Хавьер Моро

Индийская страсть

Себастьяну, радже Святого Августина и Беккера, и его матери, принцессе Сите

Провидение создало махараджей, чтобы явить миру зрелище.

Редьярд Киплинг

Детей одного и другого пола непременно следует брать на охоту раз в неделю, а когда они становятся старше, им обязательно, по меньшей мере две недели в году, нужно проводить на охоте на тигра.

Записки губернатора по вопросам воспитания

(махараджа Гвалиора, General Policy дурбар, 1925 г.)

Все годится, ибо страсть не ждет.

Камасутра 2.3.2

Британская империя в Индии в начале XX века

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Жизнь — волшебная сказка

1

28 ноября 1907 года. В океане царил штиль. Аравийское море похоже на огромное масляное пятно, расплывшееся до горизонта тьмы. Бороздя прибрежные воды Индии, «Аврора», корабль водоизмещением восемь тысяч тонн французской мореходной компании «Месажри Маритим», оставляла после себя легкое волнение, которое распространялось по гладкой поверхности моря. Из двух белых труб с синей полосой выходили столбы дыма, которые рассеивались в звездном небе тропической ночи. Винт корабля привычно гудел. Корабль вышел из Марселя четырьмя неделями раньше с пассажирами на борту; в основном это были английские и французские колониальные чиновники, миссионеры, семьи поселенцев и военных, которые направлялись в Пондишери и Сайгон, конечный пункт назначения. Если в Марселе жаловались на холод в конце октября, то теперь сетовали на влажную жару, вынуждающую всех пассажиров спать на палубе. Воздух становился все насыщеннее, казалось, даже луна нагревала его. Та замечательная температура первых остановок в Тунисе и Александрии теперь была не более чем далеким воспоминанием. Некоторые пассажиры первого класса проводили вторую половину дня, стреляя по альбатросам и чайкам. Таким способом они оттачивали свое мастерство точной стрельбы, словно их ожидала большая охота.

На верхней палубе, расположившись в креслах шарлот, две женщины спокойно беседовали, наблюдая за летающими рыбками, от которых на темном море появлялись отблески; они бились о борт корабля или же неудачно падали на тисовую палубу, и юнга собирал их, складывая в ведро, а потом выбрасывал за борт. Одной из них, совсем еще юной испанке, едва исполнилось семнадцать лет. Ее звали Анна Дельгадо Брионес. Она была одета в элегантное платье из зеленого шелка от модиста Пакена, а ее вьющиеся каштановые волосы, собранные в узел, открывали изящную шею и серьги из жемчуга. У нее было овальное лицо с пропорциональными чертами и большие черные глаза, в которых затаилась плохо скрываемая подавленность. Вторая — мадам Дижон, женщина лет сорока, — была ее компаньонкой. Продолговатое лицо делало ее похожей на сороку. Ее можно было бы принять за провинциальную гувернантку, если бы не броский наряд: белая юбка до самых лодыжек, муслиновая блуза и широкополая соломенная шляпа.

— Сегодня вечером, во время ужина за столом капитана, т-с-с-с… — сказала мадам Дижон с заговорщическим видом и приложила палец к губам, требуя молчания. — D accord[1], Анита?

Испанка кивнула. На ужин их пригласили за стол капитана, потому что… наступила последняя ночь! Аните не верилось, что это правда. Путешествие казалось бесконечным. В первые дни она думала, что умрет из-за морской болезни, и умоляла свою компаньонку позволить ей сойти на берег на первой же остановке. «Волнение на море непродолжительно…» — ответила мадам Дижон, чтобы успокоить ее. Лола, служанка из Малаги, низенькая смуглая девушка, всегда жизнерадостная и веселая, путешествовала в каюте третьего класса, набитого мусульманскими паломниками, возвращающимися из Мекки, и тоже хотела умереть. «Это хуже последней колымаги!» — восклицала она каждый раз между приступами тошноты и с трудом поднималась к своей госпоже, когда та звала ее. У Лолы морская болезнь прекратилась, как только море успокоилось, а у Аниты тошнота и головокружение продолжались в течение всего путешествия. Ей уже не терпелось ступить на твердую землю; море было явно не для нее. Кроме того, она уже больше года мечтала о своей новой стране. «Какая она, Индия?» — постоянно задавалась она вопросом с тех пор, как один пассажир заметил, что эта страна не похожа на то, что может знать или представлять европеец.

В течение всего путешествия Анна Дельгадо, приковывающая к себе взгляды пассажиров, была предметом пересудов не только из-за своей привлекательности, но и из-за тайны, окутывающей ее. Великолепные украшения, которые ей нравилось выставлять напоказ, свидетельствовали о том, что она состоятельная женщина. Однако любовь испанки к острословию и манера говорить на плохом французском с андалузским акцентом выдавали ее сомнительное происхождение. Помимо ее ослепительной красоты и остроумия, что притягивало мужчин, как пчел на мед, все остальное в ней приводило в замешательство. Один пассажир-англичанин, очарованный девушкой, только что подарил ей брошь-камею с двумя розами на эмали и зеркальцем. Другие не были столь утонченными. Так, например, офицер из французского колониального корпуса, встретившись с ней на лестнице, сказал, что у нее «осиная талия». Анита приняла комплимент с лукавой улыбкой и тут же подняла правую руку, демонстрируя платиновое кольцо с бриллиантами, сверкающее у нее на пальце. Этого оказалось достаточно, чтобы заткнуть рот французу и прочим любопытным, которые никак не могли понять, кем была эта столь необычная пассажирка.

Услышав сигнал корабельного колокола, который приглашал на ужин, обе женщины спустились в просторный салон ресторана с блестящими тисовыми стенами и эстрадой, где шестеро музыкантов, одетых во фраки, играли арии Мендельсона. Круглые столы, накрытые вышитыми скатертями и сервированные изысканной посудой из Лиможа, были освещены хрустальными канделябрами из Богемии, которые тихо позвякивали во время качки. Капитан пригласил их за свой стол на прощальный ужин. Среди остальных приглашенных были члены французского дипломатического корпуса, которые направлялись в Пондишери.

— За время путешествия вокруг вашей персоны возникло так много таинственного, — заметил один из французов. — И даже сегодня мы не знаем, что побудило вас отправиться в Индию. Признаться, мы умираем от любопытства.

— Я уже сказала об этом как-то при случае, месье. Мы едем в гости к одним английским друзьям, которые живут в Дели.

Анита и мадам Дижон заранее договорились об этой маленькой лжи, решив хранить секрет до конца. Но никто — ни французские дипломаты, ни команда корабля, ни прочие пассажиры — им не верил. Юная девушка — такая привлекательная, увешанная дорогими украшениями и, кроме того, еще и испанка — это было чем-то неслыханным для Индии 1907 года.

— Завтра в Бомбее жара будет еще невыносимее, — предупредила мадам Дижон, меняя тему разговора.

— Здесь очень тяжелый климат, к которому трудно приспособиться. Индия не для всех подходит, — вставил один из французов, искоса поглядывая на Аниту.

— Я жила там, прежде чем овдовела… — добавила мадам Дижон.

— Ах, вот как? Где же?..

С большим трудом женщине удалось отвлечь внимание своего собеседника.

Как все-таки трудно сохранять тайну! Аните не нравилось лгать, но она отдавала себе отчет в том, что не может говорить правду. Хотя девушка и горела желанием рассказать все о своей жизни, она знала, что должна молчать. Таков приказ раджи. Возможно, именно поэтому она и не получала удовольствия от путешествия, поскольку вынужденное молчание заставляло ее быть в стороне от остальных. А даже если бы она и могла говорить… Как сказать правду? Признаться, что она едет в Индию, чтобы выйти замуж за принца? Как объяснить, что там, в далекой Капуртале, ее ожидают как жену суверена? Что в свои семнадцать лет она станет принцессой в стране, которую даже не знает… Разве можно говорить о таком первому встречному? Раджа прав: история настолько неправдоподобна, что лучше о ней молчать. Все, что с ней произошло, кажется таким невероятным, что она сама с трудом верит в это. Иногда она думает, что живет во сне. За три года в ее жизни произошли фантастические перемены. Еще недавно она играла в куклы, а теперь стала гражданской женой индийского раджи, брак с которым был зарегистрирован в мэрии парижского городского округа Сен-Жермен. И лишь взглянув на свои тонкие пальцы, украшенные кольцами с драгоценными камнями, Анита в который раз убеждается, что все это правда.

Она вспоминает тот дождливый день месячной давности в Париже, который был меланхоличен как никогда. Боже мой, какой же холодной и грустной была эта церемония! Ничего похожего на помолвку принцессы — одни только необходимые формальности. Одетые в воскресную одежду, ее родители и сестра Виктория, а также раджа, его секретарь и она вошли в зал мэрии округа Сен-Жермен. Несколько минут спустя, после того как Анита и раджа расписались в каких-то толстенных книгах, они стали супругами, поженившись без помпы, музыки, риса, друзей и танцев. Эта свадьба не свадьба закончилась в Брассри-Липп с квашеной капустой, эльзасским вином и шампанским, как обыкновенный праздничный день. Анита всегда мечтала о том, чтобы во время бракосочетания на ней было белое платье, чтобы церемония проходила в церкви и чтобы ее подруги по колледжу и соседки, жившие с ней в одном районе Малаги, пели Salve rociera[2]. Вот это была бы свадьба по заветам Божьим! С весельем и песнями, а не с унылыми формальностями в Париже. У нее сжималось сердце, когда она думала о своем отце, бедном доне Анхеле Дельгадо де лос Кобос, который выглядел так достойно с его густыми седыми усами и походил на испанского идальго. Он был невероятно грустным, когда прощался со своей дочерью в Chez Lipp[3] перед ее отъездом. Его лицо, усеянное капельками дождя, а может, и слезами, было печальным, ведь он отдал свое сокровище «королю мавров», как называли раджу до того, как познакомились с ним поближе. Да, он отпускал свою дочь навстречу необыкновенной судьбе. Но он сделал это под давлением. И в первую очередь своей собственной жены, которая поначалу была категорически против предложения раджи, но изменила свое мнение, увидев изобилие подарков, которые получила их дочь от индийца. К тому же на него давили соседи, друзья и прежде всего завсегдатаи «Нового кафе» в Леванте, среди которых были сам Валле-Инклан, Рикардо Бароха, Леандро Орос и другие — все те, кто хотел сделать из Аниты восточную принцессу. «Нельзя упускать подобную возможность», — сказал Валле-Инклан донье Канделярии Брионес, матери Аниты, когда обсуждал с ней предложение раджи увезти ее дочь.

— А чэсть, что вы мне скажете насчет чэсти? — возразила донья Канделярия.

— Все образуется, — положил конец ее сомнениям знаменитый писатель. — Требуйте заключения брака!

— Чтобы на руках были все документы, чтобы свадьба была по закону, как это делают порядочные люди! — добавил Орос.

В конце концов это стало единственным условием брака Аниты Дельгадо. Замужество спасало «чэсть» и позволяло не уронить достоинство семьи, хотя дон Анхель предпочел бы не расставаться со своей дочерью, которая была еще такой молодой.

Раджа выполнил поставленное условие в тот серый день в Париже. Он согласился заключить гражданский брак, чтобы родители его любимой чувствовали себя спокойно. Но для него это тоже была не настоящая свадьба. Та, которую готовили у него на родине, куда Анита отправилась на корабле, а потом на поезде, должна была стать как в «Тысяче и одной ночи». Даже в самых ослепительных мечтах, какие только могли быть у девушки, она не могла себе этого представить. Об этом ей сказали в день прощания, чтобы унять печаль, вызванную окончательным расставанием с родителями.

Бедный дон Анхель терял не только Аниту. Вскоре ему предстояло расстаться и со своей второй дочерью, Викторией, которая в Париже познакомилась с американским миллионером и влюбилась в него по уши. И все из-за короля с востока. Сердце отца было разбито, и Анита это знала. Она думала о нем каждую ночь, прежде чем уснуть. Она также думала о своей матери и сестре, хотя и с меньшим сожалением. Они были более сильными, и, кроме того, ее мать добилась того, чего хотела: не беспокоиться о деньгах. «Благодарю тебя, Пречистая», — молилась Анита за всех Святой Деве Победоносной, ее Святой Деве, покровительнице Малаги, пока освещенный корабль приближался к берегам страны, поклоняющейся тысяче богов.

2

На рассвете «Аврора» подошла к берегу и направилась в порт Бомбея. Анита и мадам Дижон стояли на верхней палубе, облокотившись на перила. Город, видневшийся на горизонте, напоминал темное размытое пятно, которое медленно проступало из тумана. Несколько рыболовецких суденышек с треугольным парусом на одной мачте бороздили воды бухты. Это были рыбаки — коли, коренные жители Бомбея, первые, кто увидел триста лет тому назад сходящих на берег португальцев, окрестивших это место Bom Bahia (Хорошая бухта), что породило нынешнее название. Коли считали, что у этих высоких людей с красноватой блестящей кожей, прибывших из Гоа, было что-то от мифических животных, которые как будто сбежали со страниц Махабхараты, великой саги индийского эпоса. Их появление сеяло панику и ужас среди населения. Португальское завоевание стало историей смерти и разрушения индуистских храмов и мечетей, сровненных с землей, принудительного замужества женщин, взятых в плен, и все это во имя нового бога, который, разумеется, был милостивым и сострадательным. То, как португальцы колонизировали Индию, вовсе не было историей любви между Востоком и Западом.

— Но этим бомбейским коли повезло, — говорила мадам Дижон, хорошо знающая историю города. Ее муж был преподавателем французского языка в школе Святого Ксавье, самом престижном британском учебном заведении города. — Португальцы не знали, что делать с этим вредным для здоровья болотом, каковым был Бомбей, так что король Португалии предложил его в качестве приданого королю Англии Карлу II, когда тот женился на Катерине де Браганза.

— Значит, этот город был свадебным подарком? — спросила Анита, взволнованная рассказом своей спутницы. Она всегда была внимательна к объяснениям мадам Дижон.

На далеком берегу они увидели людей, сидящих на корточках, которые лили себе на голову воду из кувшинов. Этот утренний ритуал принятия ванны, ставший индийским изобретением, сначала переняли англичане, а потом, с более чем столетним опозданием, и остальные европейцы. Буйволы с черной блестящей кожей бродили между укрытыми пальмовыми листьями хижинами из необожженного кирпича. В устье речушки женщины, сняв одежду, мыли себе голову, а дети плескались в темной воде. Целый лес мачт, кранов и труб свидетельствовал о близости порта: арабские корабли, китайские джонки, сухогрузы с американским флагом, английские военные фрегаты, рыболовецкие суда… Город открывался перед пассажирами своей морской набережной с ее пальмами и темными зданиями, и уже в порту был виден впечатляющий силуэт гостиницы «Тадж-Махал», увенчанной пятью куполами. Туман мог бы напоминать Англию, если бы не тяжелый воздух и летающие над крышами и трубами корабля вороны, чье карканье сливалось с воем сирены.

Одетая, как подобает даме из высшего общества, Анита была очень красивой, хотя ее красота и не заключалась в какой-нибудь отдельно взятой детали. На ней была белая юбка из хлопка до самого пола и шелковая блуза с вышивкой, подчеркивающая стройность ее талии. Глаза девушки блестели от нетерпения, она нервно промокала себе виски и щеки платком, а другой рукой прикрывалась от поднимающегося над городскими зданиями солнца.

«Аврора» завершала швартовку. «Меня встретят?» — спрашивала себя Анита.

— Если ты его увидишь, сразу скажи, а то у меня сердце не на месте! — попросила она мадам Дижон, взгляд которой скользил по пристани.

Там, внизу, сновали сотни кули, носильщиков с блестящей от пота кожей, вся одежда которых состояла из куска материи, обмотанной вокруг талии. Словно вереницы муравьев, они заходили в трюм корабля и выходили оттуда, груженные пакетами, чемоданами и баулами. Английские офицеры, безукоризненные в своей форме цвета хаки, наблюдали за высадкой прибывших. Пассажиров первого класса сопровождали до здания таможни агенты корабельной компании, пассажиры второго и третьего класса шли сами. Повсюду царили суматоха и оживление. Мол обрастал ящиками и баулами. Анита смотрела на кран с гигантским блоком и закрепленные на прочных мачтах канаты, которые с огромным напряжением тянули несколько рабочих, чтобы выгрузить самый ценный груз корабля: двух арабских жеребцов, подарок султана из Адена одному махарадже. Чистокровные скакуны, у которых от ужаса глаза едва не вылезли из орбит, били копытами, напоминая при этом гигантских насекомых. Десяток слонов переносили ящики, мебель, повозки и промышленные товары, которые появлялись из чрева корабля. Пахло сыростью, дымом, железом и морем.

Сквозь карканье ворон слышны крики, приветственные возгласы и свист охранников. Спускающихся по трапу пассажиров, главным образом англичан, ждут внизу празднично разодетые родственники. Самых важных, выполняющих какую-нибудь официальную миссию, встречают гирляндами индийских гвоздик оранжевого цвета, которые вешают им на шею.

В помещении таможни, пока мадам Дижон и Лола пересчитывают пять десятков баулов, составляющих ее багаж, Анита видит то одну, то другую женщину, одетую в сари. Но она не видит его. Того, кто заставил ее сюда приехать, кто пообещал всю любовь, которая только есть на свете.

— Это вы миссис Дельгадо?

Голос, который она услышала за спиной, заставил ее вздрогнуть. Анита повернулась. «Это он!» — подумала она на миг. Темно-красный тюрбан, элегантно завитая борода, великолепный синий мундир с сине-серебряным поясом ввели ее в заблуждение. Затем она поняла, что ошиблась, и с серьезным выражением лица посмотрела на человека, который надел ей на шею гирлянду из цветов и улыбнулся.

— Вы меня помните? Я — Индер Сингх, посланник Его Высочества раджи Капурталы, — сказал он, складывая руки перед грудью и кланяясь в знак уважения.

Как его не вспомнить! Аните понадобилось бы несколько жизней, чтобы она смогла забыть этого человека — высокого, с внушительной внешностью, который однажды постучал в дверь цокольного этажа на улице Арки Святой Марии в Мадриде, где она жила со своей семьей. Он был такой крупный, что не проходил в дверь. Настоящий сикх, гордящийся этим. У них не было возможности даже усадить гостя — он был слишком большим и занимал все пространство кухни-столовой. Индер Сингх специально приехал из Парижа, чтобы лично вручить Аните письмо от раджи. Любовное письмо. Письмо, которое перевернуло всю ее жизнь.

— Капитан Сингх! — радостно воскликнула Анита, как будто она встретила старого друга.

— Его Высочество не смог приехать встретить вас и просит за это прощения, но все готово для того, чтобы вы отправились дальше, в Капурталу, — объяснил капитан на смеси французского, английского и хинди, так что это едва можно было разобрать.

— Это очень далеко отсюда?

Индер Сингх покачал головой, как это принято среди его соотечественников, но часто сбивает европейцев с толку, поскольку не всегда соответствует отрицанию.

— Каких-то две тысячи километров.

Анита чуть не упала в обморок. Индиец продолжал:

— Индия очень большая, мемсахиб. Но вы ни о чем не переживайте. Поезд на Джаландхар отправится послезавтра в шесть. От Джаландхара до Капурталы только два часа езды на автомобиле. Для вас зарезервированы апартаменты в гостинице «Тадж-Махал», это здесь, рядом…

Гостиница была построена в викторианском стиле по проекту французского архитектора, который покончил жизнь самоубийством, потому что ему не понравился результат. Здание выглядело весьма внушительно.

С огромными верандами и коридорами, чтобы в них все время циркулировал воздух, лестницей, освещенной неярким светом из окон, готическими потолками, стенами, обитыми деревом благородных пород, четырьмя новейшими электрическими лифтами, постоянно играющим оркестром и лавками с разноцветным шелком, гостиница была отдельным миром в городе, единственным общественным местом, открытым для европейцев и индийцев всех каст. Остальные гостиницы класса люкс были только для белых.

Войдя в императорские апартаменты, Анита первым делом распахнула окна, чтобы теплый ветер с Аравийского моря принес запахи и звуки морского путешествия. Там, внизу, стояла «Аврора». Жара довлела.

На самом деле ей больше всего хотелось броситься на кровать и заплакать, но юная испанка не собиралась устраивать сцену на глазах своих спутников. Они бы сказали, что Анита ведет себя как дитя. Неужели она хотела, чтобы раджа проехал две тысячи километров, чтобы встретить ее? Разумеется, они были правы, думала Анита и все же чувствовала себя обманутой. В таком случае самое лучшее — это выйти на улицу и начать знакомство с новой страной.

«Интересно, когда я выйду, меня уже не будет мучить морская болезнь, из-за которой я шаталась, как пьяная?» — подумала Анита. В течение целых недель она мечтала, когда настанет этот момент.

— Пойдем, я хочу увидеть ее, узнать ее всю… — сказала она мадам Дижон. Потом Анита обратилась к своей служанке: — Лола, будет лучше, если ты останешься здесь. Мне не хотелось бы, чтобы тебя снова стошнило от запахов, как в Александрии.

3

На улице пахло перезрелыми фруктами, грязью и ладаном от маленьких алтарей. Повсюду ходили коровы, и это никого не удивляло, кроме, пожалуй, Аниты. Она не понимала, почему их не используют в повозках рикш или двуколках, чтобы перевозить пассажиров. Вместо животных это делают мужчины, у которых одна кожа да кости и которые кажутся скорее мертвыми, чем живыми.

— Что касается нас, то мы бы с удовольствием их съели, — заметил извозчик экипажа, запряженного лошадьми. Этот мусульманин по имени Фироз носил бородку-эспаньолку и был одет в курту, такую грязную, что невозможно было угадать ее первоначальный цвет. — Но для индусов жизнь коровы значит больше, чем жизнь человека, так что… кто их будет есть!

Экипаж проехал мимо новеньких двухэтажных трамваев; их недавно запустили, и они ездили по улицам центра между большими эспланадами с газонами и особняками знати, построенными все в том же викторианском стиле, почти готическом.

— Эти трамваи лучше, чем в Ливерпуле, — уверенно произнес Фироз. В его голосе звучит гордость за свой город.

Прибыв на Крофорд-Маркет, Анита удивилась изобилию товаров: это был настоящий восточный базар.

— Сюда приезжают англичане и парсы, — пояснил мусульманин. — Это те, у которых больше всего денег.

Здесь продавалось все — от кип турецкого табака до неизвестных плодов, которые владельцы лавки, выглядывающие из-за высоких пирамид из овощей, дали попробовать обеим женщинам. Барельефы, украшающие металлические поверхности, и фонтан внутри были произведением скульптора по имени Локвуд Киплинг, чей сын Редьярд стал лауреатом Нобелевской премии в области литературы всего лишь три месяца тому назад.

Анита принялась обходить все магазинчики и лавки, которые располагались на Крофорд-Маркет, включая и те, где продавались сладости из Кашмира, зерно и сахар из Бенгалии, табак из Патны и сыры из Непала. На рынке тканей ей хотелось дотронуться рукой до всех разновидностей шелка Индии. У нее глаза разбегались, когда она смотрела на драгоценности и диковинные вещички, каких ей никогда не доводилось видеть. На площади в два квадратных километра располагалась целая дюжина больших базаров, более сотни церквей и святилищ и продавалось больше товаров, чем Анита и мадам Дижон видели за всю свою жизнь.

За колониальным центром с его богатыми и широкими проспектами находился лабиринт улочек, представляющий людской муравейник, где царило смешение рас и религий, а бурлящая жизнь походила на хаос, который способны породить только большие города Азии.

Аните и мадам Дижон время от времени приходилось останавливаться, чтобы вытереть пот и отдышаться. «Что за шумный город, полный всякого рода разодетых индийцев или полуодетых странным образом, или почти босых!» — записала позже в своем дневнике Анита[4]. Ей казалось, что все люди одновременно разговаривают на разных языках. В маленьком рыбацком порту коли продавали с лотков свой утренний улов. Крики, запах и все вокруг напомнило Аните биржу в одном из кварталов Малаги, где прошло ее детство, — бедный квартал Перчель[5], названный так из-за жердочек, на которых сушили рыбу. А черноглазые дети на худых, как палочки, ножках были похожи на детей бедняков из Андалузии, которые тоже бегали голыми по кварталам, состоящим из хижин. Но здесь они были еще беднее. Некоторые дети имели настолько болезненный вид, что казались старичками, у других были раздутые, полные червей животы. Часто встречались попрошайки с ужасными ранами, которых ловкий Фироз принялся разгонять.

— Здесь бедные становятся таковыми из желания привлечь к себе внимание, — сказала Анита, отводя взгляд от одного прокаженного, покрытого язвами, который подбирался к ней, протягивая миску. Лицо девушки скривилось в гримасе, когда она поняла, что у одного из попрошаек вместо волос, как она думала, голова была покрыта мухами.

Слишком богатый, слишком бедный: контрасты Бомбея ошеломили уроженку Малаги, но даже после этого она все еще желала увидеть его целиком, как будто бы в первый день своего пребывания здесь хотела объять и понять запутанность ее новой страны. Фироз привез их к другому краю залива, и экипаж въехал на улицу, поднимающуюся серпантином по холму. Лошади задыхались на подъеме. Наверху было пять башен, и оттуда открывался великолепный вид на город, хотя казалось, что это необычное место расположено вне мира. Тишина здесь постоянно нарушалась хлопаньем орлиных крыльев и карканьем тысяч ворон. Это «Башни безмолвия», где парсы проводят свои погребальные ритуалы. Последователь Заратустры, жрец с востока Персии, сочинил гимны, которые воспроизводят его беседы с Богом. Парсийская религия является одной из древнейших религий человечества. Когда мусульмане изгнали их из Персии, парсы проникли в Индию. Англичане отдали им один из холмов Бомбея, чтобы они там располагали своих умерших. Они их не хоронят и не кремируют, а раскладывают голыми на каменных плитах в этих пяти башнях. Стервятники и вороны набрасываются на трупы и пожирают их в считанные секунды, чтобы смерть возвращалась к жизни. Единственными, кто имеет право прикасаться к умершим, являются «сопровождающие мертвых». Полуголые, с обычным куском материи на бедрах и с жердью в руках, они выбрасывают в море кости и останки, которые не успели сожрать птицы. Это место притягивает иностранцев своими необыкновенными видами, хотя, возможно, они просто испытывают нездоровое любопытство.

Но Анита не задержалась перед этим зрелищем. От воздуха, наполненного неприятными запахами, от жары, тошноты и вида хищных птиц, а также некоторых людей, которые, похоже, уже отправились в мир иной, ей стало дурно.

— Пожалуйста, заберите меня отсюда! — попросила она мадам Дижон.

Когда они снова отправились вдоль побережья залива, погребальные костры, освещавшие сумерки, произвели на Аниту почти такое же впечатление, как и «Башни безмолвия». Для девушки из Малаги такая близость смерти была непривычна. Этот день вызвал в ней слишком много сильных эмоций. Опьяненная цветами, запахами и звуками,

Анита была на грани обморока. То, что она увидела, было не городом, даже не страной, а целым миром. Миром слишком необычным и загадочным для андалузки, едва успевшей распрощаться с детством. Миром, который испугал ее. Внезапно ей захотелось разрыдаться, излить все слезы, которые у нее были, но Анита сдержалась. В ней много «чэсти», она стойкая, сильная и вполне способна совладать со своими чувствами. «Как далеко осталась Испания!» — вздохнув, подумала она.

Позже, уже в вечернем платье, как того требовал этикет, Анита спустилась в «Морскую гостиную» — так назывался ресторан гостиницы. Может, из-за жары, с которой вентиляторы не могли справиться, а может, из-за исполняемой оркестром знакомой мелодии, которая так напоминала ей прежнюю жизнь, Анита Дельгадо пошатнулась. На этот раз усилие, направленное на то, чтобы взять себя в руки, не дало результата. Она сделала несколько нетвердых шагов и рухнула на мягкую персидскую подушку, вызвав тем самым маленький переполох среди сопровождавших ее дам, а также ужинавших здесь гостей и прислуги. Люди столпились вокруг красивой девушки, белой как мрамор, не представляя, что нужно делать, чтобы привести ее в чувство.

4

Доктор Виллоуби медленно провел пальцами по своим широким седым бакенбардам и по усам с франтоватыми кончиками. Поселившись в Бомбее после ухода на пенсию из армии, он стал врачом клиентов гостиницы. Его визиты главным образом были связаны с недомоганиями, вызванными дизентерией, коликами и обильной диареей, которую только что прибывшие белые приобретали с удивительной легкостью. Иногда его вызывали по поводу самоубийства или ран, полученных в потасовке с каким-нибудь подвыпившим ревнивым воздыхателем. Изредка бывали случаи, когда он приходил в гостиницу к женщинам с диагнозом, как у Анны Дельгадо Брионес.

— Сеньорита, вас измотали не жара, не нервы, не предполагаемая усталость от путешествия…

Анита уже пришла в себя и смотрела на него, лежа в кровати в атласном халате с распущенными волосами. Лола и мадам Дижон стояли рядом с ней.

— Вы беременны, — сказал доктор Виллоуби.

У Аниты от изумления расширились глаза. Две другие женщины удивленно переглянулись и уставились на Аниту, не зная, какое выражение лица принять: укоризненное или сочувствующее.

— Вы этого не знали? — спросил врач, скептически поглядывая на девушку.

— Нет. Клянусь моими умершими, я этого не знала.

— Но разве вы не замечали отсутствия месячных?

Анита пожала плечами.

— Да, но я думала, что это из-за нервов во время путешествия. Кроме того, таких случаев было не так уж много, всего лишь два… Вы уверены в том, что сказали мне, доктор?

Виллоуби посмотрел на стетоскоп и перчатки в своем чемоданчике.

— Я надеюсь, что смогу подтвердить вам это завтра с результатами анализов на руках, — ответил он, прежде чем покинуть их апартаменты.

Теперь Анита поняла причину постоянной тошноты на корабле и необъяснимого головокружения, которое не покидало ее даже во время самых спокойных морских переходов. Но ей не хотелось думать о том, что она, возможно, беременна. Вероятно, в глубине души Анита догадывалась о причине своего состояния, но предпочитала не обращать на это внимания. Ей достаточно было того, что еще предстояло, — путешествие, свадьба в Индии, новая жизнь… — чтобы подливать масла в огонь. Она не думала о той ночи в Париже, когда впервые занялась любовью с раджей, как не думала о стыде и страхе, когда он медленно раздевал ее. Анита не помнила ни его опытных ласк, ни возбуждающих поцелуев, ни слов, которые он шептал ей на ухо, ни боли, ни удовольствия от любви. Теперь она чувствовала только одно — предательство по отношению к человеку, которого любила больше всех, своего отца. Если бы дон Анхель знал, что его дочь забеременела еще до свадьбы, в Париже! А ведь он приложил столько усилий, чтобы сохранить «чэсть» семьи Дельгадо.

«Если не будет бракосочетания, не будет и Аниты», — резко заявил он капитану Индеру Сингху во время второго, краткосрочного, визита на улицу Арки Святой Марии, чтобы тот ясно и полностью передал его слова радже. Анхель сказал это, чтобы задобрить свою жену, донью Канделярию, но в глубине души он был убежден, что эта история любви была не более чем капризом восточного деспота и до добра не доведет.

Кто в здравом рассудке мог подумать, что так все произойдет? Дон Анхель Дельгадо де лос Кобос, с особым трепетом относившийся к собственной фамилии из-за своей крайней худощавости[6], не верил ни в чудеса, ни в сказку о Золушке. Лысый, с худым лицом, на котором выделялись очки в черной оправе, он всю свою жизнь боролся против одного невидимого врага, выигрывавшего у него всякий раз: против бедности. Он унаследовал от своих родителей многочисленные долги и небольшое кафе под названием «Ла Кастанья» на площади Столетия в Малаге. За небольшой промежуток времени он заработал деньги на зале, который находился в конце его заведения и представлял собой маленькое казино, где постоянные клиенты играли в карты. Это позволяло семье Дельгадо доживать до конца месяца без особых излишеств, но и без заметных лишений. Заведение приносило достаточно денег, чтобы отправить Аниту в школу декламации для исправления небольшого дефекта произношения. Дон Анхель работал не покладая рук, желая сделать свое кафе чуть более доходным хотя бы для того, чтобы дать своим дочерям образование получше. То, которое они получили в коллегиуме рабынь, где монахини могли скорее научить вышивать, чем читать и писать, оставляло желать лучшего. Ни одна из его дочерей не умела бегло читать и едва могла писать. В общем, они вели скромную, но достойную жизнь, пока в Андалузию не пришла беда.

Сначала четыре года подряд была засуха, в результате чего сельское хозяйство Малаги пришло в упадок. Потом, в 1904 году, напала виноградная тля, которая добила виноградники. За этим последовала жестокая эпидемия гриппа и в довершение — небывалое половодье, уничтожившее поля и нивы. Объявив Малагу зоной бедствия, молодой король Альфонс XIII был вынужден посетить ее в знак солидарности. Благодаря своей грациозности Анита была выбрана из девушек коллегиума для вручения королю букета цветов. Во время его прибытия в порт она была в воскресном платье, с заплетенными косичками. Кто знал, что первая встреча с королем повлияет на ее судьбу, отныне тесно связанную с этим симпатичным монархом с репутацией кутилы. Несколько дней спустя он послал ей в подарок дорогой веер из перламутра, который Анита сохранит как воспоминание на всю оставшуюся жизнь.

Если визит короля и принес слабое утешение исстрадавшимся жителям Малаги, то их дела он не поправил. Вскоре газовая компания перестала снабжать население из-за бесконечных отсрочек задолжавшего ей муниципального совета. Электрический трамвай, который только что заменил гужевой, прекратил общественные перевозки из-за отключения электричества. Алькальды стали сменять друг друга настолько часто, что это можно было сравнить разве что со сменой правителей страны. Будучи точным отражением состояния города и всего государства, финансовое положение семьи Дельгадо ухудшилось до такой степени, что стало невыносимым. «Казино» в глубине маленького кафе пустовало. Ни у кого не было денег, чтобы играть и, тем более, чтобы кутить. В результате дон Анхель Дельгадо был вынужден продать за четырнадцать тысяч реалов кафе «Ла Кастанья» и уехать в Мадрид со своей женой и дочерьми.

Анита лежала в кровати в гостинице Бомбея и, не отрывая глаз от медленного движения лопастей подвешенного к потолку вентилятора, вспоминала свои первые дни в Мадриде, холод в маленьком дворике улицы Арки Святой Марии возле Пуэрта дель Соль (Ворота Солнца) и то, как больно ей было смотреть на отца, который беспрерывно искал работу и не мог ее найти. Она вспомнила бесплатные уроки испанского танца, которые одной из подруг соседки удалось организовать для них в академии маэстро Анхеля Персета, что на улице Святого Духа, — это было единственным, чем она занималась. Они с сестрой ежедневно ходили на репетиции, учась отбивать дробь каблуками и щелкать кастаньетами. Девушки занимались танцами втайне от отца, поскольку этот добрый человек вряд ли обрадовался бы, узнав, что его дочери вошли в мир комедиантов, призванных развлекать публику Анхель Дельгадо все еще продолжал мечтать, что однажды ему удастся заработать достаточно денег и оплатить занятия в серьезном учебном заведении. Но путь к бедности казался неизбежным, как божественное проклятие, от которого было невозможно убежать.

«Мои дочери никогда не поднимутся на сцену!» — кричал он, когда узнал, что какие-то люди, работавшие на Central Kursaal, в новом кафе с концертным залом, которое должно было вот-вот открыться, посетили академию танца и предложили его девочкам контракт — выступать в качестве эстрадных артисток в первом номере концерта. Из дона Анхеля выплеснулось все негодование, присущее испанскому идальго. Однако двумя днями позже, следуя мудрым и практичным советам своей жены Канделярии, которой пришлось напомнить супругу, что от четырнадцати тысячи реалов почти ничего не осталось, он скрепя сердце все-таки подписал контракт за своих дочерей: «Только на одно вечернее выступление! И только до двенадцати часов!» С тридцатью реалами ежедневного заработка, который девушки получали согласно контракту, Анита и Виктория стали опорой семьи. Никто тогда не мог представить себе, что они останутся этой опорой на всю жизнь.

Как бы отреагировал дон Анхель, получив известие о ее беременности? Теперь, когда она была замужем, отец, возможно, уже ничего бы не сказал. Но если бы он узнал, что беременность наступила в результате добрачной связи… Анита предпочла даже не думать об этом. Сама мысль заставить отца страдать казалась ей недопустимой. Это был человек строгих принципов, и его следовало уважать. Однако ей бы хотелось рассказать о своем новом состоянии матери. Донья Канделярия, жизнерадостная женщина, болтушка, предпочитавшая не витать в облаках, а твердо стоять на земле, наверняка бы вскрикнула, потрясенная новостью, но только для виду. Потом она поддержала бы дочь. Будучи практичной и сговорчивой женщиной, уставшей бороться с бедностью, донья Канделярия умела таскать каштаны из огня.

5

Бледная луна, появившаяся на звездном тропическом небе, освещала своим белым сиянием, проникающим через щели в жалюзи, картины, мебель, шелковые покрывала императорских апартаментов. Аните так и не удалось уснуть. На нее нахлынули воспоминания и вопросы, требующие трудных ответов, перед глазами стояли уличные сцены Бомбея, которые потрясли ее до глубины души. Она чувствовала себя матерью новорожденного, полной отчаяния из-за того, что из ее сухой и вялой груди, как из желудя, ничего не выходит. Если врач подтвердит и ее расчеты правильные, она должна родить через шесть месяцев. Анита никогда не думала о родах, а теперь, понимая, что это событие неуклонно будет приближаться и, скорее всего, состоится в Индии, вдали от близких ей людей, от матери и сестры, она почувствовала, что впадает в панику. Сердце то и дело начинало бешено биться и долго не могло успокоиться, и так несколько раз, как морской прибой с накатывающимися на берег волнами. Она ведь, в сущности, сама почти ребенок. И хотя она уверена в чувствах раджи, где-то в глубине души все-таки живет сомнение. А если он ее просто использовал? А если он ее бросит? А если он уже не любит ее?.. А если он никогда больше не выпустит ее из Индии? А если?.. А если?.. Единственное, в чем Анита была твердо уверена, так это в безусловной любви своего отца, которого она, к несчастью, предала. Поэтому ей и не спалось.

