, что явишься, — встретил Каспара Захар Рудак, делая вид, что не заметил опоздания.

— В жизни Каспара нынче поворот побольше, чем у этой речки! — не пропустил случая пошутить Юозас Мешкялис.

Каспар нахмурился, ничего не ответил на шутку литовского приятеля, а перешел к тому, что его сейчас волновало больше всего:

— Ржете тут, словно ничего и не было, а у нас град рожь побил.

— Много?

— Гектара три...

— Ай-яй... Скажи ты! А мы тут спрятались под елками, так на нас еле покапало... Правда, в вашей стороне черная туча стояла, — сочувствовал Мешкялис.

— Так вот что, Юозас, — сразу приступил к делу Каспар, — дай ты мне взаймы льняного семени.

— А зачем тебе? Масла для блинов не хватает?

— Сеять буду... Там, где рожь была.

— Тебя что, градом ушибло?

— Ничем меня не ушибло! — отмахнулся Каспар. — А ты не слышал, что ли, как люди по два раза в год сеют?

— Ну, сей и ты... Мне твоей земли не жалко, — согласился Мешкялис.

— Эгей, гей! — послышалось около плотины, которая должна была закрыть старый путь Диркстеле.

Каспар увидел, что в канале, по которому должна была теперь течь речка, заканчивает последние приготовления бригада молодежи. Там же находился и Алесь Иванюта. Видно, инженера всегда волнует такая минута — он все время в движении, ходил около плотины, подбегал к молодежи, которая работала в самом канале.

— Вылазь! — крикнул он наконец. — Сейчас начинаем... А то зальет, воды нагнало после этого дождя...

Каспар с Мешкялисом двинулись туда же. Несколько мужчин стояли около шлюза, через который пропускали еще мутную воду Диркстеле. Алесь поднял руку, щит начали опускать. Между речкой и каналом была небольшая запруда, экскаватор, стоявший поблизости, вогнал в нее свой поблескивающий ковш. Сначала тонкой струей, затем все мощнее, разрывая, разнося остатки перемычки, воды Диркстеле устремились по новому пути к озеру Долгому.

— Давайте поцелуемся, братья! — предложил Мешкялис и обнялся с Круминем и Рудаком.

И тут Каспар произнес речь, какой от него никто никогда не ожидал. Правда, произнес он ее тихо, но слышали ее все стоявшие поблизости.

— Иди, Искра, — сказал он. — Иди, наша маленькая Диркстеле... Хватит тебе поблескивать да плутать по болотам, зажигай вместе со всеми большие огни!..

— Ого, да ты скоро стихи писать начнешь! — удивился Захар Рудак.

— А что ему стихи не писать, если у него молодая жена! — подлил масла в огонь Мешкялис. — Это и я мог бы...

Один Алесь не принимал участия в разговоре. Он стоял на плотине и думал: «Вот и Диркстеле вслед за Погулянкой пошла в один бассейн... Пусть идут, чем больше воды, тем лучше». Алесь облегченно вздохнул.

— Поедем-ка мы, Юозас, — обратился Каспар к Мешкялису. — Чего нам откладывать, еще передумаешь...

Только под вечер Каспар вернулся домой. Выглядела его линейка довольно чудно: Круминь высоко, как некий заносчивый пан, сидел на мешках, положенных поперек и привязанных веревками. Люди удивлялись, глядя на него со стороны, а он не обращал ни на кого внимания — на сердце у него было спокойно и хорошо. Черт с ним, с этим градом, перемелется... Зато вот дети его теперь не одни, да и ему есть с кем перемолвиться словом перед сном. «А вот Диркстеле», — поглядел он на речушку, протекавшую через колхоз, и, представив, как вливается она в Долгое, крикнул ей: — Давай, давай! Поспешай до компании!

XXV

Агата, отправив коров на выгон, раненько утром пошла с фермы на кукурузное поле. «Наговорили про нее и в селе и по радио столько, что в голове не помещается, — думала она. — А может, ничего этого на самом деле и нет... и неизвестно еще, станут ли есть ее наши коровы...» Она решила осмотреть все своими глазами, потрогать своими руками, а заодно и принести охапку на ферму, попробовать, что из всего этого получится.

Еще издали она заметила, что торфяник, несколько лет назад отвоеванный у болот и не приносящий пока никакой пользы, выглядит совсем иначе, чем прежде. Трудно было сказать, хорошо или плохо растет там кукуруза, но вместо серых трав, которые там обычно виднелись, земля густо зеленела. Вблизи все это выглядело еще лучше — высокие стебли кукурузы, раскинув по бокам широкие листья, вынесли кверху острия, на которых, словно флажки на пиках, покачивались метелки.

Правда, кукуруза не везде была ровной и одинаково хорошей, попадались и такие места, где росла она пониже и пореже. «Ничего, — размышляла Агата, — если только коровы будут есть ее, так, может, и получится толк...»

Неожиданно ее окликнул Самусевич, и она даже вздрогнула.

— Носит тебя, лешего, повсюду!

Самусевич засмеялся.

— Мои владения, хочу — хожу, хочу — лежу... Ну, что скажешь теперь?

— Посмотреть надо...

— Смотри, смотри, мне не жалко, денег не возьму... Самусевич такой, Самусевич сякой, а он раз — и на выставку! — похвалялся бывший председатель колхоза.

— Подумаешь, достижение — посеял, а она выросла...

— Ишь ты! — обиделся Самусевич. — Это коровку покормил да подоил, вот тебе и все... А тут при-ро-да! К ней подход нужен, с ней воевать приходится... Я ее, черта, и пересевал, и суперфосфатом кормил, сам даже на коленках ползал, каждую травинку собственными пальцами вычесывал... Посеял и растет, на-ка, возьми!

— Вот если бы ты раньше каждую рюмку так выпалывал, как сорняки, давно бы дела пошли, — напомнила Агата.

— Ты опять за свое! — насупился Самусевич. — Сын у тебя обходительный человек, а ты бодливая... И что женщина понимает в водке? Ее все пьют, все через нее проходят, только одни успевают быстро проскочить, без шума, а другие, которым не везет, задерживаются на время... Тут все с умом надо разбирать.

— Ладно, — засмеялась Агата, — это ты сам разбирай, может, еще книжечку напишешь, поделишься опытом с молодежью. А что хорошо, то хорошо! Только давай проверим — отнесем коровам.

Самусевич, дрожавший за каждый стебель, поколебался, но в конце концов согласился:

— Попомни мое слово, сожрут без выпивки...

Как это ни странно, Самусевич испытывал удовольствие оттого, что помирился с Агатой. Долго длилась их скрытая война, и немало горьких и злых слов сказано ими открыто и за глаза. Теперь Самусевич был рад: Агата, и притом первая, признала его заслуги. Что касается Агаты, то ее особенно умилила зеленая стена кукурузы. Ведь прежде в Долгом всегда ощущалась острая нехватка кормов и немало весной раскрывалось соломенных крыш, чтобы не дать погибнуть скотине...

Кузьма Шавойка, явившись на станцию, сообщил Никифоровичу:

— Проходил мимо фермы, а там Агата телят кукурузой потчует... Если Самусевич узнает — побить не побьет, а крику на все село будет...

— Да он посмирнел вроде...

— Кто его знает... Он же на выставку метит, а ему урожайность снижают!

