Муратов Павел Павлович

Богиня

Павел Павлович Муратов

Богиня

Е. В. Чаяновой

Одни считали ее обманщицей и комедианткой, тогда как другие называли ее богиней. Я встречал ее в час, когда заходило солнце, на перекрестке двух главных улиц. Дыхание жаркого весеннего дня умерялось прохладным веянием моря. Оживали разноцветные флаги, и вздрагивали вырезанные фестоны на белых навесах кофеен. Толпа теснилась на тротуарах, заполняя часть мостовой. Молодые люди сдвигали на затылок соломенные шляпы, гордясь яркостью своих галстуков, и девушки в черных, как смоль, прическах влачили небрежно край окаймленных длинной бахромой шалей. Экипажи проезжали медленно, один за другим, с трудом избегая задеть колесом резвых мальчишек или неосторожных зевак. Молчаливые кучера держали церемониально длинные бичи перед изнеженно откинувшимися на мягкие подушки парами. Она проезжала одна, в открытой коляске, запряженной вороными с белой звездой на лбу лошадьми. Черный лак экипажа повторял волнующееся море голов и колеблющиеся дома улиц. Ее профиль вычерчивался отчетливо, с бережностью старинного рисунка. Рука сжимала пучок гвоздик, глаза отражали зеленоватый и светлый простор неба. Без всяких надежд быть замеченным, я приподнимал шляпу и удивлялся видеть в ответ движение тонких, ало подчеркнутых губ и едва обозначенный кивок гордо посаженной головы.

Я видел ее в замкнутом кругу, куда был допущен лишь после некоторой с моей стороны настойчивости. Мы собирались за поздним обедом на вилле барона В. Обилие цветов, роскошь посуды удивляли здесь так же, как умеренность яств и напитков. Расставленные на столе низкие лампы с пышными абажурами смешивали на скатерти свой разнообразный свет, оставляя лица погруженными в синеву вечера. Мы вели негромкие разговоры вокруг той, которая была, казалось, погружена в задумчивость. Она едва прикасалась к кушаньям и, взяв бокал прекрасной рукой, чуть-чуть приближала его к губам. Опущенные глаза скрывались в тени ресниц, светился жемчуг на шее, дышало кружево, приколотая к груди слабоокрашенная роза роняла свои лепестки. Внезапно она поднимала голову и обводила стол сосредоточенным взглядом. Умолкали разговоры, утихал звон серебра и стекла. К ней обращались лица, полные чаяний, взоры, исполненные тревог. Хозяин дома почтительно склонял к ней свою седину и кивал радостно, слыша ему одному данный ответ.

Я выходил выкурить после обеда сигару в обществе двух моряков с бросившего якорь в заливе крейсера. Быстрая ночь окутывала сады; Венера, тяжело пламенеющая, опускалась над дымным морским горизонтом. Зоркие глаза моих собеседников различали вдали очерк ожидавшего их корабля. Поворот берега скрывал от нас город. По временам долетал его шум, эхо оркестров, сопровождавших народные удовольствия. Высоко в небо взлетала беззвучная ракета, и мы молча следили за вспыхивавшими и погасавшими ее разноцветными звездочками.

Мы ждали. Тонкий продолжительный звонок извещал нас о начале служений. Мы поспешно бросали сигары и спускались вместе с другими по лестницам. В аллеях, усыпанных гравием, слышался шорох мужских шагов и шелест вечерних платьев. Белели открытые фраком рубахи, и бриллиант на женской руке бросал внезапный голубой луч. Мы различали в скором времени плеск фонтана. Подрезанные кусты буксуса пахнули горько и влажно. Над круглым бассейном возвышался^1 мраморный бог. Я видел его мерцающее в свете звезд лицо и бороду, струящуюся почерневшими от времени прядями. Темнели глаза глубокими впадинами, лукавая усмешка кривила рот, мускулистая рука сжимала трезубец. У мшистых ног выпучивший глаза дельфин извергал пастью воду, сгибая свой раздвоенный хвост.