Ночь только обостряет ощущение опасности. Она боится за свою жизнь, которая вот уже год кажется сном и, вполне возможно, превратится в ужас. Сможет ли она привыкнуть к жизни в этой стране? Если Бомбей показался ей таким далеким и экзотическим, какой же будет Капуртала, которой даже нет на карте? «Действительно ли со мной происходит то, что происходит?» — спрашивала себя юная испанка, вытирая пот и слезы краем покрывала. Граница между сном и реальностью кажется ей такой размытой, что она начинает ощущать нечто вроде головокружения. Могло ли быть по-другому, если ее сон казался волшебной сказкой? Мог ли он быть связан с действительностью, если эта действительность ускользала у нее из-под ног и убегала, а сон приобретал реальные черты?

Когда она впервые увидела Мадрид, город показался ей сплошным праздником. Столицу лихорадило уже несколько месяцев от приготовлений к свадьбе Альфонсо XIII — ее короля, который подарил перламутровый веер, — и английской принцессы Виктории Евгении Баттембергской, которая родилась в замке Бэлморэл и приняла католицизм во дворце Мирамар, на берегах реки Урумеа. Вокруг только и говорили, что о «монаршем бракосочетании», и это, возможно, для исстрадавшихся жителей Мадрида было определенным способом забыть нужду повседневной жизни. Программа празднеств, предшествующих бракосочетанию, включала в себя оперный спектакль «Лючия ди Ламмермур» в театре «Реал», гуляния и народные танцы, военные парады, конкурс хоровых коллективов, битву цветов в парке Ретиро, поездку королевской семьи в Аранхуэс и саму церемонию в ресторане «Четыре дороги», расположенном в квартале «Мария Виктория». Маэстро Бретон, тот, который написал фарс «Канун праздника Девы», сочинил специально к этому событию свадебный марш. «La Maison Modele», магазин на улице Карретас, предлагал самые элегантные шляпы, костюмы и корсеты, «привезенные из Парижа для придворных господ и гостей из провинции, которые будут присутствовать на свадьбе».

Из Парижа 28 мая 1906 года прибывал «поезд принцев», в котором путешествовала большая часть представителей европейских королевских домов Европы: князь Федор Андреевич из России; Луи, наследный принц Монако; принц Евгений из Швеции; наследник португальского престола Луиш Фелипе, Тома и Изабелла, герцог и герцогиня Генуэзские… Короля Англии представляли принц Уэльский Джордж и принцесса Мария. Статья светской хроники в газете «Ла Эпока» заканчивалась словами, наполненными энтузиазмом: «Дорогу Европе! Европа едет в Испанию, Европа едет на свадьбу дона Альфонсо XIII. Испания не стерта с лица земли! Испания продолжает жить!»

Прибытие поезда было целым событием, о котором Мадрид только мечтал. Семья Дельгадо в полном составе влилась в толпу, чтобы собственными глазами увидеть процессию, которая двигалась от Северного вокзала в королевский дворец, где августейшие гости должны были засвидетельствовать свое почтение королю. Город никогда еще не видел подобного парада знатных особ. Народ бросился на улицы, чтобы заразиться роскошью аристократов, которые ехали в великолепных экипажах.

Аните и ее сестре Виктории посчастливилось пролезть в просвет между людьми и наблюдать за этим спектаклем «из первого ряда». И какой спектакль! В машине с откидывающимся верхом появился высокий и элегантный король Бельгии Альберт со своей внушительной свитой. За ним следовал австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд, одетый в великолепный военный мундир. Он стоял в своем экипаже в окружении герцогов и графов и ехал так, пока не поравнялся с самой главной частью процессии, где были принц и принцесса Уэльские, сопровождавшие невесту, которую жители Мадрида любовно назвали «англичаночкой».

«Смотри, Виктория, смотри!» То, что внезапно предстало перед глазами Аниты, превосходило все ее ожидания. В огромном белом экипаже, тоже стоя, ехал принц, который, казалось, вышел из сказок «Тысяча и одна ночь»; он направлял свой августейший взор налево и направо, рассматривая город и его жителей, и вежливо приветствовал их кивком или взмахом руки. На нем был тюрбан из белого муслина, украшенный изумрудной брошью с перьями, и синий мундир с посеребренным шелковым поясом. Его борода была тщательно спрятана под сеточку, грудь увешана орденами, а на шее красовались тринадцать нитей жемчуга. Его Высочество раджа Джагатджит Сингх из Капурталы был воплощением совершенства, того идеала восточного монарха, каким представляли его европейцы. Личный друг принца Уэльского и дона Альфонсо Бурбона, с которым они познакомились в Биаррице, раджа представлял в Мадриде «жемчужину Британской Короны», страну, которую повсюду знали как Индию, находящуюся под управлением британцев. Анита и ее сестра Виктория, ошеломленные великолепным зрелищем, стояли с открытыми ртами, спрашивая самих себя, был ли это мавританский или кубинский король.

Тем вечером, как и всякий раз, сестры Дельгадо должны были танцевать согласно контракту. Они прошли Ворота Солнца, чтобы направиться к Central Kursaal, где еще днем играли в мяч, а вечером появлялось кафе с концертными номерами. Заднюю стену хозяева переделывали под сцену; на одной половине площадки выставляли в ряд несколько кресел, а вторую использовали как зал, поставив там столы и стулья. Таким образом предприимчивые владельцы устраивали представление варьете, последний писк моды, привезенный из Парижа. Театральные критики Мадрида утверждали, что многие серьезные театры перешли в стан врага, начав работать во фривольном жанре. Даже театр Сарсуэлы находился в упадке. Возможно, успех варьете был вызван тем, что люди хотели хотя бы ненадолго забыть о своих бедах.

Анита и Виктория составляли дуэт, известный под названием «Камелии», который выступал между различными номерами, чтобы сократить ожидание во время смены декораций. В программе того вечера ни много ни мало были Форнарина, Пастушка и красотка Челито, человек-птица и Мими Фриц. Ровно в десять вечера сестры вышли на сцену, одетые в короткие расклешенные юбки огненного цвета, в чулках, вызывающих улыбку. Как только раздались аккорды гитары, они начали танцевать севильские танцы, потом станцевали несколько сегидилий и болеро. Они были не самыми лучшими танцовщицами Испании, но их андалузская грациозность вполне компенсировала недостаток техники. Этого было достаточно, чтобы с триумфом выступать в Kursaal, в котором в тот вечер был полный аншлаг.

Самая разношерстная публика заняла все места за столиками: много иностранцев, связанных с представителями королевских домов, приглашенных на свадьбу, политики, журналисты, корреспонденты и верные завсегдатаи из мадридской богемы: художник Ромеро де Торрес, Валле-Инклан со своей волнистой бородой, журналист, известный под именем Отважный Рыцарь, писатель Рикардо Бароха, племянник дона Пио, молодой каталонец из добропорядочной семьи по имени Матео Морраль, говоривший, что он журналист, и присоединявшийся к компании, хотя от него редко можно было услышать слово. «Человек темный и молчаливый» — так его описывал Бароха. Кроме них там был Ансельмо Мигель Ньето, молодой художник родом из Вальядолида, высокий и худой, с пронизывающими насквозь черными глазами, который с триумфом покорил Мадрид. Ансельмо не пропускал ни одного вечера в Kursaal, потому что был влюблен в Аниту. Под предлогом написания ее портрета он завязал с ней дружбу и познакомился с ее родителями. Девушка, не уверенная в своих чувствах, просто позволяла ему любить себя.

В тот вечер в компании говорили только об одном — утром на стволе одного из деревьев в парке Ретиво была обнаружена вырезанная кончиком ножа надпись, которая переполошила весь Мадрид, и прежде всего потому, что она появилась после нескольких угроз, ранее полученных в министерствах и даже в королевском дворце. На коре было четко написано: «Альфонсо XIII будет казнен в день своего бракосочетания. Ирредент». Воображение завсегдатаев кафе, которые находились под неизгладимым впечатлением, рисовало невероятно страшные картины. «Что за ужасный человек!» — восклицали одни. «В какой момент дьявольского безлюдья он нацарапал это?» — спрашивали другие наполовину всерьез, наполовину в шутку. «Улыбался ли он сардонически, как злоумышленники из рассказов о Шерлоке Холмсе, который сейчас в моде?», «Есть ли у него черная борода?», «Блестят ли у него глаза?»…

— Пусть исчезнут короли и женятся в неизвестной стране на пустынном острове сколько угодно! — восклицал дон Рамон дель Валле-Инклан.

Компания всегда садилась в одном и том же месте — у подмостков, в проходе, который шел через все заведение, — и после каждого выступления могла приглашать к себе Пастушку или Форнарину, изящную модистку, ставшую куплетисткой, которая исполняла песенки из «Дона Никанора» или «Фру-фру». Но они не позволяли себе делать это в отношении сестер из дуэта «Камелии», поскольку родители девушек пунктуально появлялись в конце танца, чтобы сопроводить дочерей домой. «Пусть хоть в это время, — говорил дон Анхель, — их не путают с теми, кем они не являются». Но красота, молодость и андалузская грациозность сестер делали их очень популярными среди завсегдатаев Kursaal. Рикардо Бароха так описывал Аниту: «Высокая, не очень смуглая, с черными как смоль волосами, огромными заспанными глазами и еще неярко выраженными чертами лица, она обещала по окончании юности стать классической моделью греческой Афродиты».

То же самое должен был думать и окруженный группой людей иностранец, статный и изысканный, который занял место за столиком у самой эстрады. Мужчина не сводил глаз с Аниты и, казалось, был очарован музыкой и танцем. Звук гитары напоминал ему звуки саранги, очень популярного в его стране музыкального инструмента, а звук кастаньет — звуки таблы. Но мелодия была отличной от всего того, что он слышал в своей жизни.

Анита не сразу узнала его, поскольку была полностью занята тем, что следила за ритмом танца. Кроме того, мужчина был одет во фланелевый костюм и белую рубашку с накрахмаленным воротником. Но его настойчивый взгляд заставил девушку обратить на него внимание. «Боже мой, мавританский король!» — мысленно воскликнула Анита и едва не споткнулась от неожиданной встречи. Это был раджа, улыбающийся, покоренный юностью и красотой незнакомки, которая, вероятно, напоминала ему женщин его страны. «У этого красивого индийца, — писал Отважный Рыцарь, присутствовавший при этом, — высокая, стройная и крепкая фигура. На фоне его медной кожи белизна чистых здоровых зубов кажется ослепительной. Он всегда мило улыбается. Его большие черные глаза излучают горящий повелевающий взгляд».

Как только закончилось выступление, дон Анхель и донья Канделярия, ожидавшие, пока их дочери переоденутся в углу за занавеской, который и был их уборной, увидели, как к ним приближается мужчина низкого роста и начинает очень вежливо, но нервно говорить:

— Добрый вечер, я переводчик раджи, который сидит за этим столиком. Я работаю в гостинице «Париж», где остановился Его Высочество… Не угодно ли вам присесть к нему за столик, чтобы выпить по бокалу шампанского? Выступление ваших дочерей произвело на раджу очень глубокое впечатление, и он желает угостить их.

Дон Анхель посмотрел на него с удивлением, в то время как его жена пришла в негодование.

— Скажите Его Высочеству, что мы весьма признательны ему, — вежливо ответил дон Анхель, — однако уже поздно, сейчас почти двенадцать. Девушки еще очень юные, вы меня понимаете, не правда ли?

Под возмущенным взором сеньоры переводчик предпочел не настаивать и вернулся к столику принца.

«Что себе думает этот мавр, глазея на моих дочерей? Что они бог весть кто?» — восклицала возмущенная донья Канделярия, таща за собой девушек к выходу из кафе.

В течение всего своего пребывания в Мадриде раджа приходил каждый вечер, чтобы посмотреть, как танцует Анита. Он был, наверное, единственным клиентом, который платил за то, чтобы увидеть танцовщиц, а не знаменитых куплетисток, о которых говорилось в афише. Как-то вечером, до выступления девушек и перед появлением доньи Канделярии, которую он явно побаивался, переводчик приблизился к импровизированной уборной.

— Сеньорита, у меня для вас есть кое-что от Его Высочества.

Он передал Аните толстый конверт. Открыв его, девушка увидела, что в нем полно денег. Она молча уставилась на посланца раджи.

— Здесь пять тысяч песет, — продолжал говорить тот. — Его Высочество желает, чтобы вы присели за его столик. Вы же знаете, он хочет всего лишь поговорить…

Во взгляде Аниты читалось унижение, которое она только что испытала. Переводчик показал ей знаком, чтобы она не повышала голос, но было уже поздно.

— Скажите мавру, что я бедная девушка, но с чувством собственного достоинства! За кого он меня принимает? Как он мог подумать, что я могу подсесть к нему за деньги, сколько бы их ни было? Скажите ему, что он свинья! И пусть он не приближается ко мне и не посылает вас со своими подачками!

После представления Анита расплакалась, как полоумная, и все завсегдатаи кафе принялись ее утешать. Среди них была и ее мать, которая объяснила происшедшее Рикардо Барохе так:

— Разве этот принц любит мою дочь? Конечно нет, клянусь Богом, он же магометанин!

— Магометанин?

— Да. Из тех, у кого есть гаремы. Он заберет у нас дочь, и мы ее больше не увидим…

На следующее утро в скромной квартире Дельгадо раздался звонок. Дверь открыла Анита, так как ее мать ушла с сестрой на рынок. Она увидела только цветы, поскольку огромный букет заслонял посыльного, принесшего его. «Ой! Боже мой! Куда я поставлю все это?» Цветы принесли с письмом от раджи. Анита его медленно прочитала, так как с трудом разбирала написанное от руки послание и, кроме того, слишком мало спала из-за опухших от слез глаз. Принц просил прощения: «Я не собирался причинять вам боль, а тем более намекать на что-либо, о чем я даже и не думал. Я прошу вас принять эти цветы в знак моего глубокого уважения к вашей персоне…» Анита присела за стол в маленькой столовой и вздохнула. Потом она снова посмотрела на цветы. Это были камелии.

6

В эту душную бессонную ночь Анита вспоминала о той, когда она тоже не сомкнула глаз, ибо почувствовала себя оскорбленной, обиженной до глубины души человеком, с которым едва познакомилась. Она впервые ощутила себя женщиной, оказавшейся в джунглях с мужчинами. Она сама удивилась такой реакции со своей стороны.

Теперь, по истечении времени, ее поведение казалось ребячеством и она готова была посмеяться над собой.

В эту ночь ее не отпускало чувство вины, не дававшее ей заснуть. Хотя Анита и пыталась прогнать его, оно возвращалось, заставляя думать о том, что ее обольстили. У нее была своя устоявшаяся жизнь, скромная работа, кокетство с Ансельмо Мигелем Ньето, который заявил не только ей, но и Виктории, родителям и подругам, что обожает ее… Весь мир этой ночью казался ей теплым, приветливым, родным. Зачем нужно было появиться какому-то ослепительному мавританскому принцу в ее привычной и счастливой жизни и бросить ее в мир роскоши и экзотики, о котором она ничего не знала и не умела пользоваться его благами?

Анита с достаточной ясностью понимала, что ей не стоит так думать, но в глубине души продолжала сочувствовать себе. Она проявила слабость, вместо того чтобы быть сильной. Она попала в его объятия, в его ложе преждевременно. Она не могла сопротивляться этому. Да, это была ее вина, женщина в таком возрасте уже знает, что делает. Или, по крайней мере, должна знать это. Но и радже следовало бы подождать немного…

Карканье ворон разрывает воздух, отягощенный душным туманом. Запах моря достигает апартаментов. Пахнет чем-то непонятным, смесью дыма от спиртовок с улицы, на которых бедняки готовят себе еду, влажностью и незнакомой растительностью. Запах Индии.

Внезапно ей кажется, что если бы у нее появилась возможность бежать, сесть на корабль и вернуться в Европу, она бы сделала это, не колеблясь. Дать задний ход, перемотать назад пленку двух последних лет ее жизни, снова оказаться в своем мире, в тепле своих близких, снова ощутить прохладу Мадрида, вдохнуть запах ладанника, который весной спускается со сьерры, и услышать потрескивание в хвороста в печи, снова смеяться над пересудами жителей маленького дворика, снова позировать для Ансельмо… Боже мой, где это все сейчас! До сегодняшнего дня ей казалось, что она в любой момент сможет размотать назад этот клубок, что одним росчерком пера остановит время, что у нее будет право выбирать и возможность говорить «да» и «нет», жить более или менее по своему усмотрению. Но в духоте этой ночи, навевающей печаль, Анита понимает, что у нее нет и не будет возможности свернуть с пройденного пути. Она чувствует себя одинокой, загнанной в угол судьбой, вдали от всего, что составляло ее прежнюю жизнь. Ей даже становится трудно дышать. Она осознает, что, если завтра доктор Виллоуби подтвердит ее беременность, дороги назад не будет. Ее жизнь перестанет быть игрой. Теперь все будет всерьез.

Сам факт, что какой-то принц хочет увезти с собой Аниту, казался настолько необычным, что во многих возбудил любопытство. Дуэт «Камелии» в одно мгновение стал знаменитым, хотя девушки предпочли бы стать известными благодаря своему таланту. В кругах богемы и интеллектуалов интрига и сплетни разрослись до огромных размеров. Удастся ли радже увезти нашу Аниту? Этот вопрос не сходил с уст завсегдатаев кафе, особенно когда они смотрели в сторону ложи и видели мать Аниты, занятую разговором с индийцем через переводчика. Новости, которые просачивались в результате этих разговоров, свидетельствовали о настойчивом желании раджи увезти с собой Аниту на определенное время, чтобы научить ее быть супругой принца, а потом жениться на ней. Поистине волшебная сказка, слишком красивая, чтобы в нее поверить. Аните, со своей стороны, льстило внимание, которое ей уделяла столь важная особа. Но она не могла воспринимать это всерьез. «Ты слишком незначителен, чтобы сделать меня своей любимой», — пела она, кокетливо поводя плечами, заранее предупредив переводчика, чтобы тот не переводил слова песни.

Анита была еще очень юной, чтобы серьезно думать о любви. Ее опыт ограничивался редкими встречами с двадцатитрехлетним Ансельмо Ньето, который вел богемной образ жизни в Мадриде. Анита довольствовалась его обществом, и, хотя он влюблялся в нее с каждым днем все больше, не представляя себе то соперничество, которое ему предстояло, их отношения не выходили из разряда нежной дружбы.

Чем больше Анита отвергала раджу, тем больше усилий тот прилагал, чтобы добиться ее расположения. Он с ума сходил по ней. Сидя в кресле, принц был настолько поглощен выступлением танцовщиц, что ни на секунду не сводил глаз со своей избранницы. Противоречивость Аниты, которая могла быть спокойной, нежной и тихой, но при этом обладала неистовым характером и нагловато-вульгарной манерой говорить, сводили его с ума. Когда она заканчивала танцевать, он посылал своего переводчика, чтобы тот пригласил ее к столу. В некоторых случаях Анита соглашалась и появлялась в сопровождении доньи Канделярии. Завсегдатаи кафе издали наблюдали, как мать отрицательно качала головой, а раджа замолкал, не переставая смотреть на девушку. Однажды вечером, по окончании представления, он пригласил их в ложу поужинать. Анита, разумеется, отказалась.

— А пообедать? Придете ли вы пообедать с Его Высочеством? — спросил переводчик.

Анита вопросительно посмотрела на мать и сестру Викторию. Внезапно донья Канделярия утвердительно кивнула, и раджа почувствовал, как весы начали склоняться в его сторону.

— Ну… если пообедать, да… но чтобы со мной были моя мама и сестра… — сказала Анита.

Обед состоялся в ресторане гостиницы «Париж». Раджа выглядел любезным, насколько это было возможно. Аните никогда не приходилось бывать в ресторане такого уровня, и ей здесь понравилось. Правда, гораздо больше ей понравились украшения в стиле рококо и услужливость официантов, чем еда, поскольку обед, состоявший из ветчины, картофельной запеканки и жареной курицы, показался ей безвкусным. Разговор крутился вокруг выдающейся свадьбы короля Испании. Анита смотрела на «своего короля» с любопытством, пытаясь представить себя наедине с мужчиной, который находился невероятно близко к ней и все же оставался очень далеким. Спокойный, с размеренными жестами, гордый, он не создавал дистанции. Этот темнокожий джентльмен вел себя безукоризненно, демонстрируя безупречные манеры. Принц говорил на шести языках, объездил весь мир и общался с великими мира сего. «Почему этот человек влюбился в меня?» — спрашивала себя Анита, достаточно польщенная, чтобы в глубине души поверить в это. Переводчик прервал ее мечтания:

— Его Высочество говорит, что, если вы хотите посмотреть свадебную процессию, вам следует прийти сюда завтра. Его не будет, поскольку он обязан присутствовать на церемонии в церкви Святого Иеронима. С балкона апартаментов Его Высочества вы все прекрасно увидите.

Пришло время пить кофе, и, после того как Анита с сестрой отправились на занятия танцами, раджа пригласил переводчика и донью Канделярию перейти в маленькую кабинку, чтобы там поговорить наедине. У доньи Канделярии глаза чуть не вылезли из орбит, когда она услышала о «щедром приданом», которое раджа предлагал им в обмен на руку Аниты. Это приданое могло бы обеспечить безмятежные дни семье Дельгадо advitam aeternam[7].

— Ваше Высочество, но я не могу выдать дочь, чтобы она попала в гарем, ви понимаете. Я не могу сделать это ни за какое золото мира…

— Она не будет жить в гареме, уверяю вас. У меня есть четыре жены и четверо уже взрослых детей. Я женился, потому что таков обычай моей страны, обычай, от которого я не могу отказаться. Я не могу бросить ни одну из моих четырех жен, потому что мой долг — сделать так, чтобы они ни в чем не нуждались на протяжении всей своей жизни. Такова традиция, и, как суверен моего народа, я должен уважать ее. Но на самом деле я живу один и хочу жениться на вашей дочери, чтобы разделить свою жизнь с ней. Она будет жить со мной в собственном дворце на западный манер. Она сможет приезжать в Европу столько раз, сколько пожелает. Я умоляю вас понять меня и прошу объяснить это Аните. Если она согласится на брак со мной, я сделаю все возможное, чтобы она была счастлива.

Донья Канделярия вышла из гостиницы «Париж» немного не в себе. Вся уверенность, которую она демонстрировала еще несколько дней тому назад, испарилась перед этим раджей, который казался человеком добрым и искренним. Теперь ее обуревали сомнения. В «Новом кафе» в Леванте она говорила: «Столько денег, сколько предлахает этот мавританский король за мою Аниту, не похоже на искужение». Однако решиться на этот брак было непросто. «Как же тогда чэсть?» — повторяла донья Канделярия, обращаясь к Валле-Инклану. Семья Дельгадо жила в изобилии «чэсти», поскольку это было последнее, что у них оставалось. «То, что должна сделать Анита, так это выйти замуж в Европе до своей поездки в Индию», — настоятельно советовал Валле-Инклан, который потратил время и усилия, чтобы разузнать о радже. Результаты его расследований свидетельствовали о том, что принц был богатейшим человеком. Он царствовал в Капуртале, стране на севере Индии, с правом даровать жизнь или смерть своим подданным и имел репутацию справедливого, отзывчивого, образованного монарха, сторонника прогресса и «ориентации на Запад». «Это шанс, который Анита не должна упускать», — суверенностью говорил знаменитый писатель.

На следующий день, 31 мая, улицы Мадрида проснулись в праздничном настроении: петарды, фейерверк, звон колоколов, смех, крики…

Солнце сияло, погода стояла прекрасная. На окнах были вывешены ковры и щиты, украшенные цветами, отовсюду доносились возгласы «Ура!» в честь королей. Когда Анита направилась в гостиницу в сопровождении своих родителей, ей показалось, что все жители Мадрида знают друг друга, настолько сильным было общее желание принять участие в этом торжестве. Раджа не только предоставил Аните и ее семье свои апартаменты, чтобы они наблюдали за процессией после церемонии в церкви, но и велел приготовить для них сладости, пирожные, кофе с молоком в неограниченном количестве. «Этот «мавританский король» действительно деликатный человек», — заметила донья Канделярия, набив рот сдобной булкой.

Анита стояла на балконе гостиницы и с восторгом смотрела на лошадей в нарядной сбруе, солдат в парадной форме, шикарные экипажи, украшенные флагами… Неожиданно толпа заволновалась. Головы поднялись, чтобы лучше видеть чету молодоженов.

— Едут! Едут!

Под звуки королевского марша карета с новобрачными приближалась к перекрестку, где находилась гостиница «Париж» и Ворота Солнца. Перезвон колоколов смешался с рукоплесканиями и возгласами «Ура!». Женщины в белых накидках выкрикивали поздравления с балконов. Через окна экипажа король и королева приветствовали толпу, излучая счастливые улыбки. Теперь они были мужем и женой. Чужеземная принцесса, вышедшая замуж по любви, превратилась в королеву Испании. Сможет ли она стать королевой на чужеземном троне, внезапно спросила себя Анита. Эта мысль впервые пришла ей в голову, и она, упрекнув себя, смутилась. Но ей нравился жар, исходящий от толпы, нравилась процессия, торжественно плывущая мимо людей, которые подтверждали свою преданность и любовь к новоиспеченной королеве. «Как хорошо чувствовать себя почитаемой и любимой таким количеством людей!» — думала девушка, давая полную свободу своим мечтам и уже не пытаясь сдерживать полет своей фантазии. Когда кортеж двинулся дальше, на Главную улицу, Анита вернулась в гостиную и провела рукой по глазам, уставшим от яркого солнца.

Внутри царило полное спокойствие и изобилие. На блестящей поверхности лакированной мебели она увидела, словно в зеркале, свое отражение. Подушки были мягкими, в баре стояли всевозможные напитки, ванная комната с полкой, уставленной флакончиками с одеколонами и лосьонами, показалась ей самой изысканной, какую она когда-либо видела в своей жизни. Шикарные апартаменты восточного принца поражали воображение девушки, впервые соприкоснувшейся с настоящей роскошью.

Но это было краткое соприкосновение. От ужасного грохота задребезжали стекла.

— Боже мой! — вскрикнула донья Канделярия.

Когда Анита снова вышла на балкон, она увидела, как люди с перекошенными от страха лицами бросились бежать в разные стороны. Перепуганная насмерть толпа возвращалась с Главной улицы, толкаясь и не разбирая дороги. Там, где еще несколько секунд назад царили ликование и праздничная атмосфера, теперь были паника и ужас. Кто-то внезапно крикнул:

— В королевскую чету кинули бомбу!

Это произошло возле дома номер 88 на Главной улице, почти у самого королевского дворца. Какой-то человек высунулся с балкона, как раз когда под ним проезжала карета в виде жемчужной раковины, внутри которой ехали новобрачные, и бросил букет цветов. В букете была спрятана бомба. Из соседних зданий вылетели все стекла. На проезжей части, возле раненых лошадей, яростно бившими копытами, истекали кровью пострадавшие от взрыва люди. Среди них было двадцать три погибших — семнадцать военных из Вадрасского полка, которые сопровождали кортеж, и шестеро гражданских, в том числе маркиза Тулузская. Из сотни раненых десятка два королевских гвардейцев и стремянных остались навсегда слепыми. Электрический провод, почти невидимый, спас жизнь королевской чете. Во время падения букет зацепился за провод и изменил траекторию. На следующий день газеты описывали героическое поведение монарха, который, не потеряв самообладания, помог своей жене, мертвенно-бледной, в окровавленном платье, пересесть в другой экипаж.

Несколько дней спустя те же газеты опубликовали фотографию человека, совершившего покушение. Он покончил жизнь самоубийством после того, как застрелил полицейского, собиравшегося арестовать его в пригороде Мадрида. Валле-Инклан и Бароха сразу же узнали в трупе Матео Морраля, молчаливого каталонца, который недавно присоединился к завсегдатаям Central Kursaal. Накануне они все вместе были в кафе «При свечах», где подают оршад, и у Морраля там вышла ссора с еще одним завсегдатаем, художником Леандро Оросом. «Ба! Ба! Эти анархисты! Как только у них появляются пять дуро, они перестают ими быть», — сказал Орос. Разъяренный Матео, который почти никогда не говорил, выпалил, обращаясь к нему г «Так знайте, что у меня есть больше пяти дуро. и я — анархист». В прессе появилось сообщение, что Морраль был сыном владельца одной из текстильных фабрик и что отец запретил ему заходить на семейное предприятие, так как он подбивал рабочих выступать против интересов собственного родителя. Они были настолько под впечатлением от происшедшего, что Валле-Инклан и Бароха отправились посмотреть на труп Матео Морраля в морг госпиталя Доброй Удачи. Их не пропустили, но Рикардо, брату дона Пио, удалось пройти, он сделал офорт анархиста и ночью в Kursaal показал рисунок Аните. «Боже мой!» — воскликнула девушка, широко раскрыв глаза от испуга. Она прекрасно помнила молодого человека, сидевшего в углу и смотревшего представление с отрешенным видом. Этот клиент, казавшийся другом их друзей, превратил день радости в бойню, водоворот боли и печали. Празднование свадьбы было приостановлено. Восточный принц уехал той же ночью. Казалось, сон закончился. Покушение вернуло жителей Мадрида к их повседневной жизни.

7

«Morning tea!» В шесть утра слуга открыл дверь ее апартаментов и поставил на столик поднос с чашками и чайником. Анита перепутала его с завтраком, но заспанная мадам Дижон объяснила своей подопечной, что речь идет о британской традиции, прочно укоренившейся в Индии. Вначале утренний чай; обильный завтрак позже, в ресторане.

Чай! Первый раз, когда Анита попробовала его, он показался ей таким ужасным, что она чуть было не выплюнула его. «У него вкус золы!» — воскликнула она. Это было в Париже, у раджи, когда она училась светской жизни. Теперь, оценив напиток по достоинству, Анита пила его с небольшим количеством молока и кусочком сахара, как настоящая сеньорита. Чай успокоил ее, помог обрести состояние душевного комфорта и упорядочить мысли. «Как я могла сомневаться в чувствах раджи во время этой бессонной ночи? — спрашивала она себя спустя какое-то время. — Как я посмела подумать, что Джагатджит воспользовался мною, если он столько раз подтверждал свою любовь?» Разве сам факт ее пребывания в этой гостинице, которая больше напоминает дворец, не является достаточным доказательством его любви?

Анита смотрела на солнце, поднимающееся над Аравийским морем. Нежный оранжевый свет ласкал корабли, стоявшие на рейде, паруса и суденышки коли, а также здания, построенные вдоль береговой линии. Легкий бриз сопровождал первые лучи солнца, заполнявшие императорские апартаменты. Насколько же по-другому воспринималось все вокруг с наступлением дня! Как будто ночные чудовища улетучились вместе с приходом утра. Ничто не было таким угнетающе черным, а жара не казалась слишком удушливой. Ночные кошмары рассеялись, как тени на стене. Страх тоже исчез, словно свет обладал силой, способной нейтрализовать его. «Я стану матерью… и королевой!» — сказала сама себе Анита, уставшая от постоянных переходов из отчаяния в эйфорию. Как это изматывает, когда сегодня чувствуешь себя полной надежды, а уже на следующий день — немощной и потерянной. Анита, которая после покушения террориста думала, что никогда больше ничего не узнает о своем восточном принце, оказалась сейчас в его стране, в его мире и в его руках. И с его ребенком в лоне, о чем только что подтвердил доктор Виллоуби. Результаты анализов, о которых ей сообщили этим утром, убедительны. Теперь нет никаких сомнений: ребенок родится в апреле.

— Миссис Дельгадо, желаю вам приятной поездки в Капурталу. Будьте осторожной, тряска в поезде не самое лучшее для вашего состояния. Постарайтесь хорошо отдохнуть, как только приедете на место.

Когда раджа и остальные участники процессии после покушения на королевскую чету уехали из Мадрида, Анита подумала, что на этом ее необычная история закончилась. Но Его Высочество Джагатджит Сингх из Капурталы уже не представлял свою жизнь без танцовщицы из Kursaal. Он не мог ни жить, ни спать, ни существовать без нее. Любая попытка дать рациональное объяснение своим чувствам разбивалась о пыл его страсти. Непостижимая тайна любви сделала то, что в действительности казалось невозможным: индийский принц, франкофил, богатейший человек приятной наружности влюбился в не имеющую ни рода, ни племени испанку, которая была на восемнадцать лет младше его и едва умела читать и писать. Те немногие слова, которыми они обменялись, прошли через переводчика. Они даже не могли понять друг друга, но любви не нужен язык. Более того, само непонимание разжигало страсть принца еще сильнее, придавая их отношениям некую таинственность.

Через несколько дней после его отъезда в маленькой квартирке семьи Дельгадо снова раздался звонок. Открыв дверь, Анита увидела капитана Индера Сингха. Одетый в сине-серебряную форму, с желтым тюрбаном на голове, он весь сиял и больше походил на принца, чем на посланника раджи. Его впечатляющий внешний вид смутил девушку, вышедшую к нему в домашнем халате и с растрепанными волосами. Они прошли в маленькую кухоньку, и капитан передал ей письмо от раджи.

Джагатджит Сингх делал ей предложение выйти за него замуж и уточнял размер приданого. Он был готов предложить сто тысяч франков — целое состояние. В случае согласия Аниты капитан Индер Сингх отвезет ее в Париж, чтобы начать приготовления к свадьбе. «Я еще раз отказала ему, потому что это было похоже на продажу меня самой», — вспоминала потом Анита. Ясно было одно: после этого дня ее жизнь уже не была такой, как прежде.

Астрономическая сумма, предложенная за нее «мавританским королем», его настойчивость и любовные письма, которые почтальон приносил с завидной регулярностью, еще больше накаляли атмосферу в среде завсегдатаев кафе.

— Он по уши влюблен, — заметил Ромеро де Торрес. — Для Аниты это хороший шанс. Жаль было бы не воспользоваться им… Атмосфера варьете погубит ее в конце концов.

В «Новом кафе» в Леванте и за столиком Kursaal зрел заговор, чтобы облегчить заключение необычного союза. Единственным, кто не соглашался с этим, был Ансельмо Ньето, но он с трудом противостоял энтузиазму остальных. Что мог предложить красавице Аните начинающий художник, у которого не было ни денег, ни титулов? Свою безграничную любовь, которой было слишком мало в сравнении с тем, что готов был подарить ей раджа?

Компания верила в искренность индийского принца. Валле-Инклан позволял себе мечтать вслух:

— Выдадим испанку за индийского раджу, они поедут в Индию, а там по настоянию Аниты раджа поднимет восстание против англичан. Он освободит Индию, и мы, таким образом, отомстим Англии за Гибралтар. — Довольно улыбаясь, он заключая: — Для нас выдать замуж Аниту — это вопрос патриотизма.

Дон Анхель, отец юной танцовщицы, был более крепким орешком. Он оставался невозмутимым, несмотря на богатства принца, но не знал, как выиграть сражение, поскольку и жена, и все, кто его окружал, уже перешли на сторону противника. Донья Канделярия повторяла, что она, как и любая мать, мечтает об одном: как удачно выдать замуж своих дочерей. А какое замужество может быть лучше этого? Конечно, девочка еще очень молода, а претендент «очень иностранный» и на восемнадцать лет старше, но у него доброе имя. Разве можно сравнивать раджу с каким-то никудышным художнишкой, который кружит вокруг ее дочери, как муха?

— Ты бы хотел, чтобы твоя дочь попала к этому голодранцу? Те, в кафе, правы, когда говорят, что атмосфера комедиантов погубит ее в конце концов…

— Он не такой уж голодранец, как кажется… Его родители держат кондитерскую в Вальядолиде.

— Кондитерскую! — с презрением выкрикнула донья Канделярия, передернув плечами, как будто она услышала самую большую глупость в мире.

Чтобы заставить считаться со своим мнением, донья Канделярия прибегла к аргументам, которые, с ее точки зрения, были самыми действенными. Понимает ли ее муж, какое значение имеет для них приданое Аниты, спросила она, а затем объяснила ему, что благодаря деньгам раджи они раз и навсегда могли бы распрощаться с бедностью. А это значит, что у них будет собственная квартира с прислугой и даже экипаж с лошадьми. Они каждый день будут есть мясо, ходить в театр, ездить в Малагу, ужинать в ресторанах, посещать казино, обращаться к лучшим врачам в случае необходимости… Как у Бога за пазухой! Они будут жить в достатке, как и подобает жить Дельгадо де лос Кобосу. «Кирос по третьей фамилии, не забудь», — напомнила ему донья Канделярия. Это была старая фамилия семьи, которую бедный дон Анхель упоминал всякий раз, когда чувствовал себя обделенным судьбой. «После богов — дом Киросов», — ему нравилось говорить так, намекая на герб своей третьей фамилии, которой он очень гордился.

Дон Анхель едва ли сумел бы противостоять наступлению тех событий, которые неизбежно приближались. В Kursaal, превращенном в центр боевых действий и дипломатических конференций, завсегдатаи пытались переубедить отца Аниты и отмести одолевавшие его страхи. Они объяснили дону Анхелю и его жене, что единственное, что должна была сделать Анита, — это сохранить свою религию, никогда не переходить в другую веру и заключить брак в Европе, пусть даже и гражданский. Таким образом, сохранится ее независимость и она всегда сможет вернуться, если совместная жизнь с раджей будет тяжелой и не заладится, во что никто из них не верил.

Донья Канделярия взялась убедить Аниту, чтобы та ответила радже серьезным письмом, в котором она выкажет свою готовность поехать в Париж, но только в сопровождении своей семьи. Она не говорила ни о замужестве, ни о компромиссе, потому что дочь еще не была морально готова к этому, но оставляла дверь открытой для устремлений раджи.

Неожиданно возникла другая проблема: Анита едва могла писать, а сама донья Канделярия была совершенно неграмотной, как большинство испанских женщин того времени. «Мой дарагой Король, — так начиналось письмо, — я отченъ абрадавалась, что с вами всьо в парядке при вашем добром здарове, которое я и себе желаю… Мае в парядке … Сможете ли вы…» Анита вручила письмо художнику Леандро Оросу, который поспешил в «Новое кафе» в Леванте, чтобы показать его своим друзьям-писателям.