— Ладно, — сказал Никифорович, — там без нас разберутся, а мы давай свое дело кончать... Скоро, сынок, я в Ленинград подамся, внукам сказки рассказывать, а тебе, может, дежурить тут придется... Важное это дело, Кузьма... Вот повернешь ты одну ручку — в Эглайне свет зажжется, люди подумают: гляди, Кузьма Шавойка нам свой привет посылает! Повернешь другую — в «Пергале» Мешкялис скажет: ишь ты, точно действует Кузьма, словно в Литовской дивизии... Про Долгое и говорить не приходится, тут девчата вздохами изойдут...

Кузьма не знал, шутит дед или вправду говорит все это, и смущенно проговорил:

— Я, дед Янка, понимаю все это. Только боязно — сумею ли я со всем этим справиться?

— Я тоже университета не кончал, а вот могу кое-что... Книжки почитывай, глаза раскрытыми держи да помни: человек тогда человеком становится, когда у него дело из рук не валится...

Со двора донесся шум.

Кузьма вышел и вскоре вернулся.

— Марфочка ребятишек своих привела, цветы сажать собираются...

— Ага, выполнение международных договоров! — усмехнулся Никифорович. — Ну хорошо...

Через некоторое время вышел покурить на воздух и сам старик. Он смотрел на мальчиков и девочек, которые копались в земле, смеялись, щебетали, и, словно сквозь туман, видел далекие дни своего детства... Нет, не так одевались, не так выглядели, не так вели себя дети. Вспоминает он своего отца, который с мешочком за спиной приходил сюда на мельницу смолоть немного хлеба, — ему нечего было везти на телеге, да и не на ком было везти. Вместе с отцом прибегал сюда и он, в рваных и грязных холщовых штанишках, с потрескавшимися черными ногами, прибегал и стоял в стороне, обгрызая ногти. И никому на свете он был не нужен. Разве что богатому соседу, чтобы пасти гусей... Затем мысли его перенеслись в Ленинград, к внукам. Есть там одна такая же щебетуха, как Марфочка. Однажды, гуляя у памятника Ильичу, она спросила: «Куда это Ленин рукой показывает?» — «А вперед, чтобы идти и идти», — ответил он тогда. Вот и сюда дотянулась эта рука...

— Дедушка, хорошо мы посадили? — подбежала к нему Марфочка.

— Хорошо посадили, — похвалил он. — Вот взойдут, расцветут, и все увидят, как хорошо!..

Оставив Кузьму на станции, Никифорович направился к Яну Лайзану попросить его поскорее покрасить перила на лестнице при входе. Ян Лайзан распоряжался сейчас на стройке Дома агрикультуры. Встретившись с мужчинами, работающими на стройке, Никифорович поздоровался и, закурив, присел на бревна рядом с Яном Лайзаном. Вскоре подошел и Якуб Гаманек. Разговаривали бы, по-видимому, еще долго, если бы их внимание не привлекли два человека, идущие по дороге из «Пергале». У одного из них в руках было ружье, он словно вел арестованного.

— Кто бы это мог быть? — всматривался Гаманек. — Форма вроде не милицейская...

Юозас Мешкялис, славившийся острым зрением, всмотрелся и ахнул от удивления:

— Чудеса творятся на белом свете... Это же наш Пашкевичус Паречкуса ведет!

— Потише!.. — успокаивал его Захар Рудак. — Это, брат, номер, елки зеленые! А ну, покликать Анежку, ей будет интересно посмотреть на отца... А потом садись на коня и скачи к участковому! — приказал он Миколе Хатенчику, и тот кинулся к бараку. — Интересно, Юозас, где он этого бандита подхватил? — размышлял Захар Рудак.

Юозас лишь развел руками.

Необычная пара приближалась. Исхудалый Паречкус, весь заросший щетиной, с завязанными за спиной руками, неохотно плелся впереди, опасливо поглядывая на двустволку, которую держал Пашкевичус. А Пашкевичус не спускал глаз с Пранаса, шел не поворачивая головы, словно на учении. Пока эта удивительная процессия поднялась на площадку, Хатенчик привел Анежку и Алеся.

— Ай-яй! — вскрикнула Анежка, узнав своего отца и Паречкуса.

Алесь сжал ее руку, стараясь успокоить.

А Пашкевичус, подведя Паречкуса, скомандовал:

— Стой, гад! — И обратился к людям: — Вот, доставил я вам ката... Знали бы вы, что он намеревался…

Паречкус не смотрел на людей, стоял опустив глаза.

— Садись, дядька Пашкевичус, и рассказывай, — пригласил Рудак и сам первый опустился на бревна.

— Садись, катюга! — скомандовал Пашкевичус Пранасу и показал на пень, который стоял в нескольких шагах от того места, где сидели все.— Так если бы вы знали, что он надумал!..

— Говори, говори... Все по порядку! — торопил его Якуб Гаманек.

И Пашкевичус чисто по-крестьянски, со всеми подробностями, начал рассказывать:

— Видите ли, соседи, как дело было... Вчера мы с женой легли спать, как обычно, когда стемнело. Спим себе, как говорится, да спим, сны видим... Оно известно, если ничего не украл да не взял, так какие там заботы? Ну, спим... Правда, около полуночи я проснулся. Куда он, тот сон, полезет, если с вечера лег? А еще глубокая ночь, петух и тот не кукарекал. Лежу себе, думаю о том о сем. А тишина кругом, тишина, только дергач на лугу часом отзовется... Ну, лежу себе, думаю, вдруг слышу, будто кто к дверям прошлепал. Насторожился я... Опять шуршит кто-то возле сеней, а у меня и сердце заколотилось — кому же это, думаю, понадобился я в такую пору? Я быстренько слез с постели да к окошку, а оттуда в меня эта рыжая морда тычется, — показал Пашкевичус на Паречкуса.

Анежка посматривала то на отца, который так обстоятельно все рассказывал, то на Паречкуса, который, казалось, ничего не слышал, а вперил свои как бы невидящие глаза в край леса. За отца Анежка радовалась. Наконец он распознал, кто такой Паречкус! Но и волновалась немножко — а что скажут люди? Все-таки человек этот жил в их семье. А она еще хотела подавать заявление в комсомол... Беспокойство ее немного улеглось, когда она взглянула на Алеся, — он с явным уважением смотрел на ее отца.

— Так, значит, — продолжал Пашкевичус, — тычется мне навстречу эта рыжая морда и шепчет: «Пусти, Петрас... Отопри хату, Петрас...» Ну что ж, думаю, надо отпирать, хоть и опротивел он мне после того, все-таки пущу. Открыл сени, впустил. А он, как вошел, так и повалился на лавку. Старая поднялась, а он вцепился в краюху хлеба, что лежала на столе, жует. Молчим и мы со старой. Только, чувствую я, несет от него псиной, как от того зверя... Ну, думаю, долго не мылся, да, может быть, и жил среди зверья. А когда прикончил он краюху, попросил нас: «Не губите!» — «А что такое?» — словно ничего не зная, спрашиваю я. «Спрячьте до времени...» — «Как же, говорю, спрячу я тебя, если мне отвечать за это придется?» — «Никто и знать не будет», — уверяет он. Ну, думаю, ладно, попробую дознаться, чем ты сегодня дышишь... «А надолго ты сюда?» — распытываю. Старая с удивлением поглядывает на меня, вот-вот спросит о чем, так я ей: «Жарь яичницу!» Поднялась она нехотя, а я за бутылочку в шкафу да окна позанавешивал. Пранас аж расцвел, кинулся целоваться, — и Пашкевичус, сплюнув на землю, вытер рукавом рот. — «Ты мой родной брат, настоящий литовец!» — говорит он мне. Ладно, думаю, поглядим, что дальше. А яичница уже на столе, и по чарке пропустили. Язык у него так развихлялся, как у той собаки хвост. Старая еще больше косится, а он, ничего не замечая, лезет ко мне: «Братка ты мой, Петрас, самый ты мне наироднейший. Когда вернется наша Литва, я тебя начальником на всю волость сделаю... Будешь ты жить как в раю!»