Фантазия иного, более скептического века поставила его здесь для украшения аллей и убранства садов. Кто из нас, однако, теперь смотрел на него без благоговейного ощущения! Были внимательны и серьезны лица моих моряков, и я видел, как вздрагивали плечи стоявшей подле меня дамы. Мы молчали, вслушиваясь в лепет вод и дожидаясь действий той, ради которой собрались сюда. Она тихо склонялась, скрывая лицо в ладонях. Мгновенно она выпрямлялась, ее руки простирались молитвенно к божеству, сладостный голос называл первые слова таинственных литаний. Невидимая флейта сопровождала в унисон напевы древних служений. Она плакала радостными слезами и произносила священный речитатив. Небо и земля переставали быть опустошенными. Одушевленным становилось движение стихий и гнев их и милость, участвующих в судьбе человека. Снималось бремя проклятий, возложенное на старый мир, и его прикрывшая, отмеченная знаком креста плита казалось отброшенной.

Взволнованные, многие из нас падали на колени у влажных камней бассейна. Сжимая в руках свои обшитые галуном фуражки, мои моряки доверчиво вглядывались в отныне благосклонное к ним лицо повелителя их стихии. Я видел вокруг мужчин, погруженных в благоговейное молчание, и женщин, в бессвязных словах выражающих свой экстаз. Флейта и голос сливались, всходя спиралями мелопей к усеянному звездами небу. Внезапно они умолкали на утерявшейся в ночи высокой ноте. На лбу своем я ощущал брызги свежей воды. Я повертывал голову, чтобы увидеть ту, которая была в эту минуту властительницей наших душ. Опустив в бассейн обнаженные руки, она черпала пригоршни сакральной воды и осыпала нас невидимыми в свете звезд каплями.

Я видел собственными глазами другие служения. Жестокая засуха поразила страну, город изнемогал без единой капли дождя, но ничто не могло сравниться с отчаянием окружавших его землевладельцев. В церквах служили молебны, и ладан не переставал куриться в часовнях полей; огни лампад не погасали перед изображениями святых на деревенских улицах, на перекрестках дорог. Крестьяне, искавшие спасения в традиционном своем благочестии, не забывали обращаться, однако, и к таинственным силам природы. Пучки лент находили обвязанными вокруг одиноко стоящих в поле деревьев, и сладкие пироги, горшки молока, медовые соты видели положенными в русла иссохших потоков.

Казалось, одна из таких находок навела на странные мысли барона В., страдавшего вместе со своими соседями по земле от стихийного бедствия. Условленным образом мы все получили от него известный нам знак. В одиночку и группами мы собрались в его владениях. Мы шли в губительный полдень сквозь сожженные солнцем, покинутые трудом, безмолвствующие поля. На первых склонах горы перед нами чернела роща вечнозеленых дубов. Мы подымались с трудом, тяжело дыша, чувствуя сквозь подошвы жар раскаленной, растрескавшейся почвы. Приостанавливаясь, чтобы перевести дух, я видел вокруг сверкание розовеющих скал и бездну небес вверху, грозную в своем огненном дыхании, в своей не нарушаемой ни одним облаком недвижной синеве.

Мы вошли в отрадную тень рощи. Среди искривленных могучих стволов мы все казались друг другу пигмеями. Мы говорили негромко, исполненные странною робостью, пораженные чувством нашей малости, бессилия. Барон В. уже хлопотал вокруг небольшого каменного алтаря, поставленного в середине обнажившей сухую землю поляны. Заметно волнуясь, он обвивал гирляндой маленьких диких роз серый камень. Его руки дрожали, зажигая на алтаре зерна курений. Струйка взошла к темной листве, ровно синея, не колеблемая ни малейшим движением воздуха.