— Письмо ни в коем случае нельзя отправлять в таком виде. Оно все испортит, — очень серьезно сказал Валле-Инклан и после паузы добавил: — Давайте напишем нормальное письмо и в нем все ясно изложим радже.

Он принялся за работу, а потом художник Леандро Орос, который был наполовину француз, перевел его и подписал, не опасаясь подделки: «Анита Дельгадо, Камелия». Письмо, которое теперь напоминало избранный фрагмент из антологии поэм о любви, содержало в себе и практическую сторону, которая не оставляла неясностей. Анита сердечно благодарила раджу за приданое и соглашалась стать его женой и королевой народа Капурталы в том случае, если он согласится на некоторые условия. Она просила принца заключить брак в Европе, в присутствии ее родителей, до того как будет совершена религиозная церемония в далекой и сказочной стране. Она готова была поехать в Париж в сопровождении своей семьи и до гражданской церемонии жить вне резиденции раджи, имея служанку-испанку. Таким образом, «чэсть» оставалась незатронутой. «Если принц согласится на все это, значит, он действительно тебя любит», — такой вердикт вынесли все. Валле-Инклан хотел добавить еще одно условие: просить вознаграждение у раджи для него и пяти участников компании, «поскольку, в конце концов, мы станем творцами его счастья и народа Капурталы». Но остальные запротестовали: «Не следует превращать письмо в насмешку».

Письмо было серьезным и, без сомнения, еще больше разожгло страсть раджи. Изобилие деталей, добавленных в послание Валле-Инкланом, придавало ему столько уверенности, что, если бы Анита это знала, она бы, вероятно, возмутилась. Но, как в настоящем любовном приключении, друзья решили отправить его, не читая девушке. Все пятеро, присутствовавшие тогда в кафе, сбросились по пяти-сентимовой монетке, чтобы оплатить почтовые расходы. Так, мимоходом, была решена судьба Аниты Дельгадо.

8

Бомбей. 30 ноября 1907 года. Пришло время продолжить путешествие. Вечером, во время подготовки отправления ночных поездов, вокруг грандиозного здания вокзала Черчгейт, который благодаря своим черепичным крышам скорее походил на готический собор, образовался поражающий впечатление водоворот экипажей, трамваев, такси, рикш, велосипедов и лошадей, сбившихся в кучу.

Они продвигались вперед каким-то непонятным образом, шагая через беспорядок и невообразимый гам. Перед ними ехали три повозки со всем багажом и роскошный экипаж с эмблемой гостиницы, которые пробивали дорогу. Анита, мадам Дижон и Лола, одетые в длинные платья, держа в руках зонтики от солнца, вышли из экипажа и вслед за капитаном Индером Сингхом направились к зданию вокзала. Они резко выделялись на фоне окружающей их толпы. Ошеломленные увиденным зрелищем, женщины на мгновение остановились, не смея идти дальше. Казалось, они были пленницами в море людей, двигающихся во всех направлениях. Кули взваливали баулы и чемоданы себе на голову, продавцы манго, сандалий, гребешков, ножниц, кошельков, шалей, сари зазывали покупателей, чистильщики обуви предлагали свои услуги, как, впрочем, и чистильщики ушей, обувщики, писари и астрологи… Продавцы воды обращались отдельно к мусульманам и индусам: «Хинди пани! Мусульман пани!» Бродячий аскет, так называемый садху, почти голый, с кожей, покрытой пеплом, подошел к Лоле, постукивая своей ложкой, и попросил у нее какую-нибудь монету в обмен на обещание оросить рот андалузки каплями из священной реки Ганг. «Ой, какой ужас!» — вскрикнула девушка, резко взмахнув рукой. Она была явно не в настроении, а на ее лице застыл ужас, как у человека, идущего по минному полю.

Людей было столько, что у Аниты сложилось впечатление, будто весь Бомбей выезжает. С большим трудом им удалось добраться до поезда, чудом не наступив на попрошаек, которые, скорчившись, лежали на полу или дремали сидя, завернувшись в кусок материи. Здесь были целые семьи, расположившиеся со своими циновками и примусами — порой даже на несколько дней — в ожидании поезда или случайного заработка, достаточного для того, чтобы приобрести билеты.

Вагоны были переполнены. Люди карабкались в окна и двери в безнадежной попытке не остаться на земле. В руках у них были куры и даже козы. Мужчины забирались на крыши и дрались за сидячие места, образуя целые людские грозди. Шум стоял оглушающий, однако враждебности, как ни странно, не было, а только суматоха и веселье.

Белые путешествуют в вагонах первого класса, которые оборудованы теми же удобствами, что и большие европейские экспрессы; внутри них едва слышен шум с улицы, а венецианские жалюзи позволяют полностью отделиться от остального мира.

Далее следуют вагоны раджей — это вершина роскоши, — которые предназначены только для их владельцев. Специальный вагон из Капурталы, раскрашенный в сине-серебряные тона, с гербом королевства в центре, ожидает на перроне, чтобы забрать с собой своих достопочтенных пассажиров. Весь вагон в распоряжении трех женщин; здесь просторные и удобные постели, купе-ванные с душем и отдельное купе-столовая, стены из красного дерева, лампы из бронзы, посуда из английского фарфора; в помещениях обивка из сине-серебряного бархата. Этот вагон прицеплен к вагону-кухне, в котором должны ехать слуги, и ко второму вагону, предназначенному для экипажа поезда и Индера Сингха. Обычаем королевских домов является цеплять столько вагонов, сколько пассажиров в них путешествует.

Когда Анита вошла в вагон, она была поражена: все внутри украшено белыми камелиями, привезенными из Кашмира, — знак внимания раджи. Через несколько секунд изумление нарастает: четверо слуг падают ниц, прикасаются рукой к ее ногам, а потом поднимают руку ко лбу. Анита, не привыкшая к такому рабскому приветствию, растерялась, не зная, как себя вести. Она наклоняется, чтобы помочь им встать, но они только смотрят на нее непонимающими глазами и не смеют подняться.

— Тебе придется привыкнуть, Анита… — говорит ей мадам Дижон. — Такое приветствие предназначено для особо почитаемых людей.

— Ясно, ясно… — отвечает сбитая с толку испанка, как будто она забыла о своем статусе.

Раджа продумал все. Ужин состоит в основном из блюд французской кухни, есть вода «Evian», чтобы утолить жажду и бороться с пылью, которая просачивается сквозь щели и покрывает все поверхности.

Как только поезд выехал из Бомбея, за окном поплыли обширные поля сухой земли с кустарником и редкими деревьями, глиняные хижины, а возле них крестьяне, приветствующие путешественников, и дети, подгоняющие прутом буйволов, которые поднимают целые тучи желтой пыли. Солнце похоже на огненный диск, который окрашивает поля в золотой цвет, прежде чем сесть за горизонт. Индусы называют его Сурйа и поклоняются ему как одному из богов. «Когда поезд отправился, моим единственным беспокойством было то, что осталось еще сорок восемь часов до Капурталы. Мне не терпелось увидеть принца. Знак внимания с камелиями тронул меня за самое сердце…» — писала Анита в своем дневнике. Ожидание приезда, постоянная тошнота, крики на станциях, где поезд останавливался ночью, тряска, когда слабая, а когда и сильная, — все это лишало ее сна.

Насколько же эта поездка отличалась от той, которую она совершила год назад! Тогда она ехала из Мадрида в Париж по приглашению раджи, принявшего все условия знаменитого письма, и поезд проезжал через пустынную местность в Кастилии.

Капитан Индер Сингх вернулся в Мадрид с чековой книжкой — «толстой, как словарь», — чтобы оплачивать расходы в предстоящей поездке, так как в этом вояже принимала участие целая семья.

— У меня такое впечатление, будто я еду на заклание, — призналась Анита своей сестре Виктории. То, что началось как игра, превратилось в реальность, причем с такой скоростью, что юная красавица, обескураженная этими событиями, не на шутку испугалась. Все играли с огнем, но только теперь она почувствовала ожог. Остальные либо позабавились, как, например, друзья из Central Kursaal, либо вышли победителями, как ее семья.

«А я? Что будет со мной?» — спрашивала себя Анита, пока поезд мчался под белесым зимним солнцем, проезжая через местность, где вершины гор, покрытые снегом, контрастировали с темными долинами, над которыми нависали клочья тумана. Она продолжала оставаться в руках индийского принца, который купил ее, как бы ее родители ни старались скрыть очевидное. Да, купил, так все и было.

— Не переживай, — говорила ей мать, видя, насколько она опечалена, — если тебе что-нибудь не понравится, мы вернемся.

То, что в этой поездке ее сопровождала вся семья, было, конечно, утешением. Чувство защищенности перед неожиданностями, которые могла приготовить подобная авантюра, смягчало тягостные ощущения от предпринятого путешествия. Но настанет момент, когда она — и только она одна — должна будет лицом к лицу встретиться с раджей. Как ей вести себя с ним? Она протянет ему руку, сделает реверанс или поцелует, когда увидит его? А он возьмет ее за руку, как будто они всю жизнь были обручены? Тревожные мысли не давали Аните покоя, она ничем не могла заниматься, да и не хотела.

«Во Франции была дождливая погода с туманом, — записала она в своем дневнике. — Страна казалась прекрасным садом, поскольку не было места, где бы ничего не росло. Но была ночь, и продолжал идти дождь. Мне было грустно…» Возможно, осознание того, что ее «продали», или попытка схватиться за что-нибудь надежное подтолкнули ее к неожиданному решению. Накануне отъезда она встретилась с Ансельмо Ньето, который был единственным из ее друзей, кто возражал против игры с раджей. Анита провела вечер с художником в его маленькой студии на Главной площади. В который раз отвергнув его домогательства, она согласилась позировать ему обнаженной. По всей вероятности, она сделала это, чтобы обеспечить себе любовь художника на случай, если ее ожидает ужасное разочарование, — так утопающий хватается за спасательный крут, когда предчувствует кораблекрушение. А может, она восстала против судьбы, которая бросала ее в неизвестность. «Останься, умоляю тебя. Не принимай участия в этом фарсе…» — просил Ансельмо, прощаясь ночью у ее дома. Анита ответила ему легким поцелуем, прижавшись губами к его рту. Она впервые делала что-то подобное и почувствовала, как дрожь пробежала у нее по спине. Прежде чем войти в дом, девушка повернулась, чтобы посмотреть на него в последний раз. В жакете из потертого вельвета, с жидкой бородкой, Ансельмо Ньето походил на брошенную собаку и вызывал жалость.

— Я не могу дать задний ход, — сказала она ему. — Я делаю это и для них, — призналась она, имея в виду свою семью. Жребий был брошен.

Ее разбудил холод. Анита не знала, ни в каком поезде она ехала, ни в какой стране находилась. Она так устала от долгого путешествия, что все смешалось в ее голове. Ворочаясь на кровати, Анита пыталась плотнее закутаться в халат. В щелочки вагона, через которые еще вчера пробивалась пыль, сегодня утром проникал холодный воздух. Они уже довольно далеко продвинулись на север, пересекли низины долины реки Ганг, продуваемые ветрами, прилетающими из далеких отрогов Гималаев.

Бросив поспешный взгляд в окно, Анита заметила, что пейзаж изменился полностью: теперь появились зеленые поля с желтыми цветами горчицы и тощие, как тростник, крестьяне, сдерживающие буйволов, чтобы посмотреть, как проезжает поезд. Это не Франция, серая зимой; это полная света Индия. Тем не менее чувствуется такой же холод. Как жаль, что нет газет, чтобы подсунуть их под одежду, приклеив к телу, как во время поездки в Париж! Это безотказное средство от холода, одна из тысячи хитростей ее матери, очень помогло им с сестрой. Поездки в поезде кажутся Аните бесконечными, особенно когда речь идет о том, что надо ехать к своему недостижимому индийскому королю. На этот раз он будет встречать ее на вокзале или поступит, как обычно?

Его не было ни позавчера в порту Бомбея, ни в прошлом году на вокзале Кэ д’Орсэ, когда она приехала в Париж со своими родителями. Вместо себя раджа отправил шофера в «Де Дион-Бутоне», дорогостоящем автомобиле, в котором разместилась вся ее семья, и еще один автомобиль для багажа. Они проехали по левому берегу Сены, потом миновали мост Александра III и пересекли площадь Согласия… Несмотря на моросящий дождь, прогулка показалась ей великолепной, и Анита со своими близкими продолжала с удовольствием осматривать город, как и любая другая семья состоятельных туристов. Но они не были туристами, они были иностранцами, выполнявшими неясную и тревожную миссию. По тому, как вела себя семья Дельгадо, можно было догадаться, что они никогда прежде не расставались надолго, поэтому в тот день все немного грустили от предчувствия неизбежной разлуки.

Париж показался им гораздо больше, чем Мадрид. Он был более просторным, богатым и роскошным, хотя и более грустным. Люди, погруженные в свои дела, шли торопливо, глядя себе под ноги. Соотношение хорошо одетых прохожих и автомобилей было не в пользу Мадрида. Шофер остановился на улице Риволи, возле гостиницы St. James & Albany, в одном из самых аристократических районов города, недалеко от Вандомской площади с ее знаменитыми ювелирными магазинами, такими как «Шоме» или «Картье», где раджа был постоянным клиентом. В холле гостиницы они скорее напоминали семью эмигрантов, приехавших в поисках работы, а не гостей столь важной персоны. Они вошли в лифт, с испугом глядя друг на друга, потому что впервые пользовались таким изобретением техники. Ловкость, с которой лифтер, одетый в белую униформу, обращался с бронзовыми ручками, успокоила их, но всякий раз, когда лифт слегка подпрыгивал, проезжая этаж, девушки вскрикивали, а родители робко хватались за стены, как будто это могло спасти их в случае аварии, которая, впрочем, была маловероятна. Они с облегчением вздохнули, когда приехали на третий этаж и почувствовали наконец твердый пол под ногами.

Раджа забронировал для них очень светлые апартаменты, выходящие окнами на сад Тюильри. В салоне, где стояла мебель в стиле Людовика XV, доминировал камин из розового мрамора. В центре, на столе, их ожидал обильный полдник. Не было недостатка даже в мелочах, и потому возникло ощущение, будто они попали в волшебную сказку. Донья Канделярия смотрела на все, что окружало ее, с жадностью, словно хотела насытиться этим изобилием на всю оставшуюся жизнь.

Тем временем в ванной лилась горячая вода и ее дочери приводили себя в порядок. Сняв одежду и отлепив от тела газеты, девушки обнаружили, что некоторые сообщения из Мадрида остались у них на коже. Они не могли точно прочитать их, поскольку буквы отпечатались задом наперед, но догадались, что речь шла о том, что «этим вечером не будет представления в кинотеатре “Сервантес”». Глядя друг на друга, сестры безудержно смеялись.

Раджа появился только на следующий день. Он сделал это из уважения, чтобы дать семье отдохнуть и не подгонять их. Но Анита не могла понять его поведения. «Если он так влюблен в меня, почему же тогда не приходит?» — спрашивала она себя, кусая ногти. Виктория выводила ее из себя, повторяя каждые две минуты: «Принц уже здесь!» От волнения у Аниты приливала кровь к лицу и начиналось учащенное сердцебиение. Она бежала в ванную, чтобы привести себя в порядок, пока сестра заливалась смехом.

«Принц уже здесь!» — снова сказала Виктория ровно в двенадцать дня, показывая на дверь.

— Прекрати эти шутки, они только раздражают… — не успела Анита закончить фразу, как столкнулась лицом к лицу с раджей.

На этот раз он действительно был здесь, импозантный, элегантно одетый, с цепочкой от ручных часов, выглядывающей из кармана брюк, — настоящий джентльмен. Раджа снял с себя тюрбан, как будто это была шляпа, и положил его на стул.

— Я надеюсь, ты хорошо отдохнула, Анита. Я очень рад тебя видеть, — сказал он на безупречном испанском, что привело девушку в замешательство.

Изумленная, она попыталась что-то пробормотать, но ей не удалось выдавить из себя ни звука. «Неужели он так быстро выучил испанский?» — спрашивала она себя, поправляя волосы, так как у нее не было времени сделать это раньше.

— Не страшно, что ты не говоришь, — добавил он, заметив смущение девушки.

Раджа достал из кармана своего пиджака словарь и начал искать слова. На самом деле он не умел говорить по-испански и выучил лишь несколько фраз, чтобы поздороваться с Анитой и ее родными.

Первый обед в апартаментах гостиницы St. James & Albany навсегда остался в памяти Аниты и раджи. В отличие от Мадрида, в Париже принц был на своей территории, а потому распоряжался сам. Все остальные слушались. Через переводчика он сказал им, что каждый день сюда будет приходить парикмахер, чтобы делать Аните прическу, а вечером придет модистка, чтобы снять с нее мерку и пошить одежду для «дамы, а не для студентки». Он хотел, чтобы Анита овладела французским и английским языками, научилась верховой езде, игре в теннис, на фортепиано, умела рисовать и играть на бильярде. Дон Анхель улыбался, глядя на свою дочь, как будто говорил, что наконец-то она получит то образование, которого он не смог ей дать. Донья Канделярия утвердительно кивала. Ей нравилось все: программа для «ребенка», столовое серебро, кувшины из резного хрусталя, официант в белых перчатках, угощавший их блюдами, которых она никогда не пробовала, — камбалу с кремом из трав и салат из моркови, на которые ее дочери смотрели с ужасом… Все ей было по нраву, даже вкус теплой воды в серебряном умывальнике, которую она выпила одним глотком после обеда. Потом она взяла ломтик лимона и впилась в него зубами, скривившись от кислоты. Увидев, что она сделала, девушки подумали, что «так и надо поступать», и повторили все за матерью. Они поднесли умывальники к губам и выпили воду с привкусом лимона, несколько удивившись редким обычаям этой страны. Когда они это сделали, дон Анхель проделал туже операцию. Радже пришлось приложить максимум усилий, чтобы скрыть свое изумление, официанты же, казалось, превратились в каменные статуи.

Стоя в разных углах салона, они только осмелились обменяться взглядами, свидетельствующими об их замешательстве. Эта заминка повлияла на решение раджи отделить Аниту от ее родственников как можно скорее.

На следующую встречу принц пришел не один.

— Анита, я хочу познакомить тебя с мадам Луизой Дижон, которая с сегодняшнего дня будет твоей компаньонкой.

Мадам Дижон посмотрела на юную испанку с некоторым недоумением. Признаться, она была удивлена, увидев девушку, почти девочку, с косичками, одетую в темное, сильно изношенное платье, которая впервые оказалась в Париже, причем явно не в своей среде. Француженка ожидала встретить сформировавшуюся женщину, более светскую, подходящую для принца, а не юную провинциалку. Но она жила в Индии и знала, какими капризными и женолюбивыми могли быть восточные принцы.

— Вот увидишь, как быстро ты выучишь французский, Анита, — сказал ей раджа, приветливо здороваясь тем временем с остальными членами семьи.

Затем принц сообщил, что он очень сожалеет, но Аните придется перейти жить в апартаменты с мадам Дижон, поскольку это единственная возможность выучить язык и правила этикета. Анита не знала значения слова «этикет»; она подумала, что оно как-то связано с Индией, и не придала ему значения. Однако мысль о том, что ее отрывают от родителей, ей не нравилась. Раджа, заметив уныние на лице своей избранницы, поспешил что-то сказать переводчику. Тот, кивнув ему, добавил:

— Ваши родители перейдут в другие апартаменты, неподалеку от вас, и вы сможете видеться с ними по часу каждый день.

Воцарилось неловкое молчание, которое в конце концов нарушила донья Канделярия:

— Мне кажется, это очень правильная мысль. Анита, тебе действительно нужно поскорее выучить язык, в противном случае… как ты сможешь общаться с Его Высочеством?

Анита бросила безнадежный взгляд на своего отца, как будто искала у него поддержки, чтобы не оставаться одной. Дон Анхель посмотрел на дочь благодушными и грустными глазами, желая что-то сказать, но, когда он наконец собрался открыть рот, жена опередила его.

— Решение за тобой, — четко произнесла донья Канделярия, пристально глядя на дочь. — Это твоя жизнь. Но так хочет Его Высочество, и все мы знаем, что настанет момент, когда нам придется расстаться.

Жребий был брошен. Перспектива остаться одной, в обществе мадам Дижон, женщины, с которой она даже не могла общаться, вызвала у Аниты грусть. Наряды, принесенные модистом, не смогли вернуть на ее лицо улыбку. Аниту, похоже, не интересовали ни новые платья, ни прическа. Она как будто ощутила удар судьбы, и ей было больно.

9

Путешествуя по субконтиненту, Анита знакомилась с тем, что имело отношение к ее дальнейшей жизни. Поезд увез испанку далеко за Бомбей, одну из провинций, которая входила в Британскую Индию, а затем въехал в Индию, состоящую из независимых княжеств: Индор, Бхопал, Орча, Гвалиор… Названия стран с богатой историей, которые ей тогда еще ни о чем не говорили. Это были одни из пятисот шестидесяти двух независимых государств, занимавших третью часть всей территории Индии (среди них была и Капуртала). Остальные две трети страны были разделены на четырнадцать провинций, таких как Калькутта, Мадрас и Бомбей, а каждая провинция в свою очередь была разделена на районы. Эта Индия управлялась непосредственно британцами, и ее называли Британский Радж. Остальная часть была чем-то вроде конфедерации, в которой индийские принцы располагали всей необходимой автономией, чтобы управлять своими государствами, но все равно под присмотром англичан, которые являлись верховной властью. Британская Корона оставляла за собой внешние сношения и защиту каждого государства и эффективно управляла этими гигантскими территориями. В принципе, она не вмешивалась во внутренние дела княжеств, за исключением тех моментов, когда возникала напряженность или когда нужно было сместить раджу, если он не подчинялся приказам и ставил под сомнение свою лояльность вице-королю.

Княжества были совершенно разными, как и те, кто ими управлял.

Например, на юге находился Хайдарабад, суверенное государство, занимающее территорию, равную половине Испании. А на западе располагались миниатюрные государства величиной всего лишь в один квадратный километр. На полуострове Каттивар было двести восемьдесят два княжества, которые по площади были равны Ирландии. Капуртала являлась одним из пяти княжеств в Пенджабе и занимала тысячу шестьсот квадратных километров. Англичанам удалось объединить субконтинент благодаря ловкой политике союзов и чуду современного изобретения — железной дороге. Начальник каждого главного вокзала, обычно англичанин, облаченный в такую же форму, как и в своей стране, по звуку свистка приказывал поездам двигаться или стоять.

Но каждое княжество управлялось, как это было всегда, местными князьями, которые обладали абсолютной властью в пределах своих границ и назывались определенным образом согласно своим традициям. Названия менялись так же, как менялись флаги, формы полицейских и военных, которых Анита видела через окно поезда. Она узнала, что в султанате Бхопал, важном железнодорожном узле, где поезд остановился на несколько часов, управляют женщины, знаменитые бегумы, закутанные с головы до ног в бурки.

— Они похожи на призраков! — воскликнула Анита, когда увидела официальную фотографию, висящую на стене вокзала.

В мусульманском государстве Хайдарабад, одном из самых больших в Индии, правителя называют низам. В других мусульманских государствах их называют мир, хан или махатар. Индусы обычно называют их раджами. Это слово пришло из санскрита и одновременно означает «тот, кто управляет» и «тот, кто должен угождать». В некоторых местах используют термин рао, как, например, в Джодхпуре, или рана, как в Удайпуре, что заставило рассмеяться молодую испанку: «Рана[8]! Я предпочитаю быть женой раджи!» Для тех, кто был особенно почитаем, раньше добавляли приставку маха, что в санскрите означает «великий». То есть махараджа дословно означает «великий раджа». Сегодня отличительный признак «маха» стоит только перед титулом верховного правителя, английского вице-короля, чтобы компенсировать услуги, оказываемые Британской Короне, или лояльность и важность некоторых правителей. Англичане не допускают того, чтобы раджи назывались королями, как это было в прошлом. В Британской империи остался только один король: тот, который в Англии.

Это не мешает индийцам претендовать на славу своих родов, поэтому нет ничего удивительного в том, что махарани из Удайпура и махараджа Джодхпура считают себя потомками Солнца. Другие, представители не столь древних родов, как, например, правители Хокала из Индора или Геквады из Бароды, начинали министрами или генералами, но благодаря своей хитрости и политической власти добились того, что стали правителями. Все они принадлежат к избранному кругу индийских аристократов, в который Аните предстоит войти. Многие из них являются личными друзьями раджи Капурталы. Некоторые правители вызывают восхищение своей образованностью, другие обворожительны в общении и снискали славу соблазнителей, иные жестоки и скаредны. Есть среди них очень грубые, неотесанные и немного сумасшедшие, но почти все они эксцентричные.

Народ обожает их, потому что видит в своих принцах воплощение божества. С самых давних времен дети по всей Индии вырастали, слушая сказки о приключениях королей и принцев, вступивших в единоборство с ужасными подлыми деспотами. Это истории, повествующие о запутанных придворных интригах, предательствах и заговорах, о смелых побегах влюбленных принцесс, о ночах любви с желанными красавцами и страданиях жертв озлобленных королев… В них также рассказывается о несметных богатствах, роскошных дворцах и гигантских конюшнях с лошадьми, верблюдами и слонами. В этих историях границы между реальностью и мифом настолько размыты, что трудно понять, где кончается одно и начинается другое.

Среди них есть легенды о любви, как та, например, символом которой стал знаменитый на весь мир памятник. Анита видела его издалека, когда поезд, следуя по своему маршруту, объезжал город Агру, старую столицу империи Великих Моголов. Тадж-Махал с его минаретами, взмывшими к небу, и куполом из белого мрамора, на котором отражались лучи солнца, вряд ли оставлял равнодушным кого бы то ни было. Великий памятник индийской архитектуры напоминает о величии любви и ничтожности жизни. Этот мавзолей, задуманный одним из императоров Великих Моголов Шах-Джаханом, чтобы увековечить память о женщине, в которую он однажды влюбился, излучает спокойное величие, даря людям ощущение бессмертия красоты и истинной любви.

— Император влюбился в девушку и сделал ее императрицей… Как тебе? — лукаво улыбаясь, спросила мадам Дижон.

Анита улыбнулась в ответ, думая о радже, который встретит ее через несколько часов, и попросила:

— Рассказывай, рассказывай дальше историю…

— Легенда гласит, что он увидел ее однажды утром на базаре перед дворцом, и после этого его взгляд словно приклеился к ней. Девушка была очень красивой, как будто сошла с картинки какой-нибудь персидской миниатюры. Она сидела за своим прилавком, окруженная шелками и ожерельями, когда к ней подошел принц. Он спросил ее, сколько стоит кусок хрусталя с инкрустациями, который сверкал в куче драгоценных камней. «Этот?.. У тебя нет столько денег! Это бриллиант», — сказала она. Далее в легенде говорится, будто Шах-Джахан протянул ей десять тысяч рупий, по тем временам несметное богатство, и оставил девушку сидеть с открытым ртом. Возможно, его пленила ее непосредственность, а может, красота. Он ухаживал за ней несколько месяцев и добился того, что она вышла за него замуж. Ей дали имя Мумтаз-Махал — «избранная дворцом»…

— И?.. — Анита с нетерпением ждала окончания истории.

— Что еще ты хочешь знать? Мумтаз-Махал стала императрицей и его советником. Она завоевала любовь народа, потому что всегда заступалась за самых бедных. Поэты говорили, что луна пряталась от стыда, когда появлялась императрица. Ее муж Шах-Джахан обсуждал с ней все государственные дела, и, когда официальные документы были окончательно подготовлены, он отправлял их в гарем, чтобы она поставила государственную печать.

— В гарем? — переспросила заинтригованная Анита. — Неужели у него могли быть другие женщины, если он так был влюблен в нее?

— У императора может быть сколько угодно жен, но есть всегда одна, которая похищает его сердце.

— Ах! — вздохнула испанка, как будто это объяснение могло послужить заклинанием от всех ее страхов.

— После девятнадцати лет совместной жизни Мумтаз умерла во время рождения четырнадцатого ребенка. Ей было тридцать пять лет. Говорят, что в течение двух лет император соблюдал строгий траур: не носил драгоценности и нарядную одежду, не принимал участия в праздниках и застольях и даже не слушал музыку. Для него жизнь утратила смысл. Он передал командование войском своим сыновьям, а сам, собравшись с духом, принялся за строительство мавзолея в память о своей жене. Он назвал его Тадж-Махал — так звучит сокращенное имя императрицы. Говорят, что она, будучи на смертном одре, подсказала ему мысль о том, чтобы он воздвигнул памятник в честь «счастья, пережитого ими вместе». Теперь они снова вместе в усыпальнице под белым куполом.

Парадокс заключался в том, что памятник, который во всем мире считают наивысшим символом любви между мужчиной и женщиной, был задуман и построен человеком, чья религия приказывала ему делить любовь с несколькими женщинами. Но Анита уже знала, что любовь не знает границ, запретов, рас и религий.

Император Шах-Джахан нашел слабое утешение в еще одной страсти, в архитектуре. Он был одержим желанием строить, как будто бы разглядел в смерти любимой жены скоротечность жизни, а также предвидел непрочность своей империи. Чтобы воспрепятствовать этому, он посвятил себя строительству памятников, способных пережить бури Истории.

Его стремление к вечности воплотилось в многочисленных дворцах, мечетях, садах и мавзолеях, которые заполнили красотой города северной части Индии и прославили их на весь мир. Дорогу, соединяющую Агру с Дели, а затем с Лахором на севере, он превратил в красивейший проспект, обсаженный по краям деревьями на протяжении шестисот километров. Железная дорога идет вдоль этого древнего тракта, пострадавшего от перипетий истории. Конечно, он уже не в таком порядке, как раньше, и там нет того количества деревьев, как во времена империи Великих Моголов. Но эта дорога является важной торговой артерией Индии, The Grand Trunk Road[9], той самой, с которой Киплинг познакомил читателей в своем романе Kim of India[10].

У въезда в селения образуются длинные вереницы запряженных быками повозок, наполненных фруктами, овощами и всевозможными продуктами этой местности. Такой пейзаж кажется Аните почти знакомым. Это Пенджаб, одна из самых красивых и плодородных провинций страны. Перед глазами девушки проплывают золотые поля пшеницы и лука, цветущие луга, окруженные тополями, волнистое море кукурузы, проса и сахарного тростника. Эту местность пересекают реки с серебряными водами, ее населяют крестьяне в тюрбанах, усердно толкающие вперед плуги, которые тянут за собой безрогие быки. «Житница Индии» такая зеленая, что напоминает Аните некоторые районы Франции. Климат благоприятный в эту пору года, и ночью бывает даже прохладно.

— Мы подъезжаем, — сказала мадам Дижон, прерывая мечтания девушки. — Сейчас мы сделаем тебе макияж и причешем, как настоящую принцессу.

Анита вздрогнула. Неизбежность окончания путешествия вызывает у нее чувство тревоги. То и дело в голове возникают вопросы: «Приедет ли он встречать меня на этот раз? Как я ему скажу: «Ваше Высочество, я ношу в своем лоне ребенка?» Когда я это скажу? Как он отреагирует? А если ему это не понравится?»

— Мадам, как сказать по-французски: «Я беременна»? Je suis embarassee?..

— Нет, не так. Ты должна сказать: «J’attends un enfant, Altesse». Я ожидаю ребенка, Ваше Высочество.

— Я ожидаю ребенка. Ладно, — повторила Анита, глядя на пейзаж за окном и поглаживая свой животик, как будто подтверждая самой себе реальность того, что происходит.

Лола, ее служанка, появилась с лакированным деревянным ящиком, в котором лежали перламутровые гребешки, серебряные щеточки и все остальное, необходимое для того, чтобы сделать фантастическую прическу. Тем временем мадам Дижон достала из шкафа наряды из Парижа.

Впервые увидев эти наряды в апартаментах гостиницы St. James & Albany, Анита отнеслась к ним как к рабочей одежде. Она была настолько опечалена мыслью о необходимости расстаться с родителями, что ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сосредоточить свой взгляд на великолепных произведениях Ворта и Пакена, которые раджа доставал из тонкой шелковой бумаги, как фокусник достает голубей из своего цилиндра. Донья Канделярия смотрела широко раскрытыми глазами, в то время как Виктория, будучи в восторге от такой демонстрации высокой моды, науськивала свою сестру: «Не будь дурой… Кем бы ты была!..»

Когда Анита вошла к себе в комнату, чтобы померить костюмы, она неожиданно расплакалась. Она просидела довольно долго на краешке кровати, ожидая, пока высохнут слезы. Ей нужно было побыть одной хотя бы несколько минут, чтобы прогнать от себя страх перед тем неизвестным, который мучил ее сейчас как никогда. Успокоившись, она примерила на себя первый костюм — длинный, с суженными рукавами, воротником, поддерживаемым китовым усом, и хорошо подогнанным корсетом. Встав перед зеркалом, она впервые увидела в себе женщину, а не подростка. Анита подумала, что будет. блистать в обществе «как дама» до конца жизни. Неторопливо пройдясь, чтобы лучше себя рассмотреть, она пришла к выводу, что костюм сидит на ней очень хорошо: рукава, плечи, юбка… в общем, покрой был великолепен. Она стала выглядеть привлекательней, и ей это понравилось. Кроме того, благодаря ткани создавалось впечатление, будто она находится в бархатной перчатке. Однако ее ноги путались в юбках, и она с трудом могла ходить. «Мне оставалось только одно: выйти в салон, — писала Анита в своем дневнике, — но я продолжала поддерживать юбку обеими руками из страха упасть».

— Ты ослепительна… — сказал ей раджа, широко улыбаясь от удовольствия, пока она присаживалась на первый ближайший стул, чтобы не споткнуться.

Принц осматривал ее, как скульптор осматривает статую, которую он создает своими руками. Сознание того, что все ею восхищаются, приободрило Аниту, и она начала ворчать из-за нескольких верхних и нижних юбок.

Пришедший вскоре парикмахер внимательно выслушал указания раджи, у которого были собственные критерии, очень утонченный вкус и капризы аристократа. В итоге Анита должна была стать его произведением. «Парикмахер наложил мне на голову целый каскад локонов и воткнул тысячи шпилек. Это сильно давило, и моих двух косичек уже не было видно». Результат ослепил не только ее семью, но и самого раджу. У доброго дона Анхеля на губах появилась ангельская улыбка, донья Канделярия смотрела на свою дочь, как будто видела ее впервые, а Виктория косилась на сестру глазами, полными белой зависти. Девушка, стоявшая перед ними, уже не была похожа на артистку из Kursaal, танцовщицу из кафешантана, — она походила на принцессу.

В действительности Анита все еще была ребенком. Когда в тот день раджа прощался с невестой, он вручил ей кружевную сумочку. «Это тебе», — сказал он Аните. Открыв ее, девушка обнаружила, что там было полно луидоров. Она никогда еще не видела сразу столько денег. Анита подняла глаза на своего покровителя — на этот раз она была действительно признательна ему. В этом подарке не было ничего общего с теми пятью тысячами песет, которые переводчик гостиницы «Париж» принес ей однажды в варьете и которые были ей так неприятны. Ее «мавританский король» был и впрямь истинным джентльменом. Его обходительность по отношению к ее семье и чуткость, проявленная к ней, делали его достойным всяческих похвал. Сколько было пройдено!

— Что ты собираешься делать с этими деньгами? — спросила Аниту сестра, когда раджа отправился в свои апартаменты, в гостиницу «Мерис», находящуюся в двух кварталах от них.

— Я куплю себе куклу, — ответила Анита, недолго раздумывая.

10

Человек, который производил на Аниту столь сильное впечатление и одновременно наводил страх, превратился в своего рода ангела-хранителя не только для нее, но и всей семьи Дельгадо. Ее первые страхи оказались беспочвенными. Они лишь ходили под руку, как вечно обрученные. Не было никаких неприятных сцен, ни накаливания, ни ослабления, никакого домогательства, ни единой нотки, которая бы породила хоть тень сомнения относительно поведения раджи. Наоборот, манера обхождения, которую он выбрал, общаясь с ними, была все время изысканной. Он демонстрировал только вежливость, щедрость и элегантность. Помимо того что принц поместил всю семью в апартаментах люкс, находившихся в двух кварталах от St. James & Albany, он еще приставил к ним кухарку-испанку, чтобы та готовила блюда, принятые в их стране. Для семьи Дельгадо раджа стал человеком, от которого зависело их положение и уверенность в будущем. К тому же его репутация должна была защищать их до конца дней. И приглашения в театр, где вся семья могла наслаждаться самыми лучшими парижскими спектаклями, и великолепные драгоценности, которые он дарил Аните, — все эти знаки внимания раджи еще больше убеждали, что он был по уши влюблен в девушку.

Однако сама ситуация казалась трудно объяснимой. Он влюбился в испанку, в то время как его окружало все французское. Он влюбился в безродную девушку, будучи представителем древнейшего рода и высшей касты. Он влюбился в женщину, которая была еще почти ребенком и которую предстояло полностью приспособить к его жизни, не вызывая трений и напряженности. Раджа был настолько влюблен, что не жалел средств, чтобы демонстрировать свои чувства. Путешествуя по свету, он очень внимательно следил за успехами Аниты, которые та делала с помощью мадам Дижон. Раджа всегда удивлял ее своим знанием мельчайших деталей, которые, словно по мановению волшебной палочки, появлялись в сказочной атмосфере, окружавшей ее: гроздь винограда мускатель утром на завтрак; бутылка оливкового масла, чтобы приправить салаты; великолепная кукла, которую он неожиданно подарил ей; шуба и меховые сапожки в день первого снегопада, доставленные из лучшего салона мехов в Париже. Не говоря уже о более роскошных подарках. До отъезда из Франции раджа подарил ей два футляра, обитые синим бархатом. В одном было два золотых браслета с изумрудами, а в другом — платиновое кольцо с бриллиантами.

— Не снимай его с пальца, тогда все узнают, что ты помолвлена и собираешься вступить в брак. — Потом принц поцеловал ее в лоб. Так он попрощался. — Ты ни в чем не будешь нуждаться, Анита. Постарайся всему научиться, чтобы ты смогла как можно скорее воссоединиться со мной.