«Хорошо, говорю, а что ты слышал?» — «Слышал, брат, и знаю, — колотит он себя в грудь, — скоро перемены будут... увидишь, Петрас!» — «Ну, а где ты был все это время?» — «В лесу». — «Так что, тебе про перемены медведь рассказывал?» — шучу я. «Кто говорил — я тебе сказать не могу». — «Ну, а чего ты такой обросший, обшарпанный и так изменился?» — выпытываю я. «Потому, говорит, что я ваш крест несу». — «А ты не неси...» — «Как это так? — насторожился Паречкус, но, видно, хмель развеивал его тревогу, и он продолжал бубнить свое: — Будет, будет наша Литва, Петрас... Увидишь — будет!» — «Ладно, говорю, пусть будет...» А у самого внутри горит все. Ты, думаю, как раз и есть тот, кто Литву погубить хочет... Как вспомню, что они тогда делали, что чуть милиционера не убили, просто смотреть не могу на него... Может, я долго рассказываю? — спохватился Пашкевичус.

— Нет, ничего, продолжай, — подбодрил его Ян Лайзан, и Пашкевичус неспешно повел рассказ дальше, а Паречкус по-прежнему стоял, не поднимая головы.

«Знаешь, что мы с тобой, Петрас, сделаем, — говорит мне Паречкус, только уже шепотком, на ухо, — вот они станцию построят, а мы ее того... Они пускать соберутся, а ее не будет!»

При этих словах Паречкус вздрогнул, поднял голову, крикнул:

— Неправда!..

—Молчал бы лучше, кат, — цыкнул Пашкевичус,

— Давай дальше! — попросил Пашкевичуса Гаманек.

И тот продолжал:

— «Что ж ты думаешь сделать?» — выпытываю я. «А наступит час, будешь знать», — отвечает мне Паречкус, и в этот момент я понял, что надо с ним кончать... Как же, — повысил голос Пашкевичус, — люди столько работали, чтобы у всех свет был, тут, можно сказать, и моя дочка потрудилась... Нет, думаю, Пранас, добрые люди так не делают, тебе такая Литва нужна, чтобы опять мы в темноте сидели, Сметона тебе нужен... Думаю себе так, а сам приглашаю его отдохнуть, да и водки не жалею... Вскоре завалился Пранас на лавку и захрапел, да так захрапел, что, поди, если прислушаться, то и в Долгом услыхать можно было — должно быть, давно не спал спокойно. Мигнул я старой — та и без слов поняла, людей позвала. А я на карман его посматриваю, вижу, ручка торчит.

Пашкевичус вытащил из пиджака пистолет и показал всем.

— Я за пистолет, да в свой карман. А потом двустволку со стены, она у меня всегда на волков заряжена, и сижу на табуретке. Спи, думаю, спи, никуда теперь не денешься... Сижу, глаз не спускаю. Вскоре пришли соседи. И хотя крепко храпел Паречкус, а тут, на стук, сразу вскочил, бандюга. Увидел людей, посмотрел на меня, хватился за карман и побелел. Потом как заорет, как бросится на меня: «Ты, кричит, энкаведист!»— «Эге!» — говорю я, усмехаюсь и мушку на него навожу. «Ты меня погубить хочешь!» — кинулся он на меня с кулаками, но моя двустволка его протрезвила, да еще тут Йонас с отцом руки ему скрутили. «Ну, говорю, давай выходи наперед». А он упирается, бормочет: «Ты меня на смерть ведешь!» — «Может, и на смерть... Что заработал, то и получишь», — отвечаю. «Ты моя родня и можешь так поступать?» — «Никакая я тебе не родня», — сказал я и выпихнул его из хаты. Когда по улице шли, он перед Йонасом и его батькой скулил: «Развяжите мне руки, как же вы можете над своими издеваться, вы же литовцы...» — «Нет, брат, не литовец ты, — ответили ему, — серый волк тебе земляк, а не мы... Ты нас за чужие денежки продать хочешь, за эти самые, заморские!» Хотели мне соседи помочь привести его сюда, да я сказал, что не надо, сам управлюсь, я его приютил когда-то, пожалел, я и отведу. Правда, намучился я с ним за дорогу — ляжет, падаль, и лежит. «Бей, говорит, а дальше не пойду...» И так сколько раз. Представляете, от «Пергале» с самого утра и до этих пор сюда шли... — И Пашкевичус, окончив рассказ, с удовлетворением огляделся кругом.

Паречкус, который все это время молчал, увидел Анежку и попытался разжалобить ее:

— Видишь, Анежка, какой твой отец... А тебе, Петрас, опять скажу — не родной ты мне и не литовец...

— Какая я тебе родня! — вскипел Пашкевичус. — Как те люди говорят — десятая вода на киселе... Плевать я хотел на такого литовца, как ты. Вот мои земляки, видел? — показал он на Лайзана, Гаманька, Мешкялиса и других, сидевших рядом.

— Всех ты нас загубить хотел, негодник, — добавила Анежка.

— Что ты со станцией хотел сделать, подлюга? — подскочил к Паречкусу Юозас Мешкялис.

— А ты что, прокурор? — нагло скривился Паречкус.

— Я тебе и прокурор, я тебе и судья... Вот сейчас возьму дубину да как дам по загривку, так сразу узнаешь, кто я... Мы в своей дивизии с такими не цацкались... А еще сторожем у меня в колхозе был. Тьфу!

Неизвестно, сколько бы продолжалась эта перепалка, если бы не подъехал милиционер Карпович. Поздоровавшись со всеми, он повернулся к Паречкусу.

— А, добро пожаловать, приятель!

И Паречкус задрожал.

— Ну, как гулялось, высокородный пан? — продолжал посмеиваться Карпович. — Молчишь? Ничего, другими все сказано, да и ваша честь разговорится... Пошли! — показал Карпович на дорогу.

Паречкус посмотрел на всех, скрипнул зубами.

— Ну, помни, Петрас!

— Оружие его возьмите! — подбежал к милиционеру Пашкевичус и передал пистолет.

Когда милиционер и Паречкус скрылись за сосняком, Пашкевичус вздохнул:

— Ну, слава богу, кажется, последний...

— Последний, — нахмурился Гаманек. — Хорошо было бы, если бы последний... А миллионы долларов куда девать? Специально ассигнованы...

— Пусть попробуют! — решительно произнес Ян Лайзан. — Со всякой поганью справимся!..

Поговорив еще немного, люди начали расходиться. Последними остались Пашкевичус с Анежкой и Алесь. Анежка встревоженно спрашивала отца:

— Он же тебя убить мог?