Из-за стволов внезапно выступала та, которую мы все ждали. Закутанная с ног до головы в тонкую белую ткань, не скрывавшую ни одного из ее движений, она подняла руку, вооруженную коротким ножом. Шаги ее обозначили невольный ритм священной пляски. Она склонилась тихо перед каменным алтарем и выпрямилась с нечеловеческой упругостью. Мы слышали хриплый гортанный крик и видели глаза, расширенные ритуальным безумием, рот, блеснувший жестоко рядом зубов. Из небольшой плетеной корзины барон достал трясущимися руками белого голубя. Короткий нож перерезал ему горло, горячая кровь окрасила пальцы той, которая совершила жертву. Она зашаталась в изнеможении. Одни бросились к ней поддержать ее, другие глядели со страхом на алую струю, стекавшую с серого алтаря в жадно впитывающую ее иссохшую землю.

Мне слышались рыдания, женщины и мужчины повторяли обрядный возглас: «Великая матерь богов, помилуй нас». Над своей головой я различил металлический шорох листвы, двинулся воздух, роща вздохнула. Изменившееся вдруг освещение заставило меня заподозрить истину. Я выбежал на опушку и увидел тучу, занявшую четверть небосклона. Прошло немного минут, прежде чем упали первые капли. Дубы загудели в порыве ветра, гремел гром. Собравшиеся в рощу разбегались теперь в поисках надежных убежищ. Я медлил уйти, пораженный величественным зрелищем небывалой грозы. Темень стволов прорезал ослепительный блеск молнии. Удар поразил самый алтарь, где совершались служения; пролился ливень.

Не знаю, каким именно образом слух об услышанном богами жертвоприношении распространился за пределы того замкнутого кружка, в который проник я лишь после некоторой с моей стороны настойчивости. Быть может, один из крестьян подглядел церемонию в роще или любопытство слуг нарушило тайну. В городе поднялись толки, которые вскоре дошли до священников. Оскорбленные тем, что кто-то оспаривал чудо, приписанное им своим молебнам, они искали виновных. До них дошли сведения о женщине, которую одни считали обманщицей и комедианткой, тогда как другие называли богиней. Суровый архиепископ приказал своим шпионам поддерживать за ней наблюдение, вероятно жалея, что не может предать ее старинному аутодафе.

Со всех сторон до меня доходили теперь разнообразные о ней басни. Черты действительности переплетались в них с самыми чудовищными выдумками. Говорили, что она разоряла старого барона В., заставляя его содержать для нее кокетливый маленький дом в модном предместье и выезд, запряженный вороными лошадьми с белой во лбу отметиной. Уверяли, что она поддерживала на деньги своего покровителя несколько молодых любовников. Влияния ее приписывали магнетической силе и ее экстазы — действию наркотических средств. Находились свидетели ее разгула и обличители ее мошеннических проделок. Проигравшиеся игроки клялись, что она продавала им фальшивый шанс карт, и обманутые мужья, что она развращала их жен в секретных сборищах.

Выслушивая эти россказни, я молчал и пожимал плечами. Злоба и глупость ближних давно уже перестали удивлять меня. Меня тревожило, однако, желание знать полную истину, которой я, новый гость круга барона В. и недавний знакомый его богини, далеко не обладал. Однажды я проводил вечер в морском казино. Первый секретарь губернатора, мой друг со школьной скамьи, подсел к моему столику. Он рассказал мне о возложенном на него деликатном поручении устроить насильственный выезд той, о которой в последнее время говорил весь город. Я больше не выдержал и разразился негодованием. Я порицал близорукость властей, низость толпы, именующей себя высшим обществом, зависть священников, невежественность филистеров, лицемерие добродетельных женщин и притворство благородных отцов семейства. Я защищал, оправдывал, превозносил ту, которую видел умеющей быть на короткое время властительницей наших душ, вестницей неумерших божеств, жрицей вечных тайн природы. Не прерывая, мой собеседник слушал меня; время от времени на губах его появлялась скептическая улыбка. По его словам, ни он, ни я не могли здесь больше помочь. Во многом готов он был согласиться со мной, но ему были известны и некоторые обстоятельства, мешавшие отнестись к моим мнениям с полным доверием. Он предложил мне сопровождать его в тот же вечер, пообещав зрелище, которое могло бы рассеять многие из моих заблуждений.