«Из-за волнения я не могла ничего сказать, — вспоминала она в своем дневнике. — Я думаю, что уже тогда немного любила его. И признаться, мне было жаль, что он уезжал».

Раджа писал ей письма и посылал телеграммы. Однажды незадолго до отъезда, она получила цветы и шоколад с запиской на испанском: «Учись и не грусти». Такая забота подгоняла ее, и она удвоила свои старания, чтобы овладеть хотя бы одним языком для общения с принцем. Анита с упорством принялась за изучение английского и французского. Она не пропускала ни одного занятия по теннису и верховой езде, фортепиано и рисованию, а также игре в бильярд, очень модного в то время. Девушка также посещала занятия по этикету — ей уже объяснили, о чем шла речь, — в доме вдовы одного французского дипломата. Эти занятия состояли из обучения «хорошему поведению, манерам и как себя держать». Анита запуталась в бесконечных правилах: во Франции считалось дурным тоном резать салат-латук ножом, его следовало сгибать вилкой, что предполагало упражнения в искусстве кривляться, подобно кукле, и было почти невозможно довести до конца, сохраняя достоинство. Также во Франции считалось невоспитанностью есть, держа одну руку под столом, в то время как в Англии это следовало делать, дабы соблюсти правила этикета. Есть пальцами было самым ужасным везде, кроме Индии, где приветствовали, когда иностранцы брали пищу руками, и при этом вспоминали пословицу: «Приехав в гости, делай так, как увидишь». Говорить «приятного аппетита» перед каждым приемом пищи повсюду считалось неотесанностью, как и благодарить слугу или официанта после того, как он подаст еду с подноса. И ни в коем случае не спрашивать «уборную», почувствовав резкое давление газов в кишечнике, а только «туалет» или ванную комнату. Анита научилась чистить кожуру с фруктов и ножек птицы ножом и вилкой, делать реверанс в соответствии с рангом приветствуемого, выучила слова, которые следует употреблять, приветствуя или выражая соболезнование. Ее научили, как подбирать цвета одежды, как избегать избытка макияжа, как писать приглашения… В общем, весь язык жестов и фраз, необходимый, чтобы войти в свет. В тот день, когда она узнала о назначении чаши для полоскания с кусочком лимона, на нее напал такой приступ смеха, что ей пришлось отпроситься в «туалет», чтобы вытереть слезы. Но она не захотела объяснять причину своей веселости вдове дипломата, потому что ей было немного стыдно.

Постепенно Анита перестала тосковать по своей семье, которую она видела час в день, и начала все больше сближаться с мадам Дижон. Француженка всегда выглядела милой и приветливой, не переставая, однако же, быть строгой в выполнении своей миссии. Она умела обращаться с ней и как с ребенком, и как с взрослой женщиной, в зависимости от обстоятельств. Мадам Дижон проводила со своей подопечной очень много времени. Она помогала Аните кроить и вышивать одежду, сопровождала ее на Эйфелеву башню, прогуливалась с девушкой верхом по Булонскому лесу, терпеливо ждала окончания ее занятий по теннису. Эта образованная дама получала удовольствие, знакомя испанку с парижской жизнью, ее чайными салонами, универсальными магазинами, кинозалами, театрами и выставками.

Девушка, широко открытыми глазами глядя на все, что ее окружало, впитывала в себя атмосферу большого города. Анита старалась обращать внимание даже на мелочи, начиная с того, как женщины ловко распахивают свою одежду, — она научилась подбирать подол платья, спускаясь по лестнице, и «показывать нижнюю юбку из тафты» — до запаха масла на пирожных, привычку парижан есть баранину почти сырой и знаменитой антипатии некоторых парижан к приезжим. Из нее вышла благодарная и легко обучаемая ученица, которая все схватывала на лету и которой не нужно было повторять дважды одно и то же. Анита обладала упорством, умением открыто и спокойно учиться тому, чего она не знала, проявляя при этом безграничную любознательность. Так, во всяком случае, докладывала мадам Дижон радже, который, находясь вдали, получал удовольствие от хорошо сделанной работы.

В день рождения Аниты компаньонка удивила именинницу тортом, который она заказала: на нем было сто зажженных свечей.

— Но ведь мне еще только семнадцать лет! — воскликнула девушка.

— Это для того, чтобы ты прожила сто лет и чтобы все годы были очень счастливыми, — ответила мадам Дижон. Анита, искренне тронутая, крепко обняла ее.

Позже в салоне апартаментов она нашла футляр с серебряными украшениями для поездки — подарок, который вызвал бурю чувств, поскольку напомнил о предстоящей ей дальней дороге. Она также обнаружила билеты в оперу на спектакль классического балета, ее любимый спектакль, а рядом с ними — красивый перламутровый бинокль, который она просила, чтобы лучше видеть танцовщиков. Ее привязанность к танцу, которую она сохраняла в глубине души, нашла в Париже благодатную почву для культивирования. Каждую неделю Анита ходила на какой-нибудь спектакль.

Так проходили месяцы, заполненные занятиями, прогулками в экипаже и посещениями театра. Размеренная жизнь Аниты, которой она сумела воспользоваться, чтобы измениться и стать светской дамой, продолжалась. Вскоре она научилась хорошо говорить по-французски, а писать на нем лучше, чем на испанском. Правда, ей не удалось избавиться от сильного испанского акцента. Это выводило Аниту из себя, но мадам Дижон успокаивала девушку, говоря, что благодаря акценту ее речь приобрела экзотический и очень привлекательный оттенок. Супруги Дельгадо тоже испытывали неловкость, говоря по-французски, а ее сестра Виктория особенно, потому что у нее появился жених из Америки, «очень красивый и очень богатый». Она познакомилась с ним на одном из приемов в британском посольстве, куда раджа пригласил обеих сестер перед отъездом. Его звали Джордж Вайненс, он был из одной известной семьи в Балтиморе. Американец болтал без умолку и относился к типу мужчин-обольстителей. Он говорил, что изобрел автомобиль на электрическом ходу, который собирался запатентовать, чтобы производить его на одной из фабрик в Швейцарии. Аните совсем не нравился такой невоспитанный воздыхатель; она считала его фанфароном, но не осмеливалась сказать что-нибудь сестре, чтобы не разбивать ее иллюзии.

Родители Аниты устали от жизни в Париже, где они практически никого не знали. Несмотря на роскошь, которая их окружала, супруги горели желанием вернуться в Мадрид, чтобы воспользоваться своим новым положением. Они и не мечтали о лучшем будущем, которое обеспечил им индийский принц. Они грезили новыми проектами, представляя, как переедут в большой дом, займутся бизнесом и даже, возможно, купят себе автомобиль… «Чэсть» была единственным, что держало их во Франции. Прежде чем с триумфом вернуться в Мадрид, супруги Дельгадо должны были выдать дочь замуж, пусть даже это произойдет в холодном кабинете одной из парижских мэрий. Такое развитие событий развязало бы им руки, открыв двери к хорошей жизни, достатку и уверенности в будущем, но это требовало присутствия раджи.

А принц все никак не появлялся. Он неоднократно предупреждал о приезде и всякий раз в последний момент отменял свой визит, объясняя это не зависящими от него причинами. Ожидание затянулось настолько, что у Аниты начали появляться сомнения: «Раджа меня еще любит? Может, все прошло и поэтому он не возвращается? А если он приедет, а я ему уже не понравлюсь?» В любом случае ожидание, длящееся шесть месяцев, кажется вечностью, особенно когда тебе семнадцать лет.

Однажды, когда Анита возвращалась домой со своих занятий по этикету, ей показалось, что она видит знакомый силуэт. Человек, широко шагавший взад-вперед по улице Риволи перед входом в портик, как будто ожидал кого-то. Уже в холле Анита поняла: «Да это же Ансельмо!» Он не узнал ее из-за одежды и прически великосветской дамы. А она его узнала. Он не изменился: все тот же богемный вид, сухое кастильское лицо, которое делало его похожим на тореадора, и гибкий, как виноградная лоза, стан.

— Я приехал, чтобы писать картины в Париже, — сказал он ей. — Я окончил курс академии Сан-Фернандо и бросился сюда… Париж — столица мирового искусства…

— Так ты молодец, поздравляю.

В тот вечер они поужинали все вместе в апартаментах родителей. Ансельмо привез свежие новости из Испании, хотя там и не произошло ничего существенного с тех пор, как они уехали. Политическая ситуация продолжала оставаться напряженной и, казалось, раскалилась добела. В то же время король Альфонс XIII с «англичаночкой» крестили на той неделе своего отпрыска на французском Лазурном берегу, «как будто им было наплевать на то, что происходит в Испании», возмущался Ансельмо. В остальном все было по-прежнему, завсегдатаи проводили теперь время в оршадерии (кафе с оршадом) «Канделас», а борода у дона Рамона стала еще длиннее.

Донья Канделярия не очень благосклонно отнеслась к визиту «голодранца», который был влюблен в ее дочь и мог обратить в прах все их грандиозные проекты. Поэтому, когда художник ушел, она предупредила Аниту, чтобы та больше с ним не виделась. Материнского совета оказалось достаточно, чтобы дочь сделала все с точностью до наоборот.

На следующий день они встретились у входа в галерею Амбруаза Воллара, торговца, открывшего импрессионистов. Среди провансальских пейзажей, обнаженных фигур и сцен с обедами на берегах спокойных рек Ансельмо спросил ее, была ли она счастлива. Не колеблясь, Анита ответила:

— Да, хотя, признаться, ситуация немного странная. Я изучаю множество предметов, все для меня ново, но даже толком не знаю, как все это постигну. Раджа подолгу отсутствует, и иногда у меня возникают сомнения…

— Но он тебя любит или не любит?

— Думаю, что любит… А если нет, что бы мы здесь делали?

— А ты… ты его любишь?

Анита задумалась.

— Да, — сказала она, выдержав долгую паузу.

— Звучит не очень уверенно.

— Это потому, что все так нереально… Иногда мне снится, что я просыпаюсь и оказываюсь в своей кровати в холодной комнате в Мадриде, что я веду прежнюю жизнь… А когда я просыпаюсь на самом деле и вижу себя в гостиничной комнате, а передо мной завтрак, который принесли на серебряном подносе… то не знаю, продолжаю ли я спать или уже проснулась!

Они от души рассмеялись. Анита продолжала:

— Иногда я спрашиваю себя, существует ли он на самом деле… Мы почти не знаем друг друга, но я вижу, что он обращается со мной как с королевой, и это заставляет меня что-то чувствовать по отношению к нему… Называй это как хочешь.

— Анита, в какие сети ты попала! Я ехал, чтобы предложить тебе гораздо более захватывающее…

— Да что ты? — простодушно воскликнула она. — Ну-ка, расскажи мне.

— Я снял комнату на Монмартре, недалеко от места, где живет мой друг, Пабло Руис, который, конечно же, из Малаги. Думаю, что тебе было бы интересно знакомство с ним. Его комната находится на седьмом этаже в доме без лифта, там течет крыша, я не стану тебя обманывать. Но вид с крыши Парижа гораздо более романтичный, чем тот, который открывается из твоей гостиничной комнаты… Мне продолжать?

— Конечно… — улыбнулась Анита.

— Я предлагаю тебе переехать ко мне.

— И жить с тобой, питаясь хлебом и луком, не так ли?

— Примерно… — ответил молодой человек, пожирая ее взглядом.

Анита с нежностью посмотрела на него и показала ему блестевшее на пальце обручальное кольцо с бриллиантами, которое подарил ей раджа. Ансельмо поменял тон и заговорил серьезно:

— Я предлагаю тебе истинную любовь, Анита. И счастье, которое не имеет ничего общего с деньгами твоего мавританского короля…

— Не называй его так! — перебила она.

Ансельмо удивился резкости ее реакции. Похоже, он понял, что проиграл.

— Я очень тосковал по тебе.

— Я тоже… вначале. Но я изменилась, Ансельмо. Я не такая, как прежде.

— Ясно… — отрешенно произнес он, пряча руки в карманы, чтобы она не видела, как от волнения у него задрожали пальцы.

Они провели время в студии Пабло Руиса, который подписывал картины фамилией своей матери, некой Пикассо. Через окна в высоченном потолке пробивался свинцовый свет. Анита наслаждалась атмосферой Испании, создаваемой людьми ее возраста, тем более что рядом не было родителей. Она по-детски заливалась смехом от шуток Пабло, истинного жителя Малаги и донжуана, который не переставал сыпать ими перед ней. Стены были увешаны его картинами, но они не нравились Аните, потому что лица и тела на них были «квадратными». Она не пророчила ему блестящего будущего, как и многие другие, поскольку кубизм только-только начинал завоевывать позиции.

В этой богемной обстановке Анита чувствовала себя как рыба в воде, оттого что все это напоминало ей жизнь в Мадриде. Это был ее мир. Но как бы Ансельмо ни старался ей напомнить об этом, у нее не было другого выхода и она продолжала исполнять роль Золушки в сказке о призрачном принце. Но в любом случае ей было легче, когда она думала,

что, если сказочная мечта лопнет, как мыльный пузырь, у нее останется мир ее друзей-художников, чтобы уйти в него.

Урок верховой езды был для Аниты самой приятной частью дня. Ландо с гербом Капурталы заезжало за ней точно в срок и, проехав через Елисейские Поля, направлялось по одному из шоссе, которое вело в Булонский лес, где находился клуб верховой езды для самых избранных горожан. В тот день Анита ехала одна, без мадам Дижон, которая осталась в апартаментах гостиницы, сославшись на боль от crise de foie, то есть приступ печени, происшедший от переедания. Аните очень понравилось это выражение, потому что в Испании она никогда не слышала, чтобы кто-нибудь жаловался на печень. У испанцев болел живот или желудок, а печень оставляли врачам.

В тот день в Булонском лесу было приятнее, чем обычно, или, по крайней мере, Аните так показалось. Свет позднего лета прорывался сквозь ветви деревьев, окрашивая листву во всю гамму оттенков зеленого цвета. Предыдущей ночью прошел дождь, и теперь пахло сырой землей. Анита подумала, что она бы с удовольствием прогулялась после урока езды, вместо того чтобы накручивать круги по манежу. Кобылу испано-арабской масти, белую, с разбрызганными по телу серыми пятнышками и длинным хвостом такого же цвета, звали Пятнашка. Она была одной из лошадей конюшен раджи, которых он всегда держал в Париже. Пятнашка отличалась послушным нравом, легкостью в обращении и была способна ответить резвостью, если всадница того требовала. Она стала, если можно так сказать, лучшей подругой Аниты после мадам Дижон.

Инструктор всегда позволял молодой испанке прогуляться вне манежа, и она, следуя по дорожке, которая проходила по берегам прудов и маленьких лесных озер, затем поднималась и спускалась по холмам парка. Анита уже выезжала сама и всегда возвращалась в восторге. Она испытывала настоящее наслаждение оттого мига свободы, который проводила наедине с лошадью и пышной природой.

В то утро Анита впервые осмелилась проехать рысью и коротким галопом. Она наслаждалась переходом из одного аллюра в другой, который Пятнашка совершала точно и мягко. Ей нравилось чувствовать контроль над лошадью и осознавать, что она сама наконец-то полностью избавилась от страха. Все это, да еще сила ветра, бьющего в лицо, создавали ощущение опьянения.

Однако в определенный момент, когда Пятнашка внезапно возбудилась, всаднице пришлось сильно потянуть за поводья, чтобы животное не бросилось в галоп. При этом ей стоило немало усилий, чтобы удержать лошадь. «Что она могла увидеть? — спросила себя Анита. — Почему она стала вырываться?» Чуть позже она получила объяснение: за ней следовал всадник. Услышав рысь другой лошади, которая быстро приближалась к ней, Анита изо всех сил натянула поводья, пытаясь остановить Пятнашку. Но на этот раз ее усилия не дали результата и произошло то, чего Анита всегда так сильно боялась: Пятнашка перестала слушаться ее команд и понесла, бросившись в полный галоп через поле, о чем не раз предупреждал инструктор. Анита почувствовала, как ее охватывает паника, но, вцепившись в седло, она все же сумела сохранить равновесие. Она хорошо помнила, что следовало делать в таких случаях, и мягко потянула за поводья в одну сторону, чтобы лошадь пошла галопом по кругу — вначале по широкому, а потом по более узкому, пока не остановится. Но у нее не было времени сделать это до конца, поскольку всадник, ехавший за ней, настигал ее. Она уже слышала шумное дыхание его лошади. Анита стала ругать его, вспомнив весь свой набор андалузских проклятий, а тем временем всадник обогнал ее и схватил за поводья

Пятнашку, замедляя бешеную скачку, пока обе лошади не перешли в рысь, а потом и вовсе пошли шагом.

— Ты должна быть жестче с Пятнашкой, — произнес знакомый голос. — Ведь управляешь ты, а не она.

Это был раджа. Он приехал в Париж накануне ночью, побывав в Ницце на крещении сына Альфонса XIII и «англичаночки». Он попросил мадам Дижон организовать для него встречу с Анитой в Булонском лесу. Компаньонка не заболела: она была сообщницей патрона, который захотел преподнести сюрприз своей любимой таким романтичным способом.

Анита побледнела. Испуг и волнение от новой встречи ошеломили ее.

— Я не собирался пугать тебя, но эти животные очень любят состязаться. Не забывай, что Пятнашка была победительницей на скачках, поэтому ей не нравится, когда ее перегоняют. А в остальном ты держишься очень хорошо и в прекрасном стиле.

— Спасибо.

Раджа улыбался, глядя, как Анита восстанавливает дыхание. Она была очень красива с распущенными волосами и раскрасневшимися щеками. На ее висках блестели капельки пота.

— Мадам Дижон сообщила также, что ты очень хорошо выучила французский. Я горжусь тобой, Анита, — добавил он все еще несколько покровительственным тоном.

— Merci, Altesse. Я хотела оправдать то доверие, которое вы…

Она репетировала эту фразу тысячу раз, потому что тысячу раз представляла себе момент их встречи. Но сейчас она показалась ей пустой, поэтому Анита заговорила другим тоном:

— Я очень рада снова видеть вас, Ваше Высочество. Я уж было подумала, что вы полюбили другую, более красивую и остроумную, чем я, и что вы не вернетесь…

— Я не переставал думать о тебе ни на миг, Анита, — сказал ей раджа, весело смеясь.

— А я о вас, Ваше Высочество.

Это был первый день, который они провели вместе, tete а-tete, как говорят французы.

Вечером они поужинали «У Максима», где был, как утверждали, лучший во всем Париже французский канкан. Анита сияла. Ей сделали искусную прическу, а изумрудные серьги, которые ей подарил раджа, притягивали свет к ее бледному красивому лицу. Конечно же, она была не такой, как несколько месяцев тому назад. Ее жесты, манера есть, смотреть, подносить вилку ко рту или отрезать мясо имели мало общего с прежними манерами девушки из варьете. Уроки вдовы дипломата не прошли даром. Иными словами, она стала более грациозной, чем раньше, и мило смешивала испанские слова, вплетая их в не очень правильный французский.

Казалось, раджа был очень горд «своей работой». Ему удалось изменить девочку, хотя в действительности в этой одежде и с таким макияжем, как в тот вечер, она не казалась девочкой. Анита была блистательной молодой женщиной. Но что ее саму больше всего поразило, так это интерес к принцу и его делам, который она впервые ощутила. Она задавала ему вопросы о Капуртале, о его недавних поездках, о его здоровье и его вкусах. Ее будто бы растормошили, и, возможно не отдавая себе отчета, Анита разговаривала с ним как женщина с мужчиной. Раджа с трудом скрывал свое ликование.

После окончания представления они вышли из ресторана и отпустили шофера. Они возвращались пешком через площадь Согласия на этот раз вдвоем, «как обрученные на всю жизнь», но это уже не имело значения, потому что теперь этого хотела Анита. На улице была замечательная погода, и Париж казался самым романтичным городом в мире. Она открыла ему свое сердце, выплеснув поток мыслей и эмоций, которые сдерживала несколько месяцев, подобно тому, как выпускают воды плотины, когда открываются шлюзы, и не посмела испортить удовольствия первого и единственного дня их интима.

Они поднялись в апартаменты гостиницы «Мерис», и в тепле мраморного камина, стоявшего в спальне, раджа начал первые ласки. Он делал это так осторожно, что ей показалось вполне естественным, когда он предложил ей расстегнуть одежду. Пока она это делала, раджа вышел в ванную комнату, а затем вернулся в белом как снег халате, который слетел с него, прежде чем он скользнул в кровать. Она последовала за ним, как покорная лань. Он взял ее за руку, прижатую от страха к груди, чуть прикусил ей пальцы, а потом погладил ее по изгибу шеи, по пушку на руках… так что она невзначай ощутила прикосновение его труди. Анита почувствовала, как от удовольствия у нее по всему телу побежали мурашки, и обрадовалась, что в спальне очень темно и он не видит румянца на ее щеках. Потом она отдалась, без страха, но с болью, оставив на простыне, свидетельнице этой ночи любви, красное пятно от крови.

11

Вокзальные часы в Джаландхаре пробили десять утра, когда на станции показался объятый клубами пара поезд. О его приближении возвещали пронзительные свистки, которых не жалел щедрый машинист. Маленький вокзал был украшен сине-белыми флажками, как и подобает, если в городе расквартированы британские войска. Джаландхар, прежде небольшое селение, после строительства здесь вокзала начал разрастаться. Раджа не хотел, чтобы железная дорога, которая вела на запад, проходила через город Капурталу, поскольку боялся, что ему придется приезжать на вокзал всякий раз, когда какой-нибудь высокопоставленный британский или индийский чин будет следовать через него, то есть почти каждый день, так как Пенджаб являлся перевалочным пунктом в Среднюю Азию. Джагатджит Сингх не желал нарушать свою спокойную жизнь монарха, поэтому использовал свои связи в столице, чтобы дорога прошла через Джаландхар.

Как только поезд остановился, офицер в форме армии Капурталы вошел в вагон и, засвидетельствовав свое уважение досточтимым пассажирам, попросил их подождать несколько минут. Поезд прибыл раньше срока, и не все еще готово. «Это для меня?» — спросила Анита, увидев, как четверо индийцев раскатывали красный ковер между двумя рядами пальм, образующих коридор.

— Yes, memsahib… — ответил ей офицер. — Welcome to Punjab[11].

Как только она сошла с подножки вагона, ей сразу же надели на шею гирлянду из белых цветов, это оказались туберозы. Анита зажмурилась. Их благоухание напомнило ей духи «Tuberose», которые раджа привез ей из Лондона. «Так пахнет Капуртала зимой, — сказал он. — Если тебе понравится, мне было бы приятно, если ты будешь ими пользоваться». Всю свою оставшуюся жизнь Анита отождествляла запах туберозы с первыми годами своего пребывания в Индии. От этого аромата, распространяющегося вокруг, ей показалось, что напротив нее стоит принц; но нет, его нигде не было. Каждые два шага ее приветствовали либо индиец в тюрбане, либо женщина, либо девочка. Они вешали ей на шею гирлянду из цветов, а потом, сложив ладони, радостно произносили: «Намастие!»

Сколько улыбок, теплых взглядов, острого любопытства! И музыка. Оркестр, размещенный под крытой колоннадой, исполнял гимн Капурталы, а тем временем подразделение солдат из гвардии раджи эскортировало ее с обеих сторон до зала ожидания. Анита повернула голову в поисках знакомого силуэта, но так никого и не увидела. Вокруг нее были незнакомые лица, люди, не перестававшие вешать ей на шею гирлянды, которых становилось все больше и больше, так что они уже почти закрыли ей лицо. При входе в зал ожидания, где она встретилась с высшими чиновниками Его Высочества и членами местного правительства, на нее полился дождь из лепестков. Что говорить? Что делать? Наступил момент некоторого замешательства, потому что все замерли, остановившись в пестром холле. Потом какая-то женщина подошла к Аните, чтобы помочь ей освободиться от груза гирлянд. Почувствовав облегчение, испанка повернулась и сразу же заметила стоящего за дверью раджу, который смотрел на нее со своей неизменной улыбкой. Раджа следил за реакцией испанки и очень смеялся над ее помпезным прибытием.

— Altesse!

Аните хотелось броситься к нему в объятия, но она сдержалась. Разве мадам Дижон не говорила ей раз сто, что воспитание заключается в том, чтобы подавлять свои чувства, контролировать поведение и при этом создавать как можно меньше шума? Похоже, раджа пребывает в том же расположении духа, что и всегда, когда видит ее. Его взгляд словно прикован к Аните, он пожирает ее глазами, и конечно, если бы было можно, заключил бы ее в свои объятия.

Но Индия стала пуританской страной, и не следовало на людях демонстрировать свои страсти. В начале двадцатого века здесь правил нравами суровый викторианский образ мышления. Когда-то распутная атмосфера Индии шокировала набожных людей и влекла к себе пройдох. Тогда все было позволено: белый мог сделать себе обрезание, чтобы жениться на темнокожей; европейка могла сойтись с местным жителем, и они обращались в индуизм, сикхизм или христианство; у англичанина могли быть дети от биби (местной жительницы); европейцы курили кальян и носили курту … Давно ушли в прошлое времена маркиза Уэллсли, который, едва прибыв в Калькутту после своего назначения генерал-губернатором в 1797 году, отправил письмо своей жене, француженке по имени Гиацинта, прося у нее разрешения завести любовницу. «Прошу тебя понять: климат этой страны настолько пробудил мои аппетиты, что я не могу жить без секса…» — говорилось в письме. Когда почта вернулась, он прочитал ответ. Гиацинта с присущей ей элегантностью написала: «Совокупляйся, если считаешь, что без этого нельзя, но делай это со всем тем достоинством, благоразумием и нежностью, как ты это делал со мной».

Наступили другие времена. Теперь мораль, навязанная колонизаторами, неодобрительно смотрела на вопросы любви и секса, особенно если это касалось мужчин и женщин разных рас, религий или каст. Поэтому ни один английский офицер не пришел встречать Аниту, a Spanish dancer[12], как ее уже окрестили в официальных донесениях, о существовании которых не подозревала ни она, ни раджа. Не пришел никто из военных, расквартированных в лагере или проживающих в Капуртале. Это было явным знаком презрения по отношению к радже, который не знал, что новость о его знаменитой свадьбе прошлась, как землетрясение, по Indian Political Service[13], дипломатическому корпусу вице-короля, чьи агенты представляли Британскую империю в Индии. Для высших сфер колониальной власти эта свадьба была скандалом.

— Ну как путешествие?.. — спросил он ее, пока они кивали в ответ на приветствия офицерам и высшим чиновникам, ожидавшим в очереди, когда пройдет новоявленная пара.

— Мне так хотелось приехать… Я вела дневник, как вы приказали… Если вы его прочитаете, то поймете, каким долгим оно мне показалось, потому что…

Анита чуть было не рассказала о том единственном, о чем ей действительно хотелось рассказать сейчас, но это было неподходящее место. Ей следовало исполнять свою роль, улыбаться и слегка склонять голову, приветствуя министров раджи и представителей власти, смотревших на нее с удивлением. Это был ее первый официальный выход. По пристальным взглядам, которые ловила на себе Анита, она догадалась, что ее присутствие произвело революцию в местном обществе. Без сомнения, они недоумевали, задаваясь вопросом, как получилось, что у раджи появилась жена-европейка. С самого начала существования Капурталы такое произошло впервые. Странно, что раджа позволяет себе подобное.

У выхода с вокзала их ожидал дорогостоящий автомобиль «Роллс-ройс Silver Ghost» темно-синего цвета с откидывающимся верхом, 1907 года выпуска, флагман британской автомобилестроительной промышленности, считающийся «самым лучшим автомобилем в мире». Принц сел за руль. Ему нравилось самому управлять этой последней моделью, пополнившей его гараж, в котором уже было четыре «роллс-ройса». Шестицилиндровый двигатель завелся с мягким рычанием. Супружеская чета покинула вокзал под пристальным вниманием толпы. «Роллс-ройс» выехал на шоссе, которое было всего лишь пыльной дорогой, где часто приходилось обгонять слонов, повозки, запряженные быками, или какого-нибудь верблюда.

Вскоре они проехали мимо нескольких полицейских, которые вытянулись по стойке «смирно», увидев синий автомобиль с королевским гербом.

— Это граница… Ты теперь в Капуртале.

Вдоль всего шоссе были расставлены полицейские в сине-серебряной форме этого государства. Во время поездки Аните приходилось придерживать рукой свою соломенную шляпку, чтобы ее не унесло ветром. «Иногда автомобиль развивал головокружительную скорость — шестьдесят километров в час», — записала она в своем дневнике.

— Уже назначен день свадьбы, Ваше Высочество? — спросила Анита, стараясь говорить громче, чтобы ее голос был слышен сквозь шум ветра.

— Не называй меня Высочеством. Appelle-moi «cheri» [14]…

— Это правда, я вас так долго не видела, что забыла об этом.

— Еще не все приготовлено… Надеюсь, что мы сможем отпраздновать ее в январе… Астрологи назовут нам точную дату. Это должен быть благоприятный день. Ты ведь знаешь, местные обычаи…

Анита горела желанием рассказать ему свою новость сразу, но предпочла подождать. Пока что поездка в автомобиле целиком захватила все ее пять чувств, открывая ей красоты новой родины. Селения, все похожие одно на другое, кажутся бесконечными. При въезде всегда есть нечто вроде водоема, в котором женщины стирают белье, а мужчины приводят в порядок вьючных животных. У глиняных домов с небольшими двориками копошатся собаки, блеют козы, щиплют траву буйволы и коровы. Босоногие ребятишки с расширенными от удивления глазами останавливаются, как завороженные, при виде этого величественного авто, но вскоре приходят в себя и бросаются за ним вдогонку. Крупные буйволы тащат за собой медленно вращающиеся тяжелые жернова, которые перемалывают пшеницу и кукурузу. Женщины перемешивают навоз и солому и лепят что-то вроде торта, а затем оставляют сушить его на стенах домов из необожженного кирпича. Селения наполнены запахом этих «тортов», которые, когда высыхают, служат горючим в печах.

Внезапно шоссе становится шире. Большие деревья, стоящие по бокам дороги, были посажены по инициативе раджи, который хотел, чтобы она походила на французское шоссе. Таким образом он стремился привнести немного европейского духа в свой уголок Пенджаба. В глубине показалось целое скопление домов, среди которых выделялось красное здание дворца правосудия, белый купол гурдвары (сикхского храма) и шиферная крыша огромного французского дворца. Это город Капуртала, столица страны.

— Вы этот дворец построили для меня? — спрашивает Анита, показывая на здание, напоминающее дворец Тюильри.

— Я еще не знал тебя, когда начал строить его. По правде говоря, я никогда не предполагал, что этот дворец достанется в подарок такой красивой женщине, как ты, но теперь вижу, что это так. Он должен быть для тебя.

— Мы поженимся в нем, мой дорогой?

— Он еще не достроен. Два года назад мне пришлось приостановить работы, потому что был большой голод и люди нуждались в моей помощи. Но сейчас я тороплюсь закончить его строительство.

Город небольшой, с прекрасными зданиями, которые демонстрируют вкус и архитектурные пристрастия раджи; многие из них являются делом его рук. В Капуртале насчитывается пятьдесят тысяч жителей, в большинстве своем сикхи, имеется многочисленная мусульманская община и община индуистов, а также небольшие общины буддистов и христиан. Это Индия в миниатюре, с таким же смешением рас и религий, которые мирно сосуществуют здесь с незапамятных времен. Интересно, что одна из ветвей семьи раджи, обращенная в середине девятнадцатого века английскими миссионерами, исповедует христианство. Племянница раджи по имени Амрит Каур является потомком этой части семьи.

— Я хочу, чтобы ты с ней познакомилась… Я уверен, что вы подружитесь.

Раджа предпочел не останавливать автомобиль в городе, поскольку, следуя обычаям сикхов, не хотел, чтобы кто-нибудь видел его невесту до свадебной церемонии. Они быстро проехали мимо школы, второй в Пенджабе после Лахора. Теперь в нее ходят и девочки, что ново для Индии. Чтобы реализовать свою инициативу, радже пришлось много сражаться с представителями наиболее фундаменталистской части мусульманской общины. Впереди показались конюшни, предназначенные для великолепных арабских скакунов, а также помещения с широкими проемами, в которых живут королевские слоны. Джагатджит решил не ехать по базарной улице, где полным-полно прилавков и магазинчиков, торгующих тканями, специями и драгоценностями, и где в это время чересчур оживленно. В конце этой улицы находится один из дворцов раджи, древнее здание в индийском стиле в четыре этажа, фасад которого украшен барельефами и настенной росписью.

— Здесь живут два мои младших сына, когда приезжают в город. И я тоже живу в это время…

Анита не спросила, живут ли во дворце их матери. При мысли о том, что она очень мало знает о жизни своего мужа, у нее по спине пробежал неприятный холодок. Это было сродни нескончаемому беспокойству, странному ощущению, как будто в ее волшебной сказке правда о горькой действительности была на время припрятана, но рано или поздно Аните придется узнать о ней. Вздохнув, испанка предпочла не расспрашивать мужа. Сейчас главное — воспользоваться моментом. Анита знала, что она не будет жить в этом древнем дворце, как «мавританка в гареме», — так, во всяком случае, сказал раджа. А он никогда не давал повода усомниться в том, что может не исполнить своих обещаний.

Дворец, в котором жил Джагатджит, находился за городом, в идиллической местности. Когда они вышли из автомобиля, охранники достали свое оружие в знак официального приветствия. Анита, увидев виллу Виопа Vista[15], которую раджа построил как охотничий павильон, подумала о том, что она напоминает вид с открытки с запечатленной на ней итальянской Ривьерой.

— На что здесь охотятся, мой дорогой?

— На оленей, ланей, диких кабанов, а когда повезет, то и на пантер. Не надо бояться, — добавил раджа, увидев испуг на лице Аниты. — Виллу охраняет днем и ночью вооруженная стража.

Вилла Виопа Vista расположена у одного из притоков реки Сатледж, протекающей между зарослями тростника, бамбука, кленов и ив, тонкие ветви которых поглаживают серебристую поверхность воды. Судя по названию, дворец был задуман на манер больших вилл, традиционных для итальянской Ривьеры, и являлся еще одним капризом раджи, помешанном на Европе. Фасад цвета охры украшен белой лепкой и жалюзи, привезенными прямо из Генуи. Большие окна выходят в чудесный сад с фонтаном в стиле итальянского Возрождения и вековыми деревьями — кленами, тополями, манго, фикусами… Сквозь густую листву можно разглядеть два теннисных корта и пристань. Огромный розарий, похожий на джунгли из белых роз, ирисов и тубероз, а также тщательно подрезанные кусты и газон с островками пальм, по которым прогуливаются гуси и утиные выводки, завершают же образ этого райского уголка королевские павлины и цапли на длинных желтых ногах.

— После свадьбы мы будем жить здесь, пока не закончатся работы в новом дворце.

Интерьер был выполнен в европейском стиле. Анита подпрыгнула от радости, когда наткнулась в вестибюле на бронзовую скульптуру. «Меня очень взволновало то, что я увидела свой бюст, — записала она в дневнике. — Его Высочество пояснил, что отправил мои мерки и заказал скульптору в Лондоне за год до моего приезда».

— Я хочу показать дом, чтобы убедиться, что тебе в нем все по душе…

В одном из салонов стояло пианино вместе с несколькими креслами и удобными кожаными диванами. Французские ковры с классических гобеленов и картин украшали белые стены. В столовой в стиле Наполеона находился большой стол из красного дерева и стеклянные шкафы для посуды из Лиможа и богемского стекла, севрских фигурок и коллекции яиц Фаберже. Окутанная шелковой москитной сеткой бронзовая кровать для Аниты в ее комнате на втором этаже казалась нереальной, как будто взятой из сна. Раджа не упустил ни одной мелочи: фотографии Аниты, сделанные в Париже, были вставлены в великолепные рамки из серебра и слоновой кости. Ее туалетный столик был заполнен всякого рода духами и косметикой, в том числе английской «Tuberose» и линии императорского букета французской парфюмерной фирмы «Roger & Gallet», еще одно предпочтение раджи. В ванной комнате из мрамора был водопровод и серебряные краны. На ночной тумбочке стояла коробка с ее любимыми бельгийскими шоколадными конфетами и бутылкой воды «Evian». Каждый месяц раджа выписывал из Франции целый поезд с бутылками воды.

— Тебе нравится?

Анита не ответила. Похоже, она чувствовала себя так, будто находилась в волшебном замке. Она подошла к радже и обняла его.

— Я хочу, чтобы ты хорошо отдохнула и на свадьбе была в хорошей форме, — продолжал раджа. — Вообще-то, нам предстоит несколько дней празднования…

— Ты прав, mon chéri. Мне нужно хорошо отдохнуть… Знаешь почему?

— Путешествие было слишком долгим… Если бы я знал!

— Не из-за путешествия, а потому что… я ожидаю от вас ребенка, Ваше Высочество.

На лице раджи засияла улыбка. Он поднял москитную сетку, взял Аниту за руки и осторожно уложил ее на кровать.

— Это следует отпраздновать.

— Mon chéri, не сейчас… — забормотала Анита. — Мадам Дижон и Лола вот-вот приедут…

Но раджа ее не слушал. Он поднялся и приказал слуге закрыть дверь. А потом вернулся, чтобы обнять ее и осыпать поцелуями. Он шептал Аните слова любви, пробуждая в ней ощущения, которые она недавно познала. Взлетели вверх и упали на пол шпильки и нижние юбки, а драгоценные камни на кольцах раджи сверкали, как светлячки, на ночной тумбочке.

Анита Дельгадо в полной мере испытала на себе магию волшебной сказки. Желание сейчас было больше, чем в ту ночь в Париже, когда она отдалась в первый раз. Теперь она делала это без страха, не ощущая боли, с радостью, которую обещало ее чудесное приключение.

12

У нее уже было пять месяцев беременности; легкая округлость живота была едва заметна, но на всякий случай Анита приказала своей индийской служанке, чтобы та покрепче затянула на ней сари, когда она в него завернется. Это свадебное сари она примеряла впервые.