— Не мог! — храбрился, подкручивая усы, Пашкевичус. — Не такой уже раззява твой батька... Видала, как ловко я его подцепил? Вот только бы раньше мне его раскусить... Да тут и вы с матерью оплошали, слезы да слезы, а слезами разве возьмешь?..

Теперь, когда клубок размотался до конца, Пашкевичусу казалось, что не так уж он и виноват.

— Пойдем ко мне, отдохнешь, — пригласила отца Анежка.

— Нет, не могу, дочушка, мать там, наверное, от страха помирает... Ты же знаешь, какая она у нас полохливая... Пойду-ка! — спешил Пашкевичус.

Анежка и Алесь проводили его. Они шли по пергалевской дороге, которая вилась среди поля. Все вокруг колосилось, наливалось, тянулось вверх, к синему небу, к белым облакам, к звездам. Шли они и радовались. Легко было на сердце, и ноги сами несли и несли их вперед... Да и как могло быть иначе, если такой камень скатился с души! Пашкевичус и Анежка теперь словно заново рождались на свет. Алесь же радовался и за них и за себя.

Пашкевичус шагал посередине, закинув за плечи свою двустволку, и с новыми подробностями повторял, как управлялся он с Паречкусом. Видно было, что рассказов и воспоминаний об этом хватит ему теперь на много лет. В конце концов он спохватился и обратился к Анежке:

— Пойдем к матери, дочушка!

— Некогда теперь, отец! Тетки Восилене нет, надо ужин готовить... Но я скоро приду!

— Приходи, приходи, порадуй мать... И ты, Алесь, с нею разом. Рады будем. Мало что брехал тот бандюга...

Это было извинением Пашкевичуса за прошлое, и Алесь понял это как окончательный шаг к примирению.

Анежка долго смотрела вслед отцу, который, удаляясь, все так же важно, с ружьем на плече, шагал по дороге. На одно мгновение он ей представился солдатом, возвращающимся домой после удачного сражения. Ей очень хотелось пойти вместе с ним, посидеть рядом с матерью, прижавшись, как в детстве, к ее плечу головой, но ее ожидали дела...

— Ну, вот, — сказал Алесь, как только Пашкевичус скрылся за пригорком, — и отец твой ничего против меня не имеет. Одна ты не знаешь, что делать.

— Как не знаю? А с кем это я тут?

Когда подходили к баракам. Анежка, уговорившись с Алесем, что он подождет ее в комнате, побежала в столовую. Алесь смотрел вслед своей любимой и восхищался ею. Она была в легком ситцевом платье, которое плотно облегало ее фигуру, мягко и четко вырисовывая каждый изгиб ее молодого, как бы поющего тела. Стройные загорелые ножки ее легко ступали по траве, словно бы и не касаясь земли. «Ни у кого тут нет такой красивой походки!» — решил Алесь. Подумав, что одному в комнате ему будет слишком томительно, он решил в ожидании Анежки зайти на электростанцию. Она была уже почти готова, оставались только мелкие доделки. Теперь Алесю вспомнился ледоход, который он переживал так мучительно, драка Йонаса с Кузьмой, хитрые глаза Езупа Юрканса, листовка у Рудака, погоня за Клышевским и страшный миг, когда мокрая, холодная рука сомкнулась на его горле и вершины сосен, покачнувшись, начали падать и окрашиваться в разные цвета...

В здании станции он застал Никифоровича и Кузьму. Казалось, в последние дни они и не вылезали отсюда. Никифорович ходил возле пусковых механизмов и, вероятно, в сотый, если не в тысячный, раз растолковывал своему ученику, что к чему.

— А, товарищ Иванюта! Работу принимать пришел? — улыбнулся Никифорович. — Пожалуйста, мы и сдавать и дежурить готовы... Пусть приезжает инженер, пусть приезжают пять инженеров, пусть хоть двадцать инженеров — мы с товарищем Шавойкой готовы!

— Спасибо, — сказал Алесь. — Благодарю вас, Янка Никифорович, от имени всех за вашу помощь.

— От кого это — от всех?

— Ну, от всех колхозников.

— А я кто?

— Да вы же ленинградец.

— Верно, ленинградец...

— И собираетесь уезжать?

— Собираюсь... Только и тут я вроде не чужой, а тоже колхозник... Как ты думаешь, Кузьма, зачислят меня в колхоз?

— А как же! — обрадовался Кузьма. — Рудак хоть сейчас собрание созовет...

— Видишь, какие дела, — подмигнул Никифорович Алесю. — Приехал дед Янка могилку батькову посмотреть, а оказался таким живучим, что тут же и корни в землю пустил...

— Так вы не поедете? — обрадовался Алесь.

— Как же я могу не поехать, когда там сыны, внуки? Нет, поеду, но только повременю малость... А то выходит, что набивали мы тут с Кузьмой мозоли, маслом пропитались — в бане не отмоешь, и вот на тебе: нас побоку, является кто-нибудь на готовенькое, раз, два, включил рубильник — говорите спасибо, люди добрые!.. Нет, мы с Кузьмой такого не допустим! Тут вот я письмишко написал, почитать?

Никифорович надел на нос очки, вытащил листок бумаги и начал читать:

— «Дорогие дети!

Долго я думал перед тем, как написать вам это письмо. Может, десять раз брался за ручку, может, и больше, да все откладывал. Отчего это? А кто его знает, разбери тут!.. То одни думки в голову лезут, то другие. И дела тут были такие, что рассказывать надолго хватит, как приеду, — и про бандитов, и про ледоход, и про электростанцию... А какие тут леса красивые! Только скоро приехать я не смогу, вот беда! Никто меня тут за полу не держит, не бойтесь, живет ваш дед по своей воле, трубку курит да воздухом дышит. Электростанцию мы заканчиваем, труд и мой тут вложен, вот и хочется мне самому на ней подежурить, озером, речкой покомандовать... Я на нем, на этом озере, мальчишкой купался, по берегу гусей гонял. А вы, внучки, на лето ко мне в гости приезжайте, у деда тут курорт такой, что, пожалуй, нигде нету такого. И купанье тут, и грибы, и рыба в озере, и ребятишки такие дошлые, что с завязанными глазами округу пройдут...»

Вот, — сказал Никифорович, внезапно обрывая чтение и пряча письмо в карман, — дальше идет не интересное... Писать я не мастер.

— Все понятно! — обрадовался Кузьма.

Алесь подошел к старику, обнял и поцеловал.

— За это спасибо, дед Янка... А вот со мной вопрос не решен, то ли оставят на некоторое время, то ли пошлют еще куда на стройку... Сами знаете, наша профессия в ходу!

— Знаю знаю... Только если на Ангару пошлют или на Волгу, так поглядывай, сынок, в оба, это тебе не Диркстеле с Погулянкой, там перемычку лопатами не удержишь! — не то пошутил, не то всерьез напомнил о рискованном шаге Никифорович.

— Хорошо, — засмеялся Алесь, — мучимся, да на том и учимся... Пускать скоро будем?

— По нас с Кузьмой, хоть завтра... Созывайте гостей, и в добрый час! Наберется их небось немало. Из Минска, из Вильнюса, из Риги прикатят... Потом неделю голова от шума болеть будет. Верно, Кузьма? И выпьют, поди, дело-то человеческое, а у нас с Кузьмой только по усам потечет — у щита не выпьешь... Как ты думаешь, Кузьма?