Была темная ночь, когда мы спустились с ярко освещенных террас казино. Улицы были пустынны, мы поднимались к предместью, расположившемуся в первых складках горы. Дорогой мой спутник рассказал мне о своем утреннем визите. В маленьком доме, укрывшемся в глубине густого сада, он был принят после долгого ожидания у запертой двери. Мальчик с бледным лицом, напоминающий тех, которые служат в церковном хоре, открыл наконец ему, выглядывая с испугом. Секретарь губернатора был принят холодно и почти враждебно в комнате с закрытыми ставнями, с полами, устланными шелковистыми, странно раскрашенными циновками, с душистым запахом всюду расставленных цветов. Стоя на ногах, он принужден был изложить свое поручение. Он пустил в ход всю тонкость дипломата и вкрадчивость светского человека. Без всяких возражений, впрочем, он получил согласие на тайный от всех отъезд, завтра, с ранним утренним поездом, в сопровождении лишь одного жандарма, готового исполнить роль слуги. Мы стояли теперь перед оградой густого сада. Мы смутно различали свет единственного освещенного окна в маленьком доме. Мой спутник предложил мне ждать, укрывшись в тени ворот на противоположной стороне улицы. Спустя некоторое время свет в доме погас, послышался стук дверей, мы удвоили внимание. Легкая фигура, слившаяся своим черным платьем с темнотой ночи, скользнула вдоль ограды; мы осторожно последовали за ней. Мы шли быстро, улица спускалась вниз, мы возвращались в город. Мы миновали перекресток, где я недавно встречал в открытой коляске, запряженной вороными с белой звездой лошадьми, ту, которая теперь, сама не зная того, вела нас вперед, не оглядываясь.

Мы пересекли квартал торговли и удовольствий и углубились в сеть подозрительных улиц порта. Уверенно наша невольная путеводительница поворачивала то вправо, то влево. Она остановилась внезапно перед пользующейся двусмысленной славой гостиницей, в которой останавливались игроки соседних притонов и артисты ярмарочного цирка. В нижнем этаже еще было освещено болезненным светом излюбленное их кафе, украшенное заставленным разноцветными бутылками прилавком. Было поздно, столики уже опустели. Только у одного сидел, сняв шляпу, открыв коротко остриженную крепкую голову, сжимая рукой камышовую трость, посетитель в глубокой рассеянности. Мой спутник кивнул мне: та, кого мы сопровождали, после недолгого колебания вошла в кафе.

Она направилась к занятому столику. Ожидавший ее повернул голову, я увидел его худое, смуглое, плохо выбритое лицо с ярким ртом и опасно расставленными глазами. Он встал и, засунув руки в карманы, выбросил на столик серебряную монету. Все движения той, которую я видел недоступной вестницей богов, неистовой жрицей, были теперь нежны, покорны, расплавлены простым чувством, проникнуты человеческой слабостью. Я угадывал земную любовь в ее взгляде и бедное горе в ее сердце.

Они исчезли. Я хотел уходить, мой спутник насмешливо и торжествующе улыбался мне в лицо. Внезапно осветилась одна из комнат второго этажа с открытыми окнами и спущенной, колеблемой морским дыханием занавеской. Два силуэта вырисовывались на ней, замкнутые в крепком объятии. Я узнавал божественный профиль, выделявшийся с бережностью старинного рисунка, и без вражды наблюдал склонившийся к нему другой, изваянный фатально и резко, рукой страстей и пороков. Я различил поцелуй за раздуваемой ветром убогой занавеской, я слышал скептический смех моего друга, взявшего меня за локоть, чтобы увести прочь. Но я не проклинал, не осуждал после всего, что случилось в эту ночь, ту, которую называли обманщицей и комедианткой, которую называли другие богиней и которую я в эту ночь видел женщиной.

Content

Муратов Павел Павлович Богиня

Павел Павлович Муратов Богиня