Когда Анита открыла коробку, которую занесли в ее комнату четверо мужчин, она была ошеломлена.

— Это мой свадебный наряд? — спросила она у мадам Дижон с явным разочарованием в голосе. Он ничем не напоминал белое воздушное платье, о котором мечтают испанские невесты. На самом деле это было даже не платье, а два отреза ткани.

— Как я надену его на себя?

— Не переживай. Сейчас придет служанка матери Его Высочества, чтобы помочь тебе одеться.

Анита не понимала, как это можно носить. Кусок материи размером шесть метров в длину и полтора метра в ширину. Она пощупала его пальцами и медленно осмотрела. Это был отрез шелка из Варанаси цвета красного мака с огромными розами, вышитыми золотом и серебром, с серебряной каймой, которая на одной из сторон достигала полуметровой ширины. Эту прекрасную ткань проще было бы представить на стене музея, чем на собственном теле.

Служанка матери Его Высочества, ая, как их называют в Индии, была пожилой женщиной с морщинистым лицом. Она была специалистом по прислуживанию знатным дамам. Служанка потихоньку обернула Аниту дважды, а на третий раз своими узловатыми пальцами сделала множество с кладок, которые расположились спереди в виде веера, чтобы молодая госпожа могла свободно ходить. Оставшуюся часть ткани она перекинула через плечо и, пропустив под мышкой, накинула на голову Аниты как вуаль, но таким образом, чтобы при движении она с нее не спадала. Анита посмотрела в зеркало. Сари подчеркивало ее элегантность и прятало растущий животик. Честно говоря, ей понравился облик восточной принцессы.

Астролог назначил день свадьбы на 28 января 1908 года. Сикхи, как и индусы, женятся в зимние месяцы, которые считаются у них благоприятными. Установленный день обещал счастливое соединение Солнца и Юпитера, что предвещало долговечное счастье супругам и возможность обзавестись по меньшей мере тремя детьми. Вот уже несколько дней к ним не перестают поступать подарки — от фигурок из инкрустированного хрусталя, миниатюр искусства периода Великих Моголов, выделанной шкуры тигра и настенных часов до банок с медом и сумок с красной чечевицей, подарки крестьян, почитавших Его Высочество. Больше всего восхитил Аниту подарок махараджи из Патиалы, соседнего с Капурталой государства. Это был олененок с большими женскими ресницами.

Первые дни пребывания на вилле Виопа Vista Анита посвятила тому, чтобы выспаться и приспособиться к своей новой жизни. К сожалению, она часто просыпалась из-за ночных кошмаров, которые ей снились. То ей казалось, будто ее разорвала на куски пантера, то она, вооруженная только иглами, боролась со скорпионом размером с ящик из-под галет. А все потому, что охотничьи истории, которые она слушала, произвели на нее очень сильное впечатление; к тому же Анита приехала с обычным багажом иллюзий, слишком возбуждающих воображение европейцев. Как и многие другие, она верила, что в Индии болезни лечат питьем, сделанным на основе порошка из единорога, что в этой стране есть растения, листья которых настолько огромны, что одним листком можно накрыть целую семью, что здесь встречаются алмазы величиной с перепелиное яйцо. Действительность, открывшаяся перед Анитой, оказалась более привлекательной, чем эти низкопробные легенды. Роскошь и утонченность двора раджи в Капуртале с его фантастическими зданиями и садами, где всегда журчит вода и воркуют голуби и где все окутано ароматом туберозы и гвоздики, любезность пенджабцев, прогулки вместе с мадам Дижон в экстравагантном ландо, которым управлял водитель, или в сопровождении двух слуг, одетых так же, как французские лакеи из Версаля (один из них носил зонтик, чтобы защитить ее от солнца, а другой ходил с опахалом, чтобы отгонять мух), — все это поражало воображение молодой испанки. Часто к ним присоединялись еще два конных копьеносца в серебряно-синей форме Капурталы. Вся процессия очень забавляла Аниту. Единственным ее огорчением было то, что она не могла поделиться этим постоянным восторгом ни со своей семьей, ни с мужем. Раджа расстался с ней до самого дня свадьбы, поскольку в Индии считают, что, если жених бывает с невестой до свадьбы, это приносит неудачу.

Анита живет в окружении целой толпы слуг. Всюду, куда ни падает взгляд, есть слуга — либо притаившийся в уголке, либо ожидающий ее приказа, либо просто отдыхающий. Слуги ходят босиком, скользят по мраморному полу, и ей не слышно, как они перемещаются. «Они двигаются, как призраки», — говорит Лола. Огромное количество полотняной обуви, шлепанцев и башмачков заполнило вход во владения, где они живут и обедают.

Слуги не дают Аните ничего делать, даже поднять ножницы, когда те падают на пол. Несколько раз в день ей приносят серебряный умывальник с филигранными краями, чтобы не переливалась вода. Пока один слуга его держит, другой льет госпоже воду из кувшина на руки; одна служанка протягивает ей мыльницу с кусочком мыла, другая держит полотенце, и, наконец, последняя закатывает ей рукава, чтобы они не намокли. У Аниты никогда не было таких чистых рук. Когда она моется, какая-нибудь ая льет ей на тело воду, которую предварительно подогрели другие слуги в горячих тазах, а еще одна служанка растирает ей кожу.

Лола, похоже, растерялась и не знает, что ей делать. Теперь она меньше общается со своей госпожой. Но даже сейчас, пока Анита продолжает носить европейскую одежду, именно она помогает ей одеваться.

Накануне свадьбы произошел инцидент, очень показательный для жизни в Индии. Вернувшись с прогулки по берегу реки, Лола поднялась наверх в комнату, пока Анита оставалась внизу, принимая двух портных, которые пришли, чтобы работать на веранде, и сидели на полу, скрестив ноги. В их тюрбаны были воткнуты иголки с разноцветными нитками, которые они доставали по мере необходимости.

Внезапно раздался душераздирающий крик Лолы, нарушивший спокойствие на вилле. Крик был ужасающим, как будто кого-то резали. Анита бросилась вверх по лестнице, лихорадочно думая о том, что на Лолу, возможно, напала какая-нибудь змея и теперь терзает свою жертву. Когда Анита вбежала в комнату, она увидела служанку, забившуюся в один из углов и показывающую пальцем в сторону кровати, на которой лежал мертвый дрозд, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Повсюду валялись перья, а покрывало, мебель и подушки были забрызганы испражнениями птицы. Вероятно, дрозд случайно залетел в комнату и не смог из нее выбраться. Обессиленный и отчаявшийся, он испустил дух на кровати.

— Девочка, не слишком ли ты…

— Ах, сеньора, мне и самой очень досадно!

Анита приказала мажордому убрать в комнате, но тот попросил прощения, пробормотав на примитивном английском:

— Моя не могу касаться мертвый зверь.

— Что? — удивилась Анита.

Мажордом вышел, чтобы позвать чистильщика, который подметал в доме, «меняя пыль местами», как говорит Анита. Увидев птицу на кровати, человек покачал головой:

— Sorry, Memsahib, моя запрещен трогать мертвых животных.

Он в свою очередь позвал чистильщика туалетов и унитазов, но и тот не захотел взяться за вынос мертвой птицы. Каждый из этих слуг искал другого, принадлежавшего к более низкой касте. Но те, кто был на вилле, категорически отказались убрать труп птицы.

— И что нам теперь делать? Судя по всему, мне придется спать с этим несчастным дроздом в одной кровати! — возмущалась Анита, выговаривая мажордому.

— Госпожа, нужно пойти на базар за домом, человеком очень низкой касты…

— Так сходи за ним…

— Госпожа, я не могу сам пойти за домом …

— Так пошли за ним кого-нибудь!

— Простите, госпожа, но придется заплатить дому, чтобы он оказал эту услугу.

С ума сойти! После целого вечера дискуссий Анита дала несколько монет другому слуге, который уже в сумерках вернулся с домом, индусом, принадлежащим к той касте, которая позволяет прикасаться к мертвым во время кремации. Тощий и костлявый, с черной кожей, похожий, по словам Аниты, на тростник, он выполнил свою миссию, как подобает настоящему профессионалу: положил птицу в сумку и ушел.

Большое количество слуг являлось отражением разнообразия каст, в которых индусы живут замкнуто, под защитой своей группы, но также подчиняясь правилам, никогда ими не нарушаемым. Среди них есть законы, ведущие к пароксизму, свидетельницей чего стала Анита. Например, пурада ваннам является кастой, члены которой не должны выходить днем, потому что этих людей считают недостаточно «чистыми» для того, чтобы их видели брахманы из более высокой касты. Они приговорены к жизни в ночных потемках. Или женщины из Траванкора, что на юге Индии, — им запрещено прикрывать груди перед представителями более высоких каст.

В этом мире Аните пришлось привыкать руководить множеством слуг. Она должна была усвоить, что тот, кто накрывает стол, не может приносить чай по утрам; что повар готовит еду, а не моет тарелки; что есть двое слуг, которым поручено подметать пол, и ничего другого они не будут делать; что тот, кто кормит лошадей, не должен надевать на них упряжь. Ей нельзя было забывать, что есть служанка, занимающаяся только тем, что собирает грязное белье, а доби, прачка, обязана погрузить его на своего ослика и постирать в ближайшем пруду. Ей пришлось усвоить то, что в свое время усвоили жены английских офицеров и купцов: нельзя просить, чтобы слуга сделал что-либо, считающееся ниже достоинства его касты или противоречащее устоям его религии. Это золотое правило, и тем, кто его всегда соблюдает, гарантирован мир и дружеские отношения со слугами.

Постоянное прибытие людей, которые приезжали, чтобы помочь завершить приготовления к свадьбе, сделало обстановку на вилле Виопа Vista слишком напряженной. Целая армия садовников принялась сажать орхидеи и разбивать клумбы хризантем, подстригать кусты и приводить в порядок газоны. В глубине сада другая команда начала устанавливать шамиану, огромный шатер из разноцветной шелковой ткани, который был свидетелем свадебных церемоний всех предков раджи, начиная с семнадцатого века. Учитывая его древность, шатер использовался только при таких значительных случаях. Как-то утром появились две повозки, запряженные быками. Они были доверху нагружены коврами, которые предназначались для того, чтобы застелить ими пол в шатре, а также дорогу от входа до самого особняка. Вдоль дороги были установлены факелы. Весь дом был забит блюдами с изображением герба дома Капурталы, коробками, полными столовых приборов с гравировкой, массивными серебряными: канделябрами, медными сосудами, резными кальянами и тому подобным. Создавалось впечатление, будто на виллу раджи вывезли все сокровища из пещеры Али-Бабы.

Осознавая важность этих приготовлений, Анита чувствовала, как ее настроение меняется от эйфории до меланхолии. Именно накануне неизбежных празднеств она пережила приступ ностальгии. Она не могла не думать о своих родителях и сестре Виктории. То, что должно было скоро произойти, ее настоящая свадьба, воспринималось молодой испанкой как самое значительное событие в ее жизни, и она испытывала неизбывную грусть, оттого что никто из ее родственников и друзей не будет на нем присутствовать. Зачем ей все эти великолепные празднества, если она не могла поделиться ими ни с кем? Ей казалось, что это все равно что есть без соли: каким бы роскошным ни было блюдо, оно не имеет вкуса.

Письма идут медленно — они приходят с опозданием в четыре-шесть недель, — и это еще больше обостряет ощущение одиночества. А с Лолой нечем делиться. Эта девушка только и делает, что жалуется на все, потому что всего боится. Она боится остаться дома, но и боится выйти прогуляться по саду, объясняя это тем, что там есть змеи и пауки, хотя пока ей еще ни одного не довелось увидеть. Ее пугают аи, одетые в белое, и раздражают вкус карри и запах благовоний. В действительности Лоле все кажется крайне странным, и она ничего не понимает. Хорошо, что рядом с Анитой всегда мадам Дижон, которая демонстрирует другую сторону медали. Непринужденность и спокойствие, излучаемые компаньонкой, являются лучшим лекарством от тревожных предчувствий и тоски. Но этой ночью даже мадам Дижон не удалось успокоить Аниту. Она рыдала, умирая от безысходной грусти, пока не уснула, а тем временем Лола, лежавшая в своей кровати в той же комнате, поддавшись настроению молодой госпожи, тоже расплакалась. И, кроме нее, только бой часов нарушал тишину на вилле Виопа Vista.

28 января. В три часа утра аи матери Его Высочества пришли разбудить невесту. Анита с все еще закрытыми глазами садится в ванну, заполненную не горячей водой, а теплым ослиным молоком, как это делали в старину принцессы из династии Великих Моголов. Через некоторое время после принятия ванны аи просят, чтобы она легла на простыни, расстеленные на полу. Приходит время массажа. Проворные и заботливые руки женщин смазывают ее маслом сезама снизу вверх и, подзадориваемые этим спокойным и неменяющимся ритмом, подобно волнам, двигаются от бедер, доходят до спины и поднимаются к плечам. Одновременно женщины напевают песню о любви Рамы к его богине Сите. Они вытягивают ее руки и начинают нежно массировать их, одну за другой, а потом массируют ей ладони, чтобы заставить циркулировать кровь от запястья к пальцам. Живот, спина, бедра, ступни, пятки, подошвы, голова, затылок, лицо, нос — все тело Аниты словно оживает под мягкими танцующими пальцами ай. Это часть ее вступления в Индию Камасутры и Восток «Тысячи и одной ночи», ибо испанская принцесса должна выйти из своего глубокого сна грусти и достойно предстать перед самым важным днем своей короткой жизни.

Как описывала в своем дневнике Анита, ее причесывали, наряжали и наносили макияж более двух часов. На нее надели атласный лифчик ярко-красного цвета с перламутровыми пуговицами, полностью расшитый золотом, который надевают поверх лифчика из белого шелка, используемого индийскими женщинами вместо застежки. Потом ее завернули в очень тонкий белый шелк и драгоценную ткань сари. Красные туфельки, расшитые золотыми нитками, а также браслеты и ожерелья из жемчуга завершили наряд невесты.

Анита боялась, что если она шевельнется, то весь этот каркас спадет с нее, но аи протянули ей руку, чтобы она стала перед зеркалом и убедилась, что сари удобно и легко носить. Аи гордо улыбались, чувствуя себя настоящими магами, которым удалось превратить мемсахиб в индийскую принцессу.

«Увидев свое отражение в зеркале, я подумала, что это сон, потому что я выглядела как на картине», — записала в своем дневнике Анита.

— Она так похожа на Святую Деву! — воскликнула служанка Лола.

У Лолы не проходит ностальгическое настроение. На самом деле свадьба госпожи, похоже, подействовала на нее больше, чем на саму героиню, и она с трудом сдерживает слезы.

— Если бы ее увидела донья Канделярия… — бормочет Лола. — Будьте счастливы! Пусть Господь всемогущий бережет вас от всякого зла!

Анита тоже расчувствовалась. Она надеялась, что ей не придется раскаиваться ни в чем, но плач служанки смутил ее и заставил еще раз задуматься, что же она делает. Внутри нее разгорался вулкан самых противоречивых эмоций. Чтобы как-то успокоиться, побороть тревогу и не расплакаться, Анита закрылась в своей комнате и, опустившись на колени, принялась молиться Святой Деве, покровительнице Малаги.

Было шесть часов утра, когда в дверь ее комнаты постучали. Анита перекрестилась и вышла к аям, которые повели ее вниз по лестнице. В ее походке было нечто, напоминающее походку раненых во время корриды кобыл, которых снова вывели на арену. Но на этот раз ареной стал блестящий зал, великолепно освещенный и полный людей, главным образом индийцев, празднично одетых. Даже на слугах была красивейшая форма. Внизу ее ждал раджа, который приехал в золоченом экипаже, запряженном четырьмя белыми лошадьми.

— Ты похожа на богиню, — сказал он Аните, когда ее голову накрыли накидкой из сари, и добавил: — Ты не должна видеть мое лицо до окончания церемонии.

«Это был первый раз, когда я увидела Джагатджита в костюме сикха и с оружием, — писала в дневнике Анита. — На нем была бархатная туника цвета синего сапфира, расшитая серебром, панталоны джодхпур и белая сорочка без воротника, застегнутая на пуговицы из сапфиров. К тюрбану цвета семги, цвета королевской семьи, была приколота огромная брошь из изумрудов и бриллиантов. С его пояса свисала великолепная кривая сикхская сабля с серебряной рукоятью, украшенной драгоценными камнями».

По традиции жених тоже не может видеть невесту, и ему на лоб надевают ожерелье из мелкого жемчуга, которое представляет собой что-то вроде бахромчатой занавески. Этот ритуал, древнее наследие ислама, имеет свое объяснение: народный обычай предусматривает, что жених с невестой, когда женятся, незнакомы и никогда друг друга не видели, поскольку свадьба всегда решается и организуется семьями. По традиции сикхов первая встреча лицом к лицу происходит в конце обряда, когда они уже женаты. Этот момент может стать настоящим волшебством, а может, наоборот, малоприятным сюрпризом.

Но этот случай не для принца Капурталы, который шествует до шамианы под скрещенными саблями королевской гвардии и под звуки свадебного марша Мендельсона, исполняемого государственным оркестром. Внутри шатра с одной стороны стоят индийские аристократы и министры, облаченные в нарядные костюмы, а с другой — немного численные представители британской колонии Капурталы: английский губернатор (представитель Британской Короны в Пенджабе, возможно, единственный, у кого больше власти, чем у самого раджи), чья грудь, полностью укрытая наградами, сверкает; врач и гражданский инженер в обществе своих разряженных жен, которые смотрят на Аниту со смешанным чувством презрения и жалости; мадам Дижон в элегантном зеленом костюме и широкополой шляпе. Она встала, чтобы поцеловать Аниту.

— Quel beau destin le vôtre…[16] — сказала она ей, демонстрируя открытую улыбку.

Эти слова дошли до самого сердца Аниты. Ее глаза повлажнели от слез, но она не стала вытирать их из опасения испортить макияж.

Два пожилых сикха в тюрбанах цвета мальвы, с длинными белыми бородами, словно персонажи, явившиеся сюда из восточной сказки, сопровождали новобрачных, пока те не сели на роскошные расшитые подушки, прямо за огромными весами. Анита подумала, что это были священники, но у сикхов нет священников. Верующие обращаются к Библии сикхов, «Грант Сахиб». В этой книге с толстой обложкой из пергамента записан свод учений великих гуру, учителей религии, рожденной здесь, в Пенджабе, чтобы бороться с кастами и анахронизмами индуизма и ислама. Книга является средоточием всякой религиозной деятельности сикхов: перед ней они крестят своих детей, венчаются, а когда умирают, родственники покойного читают вслух целые главы.

Примите эту книгу как вашего учителя,

Признайте человечество как нечто единое.

Нет различий между людьми —

Они все выходят из одной и той же глины.

Мужчины и женщины равны.

Без женщин ничего бы не существовало,

Кроме вечного Господа, единственного, кто не зависит от них…

В дневнике Аниты нашли отражение ее впечатления от грандиозного обряда. Она писала: «Поскольку я ничего не понимала, я принялась внимательно рассматривать все вокруг, чтобы затем рассказать об этом в Испании».

Первые лучи солнца окрасили розовым цветом внутреннюю часть шамианы. Когда закончились молитвы, один из пожилых сикхов подошел к новобрачным и подал им знак, что они могут завершить самый важный, с религиозной точки зрения, обряд. Новобрачные поднялись на ноги и, держа края шарфа, четырежды обмотали им священную книгу. Потом пожилой сикх пригласил супругов познакомиться «официально». Каждый из них свободной рукой медленно снял накидку с другого. Когда перед миндалевидными глазами Аниты появляется веселое лицо раджи, она чувствует, как бьется ее сердце. Начинает играть музыка, и приглашенные разражаются аплодисментами.

Под пение и пожелания счастья супруги снова подходят к священной книге. Пожилые сикхи открывают книгу четыре раза подряд. Первая буква на каждой странице будет составлять новое имя принцессы, это чисто сикхская традиция, согласно которой все замужние женщины зовутся Каур — «принцесса», и к этому имени добавляется то, что получилось в результате открывания книги. Буквы, которые появились сейчас, составляют слово «Прем», что означает «любовь».

— Отныне твое новое имя — Прем Каур, «Принцесса любви»… Неплохо!

Похоже, Анита осталась довольна своим новым именем, которое уже пронеслось, как молния, за пределами шатра. Передавая его из уст в уста, жители Капурталы возвестили о новой принцессе в соседних деревнях, и ее имя, пролетев по дорогам и полям, дошло до города.

Самым необычным из всех обрядов был последний. Этот чисто индийский обряд был принят императорами Великих Моголов, а позже почти всеми принцами субконтинента. Раджа сел на подушку, лежавшую на одной из тарелок весов, а на другую тарелку пожилой сикх начал складывать слитки золота, пока вес не уравнялся. Это золото пойдет на покупку еды и на раздачу ее бедным — так монарх приобщает к своей радости своих подданных. То же самое они проделали и с Анитой, которая подумала: «Не так уж много людей можно будет накормить пищей, купленной на эти деньги, поскольку я вешу только пятьдесят два килограмма».

В тот вечер, когда Анита, взобравшись на слона, накрытого роскошной попоной, въехала в город, чтобы встретиться со своими подданными, она не смогла не вспомнить торжественную процессию в Мадриде и королеву Викторию Евгению, обвенчавшуюся с Альфонсом XIII. Именно тогда Анита разглядела свое будущее, мысль о котором, словно мимолетная искра, вскоре вылетела из ее головы. Однако, как и во всех самых необыкновенных снах, это видение стало реальностью. Девушка, которой тогда не исполнилось еще и семнадцати лет, наблюдала за происходящим с широко открытыми глазами, сохраняя полное спокойствие, какого у нее не было в последние дни. Люди, окружавшие ее сейчас, кланялись ей, смеясь от радости, и восторгались ею, молясь за нее… Как восхитительно все получилось!

Кортеж слонов вошел в город и был встречен тринадцатью пушечными залпами — именно такое количество залпов подобало радже за его преданность Британской Короне. Англичане нашли оригинальный способ фиксировать протокол: количеством залпов, которые адресовались принцам. Чем более важным было княжество и раджа, тем больше залпов звучало в их честь. Для низама Хайдарабада — двадцать один залп. Для царствующего короля Англии — сто один. Для набоба Бхопала — девять.

Прием проходил в древнем дворце раджи, расположенном в центре города, где проживала его приемная мать, и продолжался до заката этого напряженного и изнурительного дня Многочисленные гости, вкушая самые изысканные угощения из кулинарии Пенджаба, лакомились куропатками с кориандром, цыплячьими ножками с имбирем и кусочками сыра со шпинатом. Кроме традиционных индийских блюд, предлагались кушанья европейской кухни и различные алкогольные напитки.

Попрощавшись с гостями, раджа попросил Аниту сопроводить его на верхний этаж. Испанка впервые вошла в зенану[17], как называют часть дома или дворца, предназначенную для женщин. Анита оказалась в «страшном гареме», о котором не раз говорила ее мать, донья Канделярия. Раджа, явно волнуясь, обнял старшую из женщин, свою приемную мать. Она вырастила его и находилась рядом с ним с той поры, как умерла его родная мать, когда ему было всего несколько месяцев. Анита узнала женщин зенаны, тех ай, которые помогали ей накануне свадьбы и наряжали ее.

— Они научат тебя всему тому, что ты должна уметь, дабы стать настоящей индийской принцессой, — сказал раджа, обращаясь к Аните.

Женщины зенаны окружили испанку. Все они очень красивые, или, по крайней мере, видно, что они были такими в прошлом. Женщины не скрывали своего любопытства и смотрели на нее во все глаза, делая замечания по поводу свадебного сари и драгоценностей. Раджа представил их:

— Анита, это рани Канари, которая приезжала со мной в Европу.

Обе женщины попытались обменяться несколькими словами, но английский рани Канари был в еще более плачевном состоянии, чем у Аниты. Две другие жены раджи робко поздоровались с ней. Это были индийские женщины из долины Кангра, из рода, восходящего к раджпуту[18], чистокровные индианки. Они не знали ни одного слова как по-английски, так и по-французски.

— Анита, познакомься с Харбанс Каур, махарани номер один, таков ее титул. Это моя первая жена.

Испанка почтительно склонила голову перед элегантной женщиной среднего возраста, но та даже не улыбнулась ей в ответ. Анита почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок. Не нужно знать местного наречия, чтобы догадаться, что перед ней стоит враг. Когда раджа полуобернулся к другим гостям, Харбанс Каур продолжала рассматривать драгоценности Аниты и с вызывающим видом позволила себе потрогать жемчужное ожерелье, пощупать рубиновую брошь и алмазные серьги. Потом она потянула за золотую цепочку, которая чуть выглядывала из корсажа. Эту цепочку с крестиком испанка никогда не снимала. Махарани засмеялась, и Анита, растерявшаяся от бесцеремонности Харбанс Каур, вынуждена была наблюдать, как та повернулась к компаньонкам и другим женам, которые занялись комментариями и сплетнями по поводу «новенькой».

Оставшись наедине с незнакомыми женщинами и чувствуя себя покинутой всеми, Анита, уязвленная презрением первой жены раджи, испугалась. Хотя мадам Дижон не раз говорила с ней о женах раджи, юная испанка не особенно задумывалась над ее словами, пока не столкнулась с женщинами зенаны лицом к лицу. Внезапно в ее голове мелькнула мысль, что каждая из них пережила такой же торжественный день, что они — жены ее мужа, а она была всего лишь пятой. Анита расплакалась, ушла из зала в поисках места, где можно было бы спрятаться, чтобы утереть слезы, которые испортили макияж, изменив ее лицо. Мадам Дижон, которая была свидетельницей происшедшего, поспешила вслед за ней.

Они шли по длинному коридору, освещенному пламенем свечей, стоявших в маленьких стенных нишах. Затем, схватив Аниту за руку, компаньонка вывела ее на закрытую террасу, где благодаря жалюзи можно было видеть все, что происходило снаружи, и одновременно спрятаться от посторонних глаз. Анита дрожала и громко всхлипывала. Вдали был слышен шум праздника.

— Не позволяй им омрачить радость этого дня, Анита. Ты должна понять, что для них эта свадьба оскорбительна, потому что ты — иностранка, причем очень молодая и красивая. Каждая из них в два раза старше тебя по возрасту. Они завидуют и боятся тебя…

— Боятся?

— Конечно, ведь все они думают, что ты похитила сердце раджи, что и есть на самом деле…

Слова француженки успокоили Аниту, и к ней постепенно вернулось самообладание.

— В этой части мира, — говорила мадам Дижон, — иметь нескольких жен является нормой. Традиция требует, чтобы мужчины были привязаны к ним и заботились о них, что и делает раджа. Я была уверена, что тебе это объяснили.

Анита покачала головой. Мадам Дижон продолжила:

— Главное — не количество жен, а умение быть настоящей женой… Ты помнишь историю об императоре, который возвел Тадж-Махал?

Анита кивнула и, достав носовой платок, высморкалась.

— У него было гораздо больше жен, чем у раджи, но он любил только одну из них. И я ни минуты не сомневаюсь, что Джагатджит Сингх любит только тебя.

— Я не хочу оказаться там, где они…

Мадам Дижон улыбнулась.

— Не говори глупостей, ты никогда не попадешь в зенану… С таким-то характером, как у тебя! Вы будете жить, как живете сейчас, по-европейски. Раджа пообещал тебе это, а он — человек слова. Выслушай меня, Анита: если тебе удастся заставить себя любить, ты станешь настоящей махарани Капурталы, вопреки воле его жен.

Лицо Аниты озарилось слабой меланхолической улыбкой, как будто она осознала, что волшебная сказка закончилась и теперь начинается настоящая жизнь.

Благодаря своевременному вмешательству компаньонки эта маленькая драма, пережитая Анитой, прошла незамеченной для подавляющего большинства гостей, включая корреспондента «Civil and Military Gazette», лахорской газеты, которая в своем выпуске от 29 января 1908 года напечатала следующее сообщение для потомков: «Юная новобрачная обладает самой совершенной и утонченной красотой, она великолепно выглядела в своем сари из красного шелка, расшитого золотом. Драгоценности, которые были на ней, непередаваемы по своей пышности. Свадьба стала одним из самых живописных событий благодаря великолепию нарядов, в которых блистали приглашенные. Празднества прошли с большой помпой и блеском».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Господин мира

13

Показная пышность сопровождала раджу по жизни с самого момента его рождения. Жители Капурталы отчетливо помнили, как в два часа ночи 26 ноября 1872 года их разбудили залпы пушек, возвещавшие о долгожданном появлении на свет наследного принца. Так начались сорокадневные празднества, которые обошлись казне в миллион рупий и на которых присутствовали губернатор Пенджаба и махараджи Кашмира, Патиалы, Гвалиора и прочих соседних государств. Власти раздавали милостыню нищим и объявили амнистию двадцати восьми узникам тюрьмы. Ликование, с которым народ праздновал его появление на свет, объяснялось не только длительным ожиданием, но и тревожной ситуацией, вызванной тогдашним правителем, раджей Хараком, страдавшим кратковременными приступами бешенства. По предписанию врачей он вынужден был подолгу находиться в одной психиатрической больнице возле Дхара-масалы, небольшого города у подножия Гималаев. Для всех тех, кто считал его неспособным оставить после себя потомство, сообщение о рождении малыша было сюрпризом.

Сюрприз был особенно неприятен для одной из ветвей семьи, претендовавшей на трон и поставившей под сомнение истинность сообщения. По утверждению некоторых родственников, младенец не мог быть сыном своего отца, раджи Харака, а был отпрыском аристократа из Капурталы по имени Лала Харичанд, уступившего своего собственного сына в обмен на назначение его министром финансов страны. Англичане якобы организовали заговор, чтобы не допустить прихода к власти членов вышеуказанной ветви семьи. Они были категорически против этого по одной простой причине: эта ветвь семьи приняла христианство несколькими годами ранее благодаря добросовестной работе одних английских миссионеров-пресвитеров. Нельзя было допустить, чтобы христиане — пусть даже из королевской семьи — взошли на трон, поскольку это могло иметь опасные последствия во все более запутывающейся этнической и религиозной головоломке одного индийского государства.

Правда или нет, но родственники не отступились от своих притязаний перед лицом высочайших инстанций колониальной власти, дойдя до кабинета вице-короля, который поручил официальному врачу Капурталы подготовить доклад. Доктор Варбуртон провел небольшое расследование, допросив акушерку и медсестер, бывших при махарани. Он также смог расспросить и ее саму через переводчицу, поскольку мужчинам было категорически запрещено входить в зенану. В его докладе говорилось, что махарани была настоящей матерью новорожденного, и этот факт упрощал путь к формальному признанию наследника. Обиженная ветвь семьи ответила тем, что объявила врача взяточником, которого подкупили, и пригрозила предать это дело огласке. Они были столь навязчивы, что их изгнали из Капурталы и принудили жить в Джаландхаре. В качестве компенсации колониальное правительство позволило им носить титул раджи и удостоило их наград, дав отступившим членам семьи звание кавалеров ордена Звезды Индии и Британской империи. После того как дело уладили, было дано официальное объяснение, что речь якобы шла всего лишь об обычном скандале, который случается в королевских семьях во время наследования трона. Но семейный раскол завершился интересными последствиями.

Через пять дней после рождения принца женщины дома праздновали традиционную церемонию, чтобы уберечь ребенка от сглаза. В течение целой ночи звучали религиозные пения, а солдаты из полка били в большие барабаны у дворцовых дверей. На десятый день орды слуг принялись чистить стены и полы дворца, а родственники заполняли огромные кувшины молоком на ступенях у входа, отмечая таким образом момент, когда мать перестает быть «нечистой». На двенадцатый день, на другой церемонии, тоже согласно индуистской традиции, явился официальный астролог страны. Он прочитал гороскоп ребенка, делая многочисленные комментарии относительно его астральной карты, на которой было написано четыре имени. Вместо того чтобы это сделал отец, который находился в психиатрической больнице, тетя ребенка выбрала одно из имен, которое она потом шепнула на ухо ребенку: Джагатджит — «господин мира», так его назвали. В конце церемонии астролог прочитал полное имя наследника трона Капурталы: Фарзанд-и-Дилбанд Расик-аль-Иктидад-и-Давлат, Раджа-и-Раджаган Джагатджит Сингх Бахадур. Для англичан: раджа Джагатджит Сингх.

Малыш рос в зенане, окруженный аями, служанками и няньками, в обстановке комфорта и роскоши, невообразимых для любого европейца. Будучи единственным мальчиком среди всех детей, а значит, и единственным наследником, он привык быть в центре внимания с самого раннего детства, привык к обращению, соответствующему его статусу. Возле него всегда находился кто-то, кто следил, чтобы он не заболел, чтобы исполнить любую из его прихотей. Ему достаточно было поднять ногу, чтобы слуга обул его, или палец, чтобы другой слуга начал причесывать его. Он никогда не повышал голоса, потому что в этом не было необходимости. Одного взгляда хватало, чтобы выразить желание, которое немедленно воспринималось как приказ. Даже самые пожилые слуги падали ниц перед ребенком, дотрагиваясь до его ступней в знак почтения.

За его здоровьем следили с самым пристальным вниманием. Одна ая ежедневно собирала мочу малыша и внимательно рассматривала его стул. Если обнаруживалось что-либо необычное, его немедленно поили настоями лекарственных трав, а если было что-нибудь посерьезнее, вызывали лечащего врача. В течение всего детства Джагатджита ежедневно купали, начиная с мытья головы; потом его вытирали, уложив на некоторое подобие ложа, сделанное из переплетенных веревок, под которым находились раскаленные уuли и благовония, от чего волосы становились надушенными. Потом ему делали массаж с миндальным кремом, как того требовали правила. Для этого миндаль мололи каждую неделю. Тогда у него появились первые мысли о подкупе: он безуспешно пытался подкупить ай, чтобы избежать массажа, который был ему ненавистен. Все его детство прошло в окружении слуг, а позже наставников и преподавателей, так что он никогда не оставался один даже на мгновение. Возможно, поэтому, став взрослым, Джагатджит очень много путешествовал, чтобы оставаться самому на дорогах земли.

Он не знал своего отца, который жил в заточении в психиатрической больнице. Единственное, что запомнилось ему, это смерть раджи, потому что за ней последовали дни траура, в течение которых профессиональные плакальщицы наводнили своим плачем залы дворца. Джагатджиту было пять лет, когда он унаследовал страну. Он получил в наследство тринадцать почетных пушечных залпов, которые англичане определили для Капурталы, титул Его Высочества и пятое место в иерархическом порядке среди правителей Пенджаба. Но прежде всего он стал обладателем колоссального состояния, которое не соответствовало размеру Капурталы, занимающей тысяча шестьсот квадратных километров, что по сравнению с четырнадцатью тысячами соседнего государства Патиалы было, конечно, намного меньше.

Этим состоянием он был обязан своему деду, радже Рандхару Сингху, который благодаря безошибочной интуиции стал на сторону англичан, когда разразилось восстание 1857 года. Во время этой революции индусы и мусульмане, из которых состояли полки индийской армии, восстали против своих командиров, британских офицеров, нанятых Ост-Индской компанией. Хотя причиной восстания был страх перед обращением их в христианство и все более усиливающимися авторитарными действиями всемогущей компании, непосредственным предлогом к выступлению послужил слух о том, что новые ружейные патроны будут смазываться животным жиром. Это воспринималось как оскорбление и для индусов, думавших, что речь идет о коровьем жире, и для мусульман, боявшихся, что это будет свиной жир.

Зверства, совершаемые обеими сторонами в течение нескольких месяцев, пока длилось восстание, оставили трагический след в истории британской колонизации Индии. Восстание, рассматриваемое индийцами как их первая война за независимость, способствовало подъему индийского национального самосознания и пробило брешь в незыблемой власти англичан, что через девяносто лет привело к независимости. Для колонизаторов, которым понадобилось несколько месяцев, чтобы подавить восстание, это означало конец могущества Ост-Индской компании, которая с семнадцатого века управляла Индией как своим собственным бизнесом.

Королева Виктория приняла бразды правления огромной колонией и в прокламации, сделанной в 1878 году, решила заручиться лояльностью принцев. Англичанам, которых едва насчитывалось сто тридцать тысяч в стране с трехсотмиллионным населением, нужны были принцы, чтобы управлять столь большой территорией и всегда иметь возможность контролировать их, оставляя довольными каким-нибудь образом. «Мы будем гарантами власти и будущего рожденных принцев — правителей своих государств, — говорилось в прокламации. — Мы будем уважать их права, их достоинство и честь как свою собственную». Это был исторический момент, когда короли Индии перестали быть королями, а стали принцами. Защищенные Британской Короной, которая гарантировала им границы, доходы и привилегии, правители жили с тех пор уверенно и спокойно, не как их предки. Они уже не должны были отвечать перед своим народом, поскольку зависели от верховной власти Британии, которая одаряла их почестями, титулами и пушечными залпами, чтобы каждый, как он сам считал, мог сохранить свое место на иерархической лестнице. Англичане очень умело сделали принцев своими спутниками, каждый из которых находился на своей особой орбите.

Стабильность, которую обеспечила им Pax Britannica, сделала их податливыми и продажными. Они все больше и больше опирались на англичан, убежденные, что без них они не выживут, в то время как на самом деле это принцы были необходимы для выживания англичан в Индии. В результате раджи постепенно отходили от народа, забывая о заветах простоты и скромности, присущих индийскому обществу, и стали жить в роскоши, соперничая между собой и пытаясь догнать колонизаторов. Им тоже хотелось стать англичанами, но за это пришлось дорого заплатить, поскольку они принадлежали феодальному прошлому.

За то, что он стал на сторону англичан во время восстания, Рандхар Сингх из Капурталы был вознагражден огромными по своей протяженности землями, конфискованными у раджи из Одха, неосмотрительно ставшего на сторону бунтовщиков. Так несчастье одного стало процветанием и счастьем для другого. Эти земли обеспечили Капуртале громадный годовой доход в два миллиона четыреста тысяч рупий, которые стали оседать непосредственно в кошельках раджи. Уже в пятилетием возрасте Джагатджит Сингх был сказочно богат.