— Придется на водичке из канала пожить, — вздохнул Шавойка.

Алесь, вспомнив, что шел к Анежке, поспешил кончить разговор. Может быть, она уже пришла и дожидается его? Но на условленном месте он увидел ключ, понял, что она задержалась. Он устроился на стуле у окна и загляделся вдаль. В серых сумерках едва виднелись очертания леса за Долгим, а само озеро сливалось с небом настолько, что трудно было различить его края. Воздух был так тих, что ни один листик на деревьях не шевелился. У самого горизонта в темнеющем небе вспыхивали и гасли огоньки. Зарницы или молнии? Много в этом году и тех и других, так же как в его жизни. Это неожиданно навело на привычную мысль: неприятности позади, все идет хорошо, до каких пор они с Анежкой будут жить порознь? Анежка ли в этом виновата или, может быть, его собственная нерешительность? Не превращается ли он постепенно в того героя кинокомедий, который вздыхает, умоляет, прижимает руку к сердцу и никак не может сделать единственно верного и простого шага? Говорят, он за этот год возмужал. Лицом, внешностью? Или характером тоже? Нет, по характеру, приходится в этом сознаться, он еще робок, нерешителен, излишне уступчив...

А зарницы вспыхивали все чаще и чаще. Сначала они полыхали только над лесом, а теперь захватывали чуть ли не половину неба, а при вспышках начал обозначаться ближайший берег с ветлами и лозовыми кустами. Наконец он различил гром, медленный, с перекатами, словно кто проехал с груженой телегой по деревянному мосту. Затем поднялся ветер, и повеяло холодком от выпавшего где-то града...

В комнатку вбежала Анежка, обхватила его руками:

— Вот и я... Заждался?

Сверкнула молния, осветила испуганное лицо Анежки. Ударил гром. Девушка прижалась к Алесю всем телом — она боялась грозы.

— Боязливая ты у меня... Ведь это бог сердится, да? — пошутил Алесь.

— Не храбрись, — обиженно ответила девушка. — И над богом не очень подшучивай... Как же ты теперь домой пойдешь?

Алесь, вспомнив размышления о своем характере, решительно сказал:

— Знаешь, Анежка, никуда я сегодня не пойду...

— Это как же? — удивилась девушка. — И мать будет беспокоиться, и люди чего только не наговорят, когда узнают, что ты ночевал у меня!

В этот миг, казалось, прямо над крышей пронеслась такая молния, что вдруг словно вспыхнула и засветилась молодая березка под окном. На листьях ее, которые уже перебирал ветер, засверкало столько света, что стало похоже, будто ее окунули в жидкое серебро.

«Вот такая же Анежка — вся светится, — подумал Алесь. — Это меня и сбивает всегда с толку». А вслух сказал:

— Пусть люди думают и говорят, что хотят... Я что, магазины граблю, электростанцию взрывать собираюсь? А ходить по моему сердцу им не дам, для этого улица есть... Увидишь, все будет хорошо!

— Что?

— Все... И всякие сомнения выбрось из головы.

— Какие?

— Ну, относительно учения... Хочешь учиться — учись!

— Где?

— Ты что, дразнить меня решила? «Что... Как... Где... Почему...» Куда поедем, там и учиться будешь, не проблема. Ну, поедешь?

Почувствовав, что он начинает раздражаться, девушка прижалась к нему, обняла теплой рукой за шею

— Поеду...

— Значит, переходи жить ко мне.

— Когда?

— Опять свое!.. Да хоть сейчас...

Анежка оторвалась от него, посмотрела при свете молнии ему в лицо и засмеялась.

— Каспар Восилене хоть днем увез, а ты меня ночью! Не женихи, а разбойники прямо... Проснутся люди на строительстве, придут завтракать, а в столовке никого нет — все замуж повыходили!..

Алесь тоже понял, что перестарался, и виновато улыбнулся.

— Ладно... Значит, завтра.

— Я днем домой схожу, к родным... Зачем их обижать? Они теперь мешать не станут.

— А если волынить начнут? Не католик, не литовец, безбожник, дочку за тридевять земель увезет...

— Тогда я сама решу. Хорошо?

— Хорошо... Но это в последний раз!

— Не простишь больше?

— Не прощу... Сдам станцию, сяду на поезд и уеду.

— А я на вокзал прибегу... Думаешь, нет?

За окном не переставала сверкать молния, ухал гром, будто кто-то раздирал и сворачивал над землей железную крышу. А они сидели обнявшись, целовались и шутили. Темнота, зарницы, теплый проходящий дождь, порывы ветра и внезапные брызги звезд в разрывах туч — все перемешалось за окном. И Алесь, чувствуя, как у самого его сердца часто и жарко стучит сердце Анежки, шептал:

— Рябиновая ночь!..

XXVI

Алесь сидел на диване и смотрел, как Марфочка и мать кончают прибирать хату. Когда он утром собирался уходить на станцию, они только начинали мыть пол, а вот через несколько часов вернулся — и хату было трудно узнать. Алесь привык к тому, что в их доме всегда было чисто, но сегодня все выглядело по-особенному. Желтый пол застлали аиром, свежий запах которого наполнял теперь комнату. Притолоки окон Марфочка убирала ветками молодой березки, а мать застилала постели новыми, вытканными в елочку покрывалами и высоко взбивала подушки.

Алесю нравилась своя хата. Всегда, когда он откуда-нибудь приезжал, стоило только переступить порог, как на него находило умиротворение...

Однако сейчас мысли его были несколько иного порядка: он прикидывал, как будет жить здесь с Анежкой. Придется попросить мать и Марфочку, чтобы они уступили ему боковушку, где до этого спали. Там будет хорошо. Шкаф можно передвинуть к стене, а кровать поставить изголовьем к окошку. Надо повесить свой и ее портрет.

Агата заметила задумчивость сына. Ей хотелось поговорить с ним по душам.

— Скажи, сынок, как быстро год пролетел, — обратилась она к сыну, кончив взбивать подушки. — Будто вчера ты приехал, бумажки свои на стол положил... А смотри, завтра опять праздник — Ивана Купала.

— Правда, мама... И не заметили, как время прошло! Вот и станцию завтра пустим, уже сегодня попробуем, как ведет она себя. Жди, вечером свет прибежит! — показал он на электрическую лампочку.

— Посмотрим, посмотрим... Жалко, что Игнат не дожил, то-то радость ему была бы!..

Вспомнив мужа, Агата еще пристальнее посмотрела на сына — похож на отца, похож... Правда, молод еще, но уже самостоятельный. Вспомнилась и Анежка. «Чего он не женится? — думала она. — Девчина славная... Может, и хорошо, что познакомились, а то цеплялись бы вертихвостки всякие, свели бы чего доброго...» И с радостью отметила, что, как приехал домой, он ни разу не попал в плохую компанию, не выпил нигде лишнего, одевался чисто, аккуратно. Не было случая, чтобы из хаты в нечищенных ботинках вышел! И сегодня тоже надел лучшую рубашку и галстук, которые берег только для торжественных дней. Куда собрался? Хотела спросить, но не посмела. Ничего не поняла она и тогда, когда Алесь собрался уходить и с порога попросил:

— Ты, мама, смастери тут чего-либо на ужин. Я, может быть, сегодня вечером не один вернусь...

«Так и не сказал, с кем он придет, — пожалела Агата. — Да и неважно, плохого человека не приведет. А может, из Минска гости приедут?» — всполошилась Агата. Прильнув к окну, она долго смотрела на уходящего сына, пока тот не скрылся из виду.

Алесь шел около озера, разомлевшего под теплыми лучами солнца. Глядя на Антонов луг, вспомнил, что тут он встретил ее, «девчину в зеленом»... Из-за березовой рощи долетела песня. Высокий девичий голос, казалось, парил, витал над озером, сливаясь с шумом трав и камышей. Белокрылая чайка, летевшая к противоположному берегу, как будто несла этот голос за собой в мерцающую даль. У Алеся даже сердце замерло — уж не Анежкин ли это голос? Да нет, она же собиралась пойти к отцу и матери. Интересно было бы посмотреть на этот «родительский совет» у Пашкевичусов! И еще любопытнее было взглянуть на пана клебонаса: не устерег голубку наместник божий, улетела душа на вольную волю... Спросят о выполнении плана, а пану Казимерасу и сказать нечего.

Мысль эта показалась Алесю настолько забавной, что он рассмеялся, но тут же его окликнули. Обернувшись, увидел вышедших из рощи Якуба Гаманька и Рудака.

— Что ж это один веселишься, Алесь Игнатович? — пошутил старый учитель. — Могли бы и мы тебе компанию нынче составить, у нас, знаешь-понимаешь, сегодня тоже на душе праздник... С утра владенья твои осматриваем.

— И что увидел ваш хозяйский глаз?

— Да как тебе сказать? Пятерку я бы не поставил, а четверку с плюсом хоть сейчас.

— Маловато...

— А это чтобы не зазнавался! — по-стариковски добродушно засмеялся Гаманек. — Да и наставил я тебе в прошлом пятерок столько, что еще долго отрабатывать придется!

— Вот что я тебе скажу, товарищ Иванюта, — вмешался в разговор Захар Рудак, — поработали мы на славу... Завтра на празднике много хороших слов тебе скажут, хватит душе меда, а мы тебе тут по-свойски тоже хотим кое-что шепнуть... Молодец, порадовал колхозников! Теперь все видят, что такое наша советская власть и какую дорогу она людям открывает... Одного боюсь — поразбегутся мои хлопцы да девчата по институтам, больно уж пример убедительный перед глазами. А настоящие дела в колхозе только начинаются.

Так, разговаривая о колхозных делах, дошли они до того самого места, где в прошлом году проводился общий праздник и собрание. Теперь он стал чем-то вроде межколхозного парка — завтра, по случаю праздника и пуска электростанции, здесь должно состояться большое гулянье. Колхозники давно готовились к этому: расчистили дорожки и присыпали их песком, разбили клумбы, посадили цветы. И, как грибы, выросли в разных концах леса палатки и ларьки с разноцветными крышами. Тут уже соревновалась торговая сеть трех республик! В некоторые ларьки уже завозились товары, другие еще были пусты, но никто не сомневался, что завтра здесь будет весело и шумно...

Навстречу шел Янка Никифорович. Он только развел руками.

— Ну и настроили!.. Завтра все обойду по порядку.

— И все пивные? — пошутил Рудак.

— И пивные... Только вот пить не придется, мы с Кузьмой на вахте стоять будем.

Удары молотка с небольшой площадки, расчищенной среди леса, привлекли их внимание. Когда подошли туда, увидели, что, стоя на верху длинной лестницы, Павлюк Ярошка прибивает над сценой приветственные плакаты на трех языках. Ярошка был так занят своей работой, что даже на приветствие буркнул что-то не очень членораздельное. А когда он закончил и спустился, все удивились его наряду: черные отглаженные брюки, на белой рубашке вместо галстука — бант.

— Для своей славы строишь? — кивнул Захар Рудак на сцену.

— Что вы! — замахал руками Ярошка. — Кончится моя слава, того и гляди сникнет, как та речка Диркстеле в Долгом...

— Что так печально?

— А вы знаете, кто здесь выступать будет? — спросил Ярошка.

— Уланова, что ли?

— Артисты из трех республик! Понятно?.. Очень я вас прошу, поддержите меня, земляки, — пусть послушают, как я «Буревестника» читаю...

— Да ты, брат Павлюк, не одного из них сам за пояс заткнешь! — не то в шутку, не то всерьез утешил его Алесь.

— Не смейтесь, товарищ Иванюта... Главное, образования мне не хватает, шлифовки таланта.

— Почему это ты в самокритику пустился?

— А что я, не вижу? Хотите, открою секрет? — И, словно боясь, что его подслушивают, вытянул длинную шею, прошептал с таинственным выражением: — В артисты ухожу!

— Что ты, Ярошка, елки зеленые! — будто и вправду испугавшись, проговорил Захар Рудак. — А кто у нас счетоводом будет?

— Об этом пусть председатель думает, — ответил Ярошка.

— Я же говорил, что поразбегутся у меня люди, — уже серьезно забеспокоился Захар Рудак. — Дорого мне обойдется эта стройка.

— Может, у него и вправду талант, — поддержал Павлюка Алесь, и на этом разговор окончился. Однако через несколько минут он возник снова, и причиной тому был Никифорович.

— Ну, скажу я вам, — возбужденно хлопнул ладонями он, — подходяще все выглядит... Конечно, с Ленинградом не сравнится, а почище другого районного центра.

— Ну, это уже ты чересчур! — не согласился Гаманек. — Это ты, можно сказать, перегнул не в ту сторону...

— Нет, Якуб Панасович, не перегнул! — уперся старик и попытался доказать это, но его перебил Захар Рудак.

— Э, брат, не одни мы строимся... — И, заметив возле столовой вороного жеребчика, воскликнул: — Поглядите-ка, никак наш Каспар прикатил!

Когда они подходили к столовой, к ним выбежала Восилене.

— А вы уже радовались, что навсегда избавились от меня? — посмеивалась она, здороваясь. — Нет, я вам еще и суп пересолю и крови попорчу!..

Впрочем, когда вслед за ней вышел Каспар, а потом выбежал Томас, вырвавшийся из рук Анежки, Восилене на миг оставила мужчин в покое и занялась мальчиком. Каспар, как всегда, спокойно и степенно поздоровался со всеми и хотел уже поговорить о делах, но в это время, отпустив мальчика, его перебила Восилене:

— Приехала вот, если надо, праздничную вечеринку вам устроить, хотя вы еще и не заслужили этого... И Анежку мне жаль. Ей погулять хочется, а вы ее у плиты держите! Правда, Анежка? — обняла Восилене свою молодую приятельницу. — Можешь гулять и сегодня и завтра, разве что на минутку забежишь помочь…

— Одним словом, поклон тебе от всех нас за твою доброту, — с улыбкой снял шапку Никифорович. — Эх, жаль, Каспар, выхватил ты у нас молодицу прямо из-под носа!

— Это он-то выхватил? — сощурилась Восилене. — Как сказать еще... Может, не он меня, а я его к себе привязала! — и посмотрела с улыбкой на Каспара, который, добродушно усмехаясь, дымил цигаркой.

— Ладно, разговорами сыт не будешь, — сказал Рудак. — Анежка, принимай гостей!