14

Раджа вырос, находясь одной ногой в Индии, богатой своими славными предками, а другой в Европе; одной ногой в феодальном мире, а другой в двадцатом веке. Одни давали ему уроки физики и химии, а другие — Камасутры (текст четвертого века, написанный на санскрите мудрецом, познавшим кодекс секса, чтобы вводить мужчин в искусство любви). Пока Джагатджит был малолетним, государство управлялось рядом блестящих британских чиновников; некоторым из них удалось стать генерал-губернаторами, как, например, сэру Джеймсу Лайэллу. Эти суперинтенданты в своей деятельности опирались на помощь надежных людей, из которых состоял совет чиновников страны, и все вместе они провели реформы, усовершенствовав систему управления таким образом, что, когда принцу исполнилось восемнадцать лет и он пришел к власти, все хозяйство находилось в полном порядке. Например, они сократили количество министерств, объединив министерства финансов и сбора налогов в одно, а также упразднили министерство по различным вопросам, которое занималось управлением конюшнями, слонами и прочей фауной.

Образование, полученное раджей благодаря тщательно подобранным преподавателям, было либеральным. Одновременно, согласно требованиям протокола, он приобрел хорошие манеры и ценности западной демократии без обязательства применять их на практике, поскольку ему приходилось править тремястами тысячами душ Капурталы, даруя им жизнь или смерть.

Его воспитатели пробудили в нем интерес к жизни Англии, ее истории, ценностям, институтам и обычаям. Англия представляла верховную власть, и в ней Джагатджит видел источник современной цивилизации. Лучшие автомобили, самые быстрые корабли, самые крепкие здания, самая большая империя, самая продвинутая медицина… Всем этим была Англия.

Как происходит взрыв? Что такое море? Какое различие между калотипом, литографией и фотографией? Воспитатели раджи удовлетворяли его детское любопытство, открывали ему глаза на мир, потому что люди из его семейного окружения не имели ни малейшего представления о жизни по ту сторону индийской границы. Благодаря британским аристократам, контакт с которыми Джагатджит поддерживал с самого юного возраста по праву своего высокого статуса, он познакомился с элитой этого общества. Он искренне восхищался этим обществом, а оно, в свою очередь, приняло его в свой круг как еще одного члена семьи. Поэтому раджа стал изучать английский язык с особым рвением. Впоследствии он овладел им настолько, что говорил свободно и безукоризненно, так по-британски, что никто бы не подумал, что он никогда не был в Англии. Его восхищение этой страной распространялось на всю Европу, колыбель технического прогресса конца девятнадцатого века. Машины, заменившие человеческий труд, аппараты, позволяющие говорить на расстоянии, воспроизводители картинок в движении, летательные машины… список изобретений, способных поразить воображение ребенка, был нескончаемым. И все это делалось в Европе. В результате Джагатджит взялся за изучение французского языка и вскоре уже хорошо читал и говорил на нем. Подобно многим своим соотечественникам, он обладал большой склонностью к языкам. Едва ли можно найти индийца, который не говорит на двух или даже трех языках, — это минимум для того, чтобы быть понятым в стране с четырнадцатью официальными языками и пятьюстами диалектами.

В десять лет раджа говорил на шести языках. Помимо английского и французского он прекрасно владел своим родным языком — пенджабским, родственным хинди, а также санскритом, который Джагатджит изучал с одним старым отшельником-индусом, и урду (древнеперсидский), являвшимся официальным языком при дворе. Этот старый обычай, унаследованный от империи Великих Моголов и сохранившийся через столетие после ее исчезновения, показывал, какой глубокий отпечаток оставило в Индии правление Моголов.

Джагатджит Сингх был воплощением тех радикальных перемен, которые произошли с индийскими монархами сразу после прокламации королевы Виктории. Через несколько лет раджа понял необходимость совершить прыжок через столетия. И Джагатджит продемонстрировал талант настоящего акробата, способного перепрыгнуть из одного мира в другой совершенно непринужденно. Ему пришлось одеться в европейский костюм, что было впервые в истории его рода, научиться играть в крикет и теннис, есть западные блюда и заниматься таким английским видом спорта, как pig-sticking (охота на диких кабанов с копьями). Однако раджа, внимая совету министров, продолжал ездить верхом на слоне — в тюрбане с перьями, сверкая бриллиантовой тиарой и колье из тринадцати нитей жемчуга. Он не забывал, что наследовал государство со всеми внешними признаками монархии, со всеми церемониями и ритуалами коронации, хотя понимал, что на самом деле это было тормозом из прошлого, в котором отсутствовал сам дух, придававший ощущение монархии. Ему внушали, что служба народу является самой важной миссией его жизни, но в глубине души раджа осознавал, как и все прочие властители, что его высокое положение обеспечено англичанами и даровано ему на пожизненный срок. А для того чтобы жизнь была комфортной и приятной, следует прежде всего ладить с властью. Сначала — добрые отношения с англичанами, а уж потом — служение народу. Конечно, эта система была порочной, однако в то время она казалась незыблемой. Мало кто заметил, что ветер истории уже принялся расставлять вещи по своим местам.

Стремительная адаптация раджи не проходила без помех или проблем. Непросто было примирить такие разные культуры, как английская и сикхская, непросто быть индийским принцем и британским кавалером в одно и то же время, древним и современным, демократом и деспотом, восточным монархом и европейским вассалом. Особенно при отсутствии отца, к которому следует добавить слабость матери, женщины традиционной, принадлежащей к другой эпохе. Все это оставляло его без необходимой уверенности для столкновения с меняющимся миром, чтобы разрешить противоречие: продолжать оставаться королем, не будучи им на самом деле.

Возможно, по этой причине Джагатджит Сингх принялся подавлять свои психологические проблемы, предаваясь обжорству. Вначале его пристрастие к еде ни у кого не вызвало тревоги; наоборот, пухленький наследник был действительно красивым мальчиком. Но позже, когда в возрасте десяти лет он стал весить свыше ста килограммов, это вызвало панику. Доктор Варбуртон, официальный врач Капурталы, посадил мальчика на строгую диету, которая не дала результата. Ребенок продолжал полнеть и слишком много спал. В это время у него появилась привычка просить помочь ему завязывать и развязывать норидар (пижаму), брюки в индийском стиле, очень широкие, которые держатся на шелковой веревке, обвязанной вокруг талии. Позже, когда раджа восстановил прежнюю форму, он не отказался от этой традиции. Индер Сингх, капитан его охраны, был ответственным за это в течение многих лет, выполняя особый каприз своего господина.

— Выращенный как единственный сын, вскормленный с малых лет сначала кормилицами, а потом аями, мальчик приобрел вредные привычки питания, — такой приговор вынес доктор Варбуртон в докладе Джеймсу Лайэллу, наставнику маленького Джагатджита, очень обеспокоенному прогрессирующей полнотой принца. — На сегодняшний день единственное, что мы можем сделать, это попробовать другую диету, — предложил врач.

— А если не подействует? Какие прогнозы по поводу того, что он будет продолжать набирать вес?

Доктор Варбуртон посмотрел на собеседника поверх очков. Он только что прочитал в одном из медицинских журналов статью и боялся, что она может подойти к тому случаю, который был у Джагатджита.

— Будем надеяться, что он не страдает детским ожирением, редкой болезнью. Пациенты засыпают стоя и продолжают полнеть до тех пор, пока не появляются тяжелые последствия для дыхания.

Наступило молчание. После довольно продолжительной паузы Лайэлл вновь подал голос:

— И…

— Многие умирают, прежде чем становятся взрослыми.

Лайэлл был поражен. После всего того скандала, вызванного другой ветвью семьи, перспектива остаться без прямого наследника и без возможности заполучить другого, ужасала. Перед политическим департаментом Пенджаба встала проблема.

— Посмотрим, как будет дальше, — продолжал доктор Варбуртон. — Может, это всего лишь следствие психологических проблем, которые проявляются через ожирение от еды!

Джагатджит остановился на уровне ста тридцати килограммов. Он был огромен для одиннадцатилетнего мальчика, однако его вес стабилизировался, и это принесло облегчение, хоть и временное, наставникам и врачам. Когда раджа достиг этого возраста, придворные решили искать ему первую жену. Мнение мальчика не учитывалось, поскольку у него не было возможности выбирать. Так требовала традиция. К тому же юный принц мог считать, что ему повезло, потому что, будучи сикхом, он не был ограничен в количестве жен, в отличие от мусульман, у которых не было права иметь более четырех жен. Только когда он станет взрослым и примет бразды правления, у него появится больше свободы в выборе жен, хотя доступ к женщинам из семей знатного рода всегда будет непростым, поскольку с самого детства они уже обещаны своими семьями какому-то определенному лицу.

Многочисленная группа придворных отправилась в долину Кангра, что в двухстах километрах от Капурталы, в поисках девушки из высокой касты, родом из раджпутов. Они хотели заключить союз, способный создать узы с великими семьями Раджастхана, родины раджпутов, откуда происходили и предки раджи, и с кем-нибудь, принадлежащим к очень высокой касте, чтобы создать «родословную» рода Капурталы. Изначально семья Джагатджита принадлежала к касте калалов, которым в давние времена поручалось готовить алкогольные напитки для королевских домов. Это была каста средней руки. Джасса Сингх, блистательный предок, с помощью сикхов, которые тогда составляли часть новой религии, сумел сплотить войско, подняться с оружием и объединить Капурталу. Но клеймо, остававшееся на калалах, продолжало давить на некоторых придворных, очень щепетильных во всем том, что было связано с генеалогией. Разве не говорилось в одной пенджабской пословице: «Ворону, калалу и собаке не верь, даже если они спят»? Поэтому было очень важно облагородить кровь.

В каждом селении прибытие делегации, явившейся на поиски невесты, сопровождалось барабанным боем. Девицы на выданье осматривались так дотошно, что многие родители начали жаловаться на излишнее рвение, с которым придворные оценивали физические достоинства кандидаток. Посланцы Капурталы вели себя высокомерно, потому что они представляли самого толстого принца, который только был на свете. Они знали о потаенном желании тысяч семей соединить одну из своих дочерей с раджей, поэтому ничуть не смущались, проверяя, настоящие ли у девушек ресницы или накладные, правдива ли информация о них или родственники преувеличивают достоинства претендентки. Ни один из членов делегации не согласился бы включить в заветный список мало подходящую кандидатуру.

В конце концов делегация из Капурталы выбрала прекрасную девушку по имени Харбанс Каур, ровесницу раджи. У нее были большие черные глаза и золотистая, как пшеница, кожа. Индианка по происхождению, она принадлежала к сливкам самых высших брахманских каст. Придворные начали вести переговоры с родителями о размерах приданого, которое надлежало выдать в момент бракосочетания, и определили его дату — 16 апреля 1886 года, когда молодые достигнут четырнадцати лет, то есть вполне подходящего возраста.

Свадьба прошла в строгом соответствии с сикхской традицией. Раджа не видел лица своей избранницы до того самого дня, когда был заключен брак, и сделал это через зеркальце, поставленное между ними. «Я стал смотреть в ее черные глаза, самые прекрасные, которые я когда-либо видел. Потом я улыбнулся, и она ответила мне улыбкой» — так было написано в дневнике Джагатджита. Единственное, что не нашло отражения в его записях, так это реакция Харбанс Каур, которая была поражена, увидев раздутое лицо своего безусого мужа, его тройной подбородок, потухшие глаза и огромный живот. Ни в одном дневнике не запечатлены подробности того, какими были первые впечатления покорной и испуганной девушки, как прошла ее первая ночь любви с неопытным и болезненно грузным раджей. Однако стало известно, что они не совершили супружеского акта.

К озабоченности, испытываемой двором и семьей по поводу здоровья раджи, который, несмотря на свою тучность, не проявлял признаков ухудшения состояния и недостаточности дыхательной системы, добавилось еще и сильное беспокойство по поводу его половой жизни и будущего династии.

15

26 ноября 1890 года не был обычным днем рождения. Джагатджиту Сингху исполнялось восемнадцать лет, что означало его совершеннолетие. Репутация тихони и добряка соответствовала внешнему виду пухлого молодого человека благодаря его более чем ста килограммам веса. Два человека должны были толкать веломобиль на тонких и больших колесах, который он использовал каждый день для утренних прогулок. Эта машина была идеей Дж. С. Элмора, главного инженера Капурталы, который установил велосипедные колеса на шасси и добавил к нему маленькое дополнительное колесо, сиденье и зонтик, чтобы защищать монаршую голову от солнечных лучей. Сидя таким образом на этом аппарате, подталкиваемом слугами, раджа разъезжал по городу и останавливался поговорить то с одними, то с другими, поскольку по натуре он был достаточно общительным. В иные дни он выезжал на лошади. Его наставники привили ему любовь к верховой езде, но он быстро уставал и боялся потерять равновесие в седле. Более комфортно раджа чувствовал себя, сидя на спине слона.

Прошло четыре года после свадьбы, а у молодой пары не было потомства. Но перед ожиданием, вызванным вступлением на трон, глухое беспокойство, которое царило за пределами дворца, было отодвинуто на второй план. Почти в тот же день, когда родилась Анита Дельгадо, человек, претендовавший на нее с таким пылом восемнадцать лет спустя, приходил к власти. Приготовления длились две недели. Триста приглашенных — англичане и индийцы — прибыли для участия в трехдневном праздновании, которое включало в себя церемонию, банкеты, прогулки по реке и охоту. «Гражданская и военная газета» — ежедневное издание, публикуемое в Лахоре, — предметом гордости которой было сотрудничество с ней Редьярда Киплинга, в выпуске от 28 ноября 1890 года сообщала «о хаосе во время открытия новой конькобежной дорожки у махараджи Патиалы из-за количества падений…»; о предупреждении, вынесенном молодым комиссаром полиции Пенджаба членам местного правительства в связи с тем, чтобы они «не носили на работе стоптанную обувь, а надевали нормальные туфли»; о штрафе в десять рупий, наложенном на одного пьяного английского солдата «за выкрикивание оскорблений вслед похоронной процессии мусульман» и тому подобном. Но передовица и основная часть выпуска были посвящены церемонии вступления Джагатджита Сингха I на трон.

«События в Дурбар-холле[19] были настолько живописны и так полны жизни, что навсегда останутся в памяти всех, кто присутствовал на празднике. Холл является великолепным произведением архитектуры с огромным крытым внутренним двором, освещенным электричеством. Перед ним собралось несколько полков вооруженных сил страны, среди которых выделялись гвардейцы в синей форме и туниках красного цвета с большими тюрбанами, кавалерийский полк, солдатам и лошадям которого невозможно подобрать соответствующие слова похвалы, а также длинный ряд великолепных, разрисованных узорами слонов с украшенными попонами и сиденьями на спинах. Животные стояли, совершенно не двигаясь, если не считать медленного покачивания хоботами. Внутренний двор Дурбар-холла был заполнен людьми, облаченными в нарядные костюмы, а европейские гости, расположившиеся на верхней галерее, с блестящими от восторга глазами наблюдали за происходящим внизу». В своей церемониальной речи по поводу вступления раджи на трон сэр Джеймс Лайэлл, бывший его наставник, а ныне генерал-губернатор Пенджаба, сделал краткий экскурс в историю великолепных отношений между королевской семьей Капурталы и Британской Короной со времен деда Рандхара Сингха. Расхваливая преданность воспитателей и доктора Варбуртона в их заботах о ребенке-принце, Лайэлл поздравил раджу с его успехами в учебе, особенно в изучении английского и восточных языков, которые были достигнуты, как он уточнил, «благодаря Вашему усердию и Вашим умственным способностям». Затем Джеймс Лайэлл поблагодарил за помощь всех членов правительства, которые за время несовершеннолетия раджи добились «больших успехов во всех сферах управления, не порывая при этом с традициями прежнего правительства сикхов». Свою речь генерал-губернатор закончил признанием порядочности, осмотрительности и доброго нрава раджи, пожелав ему всегда быть справедливым и рассудительным правителем по отношению к своим подданным «и великодушным землевладельцем на просторах Удха, откуда поступают такие великолепные доходы». Выступление было завершено цитатой из стихотворения одного поэта, который двести лет тому назад написал королю Англии несколько слов, показавшихся в это солнечное утро в устах сэра Джеймса Лайэлла удивительно вещими:

Скипетр и корона будут низвергнуты,

И все станет равным на земле,

Только память о справедливых

Оставляет нежный аромат в мире и цветет в пыли.

По окончании речи раздался взрыв аплодисментов, а сэр Джеймс Лайэлл подал знак радже, чтобы тот пошел за ним. Оба сделали несколько шагов в сторону огромных кресел из резного дерева, покрытых позолотой, где сидели августейшие предки принца. Формальное вступление на трон было совершено. В продолжение торжественной церемонии раджа встал и произнес свою первую большую речь перед публикой — «на безупречном английском языке, с восхитительным достоинством и полной уверенностью в себе», как описывал его выступление корреспондент «Газеты».

Джагатджит Сингх поблагодарил своих наставников, пообещал оставить ту же команду местного управления, упомянул добрую службу доктора Варбуртона, заботившегося о его здоровье, и пообещал следовать советам генерал-губернатора. «Я буду молиться за то, чтобы мои действия заслужили одобрение Ее Величества королевы-императрицы и моего собственного народа». Порядок слов в этой фразе не оставлял сомнений по поводу его приоритетов.

«Церемония закончилась, и гости стали возвращаться к себе, — повествовала «Газета». — Скачки заняли остальную часть дня, а когда стемнело, был дан банкет, открытый тостом за здоровье королевы-императрицы».

Когда праздничный шум утих и в маленьком государстве Капуртала воцарился покой, вновь поползли слухи о том, что раджа неспособен зачать, причем с еще большими инсинуациями, чем прежде. Никто не сомневался в том, что ему нравились женщины. Несколько служанок рассказали, как раджа с малых лет предлагал пощупать их, а если они не позволяли, он пытался подкупить женщин. Подробности о его забавах, которые распространялись махараджами Долпура и Патиалы, докатились до Дели, а его похождения с девушками из горных племен стоили ему серьезной взбучки. Также было известно увлечение Джагатджита профессиональными танцовщицами, приезжавшими из Лахора, города, который считался столицей порока и гульбищ.

Девушки, нанятые для развлечения монархов, оставались в их распоряжении для всяких сексуальных услуг. Они не были проститутками в полном смысле этого слова, а больше походили на гейш. Эти особы были весьма опытными в искусстве удовлетворения мужчин, умели поговорить, выяснить, что им по душе, и развлечь их. Им поручалось обучать юношей искусству секса, а также применению противозачаточных средств. Таких методов было несколько — от coitus interruptus[20], который называли «прыжком назад», до специальных свечей, содержащих масло левкоев и мед, и листьев плакучей ивы в клочке шерсти. Прочие способы заключались в том, чтобы выпить настойку мяты во время совокупления и натереть свой член соком лука или даже смолой. Кроме того, придворные танцовщицы знакомили молодых господ с правилами этикета при дворе, а также помогали им изучать урду, язык королей. Старые семьи, как и семья из Капурталы, вознаграждали девушек наделами земли и предоставляли комнаты в каком-нибудь дворце, чтобы они могли совершенствовать свое «искусство».

Харбанс Каур, официальная жена, не имела никакого права голоса в этих вопросах. Как и прочие женщины, она знала, что таков обычай, и принимала его со всей естественностью, точно так же, как ей приходилось мириться с полигамным браком, несмотря на то что ей было противно делить своего мужа с другой или другими. Эти укоренившиеся традиции не подлежали обсуждению, поскольку составляли часть образа жизни, идущего от предков. Первая жена всегда сохраняла привилегию оставаться первой и поэтому пользовалась особым уважением. Она отвечала за то, чтобы между новенькими установились «сестринские» взаимоотношения, а также делилась секретами, как доставить мужу максимум наслаждения.

Что касается Джагатджита, то его собственная семья вызвала самых опытных танцовщиц, настоящих красавиц, умевших принимать сложные позы, увековеченные на барельефах индийских храмов. Позы, навеянные Камасутрой, которая продолжала оставаться основой полового воспитания индийцев знатного происхождения. Правила Камы, Любви, были чем-то вроде технического пособия, написанного открытым текстом, без непристойностей, подобно тому, как обучают военным приемам и политической стратегии, необходимым для того, чтобы покорить женщину. Любовников классифицировали по их физическому состоянию, темпераменту и, прежде всего, размерам их половых органов, измеряемых в дюймах. Пропорции мужских и женских тел, представленных в скульптурах храмов, соответствовали сексуальным типам, описанным в Камасутре. Например, «женщина-лань», с упругими грудями, широкими бедрами, круглыми ягодицами и маленькой yoni, не превышающей шести дюймов, очень подходит в любви «мужчине-зайцу», чувствительному «к щекотке в бедрах, подмышках, на ступнях и в лобковой части». «Мужчина-производитель», которому нравятся крепкие женщины и обильная еда, прекрасно ладит с «женщиной-лошадью», отличающейся плотными бедрами (ее половой орган, «дом Камы», пахнет сезамом и имеет глубину в девять дюймов). Мальчики из аристократических семей осваивали такие позы, как, например, «раскрывшийся бамбук», «гвоздика», «лотос», «лапа тигра» или «прыжок зайца», в достаточно юном возрасте, еще раньше, чем начинали изучать алгебру. Одна из самых популярных поз, подробно описанная в Камасутре, имеет мистическое название: «Долг набожного».

Речь идет о том, чтобы «войти в женщину, забравшись на нее, как бык на корову: стоя сзади, поднимая рукой за пряди волос вверх», а она должна «грациозно отдаться ему, наклонившись вперед и держась обеими руками за лодыжки». В Камасутре даже любовные стоны классифицировались по степени полученного удовольствия: «голубка», «кукушка», «голубь», «попугай», «воробей», «утка», «куропатка». «В конце, по мере того как она будет достигать вершины удовольствия, у нее из горла выйдут нечленораздельные звуки» — так заканчивается глава, посвященная «стенаниям любви».

Семья верила, что танцовщицы сумеют сделать так, чтобы раджа «заработал». Но результат оставался тем же: принц много занимался сексом, но испытывал при соитии неудобство из-за живота, который не давал свободы члену, хотя тот и был в состоянии эрекции.

Тогда вмешалась куртизанка среднего возраста по имени Мунна Джан, женщина, которая до сих пор сохранила свою легендарную красоту. Ее вызывали несколько раз, чтобы найти решение. «Если главным препятствием является живот принца, — сказала она, — тогда давайте спросим у служителя слоновника». Смотритель слоновника, худой, костлявый мужчина, носивший красный тюрбан и военный сюртук, сильно изношенный и без пуговиц, авторитетно заявил, что толстые животные в неволе не размножаются. Он сказал, что это отнюдь не связано с их робостью, а объясняется тем, что им требуется специальная поза и угол наклона, а это невозможно обеспечить ни в зоосаде, ни в конюшнях. Решая проблему размножения своих подопечных, смотритель придумал одну хитрую штуку: в лесу, за новым дворцом, он сделал из земли и камней маленькую горку. Там слонихи укладывались, и наклон сильно облегчал «работу» самца. Результат был великолепен. Трубные звуки, которые разрывали тишину ночей в Капуртале, были хорошим подтверждением этому, как, впрочем, и растущее число рождающихся слонят.

Рассказ служителя слоновника вернул двору надежду. Но как применить его изобретение в случае с раджей? Ответ не заставил себя долго ждать. Инженер Дж. С. Элмор, весьма находчивый англичанин, вызвался воплотить в жизнь идею, поданную смотрителем слонов, и сконструировать наклонную кровать, сделанную из металла и дерева и снабженную эластичным матрасом. В течение недели, которая ушла на ее создание, он несколько раз консультировался с Мунной Джан относительно особенностей изобретения и попросил, чтобы ее девушки опробовали кровать с раджей. Блистательная куртизанка отправила своих самых красивых подруг, и улыбка удовлетворения, осветившая лица тех, кто ожидал окончания «испытания» в одном из соседних салонов дворца, больше не вызывала никаких сомнений. Какой успех! У раджи получилось соитие… Несколько раз!

Девять месяцев спустя после этого славного дня в истории Капурталы Харбанс Каур родила своего первого отпрыска, мальчика, которого назвали Парамджит Сингх. Король Эдвард VII направил поздравительную телеграмму, что привело в восторг юного принца. Чтобы отблагодарить Мунну Джан за оказанные услуги, раджа решил наградить ее браслетами на лодыжки из литого золота и пожизненной пенсией в тысячу рупий в месяц.

16

В 1893 году Джагатджит Сингх совершил свою первую поездку в Европу, чтобы присутствовать на свадьбе герцога Йоркского, будущего короля Георга V, после чего тот стал его другом. После этого он вознамерился отправиться на большую Всемирную выставку, организованную по случаю четырехсотлетия открытия Америки Колумбом

В целом это было восьмимесячное путешествие, ставшее его первым контактом с внешним миром.

Раджу сопровождала внушительная свита, в которую входил его дородный министр финансов, выделявшийся своей густой бородой, собранной в сеточку, личный врач Садик Али, одетый в темный европейский костюм и светлый тюрбан, глава эскорта, великан, похожий на отшельника из-за своей седой бороды и усов, и один европеец, подполковник Масси, мужчина лет пятидесяти с начинающим расти животом. Последний носил блестящий цилиндр, который контрастировал с изобилием тюрбанов. На групповой фотографии, которую они сделали в Париже, раджа сидел со скипетром в руке, в светлом плаще из блестящего шелка, в европейских брюках, широком галстуке и в тюрбане оранжево-розового цвета. Отцовство и выполнение обязанностей монарха, а может, простой факт взросления помогли ему сбросить вес. Он продолжал быть полным, но уже не таким тучным, как прежде. Удивление на этой фотографии вызывало присутствие одного лица: рядом с раджей сидела молодая женщина с тонкими чертами лица и маленькими черными глазами, одетая в атласный костюм с широкими рукавами европейского стиля и покроя. Это была его вторая жена, Канари, женщина веселая, с тонким характером, в которую Джагатджит был сильно влюблен. Как и первая супруга принца, она была уроженкой из долины Кангра и происходила из древнего рода раджпут, но ее семья не имела состояния. Как говорится, каста в обмен на деньги: аристократичность брахманов — индийских священников — соединяла их дочерей с мужчинами сомнительного происхождения лишь в том случае, когда они были очень богаты.

Однако и в случае с Канари тоже была любовь. Раджа лично поехал познакомиться с ней и остался очарованным ею; она была не такая, как остальные. Рани Канари не походила на покорную индийскую женщину, как Харбанс Каур, его первая жена. Она обладала чувством юмора и незаурядным умом, хотя совсем не говорила по-англииски и никогда не выезжала из долины Кангра. Одной встречи хватило для того, чтобы раджа предложил ей руку и сердце. В своем путевом дневнике Джагатджит Сингх сделал набросок того типа жены, которую он искал и которую, возможно, надеялся найти в рани Канари и восемнадцать лет спустя в Аните Дельгадо: «В действительности образованный индиец испытывает потребность иметь в своем жилище женщину с интеллектом, способную по своим качествам стать достойной подругой, чтобы разделять его радости и горести». Подавляющее большинство индийских женщин, приученных к жизни в зенане, почти не участвовали в общественной жизни их супругов. На самом деле многие индийцы неодобрительно относились к той свободе, которая позволяла англичанкам ходить в клуб и вести светскую жизнь. Их жены оставались дома. Но раджа был просвещенным индийцем, на которого очень большое влияние оказало полученное им либеральное образование, а также англофилия. Индийские женщины могли удовлетворять его в сексуальном отношении и быть матерями его детей, однако он искал такую, которая разделила бы все аспекты его жизни. Это всегда было непросто, возможно, за исключением императора Шах-Джахана, который, познакомившись с Мумтаз-Махал, оставался с ней всю жизнь. Сейчас, на рассвете двадцатого века, раджа мечтал — ив этом с ним были солидарны несколько его друзей — встретить женщину, способную стать женой и подругой одновременно и чувствующую себя комфортно в обоих мирах — восточном и западном, — как и он сам. Поскольку Джагатджит знал, что такую женщину найти труднее, чем иголку в стогу сена, он вознамерился «вылепить» будущую супругу собственными руками, однако понимал, что достигнет успеха лишь в том случае, если у его избранницы будут необходимые качества: хотя бы немного любознательности и как можно больше желания открыть для себя незнакомый мир. Поначалу он надеялся достичь этого с Канари и потому настоял, чтобы она поехала с ним в путешествие. К тому же с ней он мог развлечься и провести вместе немало приятных моментов.

Но неожиданно для себя раджа наткнулся на категорический отказ со стороны британских властей. Ссылаясь на требования протокола, они не позволяли ему путешествовать ни с одной из его рани, даже с Ее Первым Высочеством Харбанс Каур — таковым был официальный титул первой жены. Тог да раджа стал думать, как обойти неожиданно возникшую проблему. Он должен был действовать осторожно, потому что за год до этого уже имел место конфликт, который вылился для него в грозный выговор от англичан. «Неадекватное поведение» раджи во время отдыха в Симле — маленьком городишке, расположенном у подножия Гималаев, который британцы превратили в свою летнюю столицу и скрывались там от адской жары на равнине, — вызвало обильную переписку между полковником Хендерсоном из Лахорского гарнизона и сэром Джеймсом Лайэллом, его бывшим наставником и нынешним губернатором Пенджаба. Джагатджита упрекали в том, что он позволил увезти себя его другом раджей из Долпура, закоренелым ловеласом, которого англичане считали полностью испорченным. Дело в том, что этот принц, как и в давние времена, заполучал живших в горах девушек, покупая их в обедневших семьях тамошних племен. Англичане обвиняли раджей Долпура, Патиалы и Капурталы в том, что они использовали в качестве посредника индийского офицера. «Алиби, которое они приготовили, — говорилось в письме полковника Хендерсона, датированном 4 марта 1892 года, — выглядит убедительно. Они утверждают, что ищут служанок для зенаныу и будет очень трудно доказать обратное, хотя мы знаем, что их целью было заполучить наложниц. Эти девушки, попадая в гарем какого-нибудь индийского вельможи, действительно работают служанками у его жен, однако находятся в распоряжении раджи для сожительства, и ни жены, ни девушки не противятся такому положению. Мы точно не знаем, насколько далеко зашел в своих похождениях раджа из Капурталы». Далее в письме высказывалось обвинение в адрес раджи из Долпура, названного зачинщиком в подобного рода занятиях. Ожидалось, что показательное наказание, которое наложат на посредника, будет исчисляться двумя годами тюрьмы и послужит уроком для юных принцев. «Мы считаем такие действия в высшей степени аморальными, противными нашим законам и надеемся вскорости покончить с ними», — говорилось далее в письме, хотя было очевидно, что речь идет об укоренившихся обычаях, которые почти невозможно уничтожить. «Я хочу заметить сэру Джеймсу Лайэллу, что существует состоятельное племя, вовсе не бедное, в горах, на которых расположены селения окрестностей Кумаона, где девушки не только никогда не выходят замуж, но и не желают этого делать. Все они следуют обычаю спускаться на равнины, чтобы быть на содержании у богатых мужчин или зарабатывать себе на жизнь проституцией. Они делают это не потому, что нуждаются в деньгах, а потому что таков обычай».

Было непросто навязать британскую этику и ценности в столь древнем обществе, как индийское того времени, где среди определенных групп населения практика отдавать дочерей в проститутки считалась не только не позорной, но почти священной. С другой стороны, у правителей Индии всегда были сожительницы, поскольку речь шла о таком древнем обычае, как и сама монархия, и от которого немногие властители могли бы отказаться. Этот обычай имел религиозное происхождение. Древнее индийское верование приписывало куртизанкам волшебные силы, позволяющие монархам бороться со злыми духами. В древности махараджа Майсора, человек набожный и могущественный, ставил двух проституток, наиболее известных и самых распутных в городе, во главе процессии на празднике Дассоры. Считалось, что благодаря большому сексуальному опыту они могли накапливать в себе волшебные силы, которые мужчины теряли во время совокупления. С незапамятных времен существовало поверье, что куртизанки возвышали и защищали королей. Европейские монархи, вероятно, думали то же самое, поскольку сами окружали себя красотками. И совершали это, несмотря на противодействие Церкви.

В Индии наложницы заканчивали тем, что жили во дворце, подразделяясь на категории: Al, А2, В3 и т. д. К низшей категории относились простые деревенские девушки, выполнявшие одну-единственную миссию — контроль качества королевского семени, поскольку от этого зависело «хорошее качество» детей и, как следствие, «хорошее качество» правительства, которое эти дети впоследствии возглавляли. Таким образом, следить за семенем было вопросом государственной важности. В Индии всегда считалось, что воздержание вызывает избыточное накопление спермы, которая имела свойство сворачиваться точно так же, как молоко и масло. Поэтому наложница была в курсе количества половых контактов монарха, и, если они становились слишком редкими, она представала перед принцем, чтобы с помощью ловких манипуляций собрать его семя в хлопчатобумажный лоскуток, который потом сжигала в дворцовом саду в присутствии чиновника, носившего помпезный титул хранителя королевского семени.

Распознать, какое место занимали в зенане наложницы, было нелегко, поскольку все они одевались очень элегантно. Но о положении женщин в гареме можно было судить по украшениям, которые они носили, точнее, по их количеству и качеству, а также по той посуде, из которой они ели. Главные жены ели на золоте, в то время как сожительницы на бронзе. Большинство женщин были счастливы в гареме, потому что таким образом они уклонялись от сельской жизни в нищете; помимо этого у них была уверенность в том, что, даже покинув список фавориток, они, а значит, и их дети, не будут ни в чем терпеть нужды.

Чтобы контролировать демографическую ситуацию в гареме, раджа считал себя обязанным заставлять женщин — после рождения второго ребенка — перевязывать маточные трубы.

Покупал или не покупал Джагатджит девушек у племен горцев, с уверенностью сказать нельзя, но у раджи никогда не было недостатка в сожительницах. Его министры, будучи утонченными личностями, порой вынуждены были бросать свои служебные обязанности и отправляться на поиски женщин для него. «Я был в Кашмире и привез оттуда двух девушек для Его Высочества, — писал один из них в письме. — Проблема в том, что очень трудно избавиться от подозрений со стороны раджи, который думает, что ты сам мог воспользоваться ими».

Трения, сохранявшиеся между раджей и английскими властями, были следствием того патернализма[21], который царил в отношениях Британской Короны и принцев. Но первоначальный договор из знаменитой прокламации королевы Виктории гласил, что никто не имел права вмешиваться ни в дела зенаны, ни в личные дела принца, ни во внутренние дела каждого государства. Это были священные сферы. Однако порой у принцев появлялись капризы, с которыми англичане не могли мириться. Раджа Капурталы сильно разозлился, когда англичане не позволили ему взять на службу личным секретарем немца по имени Рудольф Колер. «Нежелательно для раджей брать на службу иностранцев европейского происхождения, — ответили ему в политическом департаменте, — поскольку они могут причинить нам вред, например передать важную информацию русским, которые хотят утвердиться на субконтиненте. Правительство Индии неодобрительно смотрит на наем иностранцев индийскими государями. Мы можем доверять одной нации — англичанам, и то, к сожалению, не всем». Раджа счел, что они перешли грань, и продолжал настаивать на том, чтобы взять к себе немца. Доктор Варбуртон, которого проконсультировал секретарь Пенджабского правительства, составил негативное донесение по поводу найма Колера, приводя очень весомый довод: немец крайне плохо говорит по-английски, а значит, из него получится никудышный секретарь.

Джагатджит не на шутку рассердился и даже приболел на некоторое время, как ребенок, чей каприз не был удовлетворен. Он написал секретарю правительства, что радже Долпура позволили нанять француза, почему же ему не позволяют нанять немца? Англичане решили замять это дело, нанеся сокрушительный удар. В один прекрасный день во дворец явилась полиция с приказом, предписывающим немцу покинуть страну. В результате Рудольф Колер больше никогда не вернулся в Капурталу. Оперативность действий полиции объяснялась тем, что доктор Варбуртон написал донос относительно того, что «раджа находится под влиянием немца, который вытягивает из него деньги и принимает участие в скандальных событиях». Вероятно, врач имел в виду знаменитые оргии, на которые их приглашал раджа Патиалы. Письмо Варбуртона заканчивалось следующими словами: «Раджа вне себя, оттого что ему дали отрицательный ответ на вопрос о найме Рудольфа Колера, и не поддается увещеваниям по поводу необходимости выполнять свой долг». Раджа рассердился.

После истории с немцем Джагатджит понял, что столкновение с властями ничего не дает. Настроенный в любом случае взять с собой в поездку рани Канари — нельзя было допускать, чтобы сворачивалась сперма, — он предпочел больше не настаивать и, пока заканчивалась подготовка к отъезду, привел в исполнение секретный план. «Сотни моих подданных стояли по обе стороны шоссе, желая мне приятного путешествия и выражая грусть в связи с моим временным отсутствием», — записал он в своем дневнике в день отъезда. Проезжая через Агру 8 марта 1893 года, он спросил себя, удастся ли ему в Европе увидеть такой же великолепный памятник, как Тадж-Махал. Гораздо позже раджа написал, что из всего того, что он видел в мире, Тадж, «единственный и несравненный», был «сокровищем планеты».

В Бомбее, после того как раджа провел утро на вручении премий высшего женского колледжа Александры, где получали образование дочери влиятельной фарсийской общины, он поднялся на корабль «Темза», который вышел в море, как только стемнело. «Мои люди не переставали расхаживать по кораблю, восхищаясь чистотой и абсолютным порядком, следя за маневрами, новыми для них, а также сложной системой механизмов, и спрашивая себя, как такой большой корабль не сбивался с пути в открытом море, ведь не было видно земли, чтобы матросы могли ориентироваться».

Его сопровождающие — врач, подполковник Масси, министр и прочие — не могли скрыть своего удивления, когда во время принятия аперитива в личном салоне раджи их встречала женщина, облаченная в великолепное сари. Это была рани Канари. Впоследствии вспомнили, что видели ее с одним из трех слуг-сикхов, одетых в рубахи ачкан и шаровары, с тюрбанами на головах, поднявшихся на борт в составе делегации. Раджа обманул всех, чтобы уехать со своей женой. Переодетая в слугу-сикха, рани Канари пробралась на корабль. Поскольку в те времена не было индивидуальных паспортов, трюк удался. Единственным, кто мог раскрыть эту уловку, был подполковник Масси, но раджа знал, что он этого не сделает. Масси, будучи одним из его наставников, ценил свое положение и считал себя другом раджи. В любом случае он бы его никогда не выдал, поскольку это дело ему самому понравилось. Он рассматривал поступок Джагатджита как еще одну шалость двадцатиоднолетнего принца, немного капризного, но, в сущности, хорошего парня.