Восилене вошла первой в столовую, оглядев, похвалила Анежку. На окнах и столах стояли цветы, стены были убраны зелеными ветками. Все присели за стол, и на некоторое время установилась тишина. Через открытые окна виднелись здания станции и Дома агрикультуры. Странное чувство охватило всех этих таких разных и чем-то похожих друг на друга людей: никто из них не мог считать, что сделал для строительства самое главное, и каждый был доволен так, словно именно он сотворил все это своими собственными руками. С другой стороны, никто из них не мог, не посмел бы себя назвать хозяином станции, но в то же время каждый из них чувствовал здесь себя не гостем, а хозяином и сознавал ответственность за все, включая этот торжественный обед.

— Вы только посмотрите, кто приехал! — воскликнул Алесь, и все кинулись к дверям.

Почти тотчас же он вернулся и представил средних лет человека в коричневом костюме:

— Товарищ Лапо, начальник Белсельэлектро...

— О-о-о! И Борис Васильевич к нам! — приветствовал Березинца, вошедшего вместе с Лапо, Захар Рудак.

Березинец сел рядом с Алесем, поздоровался:

— Поздравляю... Риск вполне удался.

Алесь понял, что речь идет о перемычке, и с благодарностью кивнул головой.

— Значит, завтра пускаем? — спросил Лапо.

— Да... Отпразднуем так отпразднуем! — сказала Восилене. — Мы, пергалевцы, в хор даем сто человек...

— Не выхваляйся, ты не пергалевская, а эглайненская, — спокойно положил ей руку на плечо Каспар. — И в хор мы даем не сто, а сто пятьдесят человек...

— Споем так, что на сто верст слышно будет! — поддался общему настроению Алесь.

— А тебе, брат, недолго тут петь придется, — обратился к Алесю Лапо.

— Почему?

— А потому... В твоем положении долго на месте не засиживаются! Решили назначить тебя начальником новой стройки.

— Если так, я хотел бы на Волгу.

— А если поближе?

— Хочется мне, товарищ Лапо, в большом коллективе и под началом опытных людей поработать...

Лапо усмехнулся, побарабанил пальцами по столу.

— Правильно рассуждаете, товарищ Иванюта, хорошо, что голова не закружилась... Что ж, подавайте заявление, рассмотрим.

— Позвольте, а кто же у нас останется? — забеспокоился Гаманек.

— Мне товарищ Иванюта писал, что есть у вас такой человек...

— Я Никифоровича имел в виду, — быстро пояснил Алесь.

— Что вы? — удивился Никифорович. — Я не справлюсь...

— Ладно, разберемся, — сказал Лапо. — Собственно, если вы собирали турбину, то и начальствовать на станции можете... Здесь инженер уже не обязателен. Если же будете настаивать, можем прислать человека.

В этот момент, в столовую ввалился Мешкялис. Он был запыленный, словно весь день провел в дороге. Сняв шапку и вытирая щеки от пыли, он, привыкший включаться в разговор с ходу, спросил:

— Кого послать, куда?

— Тебя послать! — захохотал Рудак.

— А куда?

— В Москву, на выставку...

— А что ж, можно и меня, я этого заслужил, — совершенно серьезно ответил Мешкялис.

— А я, — внес свое предложение Гаманек, — я, рассуждая по-стариковски, Яна Лайзана послал бы... Вот уж заслужил человек, так заслужил!

— А что вы, Якуб Панасович, в дела чужого колхоза вмешиваетесь? — насторожился Рудак. — Там свои хозяева есть...

— Да брось ты, Захар, дипломатию разводить, дядька Гаманек правду говорит, — согласился Каспар Круминь. — И Лайзан стоит того, и делиться тут нечего...

— Добрый ты в последнее время стал! — тонко уколол Каспара Захар. — Ну ладно, такие дела по осени решают, а сейчас надо гостям отдых дать.

Якуб Панасович забрал Лапо и Березинца к себе, разошлись и остальные. Восилене, выпроводив Каспара, начала хозяйничать на кухне. Алесь с Анежкой вышли погулять и вскоре очутились на опушке леса. Алесь вспомнил, что где-то здесь встретился он с Аделей Гумовской. «Нет уже тех негодяев», — подумал он и обнял Анежку. Потом они сидели на пригорке, и прямо перед ними, далеко внизу, расстилалось село Долгое. От станции в поля уходили столбы, и Алесь представлял себе, как связаны теперь одним проводом три селения. «Будто одна у них система кровообращения...»

— А вон и наша хата! — прижав к себе девушку, показал Алесь.

Из белой трубы на краю села вился сизый дымок, и Алесь догадался, что мать готовит ужин. Анежка ничего не ответила Алесю. Из соснового леса, где, очевидно, собиралась на гулянку молодежь, долетела песня:

Рано, рано, дочушка,

Спрашиваешь мать:

— А где тот порожек,

Чтоб счастья искать...

— Ой, Йонинес! Праздник! — вскрикнула Анежка и, схватив Алеся за руку, потащила к роще.

Алесь, поддавшись ее порыву, бежал некоторое время рядом, потом посоветовал:

— Давай посидим здесь где-нибудь, посмотрим со стороны. Это ж интересно!

Анежка согласилась. Они присели на полянке за кустом крушины. Сквозь раздвинутые ветви увидели стайку пергалевских девчат, которые ходили между деревьями с венками в руках и пели:

Учит мать дочушку:

— По лесам да в поле

Ищи, ищи, дочушка,

Найдешь счастье-долю!

— Как хочется к ним! — забеспокоилась Анежка, но Алесь удержал ее. — Видишь, сколько их!

С другой стороны приближались эглайненские хлопцы и девчата. Среди них, обнявшись, шли Петер и Марта. «И у них порядок!» — удовлетворенно подумал Алесь. Латышки пели:

Что за хлопцы у соседей — лиго, лиго!

Лежебоки, домоседы — лиго, лиго!

Их ворота пораскрыты — лиго, лиго!

У них косы не отбиты — лиго, лиго!

Этот вызов девчат не остался без ответа. Ватага эглайненских хлопцев, окружив девчат, загудела басами:

У соседок неизменно — лиго, лиго!

В хате мусор по колено — лиго, лиго!

Днем они храпят на печке — лиго, лиго!

А потом поют весь вечер — лиго, лиго!

И еще белели рубашки и кофточки у Долгого, долетала песня, хотя слов и не было слышно.

— Да это же они, наверное, на репетицию собираются! — догадался Алесь. — Кажется, Ярошка говорил об этом... Тебе там тоже хочется быть?

Анежка вздохнула:

— Больше всего мне хочется быть с тобой...

— Вот и хорошо.

И все-таки они оба, когда молодежь собралась, не сговариваясь, пошли на площадку. Растрепанный, красный, возбужденный, Ярошка метался перед хором, но из-за шуток и разговоров долго не мог начать репетицию. Анежка и Алесь в хор не пошли и обрадовались, когда в толпе зрителей встретили Йонаса и Зосите.

— Привет тем, кто идет по нашим следам! — пошутил Йонас. — Свадьбу справите или так хотите убежать?..

Анежка поцеловалась с Зосите. Она рада была повидать подружку и заметила в ней большие перемены. Как ни старалась Зосите, надев просторное платье, скрыть полноту, это ей не удавалось уже. Лицо ее заострилось, пожелтело, и на нем лежала непривычная серьезность, словно Зосите к чему-то прислушивалась.