Они сделали остановку в Египте, потом в Англии, Франции и, наконец, в Соединенных Штатах. Раджа присутствовал на лондонской свадьбе герцога Йоркского без своей супруги, которая остановилась в апартаментах гостиницы «Савойя», ее втором доме. Как потом говорили, жена раджи топила свою скуку в джине с тоником, напитке, к которому она пристрастилась уже тогда. Через день после свадебного торжества они смогли наблюдать с балкона уличную манифестацию в поддержку независимости Ирландии, которая напомнила радже «искусственные волнения, недавно начавшиеся в Индии по указке партии Национального конгресса». После этого в его дневнике появилась запись: «Эти манифестации напоминают мне бутылку газировки, которая при открытии имеет силу, но после выхода газа становится обыкновенной водой». Джагатджит, конечно, заблуждался, но тогда он был так уверен в своей правоте, что путал желаемое с действительным.

В Англии рани Канари ходила всегда переодетой в слугу, но позже, оказавшись по другую сторону Ла-Манша, супруги перестали соблюдать осторожность и она все чаще исполняла свою роль жены, одеваясь, как самая элегантная европейка.

17

В этой поездке Франция стала для него откровением. Молодой раджа был хорошо подготовлен к путешествию, ибо много читал о стране Просвещения, «короле-солнце»[22] и Наполеоне, личность которого его всегда восхищала. Кроме того, он очень увлекался архитектурой, как и все властители в Индии, поскольку для них строительство дворцов, зданий и памятников было одним из способов обессмертить свое имя. Несмотря на то что раджа достаточно много знал, действительность превзошла все ожидания, открыв ему более того, что он мог предвидеть.

Париж влюбил его в себя немедленно и бесповоротно: красота памятников, широта проспектов, дизайн парков, ювелирные магазины на Ванд омской площади, чайные салоны, театры, варьете… Роскошь, хороший вкус и утонченность французского стиля были восприняты им как нечто большее, чем он знал до сих пор. В свою очередь промышленный Лондон показался ему серым, скучным и уродливым. В глазах молодого раджи Франция блистала, а Версаль был ее самой яркой звездой. Джагатджит готов был возвращаться сюда каждый день, независимо от того, солнечная ли была погода или дождливая, чтобы восхищаться перспективами, разбивкой садов, выполненной гениальным архитектором-паркостроителем по имени Андрэ Ле Нотр; чтобы пройтись по Зеркальной галерее, символу абсолютной королевской власти, с ее двенадцатиметровыми потолками и зеркалами исключительных размеров; чтобы дать запугать себя в грандиозной галерее битв с изображением батальных сцен, составляющих историю Франции; чтобы созерцать некоторые из трех тысяч полотен самого главного музея искусства в мире; чтобы рассматривать инкрустированную мебель в апартаментах короля, обитую бархатом с золотым шитьем… Опера, конюшни, фонтаны и статуи, мраморные камины, барельефы и лепнина с позолотой, деревянные и мраморные полы — все это пленило его. Что касается Версаля, то он стал любовью с первого взгляда. В нем было все, что могло ослепить восточного принца: размах, красота, помпезность и дух истории.

Вдохновленный архитектурными изысками Парижа, Джагатджит решил воздвигнуть новый дворец в Капуртале. Это стало бы ею особой данью уважения к стране и культуре, которой он теперь восхищался больше, чем британской. Кроме того, это был бы элегантный и тонкий способ уколоть англичан, столь уверенных в своем расовом и культурном превосходстве, и сделать то, что ни один принц еще никогда не делал.

Благодаря тому, что раджа свободно говорил по-французски, он чувствовал себя как рыба в воде и легко контактировал с самыми известными архитекторами. Александр Марсель[23], возглавлявший известную студию, которая занималась гостиницей «Крийон» и Военной школой, а также прочими, очень престижными, проектами, и увлекшийся Востоком, зажегся идеей сделать мини-копию Версаля с добавлением сада Тюильри в низинах Пенджаба. Его решение укрепилось, когда раджа заявил, что он не ограничивает смету, чтобы включить все последние достижения техники, как, например, центральное отопление, водопровод с холодной и горячей водой, ванны в ста восьми комнатах, а также электрические лифты, шиферную крышу, которую придется завозить из Нормандии, и длинный список прочего, И хотя у Джагатджита не было возможности превзойти по размеру и грандиозности дворец соседнего государства Патиалы, он решил, что Капуртала, по крайней мере, посоревнуется в красоте и оригинальности проекта.

Очень скоро раджа, высокий и импозантный, всегда великолепно одетый, со своими замечательными проектами, начал вызывать большой интерес. Его пристрастие к покупкам (он покупал часы у Картье десятками) и заказы ювелиру Бушерону не прошли незамеченными, как не остались незамеченными его шелковые тюрбаны бирюзового и бледно-абрикосового цветов, которые воскрешали в памяти блеск Востока в тот момент, когда Азия была в моде. Вся Франция переживала настоящий ажиотаж по поводу открытия храмов Ангкора в своей колонии в Камбодже. Ориенталисты задавали тон в живописи. Исследование Индокитая распаляло людское воображение. В то время как Азия заняла почетное место в умах французов, в Париже внезапно появилась особа совершенно экзотического вида. Этот человек был способен говорить на хорошем французском не только о своей жизни, о своей стране и о мечте феодала построить Версаль в Индии, но также и о заслугах Наполеона, преимуществах и одновременно недостатках управления «Де Дион-Бутоном» и «роллс-ройсом». Раджа, со своей легкостью в общении, любезностью, культурой, богатством и хорошим образованием, имел большой успех.

Его история любви к Франции будет продолжаться всю жизнь. Эта любовь была гораздо более длительной и верной, чем его чувства к какой-либо женщине. Во Франции он испытывал совершенную свободу от обязательств и зависимости британского раджи. Во Франции никто не знал на самом деле границ его власти, никто понятия не имел о трениях и унижениях, которые он терпел со стороны англичан, когда они не хотели потворствовать всем его капризам. В этой стране с ним обходились как с настоящим сувереном, и это тешило его тщеславие, в то время как в Англии, несмотря на все свое богатство, раджа оставался королем понарошку, одним из тьмы индийских принцев.

Тот факт, что Джагатджит хорошо говорил по-французски, выгодно отличал его от всех прочих принцев и открывал ему двери в разные страны, где его принимали с распростертыми объятиями. Этот человек начал становиться популярным в Европе и олицетворял легенду, которая создавалась вокруг его личности. Фраза: «Ты богаче раджи Капурталы» — стала весьма популярной в парижском обществе. Среди раджей Индии он был далек от того, чтобы считаться самым богатым. Но Джагатджит сумел окружить себя ореолом, благодаря которому его таковым считали и благодаря которому он стал популярным[24]. Одной из самых больших заслуг раджи было то, что он утвердил название Капурталы на карте и с течением лет, совершая свои многочисленные поездки, стал олицетворять Индию в Европе. Совсем неплохо для принца крошечного государства, которое заслужило лишь тринадцать залпов салюта!

Слухи, что при случае раджа ездит со своей женой, переодетой в слугу, вызывали еще большую симпатию и интерес к его личности во французских аристократических семьях, которые принимали заморского принца в своих особняках и замках. Их очень забавляла необычная внешность раджи, а также то, что он не боялся идти на подобные уловки.

После путешествия по замкам Луары супруги возвращались в Париж, где целыми днями просиживали за чаем в кафе Булонского леса. В первой половине дня они ходили по ювелирным магазинам улицы Мира, делали покупки в универсальных магазинах Бон Марше, опустошали парфюмерную фабрику Пино («Я вышел оттуда беднее, но был доволен покупкой самых разнообразных духов», — было написано в дневнике принца). Кроме того, раджа встречался с Чарлзом Вортом, демиургом парижской моды, изобретателем прет-а-порте и первым модельером, который стал использовать этикетки на своей одежде. Раджа присутствовал на концерте во дворце Трокадеро или ужинал с принцессой де Шиме в «Д’Армонвиле», самом роскошном ресторане столицы. Он также посещал музеи и художественные галереи. В Музее восковых фигур врач Садик Али, один из его окружения, присел отдохнуть на скамейку на несколько минут. Когда он сменил позу, группа посетителей, не на шутку испугавшись, стала кричать: они приняли его за одну из фигур.

Но не все посещения принца носили развлекательный характер. Несколько вечеров Джагатджит посвятил посещению Национальной библиотеки, где пришел в восторг перед ее более чем тремя миллионами томов и где он терпеливо изучал коллекцию трудов на санскрите. Он также посетил Институт Пастера, и ему посчастливилось познакомиться с его основателем. «Это наполовину парализованный старик, передвигающийся с помощью палочки. Он был настолько любезен, что объяснил мне свою систему во время показа лабораторий, полностью существующих за счет пожертвований. Мы рассматривали опасных микробов под мощным микроскопом. Прощаясь, я пообещал ученому, что он получит существенное пожертвование и с моей стороны, помимо того, которое он уже получает от правительства Индии. Я хочу, чтобы Капуртала присоединилась к европейскому научному прогрессу», — записал в своем дневнике раджа.

Следующим этапом было путешествие в Нью-Йорк, которое они совершили за шесть дней на борту корабля «Париж», где Джагатджит завязал знакомство с американскими пассажирами, «которые никогда не устают рассказывать о своем превосходстве над закоснелыми европейскими монархиями». В Нью-Йорке делегация из Капурталы вызвала такой интерес, что за всеми ее передвижениями наблюдала местная пресса. «Обо мне говорят, будто у меня пятьдесят пять жен и что целью моего визита является желание добавить в список еще одну, американскую, жену. Также считается, что я курю необычайно толстые гаванские сигары и пью шампанское весь день. Мы много смеялись над этими заметками, написанными беззлобно и без намерения обидеть».

Чикаго вложил огромное количество денег во Всемирную выставку, самую значительную из всех, проведенных до сих пор. Впервые Соединенные Штаты удивляли мир таким размахом, который свидетельствовал об их будущем могуществе. В течение шести месяцев выставку посетили свыше двадцати семи миллионов человек, что составляло половину населения страны. Место, занимаемое выставкой, казалось волшебным королевством: величественные белые здания, воздвигнутые среди лагун и парков, содержали в себе все мировые достижения в области науки и искусства. Там были даже летательная машина и подводная лодка, которые произвели на индийцев большое впечатление. Принятые со всеми почестями, они совершили экскурсию на двух баркасах: один — с раджей, полковником Масси и министром финансов, а второй — со всеми остальными, включая и переодетую рани Канари. В конце экскурсии их восторженно приветствовала толпа из более чем пятидесяти тысяч человек, собравшихся поэтому случаю. «Нас посетил восточный монарх, — насмешливо сообщала «Чикаго Дэйли Трибьюн» 16 августа 1893 года, — его одежда и тюрбан сияют роскошным блеском. Он был в сопровождении тех, кто наверняка является его рабами и воинами, которые одной рукой отдавали салют павлиньими перьями, а другой поглаживали серебряные сабли. С балкона здания администрации подполковник Масси, представитель английского верховенства, поднял бокал белого вина и от имени индийского монарха выпил за здоровье толпы наших соотечественников, которые не знают, что такое король. Это был яркий, полный цвета и шума визит короля из «Тысячи и одной ночи» в сердце западной цивилизации».

18

Когда раджа и его свита вернулись в Индию, их принял представитель вице-короля — военный секретарь губернатора Бомбея. Рани Канари, которая оставалась переодетой в юношу, никем не была узнана. Путешествие не повлияло на нее так, как на мужа, который уже подумывал о следующей поездке, поскольку его восхитило все, что ему довелось увидеть в Европе и Соединенных Штатах. Канари это путешествие не доставило удовольствия, поскольку в течение длительного времени ей пришлось скрывать свое присутствие, и то, что поначалу было игрой, впоследствии стало тяготить молодую женщину. К тому же она не говорила ни по-английски, ни по-французски, и этот факт вкупе с первым не позволил ей обзавестись друзьями, создать собственные связи и адаптироваться к окружающей среде.

Рани Канари так и осталась внутри замкнутого круга индийских сопровождающих, где она, будучи единственной представительницей слабого пола, чувствовала себя не в своей тарелке. На самом деле она никогда не испытывала такого нестерпимого одиночества, как в те долгие вечера, проведенные в апартаментах гостиницы в ожидании мужа. А тот возвращался к ней с великолепными историями о мире, которые не очень-то интересовали ее. Было совершенно ясно, что рани Канари не оправдала надежд раджи и что ей вряд ли удастся осуществить мечты, связанные с его будущим. Осознание своей ненужности вызывало у нее приступы тоски, и, чтобы побороть ее, она все чаще применяла недавно открытое ею оружие — джин-тоник и сухой мартини, которые стали ее любимыми напитками на всю оставшуюся жизнь. Потихоньку, не отдавая себе отчета, принцесса, выкупленная из долины Кангра сикхским принцем, вошла в безвыходный туннель алкоголизма.

Раджа хотел реализовать свою любовь к западному образу жизни в собственной стране. Сразу же по возвращении в Индию он связался с властями, чтобы обсудить вопросы, касающиеся строительства телефонной станции, системы городской канализации, электрического освещения улиц и введения образования для девочек в школах. Политический департамент благосклонно воспринял добрые намерения раджи, но заметил, что ему мало что удастся сделать, если он будет продолжать швыряться деньгами в таком темпе и подолгу отсутствовать в Капуртале. Принцу не преминули напомнить, что он годами проводил по четыре летних месяца в горах, а в довершение ко всему совершил еще почти годичное путешествие за рубеж. Но увещевания ни к чему не привели: Джагатджит Сингх ни на йоту не изменил свой образ жизни и при этом не отступился от задуманных им проектов. Правда, он отложил строительство телефонной станции до 1901 года и начал работы по обустройству канализации и освещения вблизи своего дворца. Освещение улиц должно было подождать окончания работ по строительству его нового дворца, который теперь стал проектом номер один.

Джагатджит жаловался, что политический департамент не способен оценить его содействие развитию Капурталы и слишком бесцеремонно вмешивается в его частную жизнь. В конце концов он построил на свои деньги электростанцию, которая работала на угле в определенные часы, и, таким образом, город получил честь быть первым электрифицированным населенным пунктом в Пенджабе. Ему не только хотелось путешествовать по Европе, но и привезти Старый Свет в Капурталу.

Однако раджа, который к тому времени похудел и блистал великолепной фигурой, не собирался прозябать в своем маленьком мирке. Он знал, что может рассчитывать на бесценный труд своих министров и что для решения повседневных государственных вопросов в его присутствии не было необходимости. Принц, находясь в самом расцвете молодости, хотел наверстать все то, чего его лишила полнота. Он продолжал путешествовать по Индии и за один только год взял себе еще две жены, тоже из рода раджпут, а также несколько новых сожительниц. По мере роста его гарема росло и количество детей раджи. Одна за другой его жены беременели, последней была рани Канари, которая в 1896 году родила мальчика по имени Чарамджит, любимца всей семьи, которого позже стали называть Каран. В начале века раджа, которому стоило стольких усилий зачать своего первого сына, был гордым отцом четырех официальных отпрысков, которых он быстро научил французскому и английскому, надеясь послать их учиться в Европу, чтобы иметь веские основания для поездок туда каждый год. Дети сожительниц тоже получали хорошее образование, но официально их не признавали.

Страсть раджи к путешествиям была ненасытна. Официальный доклад свидетельствовал о том, что пятую часть своего времени после вступления на трон принц Капурталы провел вне страны. Ему позволили совершить путешествие в мае 1900 года при условии, что он не будет отсутствовать в стране в течение последующих пяти лет. В 1899–1900 годах он потратил четвертую часть доходов государства на себя самого и на свои поездки в Европу, говорилось в докладе. Лорд Лэнсдаун строго пенял ему на отсутствие интереса к государственным делам, частые отлучки, его экстравагантность и всем известную аморальность. В качестве проявления своего недовольства лорд Лэнсдаун решил не посещать Капурталу в этом году. Доклад завершался некоторыми извинениями в сторону Джагатджита: «Этот принц может существенно исправиться, поскольку у него добрый характер и он позволяет оказывать на себя влияние тем, кого считает своими друзьями. Образование, которое он дает своим детям, говорит об определенном уровне утонченности, а его главная амбиция явно заключается в том, чтобы с ним обращались как с настоящим английским джентльменом и чтобы ему позволяли контактировать со сливками общества».

Раджа хотел быть настолько космополитичным, что в 1901 году совершил святотатство, которое вызвало целый скандал, на этот раз в его собственной среде, среди сикхов: он сбрил себе бороду. По мнению Джагатджита, так было гораздо практичнее, а он не казался слишком уж «варваром» в Европе. Теперь не нужно было ни возиться с сеточкой, как остальным его единоверцам, ни тратить часы на расчесывание и укладку. Джагатджит поступал, как европейцы: брился каждое утро. Сикхи восприняли его выходку как вероотступничество и предательство обычаев своего народа. Раджа стал «белым»! Одна из пяти обязанностей сикхской религии заключалась в том, чтобы никогда не стричь себе волосы, поскольку это было признаком уважения к изначальной форме, которую Бог дал человеку. Остальные четыре обязанности заключались в том, чтобы всегда носить гребешок, символ чистоты; короткие брюки, чтобы помнить о необходимости морального воздержания; металлический браслет, символизирующий колесо жизни, и маленький кинжал как напоминание о том, что каждый сикх должен быть готов отбить любое нападение. Джагатджит оставил себе самое основное из религии, поскольку внешние признаки казались ему чистой формальностью: он ограничился тем, что молился каждое утро, читая страницы из «Грант Сахиб», священной книги сикхов. Гораздо позже раджа заявил, что, если бы он предвидел, что бритье бороды так оскорбит традиционалистов, он бы, без сомнения, не позволил никому прикасаться ножницами к своей бороде. На самом деле он просто опередил время. Несколько лет спустя многие сикхи стали брить бороду, не теряя при этом своей религиозной принадлежности.

Экстравагантность Джагатджита не оставляла ни у кого и малейшего сомнения в том, что он — наследник великих принцев и императоров прошлого. Для представителей высшего общества быть эксцентричным всегда считалось особой формой утонченности. В Капуртале, как раз перед своим вторым отъездом в Европу в мае 1900 года, после торжественной церемонии раджа заложил первый камень нового дворца. В течение ряда лет жители могли видеть, как год за годом воздвигалось это здание — совершенно незнакомого им стиля, с фасадом, позже окрашенным в розовый цвет, и белыми барельефами, с большими окнами во французском духе и крышей из серого шифера. А вокруг дома — сады, напоминающие ансамбль Тюильри Ле Нотра. Здесь прогуливались няньки и наложницы, возя коляски между аллегорическими статуями и фонтанами, такими же, как в Версале.

Его манера путешествовать тоже была экстравагантной. Во время одной из поездок в Бомбей на Punjab Mail раджа, ехавший в своих специальных вагонах, прицепленных к хвосту поезда, перевозившего около тысячи пассажиров, приказал личному секретарю, чтобы тот распорядился задержать движение на десять минут на станции Насик: он хотел побриться. Начальник станции заявил ему, что он не имеет права сделать это, и немедленно позвонил своему шефу, который приказал отправлять поезд. Пока секретарь настаивал на том, что его господином будут оплачены все убытки, вызванные задержкой поезда, телохранители угрожали машинисту, требуя подождать несколько минут. В результате начальнику станции пришлось уступить, и тысяча пассажиров ждала, пока раджа побреется.

Через какое-то время принц направил официальный протест в самые высокие инстанции железной дороги, а те передали его в политический департамент Пенджаба. Раджа оставался верен себе. «Если бы поезд не подождал несколько минут, — писал он, — я мог бы получить телесное повреждение, что обошлось бы железнодорожной компании гораздо дороже благодаря страховому полису, который я купил, чем убытки, вызванные маленькой задержкой». Видимо, он искренне считал, что подобные аргументы весьма убедительны.

Но англичане, хорошо знавшие индийских принцев, с которыми они поддерживали отношения, основанные на снисходительности, смогли направить экстравагантность раджи из Капурталы в правильное русло. Это были мелочи по сравнению с экстравагантными выходками других раджей. Так, например, принц одного из южных государств, большой любитель охоты на тигров, был обвинен в том, что он использовал младенцев в качестве приманки. Этот господин пытался оправдать себя тем, что за всю жизнь от него не ушел ни один тигр, что и было на самом деле. Махараджа из Гвалиора приказал доставить специальный кран, чтобы установить на крыше своего дворца самого тяжелого из принадлежащих ему слонов, в результате чего крыша провалилась, а животное поранилось. Он объяснил, что хотел проверить надежность дворцовой крыши, потому что купил в Венеции гигантский канделябр с целью превзойти те, которые висели в Букингемском дворце. Этот же махараджа был таким поклонником поездов, что заказал миниатюрный поезд, локомотив и вагоны которого разъезжали по серебряным рельсам между кухнями и огромной столовой его дворца. Пульт управления находился в том месте, где он садился. Манипулируя рукоятками, рычагами, кнопками и сиреной, махараджа регулировал движение поезда, который привозил напитки, еду, сигары и сладкое. Цистерны, полные виски или вина, останавливались перед сотрапезником, просившим налить ему стаканчик. Слава об этом поезде дошла до Англии в связи с тем, что во время одного из банкетов, данного в честь королевы, из-за короткого замыкания на пульте управления локомотив помчался по столовой на всех парах, и в результате платья дам и мундиры кавалеров были забрызганы вином и шерри, а также испачканы шпинатом и соусом карри, которым были политы куски цыпленка, полетевшие в гостей. Это была самая абсурдная железнодорожная авария в истории.

Если раджа Капурталы отказался от того, чтобы поезд, курсировавший между Дели и северными странами, проезжал через его государство, дабы не утруждать себя выходом для приветствия всех высоких начальников, которые бы ездили по этой линии, то раджа-индус одного из государств в Катиаваре отказался от того же по другой причине. Для его религии было оскорблением думать, что пассажиры, проезжавшие по территории принадлежащего ему государства, могли есть говядину в вагоне-ресторане.

Экстравагантность индийских принцев не знала границ. Один махараджа из Раджастхана вел все свои дела, включая и заседания совета министров и судей, из ванной комнаты, потому что это было самое прохладное место во дворце. Другой испытывал половое возбуждение от криков рожениц. Еще один, чтобы сократить расходы, поручил одному высокому начальнику одновременно выполнять обязанности государственного судьи и генерального инспектора танцовщиц, за что платил ему сто рупий в месяц. Махараджа Джай Сингх из Альвара купил двести семьдесят автомобилей и, по мере того как они ему надоедали, со всеми почестями хоронил их на холмах, окружавших его дворец.

Последний набоб Бхопала получил выговор от британских властей за то, что истратил колоссальную сумму денег на изготовление передвижной ванной комнаты с котлом для горячей воды, ванной, унитазом и умывальниками и прочим, чтобы ходить на охоту! Его брат, генерал Обайдулла Хан, которого вывела из себя нетерпеливость одного из продавцов в магазине часов в Бомбее, решил купить все имеющиеся в этом магазине изделия.

Махараджа Бхопура никогда не отправлялся в путешествие без своей статуи бога Кришны. Он всегда бронировал место для божества. Громкоговорители всех аэропортов мира часто повторяли одно и то же объявление: «Последний раз просим господина Кришну явиться на посадку…»

Во время пиров, которые давал набоб из Рампура, известный своей высокой образованностью, устраивались соревнования по ругательствам на пенджабском, урду и персидском языках. Обычно набоб всегда оставался победителем. Он побил рекорд, когда в течение двух с половиной часов сыпал ругательствами и разными оскорблениями, в то время как его ближайший преследователь исчерпал свой запас за девяносто минут.

Махараджи отпускали по поводу друг друга шутки в соответствии с их эксцентричностью. Они постоянно обменивались между собой девушками, жемчугом и слонами. Один юный принц, наполовину разорившийся, которому удалось провернуть хорошую сделку, продав дюжину «танцовщиц» одному персидскому миллионеру, в последний момент подсунул ему трех пожилых женщин, оставив себе невинных девушек.

Но самыми странными были причуды набоба Джунагадха из небольшого государства к северу от Бомбея, который превзошел всех остальных. Принц обожал собак и держал пятьсот особей. Он разместил своих любимцев в комнатах с электрическим освещением, где их обслуживали нанятые слуги. Один английский ветеринар, специалист по собакам, руководил больницей, предназначенной для животных. Те собаки, которым не посчастливилось выйти из больницы живыми, удостаивались почетных похорон под звуки траурного марша Шопена. Набоб приобрел всеобщую славу, когда отпраздновал свадьбу своих питомцев — суки Рошанары и любимого лабрадора по кличке Бобби. На эту грандиозную церемонию он пригласил принцев и чиновников, включая и вице короля, отклонившего приглашение «с большим сожалением». Пятьдесят тысяч человек толпились, чтобы взглянуть на свадебную процессию. На кобеле, наряженном в шелковый костюм, блестели золотые браслеты, а на невесте, надушенной как настоящая женщина, сверкали украшения с драгоценными камнями. Во время банкета счастливую пару усадили справа от набоба, а потом отвели в одну из комнат, чтобы молодожены смогли насладиться своим союзом.

В основном, чем богаче и могущественнее были принцы, тем эксцентричнее они себя вели. Непререкаемым авторитетом по вопросам плотских удовольствий и экстравагантности был один хороший друг раджи и к тому же его сосед. Махараджа Раджендар Сингх, ровесник Джагатджита, правил в Патиале, государстве, граничащем с Капурталой. Территория его владений, составляющая четырнадцать тысяч квадратных километров, была более густонаселенной, чем Капуртала, и махараджа, разумеется, был более богат, чем Джагатджит. Раджендар имел право на официальное приветствие из семнадцати залпов. Воспитатели научили его говорить на урду и английском, и с самых юных лет он стал подавать надежды в игре в поло и крикет, пока его увлечения спиртным и женщинами, которым он предавался с чрезмерной регулярностью, не изменили ход его жизни. Он жил во дворце, длина которого достигала пятисот метров, а задний фасад выходил на огромное искусственное озеро. Собаки-афганцы, павлины и закованные в цепи тигры у прудов, покрытых лотосами, заполняли сады.

Если англичане считали, что Джагатджит постепенно превращался в ловеласа, что тогда говорить о Раджендаре, который уже с одиннадцати лет демонстрировал большие способности в сексе и кутежах. Махараджа и его двоюродный брат, раджа из Долпура, имели репутацию «дико экстравагантных» распутников, как о них отозвался один английский офицер. Но тот факт, что молодые люди подвергались критике в секретных донесениях, не означал, что британское колониальное общество отвергало их. Наоборот, с ними общались многие из англичан, ведь, в конце концов, они были голубых кровей. Точно так же, как махараджа из Джайпура называл английскую королеву «Лизи», трое друзей — принцы Капурталы, Патиалы и Долпура — летом общались со сливками общества и вскоре превратились в любимую компанию нового вице-короля лорда Керзона и его жены, пока один инцидент не прервал эту идиллию.

Трое принцев настолько сблизились с леди Керзон, что одним вечером пригласили ее поужинать в Оакоувер, роскошную резиденцию Раджендара неподалеку от Симлы, с балкона которой были видны горные цепи Гималаев, на фоне которых яркими пятнами выделялись цветущие рододендроны. Дама пожелала увидеть знаменитые сокровища Патиалы, известные всей Индии. Прежде чем поужинать, она примерила колье из жемчуга, застрахованное в Ллойдсе на миллион долларов, и тиару, состоящую из тысячи одного голубых и белых алмазов; оба украшения считались сокровищами Патиалы. «Эти украшения смотрятся лучше на сари, — заметил Раджендар. — Почему бы тебе не примерить то сари, которое принадлежало моей бабушке?»

Немногие дамы из высшего общества устояли бы перед искушением надеть на себя такой наряд, независимо от того, было ли это кокетство, обыкновенное женское любопытство или желание выглядеть как восточная царица. В конце концов леди Керзон, одетая в красное сари, расшитое золотом, предстала перед принцами в украшениях Патиалы, в том числе и со знаменитым алмазом «Евгений» в тиаре, а также в колье из жемчуга. Она выглядела фантастически. На память о веселой вечеринке молодые друзья леди Керзон предложили сделать несколько фотографий, поскольку в качестве гостя у них был знаменитый пионер индийской фотографии, сикх по имени Дин Даял.

К несчастью для принцев, фотографию опубликовали в британских иллюстрированных газетах, что вызвало необычайный переполох: вице-королева Британской империи в наряде индийской царицы! Какой скандал! Лорд Керзон пришел в ярость и отдал приказ навсегда запретить трем принцам приезжать в Симлу, а заодно и остальным махараджам, если они предварительно не заручатся его согласием. Оскорбленный столь неадекватной реакцией вице-короля, Раджендар построил себе собственную летнюю столицу недалеко от деревни Чаил, в шестидесяти километрах от Симлы, на высоте трех тысяч метров. Там он приказал разбить поле для крикета, самое высокогорное в мире, на котором британские, австралийские и индийские команды устраивали большие турниры, наслаждаясь при этом великолепными видами на ледники Кайлаша и вершины Гималаев.

Джагатджит предпочел построить себе особняк в ста километрах от Симлы, в Муссори. Так появились высокогорные станции, как англичане называли эти летние городки, где атмосфера отличалась невероятной свободой и беззаботностью. Раджа построил особняк, вдохновленный видом одного из замков Луары, который произвел на него очень сильное впечатление. С коническими башенками, покрытый черепицей, обставленный мебелью эпохи французских королей, с картинами, севрской посудой и гобеленами, он получил экзотическое название Chateau Kapurthala. Это место приобрело известность благодаря танцевальным вечеринкам, которые проходили в масках, под аккомпанемент больших оркестров. Маски обеспечивали необходимую анонимность, чтобы европейские женщины могли поддерживать отношения с индийскими аристократами, не опасаясь своих мужей, отсутствовавших по причине непозволительной роскоши проводить четыре летних месяца в семье. По окончании вечеринки пары тайно отправлялись на рикшах, которые вереницей тянулись по Camels back, окружному шоссе, за горы, откуда любовники могли наслаждаться идиллическим пейзажем заснеженных вершин, зеленых склонов и цветущих лугов. Там пары проводили долгие часы, а потом рикши развозили гостей по домам. Некоторые наиболее отчаянные дамы отправлялись домой со своими возлюбленными.

Но Джагатджит не был закоренелым гулякой или пьяницей. Он был джентльменом, извлекающим пользу из общения с высшим светом, в отличие от Раджендара и его двоюродного брата, раджи из Долпура, которые предпочитали окружать себя сводниками, игроками, алкоголиками и подозрительными личностями, приехавшими из Европы. Англичане обвиняли раджу из Долпура в том, что он оказывает пагубное влияние на своего двоюродного брата, толкая его все дальше к неправедной жизни, и в том, что тот получал деньги в обмен на свою компанию. В одном официальном докладе Раджендара назвали «алкоголиком, беспечным отцом, неверным мужем и ужасным правителем». Когда вице-король направил высокопоставленного чиновника для серьезного разговора с махараджей по поводу его безразличия к делам управления и беспорядка в финансах, Раджендар, обидевшись, ответил ему: «Но я и так посвящаю полтора часа в день государственным делам!»

Больше всего Раджендару нравилась компания из лошадей. В его конюшнях насчитывалось семьсот чистокровных скакунов, тридцать из которых были сементальской породы; именно они обеспечивали Патиале и всей Индии победы на скачках. Ему также нравился крикет и поло. Он был меценатом Ранджи, своего адъютанта, который привел к высотам команду Патиалы по крикету. Махарадже удалось превратить «Тигров» — свою команду поло в оранжево-черной форме — в коллектив, наводивший ужас на все другие команды Индии.

Свою известность Раджендар приобрел после того, как стал владельцем автомобиля. Это событие сделало его первооткрывателем и вызвало настоящее потрясение. Автомобиль «Де Дион-Бутон» с номерным знаком «Патиала-0» изумил его подданных. Машина, которая могла перемещаться со скоростью пятнадцать-двадцать километров в час без помощи верблюда, лошади и слона, была воспринята как чудо. Но еще большим потрясением стало объявление Раджендара о своей свадьбе с англичанкой. Это был первый случай, когда индийский принц женился на европейке. Женщину звали Флорри Брайэн, она была старшей сестрой начальника конюшен Его Высочества. Вице-король, узнав о намерении махараджи вступить в брак, передал через своего представителя в Пенджабе самое твердое возражение: «Такой союз, заключенный с европейкой ниже вас по рангу, обречен на самый плачевный конец. Это приведет вас к постыдному положению не только в глазах европейцев, но и в глазах индийцев. В Пенджабе, как вы можете догадаться, свадьба не будет одобрена».

Несмотря на такое убийственное предупреждение, через два дня «Гражданская и военная газета» от 13 апреля 1893 года в передовице сообщила о тайной свадьбе махараджи Патиалы с мисс Флорри Брайэн по сикхскому обряду. Там же говорилось, что это событие нельзя было откладывать, поскольку невеста уже на пятом месяце беременности. Знать Патиалы, вице-король и губернатор проигнорировали это событие. Принцы из Пенджаба тоже. Джагатджит Сингх был в Европе, но он, несомненно, присутствовал бы на свадьбе своего друга. В глубине души раджа восхищался им, потому что Раджендар осмелился сделать то, о чем он сам втайне мечтал: добиться женитьбы на европейке. Эти товарищи по кутежам, весьма опытные в искусстве любви, опустошившие все горы в поисках наложниц, относились к белой женщине как к самому дорогому трофею, возможно, потому что добыть ее было труднее всего.

19

Для принцев европейская женщина воплощала в себе все тайны, эмоции и удовольствия, предлагаемые Западом, новым миром, которым они каким-то образом хотели завладеть. Другим провоцирующим фактом, толкающим их на то, чтобы соблазнить белую женщину, было желание переиначить противоречивые отношения — смесь восхищения и неприятия, — поддерживаемые принцами с британскими властями. Это, скорее всего, шло от индийской традиции романтической любви, где влюбленные были способны преодолевать барьеры, возведенные кастами и религиями, для удовлетворения своей страсти. Великие истории любви, которые позже кинематограф перенес на экраны к всеобщему восхищению масс, изобилую! в индийской мифологии с самых давних времен.

Но и это не все! Дело в том, что белая женщина занимала свое место в Камасутре. Согласно этой библии секса, у самой лучшей любовницы должна быть очень светлая кожа и ее не следует искать в своей стране, там, где живут женщины на которых женятся, исходя из того, что их происхождение известно и подтверждается родственными связями. Любовница должна быть издалека, из другого королевства или как минимум из другого города. Особая концепция любви индусов отличала женщину-мать, на которой женятся, от женщины-любовницы, с которой проводят время и занимаются сексом. Дихотомия[25], корни которой уходят в древность полигамного общества, имела место и в Европе. Но в индийской мифологии плотские удовольствия возвышают женщину, в то время как рождение детей, которые, со своей стороны, чисты и священны, унижает ее, и она должна подвергаться постоянному очищению. Для создания новой жизни индийские женщины отдают при каждых родах частицу своего тела и своей души, и в результате им очень трудно, чтобы не сказать невозможно, вместе с удовольствием отдавать часть себя самой, дабы стать хорошей любовницей.

Поэтому не следует удивляться, что все индусы, с самой колыбели воспитанные на учениях Камасутры, мечтают о том, чтобы когда-нибудь вступить в связь с европейской женщиной. Обладать белой женщиной было высшим символом большой роскоши и экзотического великолепия.

Первый известный союз между индийским принцем и европейкой стал полным провалом. Флорри Брайэн, высокая, светловолосая, с голубыми глазами и даже немного нескладная — «женщина-кобыла», происходящая от «женщины-слона» по классификации Камасутры, — была счастливой только во время медового месяца. По своей наивности она полагала, что ей под силу изменить мужа, но постепенно стала убеждаться, что это невозможно. Жизнь Раджендара продолжала протекать между попойками, женщинами и спортом. Флорри начала все больше и больше чувствовать себя одинокой. Ее соотечественники создали вокруг нее вакуум, поскольку она была низкого происхождения и непонятного рода, а женщины махараджи объявили ей войну. Поэтому, когда из-за лихорадки умер ее новорожденный сын, Флорри решила, что его отравили. У англичанки не было доказательств, и она, знавшая Индию достаточно хорошо, понимала, что никогда и не будет.

Два года спустя Флорри лежала на смертном одре, будучи жертвой таинственного недуга. «Ее тело страдало от какой-то настоящей физической боли, — так было сказано в заключении одним английским офицером, подполковником Ирвином. — Но это было из-за страсти, которая мучила ее душу и стала главной причиной, сломавшей ее».

Тысяча белых голубок, которых Раджендар приказал принести в жертву в память о Флорри, были слабой компенсацией одиночества и отверженности, выпавших на долю несчастной женщины. Ее драгоценности оказались у раджи Долпура. Британским властям Раджендар сказал, что таково было желание Флорри, но расследование подтвердило, что он был должен очень много денег этому радже.

Пять лет спустя после смерти Флорри премьер-министр Патиалы объявил, что махараджа Раджендар Сингх упал с лошади и в результате полученных травм скончался. Что ж, славная смерть для того, кто так любил этих животных. Но официальное объявление было ложью. Вице-король лорд Керзон в письме к королю Эдварду VII объяснил, что у махараджи был приступ delirium tremens[26], вызванный алкоголизмом. Ему было двадцать семь лет.

Голод на европейских женщин, который испытывали принцы, привел к тому, что некоторые особы, не очень щепетильные в вопросах нравственности, взялись за ремесло брачного сводничества. Первыми «агентами» были голландцы Лиззи и Парк ван Тасселль, ключница и ее муж, который жил тем, что демонстрировал полеты на воздушном шаре. Им удалось выдать свою дочь Оливию за раджу из Джинда, получив от него пятьдесят тысяч рупий и обещание выплачивать пожизненно тысячу рупий в месяц. При такой успешной сделке чета голландцев решила поставлять новых европеек для других принцев.