— Я, брат, слышал, что Мешкялис тебя в Москву на выставку собирается послать, — сообщил Йонасу Алесь.

— Что ж, пошлет — поеду. От хорошего не отказываются! — обрадовался Йонас.

— Как бы мне хотелось повидать Москву! — вздохнула Анежка.

— Ну, ты, может, раньше всех увидишь! — с оттенком зависти сказала Зосите. — Тебе что...

Когда все стали расходиться, Анежка и Зосите, обнявшись, как прежде, пошли впереди. До них долетела знакомая с детства мелодия, и они тихонько подхватили ее:

Утром рано-раненько

Шла я за водой,

Вымок под туманами

Ты, веночек мой...

На развилке стежек стали прощаться.

— Что ж, — вздохнула Зосите, — вот, кажется, и отгуляли мы. Отходили по рощам да бережкам... Жалко, Анежка?

— И сама не знаю...

Позже, вечером, когда сумрак скрыл от людских глаз озеро, узнать, где находилось оно, можно было только по тихому плеску волн. И люди, собравшиеся около станции, прислушивались к этому плеску, словно ожидали, что в этот вечер он скажет им что-то особенное. Официальная церемония открытия станции назначена на завтра, но разве можно усидеть дома, когда именно сейчас здесь впервые будет включен рубильник и по проводам побежит ток? Почти год назад пришли они сюда с лопатами в руках. Сколько мозолей набито, сколько дождей барабанило по спинам, сколько вьюг кружило над головой! Теперь отсюда, с горы, они своими глазами хотели видеть, как вспыхнут ожерелья огней по трем селам... Только черствый человек, сердце которого, подобно камню на меже, покрылось мохом и плесенью, мог осудить их нетерпение и не понять их жгучего томления. Это была частица их жизни, которую они, уходя, оставят на земле как памятник, как повесть о самих себе, и это была надежда на лучшую жизнь для своих детей, жен, для самих себя... В сущности, лишь тот и человек, кто сделал все, чтобы гордиться прошлым, и делает все, чтобы осуществить высокие чаяния, в противном случае чем он будет отличаться от полевой мыши, которая тоже суетится и набивает желудок, от суслика, который тоже смотрит на закат и посвистывает?..

Включение тока назначили на десять часов — не потому, что этого нельзя было сделать раньше, а ради эффекта. Это, в сущности говоря, было стремление сделать красивый жест, но кто осудит их за это?.. Люди ждали и томились, тихо разговаривали, переходили от одной группы к другой. Захар Рудак и Юозас Мешкялис спорили — на этот раз, пожалуй, только для того, чтобы убить время. Каспар Круминь со своей семьей обосновался особо: Восилене укачивала на руках Томаса, Визма рассказывала младшим братьям какую-то интересную сказку, а Круминь, поглядывая на Восилене, курил цигарку за цигаркой. Никифорович, Алесь, Кузьма, Лапо и Березинец находились внутри станции.

— Ты, брат, словно в наступление собрался, — допекал Мешкялиса Захар Рудак. — И сумка полевая у тебя, и при медалях...

— А я всегда наступаю! — ершился Мешкялис. — И на Сметону наступал, и на гитлеровцев, и еще если на кого придется — дам жару...

— Интересно, — обратился Лайзан к Каспару, — где это нынче сам панок Алоиз Вайвод? То ли по Америкам бегает, то ли дуба дал...

— Стоит черта к ночи вспоминать! — сказал Каспар. — Что он тебе на ум пришел?

— Да вот, думаю, если бы посмотрел он на нас в эту минуту, так от разрыва сердца умер бы...

— Умрет, надейся... Вон сколько хлопот с Гумовским да Клышевским приняли! Тут гляди и гляди...

— А вот будет свет, так и глядеть легче! — пошутил Рудак. — И что это, братцы, разговор у нас противный получается? Станцию пускаем, а нечистая сила на уме… Тьфу!

— Жизнь не торба, с плеч не сбросишь, — вздохнул Гаманек.

Так и прошли эти последние минуты темноты в воспоминаниях. Наконец донесся нарастающий шум воды и мягкий гул внутри здания. Прошла секунда, две, пять — и вдруг яркий, слепящий, непривычный глазу свет вспыхнул на берегу. В первый момент могло показаться, что деревья, до того невидимые во мраке, прыгнули к зданию станции, а в темную воду озера засыпали красные угли и они стали разгораться и мерцать. Затем вспыхнуло зарево над «Пергале», над Эглайне, и частыми огоньками засветилось Долгое.

— Ура-а-а! — крикнул кто-то из толпы, и десятки голосов немедленно поддержали его. Особенно старались дети.

— Ну что ж, — моргая от непривычного света, обратился Рудак к приятелям, — так хорошо, что вроде и говорить не о чем.

— А почему бы это? — не согласился Лайзан. — Можно и сказать что-нибудь... А что? Сколько мы с тобой около Долгого прожили, друже Якуб? — обратился Лайзан к Гаманьку.

— Да уж за семьдесят...

— А при панах сколько?

— Без малого шестьдесят...

— А при нашей власти?

— С десяток наберется...

— То-то и оно... Рановато мы с тобой родились, друже Якуб, можно и не торопиться было!..

Посмеялись, покурили, постояли еще немного.

— А оно, пожалуй, и спать пора, — предложил Гаманек. — Завтра наговоримся.

— С непривычки и не уснешь! — пошутил Мешкялис. — Полежишь, полежишь, да и пойдешь к выключателю — неужели вправду сделали? Неужели оно в самом деле горит? Такой забавы, у кого душа беспокойная, до утра хватит!..

В бричку Мешкялиса забрались пергалевцы, и она, тарахтя на колесах, исчезла за пригорком. Каспар и Восилене провели за руки Томаса, который уже отоспался и теперь хлопал удивленными глазами, не понимая, что делается вокруг. Потихоньку разговаривая, двинулись вдоль озера долговцы.

Алесь и Анежка остались вдвоем.

— Была дома? — спросил Алесь.

— Была.

— Сказала?

— Да.

— И что же?

— Мать всплакнула, потом перекрестила, потом спохватилась и махнула рукой. Отец гордится своим подвигом, говорит, что он теперь все понимает и не такой дурак, чтобы мешать счастью дочери...

Алесь обнял девушку, повел ее от станции. Когда они очутились на спуске к Долгому, он показал ей рукой:

— Смотри, вон и наша хата засветилась... Там нас ожидает мать, Марфочка и ужин...

И они пошли на яркий огонек берегом озера Долгого.

Минск — Королищевичи 1952—1966

Примечания

1

Праздник Ивана Купалы (лит.).

2

Праздник песни (латышск.).

3

Головные уборы (лит.).

4

Здравствуйте (лит.).

5

Ах, хорошо! (лит.).

6

Спасибо (лит.).

7

Куда спешишь ты, куда спешишь ты, петушок мой, так рано поутру?.. (латышск.)

8

Священник, ксендз (лит.).

9

Национальное блюдо (латышск.).

10

Василек (лит.).

11

Выпил я, как петух тот,

Кто ж гулять со мной пойдет?

Никого тут не видать,

Кто бы мог поцеловать.

12

Дружка (лит.).

13

Хорошо… хорошо… (латышск.)

Content

Петрусь Бровка
Когда сливаются реки

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Примечания