Англичане были в замешательстве и ярости. Внезапная страсть к белым женщинам вела к нарушению общественного порядка. Союз между европейками и индийскими принцами подразумевал признание физического и духовного равенства, что ставило под сомнение расовую и классовую иерархию империи, которая в свою очередь была отражением индийской системы каст, где каждый знал свое место и не задавался по этому поводу никакими вопросами.

Проблема была в том, что власти не слишком хорошо знали, как реагировать на влюбленность принцев. Вице-король лорд Керзон пытался воспрепятствовать свадьбе раджи из Джинда, но тот дал ему понять, что это не его дело. Лорд Керзон, будучи человеком, не склонным терпеть возражения, ответил тем, что запретил Оливии носить титул махарани, а супружеской чете бывать в Симле. Кроме того, он перевел на другое место подполковника Ирвина за то, что тот не смог воспрепятствовать этому браку. Но это было примерно то же, что ставить ворота в поле. На самом деле колониальное правительство не знало, как противостоять этой армии маникюрш, танцовщиц, студенток и прочих европеек и американок сомнительного происхождения, которые бросились соблазнять принцев их империи.

20

Если Раджендар Сингх из Патиалы и достиг высокого уровня экстравагантности, то его сын Бхупиндар превзошел его с лихвой, став человеком-легендой. Со своими ста тридцатью килограммами веса, чувственными губами и надменным взглядом, Бхупиндар был известен чрезмерным аппетитом (он мог съесть трех цыплят в один присест) и похотью (гарем махараджи насчитывал триста пятьдесят жен и наложниц). Этот человек сгорал от животной страсти и отличался от своего отца еще большим сексуальным аппетитом. Он ни минуты не колебался, когда приказал совершить вооруженное вторжение в земли своего двоюродного брата, раджи Набхи, чтобы выкрасть молодую блондинку с голубыми глазами, которую заприметил во время охоты.

Бхупиндар и Джагатджит Сингх в конце концов стали очень известными в Европе. Они привлекали к себе внимание не только как сикхи, монархи двух государств в Пенджабе, но прежде всего как сильные личности. Пресса поговаривала, что они якобы соперничали между собой, но на самом деле этого не было. Несмотря на то что молодые люди имели много схожих черт, они все-таки были разными. Количество сожительниц у Джагатджита никогда не приближалось к количеству любовниц Бхупиндара. К тому же последний был гораздо богаче, больше любил роскошь и вел себя более воинственно. Бхупиндар фанатически увлекался поло, а Джагатджит — теннисом. Оба признавали британцев единственной властью, хотя оба и сопротивлялись ей; если бы молодые люди могли самопровозгласить себя королями, они бы это сделали, не задумываясь. Бхупиндар предпочитал стиль восточного правителя; Джагатджит мечтал походить на французских королей.

По-своему оба были хорошими отцами. Многочисленные дети Бхупиндара Сингха жили во дворце под названием «Лал Багх». За ними присматривали толпы английских нянек, и все отпрыски имели право на одинаковое образование и посещали лучшие колледжи. Один посетитель, который провел какое-то время в Патиале, насчитал перед Лал Багхом пятьдесят три детские коляски. То же самое можно было наблюдать в Капуртале, но в меньшем масштабе.

Три тысячи пятьсот слуг разного рода сновали по огромному дворцу Патиалы. Бхупиндар нанял английского механика, получившего подготовку по обслуживанию «роллс-ройсов», чтобы тот занимался его двадцатью семью «Silver Ghost», помимо девяноста автомобилей других марок, которые он приобретал. Любитель поло, как и его отец, он продолжал поддерживать команду «Тигры» на вершине национального чемпионата, а также улучшал конюшню, доставшуюся ему в наследство.

Если его отец и прославился как донжуан, то способности к сексу, которые Бхупиндар Сингх демонстрировал с детства, были из ряда вон выходящими и поражали богобоязненных английских чиновников. Махараджа коллекционировал женщин, как коллекционируют охотничьи трофеи, в отличие от Джагатджита, который, если и был влюбчивым, все же обладал способностью хранить верность своей возлюбленной хотя бы какое-то время. Кроме того, раджа из Капурталы любил общество привлекательных и умных женщин и старался поддерживать дружеские отношения даже по окончании сентиментальной связи.

Бхупиндара интересовал только секс. Во время жаркого лета он приглашал своих друзей покупаться в гигантском бассейне и вознаграждал их присутствием в воде молодых красавиц с обнаженной грудью, одетых в обыкновенные бикини из хлопка. Куски льда освежали воду, и монарх со счастливым лицом время от времени подплывал к бортику бассейна, чтобы глотнуть виски и наугад дотронуться до чьей-нибудь груди. Как-то, с чисто провокационной целью, он пригласил одного английского офицера, который, увидев эту картину, не знал, как себя вести. С одной стороны, ему хотелось окунуться в «многообещающие» воды, а с другой, он боялся, что на это скажут власти. В конце концов англичанин предпочел искупаться, чтобы, как и все остальные, на себе испытать удовольствие от пребывания в знаменитом бассейне махараджи.

Ненасытная жажда секса привела к тому, что Бхупиндар, будучи еще очень молодым, придумал себе культ, чтобы утолять ее. Он сделал это при содействии индийского священника Пандита Пракаша Нанда, последователя темного тантрического культа под названием «куль» — по имени богини Куль, которую ему приходилось ублажать с помощью некоторых приемов секса. Два раза в неделю Бхупиндар организовывал «религиозные собрания» в отдаленном от дворца зале, где священник установил глиняную статую богини Куль, украшенную драгоценностями, взятыми у махараджи. Конечно, официальные махарани сюда не приглашались и совершение обрядов всегда было окутано великой тайной. Священник проводил ритуал, набросив на себя шкуру леопарда и раскрасив лицо в красный цвет. Выбритый наголо, с небольшой косичкой, которую он носил посередине головы, Пандит имел довольно странный вид. «Он выглядел хищным, но спокойным и полным достоинства», — рассказывал Джармани Дасс, премьер-министр Капурталы.

Священник начинал с того, что просил присутствующих, среди которых было много юных девушек — в большинстве своем девственниц, — чтобы они пели в честь богини. Потом всем собравшимся подавали вино, смешанное с афродизиаками, и махараджа предлагал девственницам подойти к алтарю и раздеться, дабы молиться богине. Те, несведущие и запуганные пышностью религиозной церемонии, повиновались беспрекословно. По мере того как наступала ночь, а алкоголь и добавки в него начинали действовать, великий жрец просил некоторые пары совокупляться перед статуей богини, прося их делать это медленно, поскольку важен был не половой акт, а манера держать себя и продлевать удовольствие. «Одну за другой девственниц гарема в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет подводили к алтарю в состоянии интоксикации, — рассказывал Джармани Дасс. — Этих девушек покупали в семьях горных племен и держали в одном крыле дворца, предназначенном для детей и подростков. Когда хозяева убеждались, что те уже достаточно созрели, их заставляли участвовать в церемониях, посвященных богине Куль, и повиноваться приказам своего господина. Вино, которое священник лил на голову девушек, стекало у них между грудей и доходило до живота, а потом до лобка, куда махараджа и прочие приглашенные подставляли рот, чтобы проглотить несколько капель жидкости, считавшейся священной и очищающей душу».

Джармани Дасс не уточнял, присутствовал ли на этих церемониях раджа Капурталы. Возможно, его никогда и не было на оргиях, которые воспринимались как признак дурного вкуса. Джагатджит был слишком утонченным для этого, что в какой-то мере подтверждается в конфиденциальном письме английского чиновника, близкого радже, написанном губернатору Пенджаба. Послание свидетельствует о том, что принц Капурталы вряд ли мог участвовать в подобных церемониях. «Министры из окружения раджи делают все возможное, дабы привлечь его к девушкам из рода раджпут, — писал чиновник. — Они прибегают ко всяким средствам, пытаясь отвратить его от сильного влечения, которое принц испытывает к европейским женщинам. Но радже не нравятся девушки раджпут. Предыдущее поведение Джагатджита Сингха показало, что его самое большое желание направлено на удовлетворение своих сексуальных потребностей с женщинами европейского происхождения или родственного ему. Раджа говорит и читает по-французски. Он подписался на журнал «La Vie Parisienne»[27], иллюстрации которого иногда заслуживают осуждения. Говорят, что на стене его спальни висит очень непристойная картина, хотя я не мог убедиться в этом своими собственными глазами».

То, в чем совпадали интересы обоих принцев, так это получение всяких афродизиаков. Поскольку они нуждались в этом для своего ритма жизни и оба были в некоторой степени ипохондриками, их всегда окружали многочисленные врачи — как традиционные индийские, так и европейские. Они обменивались ими, чтобы те лечили не только их самих, но и близких. Один слепой знахарь по имени Набина Сахиб часто посещал дворцы пенджабских принцев. Он обладал способностью определять болезни по пульсу пациентов. Поскольку женщинам из дворца не разрешалось показывать себя, а тем более позволять прикасаться к себе мужчине-врачу, чтобы определить, что с ними, этот знахарь приказывал им обвязать запястье веревкой и на расстоянии, вставив веревку себе в ухо, прослушивал их пульс. Точность его диагностики поражала европейских врачей.

Обход во дворцах начинался рано утром. Врачи устраивали прием в каком-нибудь специально отведенном помещении, а затем, обсудив различные признаки женских недугов, расходились по комнатам. За ними пристально наблюдали слуги, верные принцу. В некоторых случаях, для большей надежности, это были евнухи. Обычно врач разговаривал с больной через жалюзи или занавеску. Контакт лицом к лицу не допускался, хотя в экстренных случаях врачу разрешали просунуть руку под занавеской, чтобы послушать пульс. «Есть некоторые женщины, которые притворяются больными, чтобы добиться возможности пообщаться с врачом и дать ему пощупать свое запястье, — писал Николо Мануччи, итальянский врач, лечивший женщин из гарема императора Аурангзеба. — Врач просовывает руку под занавеской, и женщина начинает ласкать его руку, целует ее и нежно покусывает. Некоторые даже помещали ее у себя на груди…»

В начале двадцатого века индийские врачи продолжали подчиняться этим строгим правилам зенаны. В некоторых самых прогрессивных государствах, как, например, в сикхских государствах Пенджаба, только европейские и американские врачи могли лечить женщин непосредственно, без занавески, но только в экстренном случае. У них был такой престиж, что принцы доверяли им.

Закончив консультации, с записями в руках врачи обычно информировали раджу, причем всегда в присутствии индийских знахарей. В Патиале, поскольку там было свыше трехсот женщин, у врачей не было возможности писать отчет о состоянии каждой из них, используя ее имя. Поэтому для облегчения процесса женщин нумеровали в алфавитном порядке. Махарани присваивали буквы: А, В, С, D, Е, R., а вторым женам, рани, присваивали цифры: 1, 2, 3, 4, 5… Прочих женщин, окружавших махараджу, врачи обозначали с помощью букв и цифр одновременно: Al, А2, Bl, В2, О, С2… Таков был порядок, благодаря которому раджа мог ориентироваться по списку, где значился вид недомогания с описанием жалоб, прогноз и рекомендуемое лечение.

Раджи посещали больных женщин, и не только «официальных» жен (дочерей из аристократических семей), но и сожительниц, происходящих из горных племен. Попав в зенану, все ее обитательницы были достойны внимания раджи и все были уверены в том, что, как бы больны они ни были, их не выбросят на улицу. Чтобы знать, у каких из жен были месячные, Бхупиндар придумал простую вещь, которую вскоре переняли прочие раджи. Он приказал тем, у кого была менструация, оставлять волосы распущенными. Таким образом, он видел, к какой из женщин не нужно заходить, когда у него появлялось непреодолимое желание встретиться в интимной обстановке.

Движимый своим пристрастием к сексу, Бхупиндар использовал врачей для целей, не имеющих ничего общего с лечением. Помимо того что он знал, какие микстуры и вещества являются наиболее эффективными для продления эрекции, ему также хотелось узнать, существует ли способ вернуть молодость постаревшей любовнице, чтобы она оставалась для него такой же привлекательной, как в первый день. По свидетельству Джармани Дасса, Бхупиндару удалось добиться, чтобы врачи с помощью вагинальных инъекций достигли того, чтобы от тела женщин исходили чувственные запахи, вызывающие желание. Благодаря связям, предоставленным Бхупиндару его другом, раджей Капурталы, он нанял французских врачей, среди которых был и доктор Жозеф Доре с медицинского факультета Парижа. Этот врач занимался более серьезными операциями, включая и гинекологические, а Бхупиндар, будучи невероятно любознательным по отношению ко всему, что касалось секса, любил присутствовать во время их проведения.

Французские врачи осуществляли также и пластические операции, прежде всего на грудях. «Французские врачи были специалистами в этом искусстве и выполняли все точно по желанию раджи, который иногда хотел, чтобы груди были овальной формы, как манго, а иногда в форме груши. Когда у него возникала трудность в том, чтобы совершить половой акт с какой-нибудь из своих женщин, врачи были всегда готовы сделать операцию, чтобы облегчить проникновение».

Махараджа превратил одно крыло своего дворца в лабораторию, где производили экзотическую коллекцию духов, лосьонов и зелий. Индийские врачи соревновались в своем намерении создать соединения афродизиаков на основе золота и толченого жемчуга, а также специй, серебра, железа и трав. Эти средства становились более эффективными в сочетании с отваром моркови, смешанным с мозгами воробья. Но для того чтобы увеличить потенцию в той степени, которая устраивала бы махараджу, этого оказалось недостаточно. В конце концов французские врачи доставили во дворец устройство для радиационного облучения. Они подвергали принца лечению радиацией, гарантируя ему, что это увеличит «сперматогенез, способность яичек и стимуляцию центра эрекции». Но не потеря качества спермы огорчала Бхупиндара Сингха, отличавшегося огромным эгоизмом. Как и многих его друзей, его донимала другая беда, которая случалась все чаще и чаще: скука. Когда несколько лет спустя один журналист поинтересовался у него: «Ваше Высочество, почему вы не индустриализуете Патиалу?» — Бхупиндар ответил, как будто бы ему задали глупый вопрос:

— Потому что тогда у меня не осталось бы никого, кто захотел бы служить в вооруженных силах страны, и было бы невозможно обеспечить себя поварами и слугами. Все бы пошли в промышленность. Это привело бы к катастрофе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«Я — принцесса Капурталы»

21

— Госпожа, вам пакет.

— Сейчас спущусь.

Анита плавно потянулась. Все ее движения были размеренными, как при замедленной съемке. Она оставила на кровати веер из страусиных перьев и выглянула из окна своей комнаты на вилле Виопа Vista. На белесом небе виднелась едва различимая линия горизонта. Внизу, на клумбе, увяли цветы, газон был уже не такой зеленый, как в январе, а собаки свернулись калачиком в тени на веранде. Страдающая от зноя лань целый день лежит на берегу пруда. Жара пришла внезапно — повсеместная, сильная, сухая, обжигающая, такая же, как в Малаге в августе. Отличие лишь в том, что она начала усиливаться уже в марте и, как говорят местные жители, температура будет неуклонно подниматься вплоть до сезона дождей в июне.

Для Аниты это тяжело, потому что она на восьмом месяце беременности. Ее лицо, утратив детские черты, приобрело красоту взрослой женщины. Из-за растущего живота, обтянутого шелковым платьем, она кажется более плотной и высокой; персиковый цвет кожи делает ее лицо светлее. Несмотря на преждевременную зрелость, испанка продолжает сохранять свою грациозность. Она говорит, что не может жить без пунки[28], ее «живых вентиляторов». Старые слуги проводят весь день, лежа на веранде и дергая за веревку, привязанную к большому пальцу ноги. Веревка проходит через окно комнаты и посредством блока в потолке приводит в движение большой деревянный брусок, с которого свешивается влажная ткань, смоченная в воде с благовониями и двигающаяся в воздухе. Это дает небольшое облегчение, но даже при этом нужно морально бороться с жарой. Следует распределять силы, рассчитывать шаги и стараться предусмотреть, сколько энергии понадобится для любой работы. По этой причине Анита двигается медленно. Она спускается по ступенькам лестницы, осторожно облокачиваясь на поручни.

«Может, еще один подарок от раджи?» — спрашивает она себя. Ей кажется это странным, потому что нет никакого праздника. Пятого февраля, в день рождения Аниты, муж сделал ей сюрприз в виде великолепного колье из жемчуга, но иногда приходят неожиданные подарки. Недавно один из подданных раджи прислал им двух павлинов — этот человек был признателен за судебное решение в его пользу. А в другой раз дружественный монарх накануне своего приезда в Капурталу прислал на виллу Виопа Vista ящик с виски.

Пакет, о котором ей сообщили, поставили в зале; он напоминает маленький гроб. Этот деревянный ящик, заколоченный гвоздями и опечатанный, доставлен из Испании. Мажордом взялся открыть его и начал срывать дощечки, но внезапно бросил инструмент и убежал, зажав рот ладонью. Из ящика исходил ужасный запах гнили, бьющий в нос. Через несколько секунд среди слуг началась целая революция. Они снимали с себя тюрбаны, чтобы прикрыть нос, чихали и демонстративно отворачивались от посылки. Наконец с помощью других инструментов им удалось сорвать крышку.

Анита взяла себя в руки и принялась разворачивать пакет, обернутый бумагой и куском материи. Резкий приступ тошноты не дал ей довести начатое дело до конца. Увидев зеленых блестящих червей, она выронила сверток и вскрикнула. Старый слуга отнес ящик в сад и стал доставать то, что он никогда в своей жизни не видел. Это были два куска кровяной колбасы из Бургоса, ветчина из Хабуго, несколько ламанческих сыров, полных червей. В том, что произошло с посылкой, не было ничего удивительного, ведь путешествие ящика из Испании в Индию продолжалось пять месяцев. В пакете было милое письмо от семьи Дельгадо, в котором выражалась надежда, что эти яства помогут Аните не умереть с голоду, пока она будет привыкать к индийской пище. «Они что, забыли, где я живу?» — спросила себя Анита, решив отправить родителям срочную телеграмму, в которой просила ничего больше ей не присылать, поскольку она хорошо питается, «по-европейски», и даже пьет французскую минеральную воду.

В письме также были тревожные новости. Ее сестра Виктория все-таки объявила о свадьбе с этим дураком Джорджем Вайненоом. Родителям не удалось предотвратить помолвку, несмотря на все попытки удалить дочь от американца и увезти ее в Малагу. В один прекрасный день Вайненс появился в их доме и попросил руку Виктории. Получив отказ, он поднял скандал, вытащил пистолет и стал угрожать им, заявив, что покончит жизнь самоубийством. В конце концов, поскольку Виктория была влюблена в него, он добился своего. Будучи протестантом, Вайненс принял последнее условие родителей: перейти в католичество, потому что, как записала Анита в своем дневнике,«.. моим родителям хватило и одной дочери, отданной в жены неверному, и они не собирались позволять, чтобы все их дети отказались от своей веры».

Виктория выйдет замуж в мае, и — как жаль! — Анита не сможет присутствовать на торжестве в Малаге, как и ее родные не смогли приехать на их с раджей свадьбу. Мир слишком велик, и разлука любящих существ воспринимается особенно тяжело в важные моменты, которые являются вехами в истории семьи. Как бы ей хотелось поговорить с кем-нибудь из близких в эти последние дни своей беременности! Рядом с ней раджа, всегда любящий и внимательный, и мадам Дижон, которая сопровождает ее повсюду, продолжая обучать французскому языку. А вот служанка Лола, уроженка Малаги, как и сама Анита, которая должна была бы быть ей ближе всех, раздражает молодую госпожу. Эта девушка слишком слаба и капризна, ей ничего здесь не нравится, и она не предпринимает даже попытки как-нибудь приспособиться к здешним условиям. Лола для нее скорее обуза, чем помощница. Анита с удовольствием отправила бы ее назад в Испанию, но предпочла подождать и не делать этого до рождения ребенка.

Лола практически ничего не делала, кроме того, что помогала ей одеваться. А ведь с Анитой нужно было постоянно заниматься, потому что с ней все время что-то происходит, хотя, честно говоря, в большинстве случаев только в воображении.

Анита была благодарна доктору Варбуртону, доброму человеку с густыми седыми усами, который всегда приходил к ней в своем неизменном цилиндре. Он внимательно следил за развитием беременности и пытался отогнать ее страхи перед родами. Она познакомилась с акушеркой, индианкой, помогавшей при родах остальным женам раджи и напоминавшей ей андалузскую цыганку. Но она не могла поговорить с ней из-за незнания языка. Анита чувствовала себя одинокой. Несмотря на то что она была окружена людьми, они казались ей странными и испанка практически ни с кем из них не общалась.

Жизнь на вилле Виопа Vista была в общем-то спокойной, особенно после того как установилась жара. Анита вспоминала хрустальный утренний воздух в Кашмире, где они провели несколько дней медового месяца в одном из дворцов махараджи Хари Сингха, расположенного у самого озера, покрытого лотосами. Сринагар, столица Кашмира, которую называют восточной Венецией, была такой милой, что казалось невозможным, чтобы «кто-нибудь мог быть здесь несчастным». Анита сказала об этом махарадже в качестве комплимента, и тот ответил ей, что она может считать этот дворец своим домом. Махараджа, индиец с задатками римского императора, правил четырьмя миллионами мусульман на территории, равной по величине Испании и прекрасной, как рай.

Через огромную долину изумрудного цвета, над которой возвышаются вершины Гималаев, укрытые вечными снегами, протекают полноводные реки, а над ними машут крыльями зимородки, готовые в любую секунду броситься на добычу. От лугов, пестреющих фиалками и тюльпанами ярко-красного цвета, нельзя отвести глаз. Анита увидела здесь больше фруктов, чем во Франции: клубника, ежевика, малина, груши, сливы и вишни — все такое спелое, что лопается даже от легкого прикосновения. Анита никогда не нюхала столько разнообразных цветов, как в садах Шалимара, и запах сумерек, когда она лежала в гамаке с чашкой чая, казался ей опьяняющим. Это были незабываемые дни. Они играли в теннис, бродили по полям, присутствовали на матчах в поло и созерцали величественный заход солнца, опускавшегося в искристые воды озера. Анита с удовольствием каталась в шикаре, лодочке в форме гондолы, которые носили здесь непривычно затейливые названия: «Гнездышко влюбленных» или «Нежная птичка весны».

Для Аниты приезд в Кашмир был одновременно выходом в свет. Ее персона и ее поведение были в центре внимания всех. Блистательная в своих индийских нарядах, испанка присутствовала на ужинах, где были и другие принцы, например низам Хайдарабада, который все время был крайне внимателен и доброжелателен к ней. Этот маленький мужчина (всего метр сорок ростом) правил двадцатью миллионами индусов и четырьмя миллионами мусульман в самом большом государстве Индии и был самым богатым из всех принцев. Поговаривали, что в ящике своего стола в Хайдарабаде низам хранил несколько завернутых в старый журнал алмазов, составляющих часть его сказочной коллекции украшений и драгоценных камней, которыми он мог мостить тротуары. Он жил в вечном страхе быть отравленным, и Анита за ужином заметила, как один из его слуг пробовал до него все блюда из меню. Низам, покоренный грациозностью Аниты, пообещал ей красивое украшение, когда она и ее муж примут приглашение приехать к нему в Хайдарабад. Прочие принцы и их родственники тоже выказали свое восхищение молодой испанкой и похвалили отменный вкус раджи, в то время как женщины из ревности стали предрекать европейке тяжелое будущее, которое ожидало ее как «пятую жену».

Поездка была омрачена неожиданным отказом английского резидента[29], не захотевшего принять раджу после того, как тот сообщил, что приедет в обществе Аниты. Принц Капурталы воспринял отказ как оскорбление и не смог скрыть своего раздражения по отношению к англичанам, «которые суются, куда им не следует». Анита лишь сожалела, что ей не удастся посмотреть сады резиденции, знаменитые на всю Индию своим собранием роз с такими английскими названиями, как «Маршал Нейл» или «Дороти Перкинс», способных заполнить своим ароматом целый район города.

Прошло всего два месяца, как они вернулись из Кашмира, однако ей кажется, что она уже целую вечность мучается в жаркой Капуртале. Приехав к себе на виллу, супруги вновь окунулись в рутину повседневной жизни, которая замедлялась с усилением жары. Никто ничего не делал среди дня. До появления солнца Анита приходила к радже на утреннюю пуджу (молитву). Он читал параграфы из священной книги «Грант Сахиб», а Анита, наблюдая за ним, молилась Богородице и думала о святых, потому что она сохраняла свою веру. «Я напрямую разговариваю с Богом», — объяснила она радже, и он, как ей показалось, понял ее и не высказал никаких претензий. Вообще, Джагатджит уделял мало внимания обрядам, и в итоге каждый из них верил в своего бога по-своему. Вместе они составляли счастливую пару, которая словно бы парила над рифами реальности.

После молитвы раджа садился на лошадь и возвращался к восьми часам утра, когда солнце начинало печь. Остальное время он проводил в своем кабинете, занимаясь государственными делами с министрами и советниками. Они обсуждали смету и рассматривали потребности строительства электростанций, школ, больниц или почтовых отделений, и Джагатджит поступал как абсолютный монарх. Раджа назначал и снимал министров; в его землях не знали, что такое выборы. Когда Джагатджит заканчивал заниматься делами Капурталы, он выходил, чтобы пройтись по другим своим дворцам.

Несмотря на все то интересное, что сулила ей новая жизнь, Анита очень часто чувствовала себя одинокой. Новое положение противоречило ее андалузскому воспитанию. К ней относились либо с подчеркнутым уважением, либо с нескрываемой неприязнью, так что временами Анита затруднялась говорить непринужденно. Кроме того, беременность мешала ей передвигаться, и она была обречена на малоподвижную жизнь.

Раджа посоветовал молодой супруге выучить урду, чтобы она могла общаться с женами и дочерями знати и чиновников Капурталы. «Знание местного языка обеспечит тебе менее одинокую и более интересную жизнь», — сказал он ей. Таким образом, Анита оставалась у себя в комнате, практикуясь во французском с мадам Дижон и изучая урду со старым поэтом. Довольно часто испанка просто сидела, перебирая драгоценности и ожидая, когда объявят о прибытии какого-нибудь бродячего торговца, который мог бы заинтересовать ее. Ей нравился сапожник-китаец, ловко ставивший ногу клиента на лист бумаги, чтобы снять точную форму, и через два дня возвращавшийся с прекрасной парой туфель, сделанных точно по размеру. Часто на виллу приходил кашмирский лавочник, который заставлял веранду сумками, полными шелковых вещей, предметов из папье-маше или вееров, а также заклинатель змей, помогавший очистить сад от нежелательных пресмыкающихся. Он делал это с помощью флейты и забирал с собой змей, получая рупию за каждую. Время от времени являлся один отшельник-индус, обитавший в маленьком соседнем храме. Он ходил почти голый, не считая очень тонкой полоски ткани, которую подвязывал к поясу. Покрытый белым пеплом, отшельник приходил попить воды, не осмеливаясь просить милостыню.

Когда вечерело, Анита обычно сопровождала раджу на осмотр работ в новом дворце, строительство которого он планировал завершить в следующем году. У дворца уже было имя: Елисейский. Он был гораздо больше виллы, так как там предполагалось обустроить сто восемь комнат. Аните нравились прогулки по саду. Она представляла себя сидящей на террасе своей роскошной спальни и наблюдающей, как няньки везут коляску, в которой лежит ее сын. Раджа отдал ей часть сада, чтобы она посадила деревья и цветы по своему вкусу, потому что Анита хотела завести «кашмирский сад». Поскольку у них было много садовников, заботы о растениях не сильно утруждали молодую хозяйку, мечтающую о том, чтобы сад стал уютным уголком, ее собственным раем, где она могла бы уединиться.

Возвращаясь на виллу, они встречались с бисти, водоносами, которые ходили по дому с сумкой из козьей кожи на плече и разбрызгивали воду, прибивая пыль. Они также смачивали толстые куски ткани, которые затем вешали на окна и двери, — так здесь боролись с жарой. В залы проникал незабываемый аромат сумерек: запах травы и недавно политой растительности, который смешивался с дымом благовоний, очень эффективным для отпугивания москитов. Иногда по вечерам, во время ужина, играл оркестр. Анита познакомилась с рагами и газалямиу поэмами на урду, которые в Индии распевают как любовные баллады. Все они очень эмоциональные, поскольку повествуют о трагических судьбах героев, которые в конце концов спасаются благодаря любви.

Уже в постели, когда ночная температура становится невыносимой, Анита покидает супружеское ложе и делает то, чему ее научили здесь: выходит на террасу, обертывает свое тело влажной простыней и ложится на кровать из тонкого дерева, пытаясь уснуть. Проходят долгие часы без сна, но уже не из-за жары, а из-за испытываемого ею страха. Она думает о родах, о ребенке и о болезнях, которые уносят с собой людей. В Европе она никогда не думала о недугах и тем более о смерти. Но здесь все по-другому. Анита узнала, что ее преподавательница английского языка, с которой она провела только один день, заболела с началом первой жары и умерла от апоплексического удара. Утром она еще преподавала, а вечером ее хоронили. Все произошло внезапно. Говорят, что такая жара не позволяет сохранять тела. Скорость, с которой наступает смерть, поразительна. Это так типично для

Индии! За те месяцы, которые Анита провела здесь, двое слуг умерли от малярии. Как не бояться?

Испанка с осторожностью относится к тому, что ест, особенно в это время года. Она старается обходиться без мяса с тех пор, как увидела рой мух в мясных лавках у мусульман, в центре города. Прежде чем съесть фрукты, она моет их в глиняной миске водой, в которую добавляет марганцовку. Мадам Дижон сообщила ей, что лично она всегда так делает, потому что повар может забыть об этом, да и вообще, в вопросах гигиены нельзя доверяться прислуге. Этот урок Аните невольно пришлось усвоить за считанные дни. Она научила одного из поваров готовить «гаспачо по-индийски», разновидность андалузского, приправленного соевым маслом с добавлением капельки карри, чтобы оно понравилось радже. Однажды утром, войдя в кухню, она увидела, как один из пятнадцати поварят процеживал гаспачо через носок.

— Что ты делаешь? — спросила она в ужасе. — Это же носок Его Высочества!

— Не сердитесь, госпожа, я выбрал тот, который грязный, — как ни в чем не бывало ответил ей поваренок.

Когда женщина беременна, ей все время что-то советуют, и порой трудно следовать всему, что ей говорят. Акушерка сказала, что Аните нужно избегать острых блюд со специями, потому что они могут быть вредными для еще не родившегося малыша. Доктор Варбуртон запретил ей садиться на лошадь, танцевать, играть в теннис и бадминтон. Он прочитал ей отрывок из «Медицинского трактата о детях в Индии», что-то вроде библии для англичан, в котором речь шла о необходимости «поддерживать душевное состояние в покое, чтобы настроение было ровным, веселым и радостным», если женщина ожидает появления потомства. Но доктор не стал читать ей другую главу из этой же книги, где перечислялись вызывающие дрожь общие болезни, которыми страдают в Индии дети: нарывы, укусы ос, скорпионов, одичавших собак и змей, холера, колики, несварение и солнечный удар, не говоря уже о малярии, тифозных лихорадках и оспе. Чтобы предотвратить эту беду, сикхи отмечают раз в месяц ритуал празднования ребенка, который еще не родился. Сообразно этому вокруг Аниты несколько раз собирались священники и молились.

25 апреля вечером она почувствовала наступление первых сильных схваток. На вилле Виопа Vista началась лихорадочная беготня. Слуги, медсестры, акушерки и знахари забегали вверх и вниз со смешанным чувством волнения и страха, вызванным стонами мемсахиб. Вмешательство акушерки привело лишь к тому, что стоны перешли в вопли, от которых, казалось, разрывался воздух, насыщенный жарой. Анита кричала, как мусульманка, оплакивавшая своих умерших. Ребенок лежал ножками вперед, и акушерке не удалось перевернуть его даже с помощью медсестер. Ночью прибыл доктор Варбуртон в сопровождении еще двух врачей. Анита продолжала страдать в море пота и слез; ее трясло, как в лихорадке, и выворачивало все внутренности. Кожа на лице роженицы приобрела зеленоватый оттенок, у нее больше не было сил, и она не могла произнести даже слова. «Врачи стали бояться за жизнь обоих, — рассказывала Анита в своем дневнике. — Я не прекращала молиться Богородице, прося ее уберечь меня от плохого исхода». Она чувствовала себя так, как будто ей пришлось платить за все то счастье, которое подарила ей жизнь, как будто следовало искупить грех своей необыкновенной судьбы.

Доктор Варбуртон и его помощники пытались использовать ловкие приемы, чтобы изменить положение младенца. Они не в первый раз принимали трудные роды, но эти были особенно сложными. Жара стояла немилосердная. «Видя, что с каждой минутой мне становится все тяжелее, я доверилась Богородице и пообещала ей мантию, если она одарит меня милостью, сохранив мою жизнь и моего рождающегося ребенка». В конце концов доктору Варбуртону удалось вытащить ребенка, всего в крови и слизи, с пуповиной, обвитой вокруг шеи. «Через несколько ужасных часов, которые не хочется вспоминать, полумертвая и исстрадавшаяся, я услышала плач ребенка и беготню ай и слуг, сообщающих добрую весть».

Раджа, который никогда не был так близко во время родов ни к одной из своих жен, очень волновался за жизнь Аниты. Но слепая вера в английских врачей помогла ему пережить тягостное ожидание. Узнав о том, что Анита разрешилась от бремени, он был так счастлив, что отдал приказ салютовать из пушек города тринадцатью почетными залпами и объявил в Капуртале праздник. Своим министрам он велел организовать бесплатную раздачу еды у ворот гурдвары, главной мечети и храма Лакшми, чтобы разделить с бедными радость этого великого дня. На бивнях слона слуги развесили сладости и карамель для детей города. И наконец, верный традиции, принц приказал раскрыть двери тюрьмы и выпустить на свободу ее немногочисленных обитателей.

22

В великолепном дворце Камра, где жили остальные жены раджи, укрывшись за резными деревянными дверями и окнами с жалюзи, эта новость была воспринята совершенно иначе, без всякого веселья. Ее Высочество Харбанс Каур была очень озабочена. Линия наследования не ставилась под вопрос, потому что ее сын Парамджит являлся законным наследником трона Капурталы; сверх того, если он им не станет по каким-нибудь непредвиденным причинам, есть еще трое, включая и сына рани Канари, что обеспечивает наследование чисто индийской крови. Дело не в том, что супруга чувствует себя обязательно униженной или отвергнутой, когда ее муж берет себе другую женщину. Сам по себе факт женитьбы на другой женщине не вызывает антагонизма, враждебности или ревности между остальными женами. Но в случае с иностранкой, к тому же отказавшейся находиться в зенане, ситуация воспринималась несколько иначе. Жены раджи не доверяли Аните, а махарани Харбанс Каур вообще отказалась признать испанку законной женой.

Одна только мысль о том, что раджа влюбился настолько, что покинул дворец и отправился жить с «иностранкой» на виллу Виопа Vista, была оскорблением. Это никак не соответствовало тому, что от него ожидали. Конечно, Джагатджит регулярно навещал их и беспокоился о том, чтобы у них все было, — так говорят врачи и аи, которые ходят то в один дворец, то в другой. Да, у них все есть, но не в этом дело. Прошли месяцы, а раджа не провел и ночи не только со своими женами, но даже с любимыми наложницами. Вот уже долгое время он не уделяет внимания своей многочисленной семье.

Гарем томился. Их господин, душа, дающая им жизнь, оказался под влиянием иностранки, которая украла сердце раджи, лишила его своей воли, а сама ни разу не удостоила их своим посещением. Последнее ранило их больше всего остального, потому что согласно традиции старшие жены зенаны занимались новыми женщинами, заботясь о том, чтобы сделать их жизнь более легкой. Все во имя того, чтобы им вместе жилось как можно лучше, ведь в домах великих людей не существует трений или ревности, несмотря на то что Ее Первое Высочество всегда располагает властью в большей степени. Своим отказом стать частью гарема Анита закрыла двери дружбы с остальными женами раджи, которые считали, что ими пренебрегла девочка, которая не могла похвастаться хорошим происхождением. Они решили, что отсутствие у нее даже малейшего интереса к ним служило доказательством, что у нее не было интереса и к радже. Именно они, жены и наложницы, были его жизнью и истинной семьей, а Анита — всего лишь чужачка.

Влюбленность принца казалась настолько удивительной, что во дворце Камра стали спрашивать друг друга, не было ли у Аниты чего-то от ведьмы и не стал ли раджа во время одного из своих путешествий за «черный океан» (так называли океан в индийской мифологии) жертвой каких-нибудь чар или порчи. Только это могло бы объяснить перемену в его поведении и странное отдаление от гарема. Но если это так… кто тогда даст гарантию, что принц не объявит своим наследником сына испанки? И хотя жены знали, что это маловероятно, что англичане никогда этого не допустят, страх был плохим советчиком и все больше подтачивал мирное спокойствие зенаны.

Анита, конечно, заметила кое-что из того, что происходило вокруг нее. Когда к ней пришли известные в Капуртале ясновидящие, они заявили, что из наблюдений за звездами могут сделать вывод: у их с раджей ребенка будет долгая жизнь, очень привлекательная внешность и «все с ним будет хорошо, пока он не отдалится от орбиты звезды своей матери». Но были и другие предсказатели, которые заставляли ее подолгу сидеть во время пения бесконечных мантр и часами занимались тем, что открывали и закрывали книги, бросали кости на коврике или читали молитвы. Это было слишком тяжело для Аниты, еще не оправившейся от своих мучительных родов. Когда кто-нибудь из них предлагал ей выпить какое-то зелье, которое якобы отгонит злых духов, Анита решительно отказывалась. «Я испугалась. Столь разные предсказания заставили меня заподозрить, что против моего сына зрел заговор с целью лишения его прав наследования по той причине, что я была иностранкой», — было отмечено в ее дневнике. Из некоторых фраз» услышанных ею в разговорах, которые велись за ужинами и в garden parties, она немного узнала историю Флорри Брайэн. Но сопротивление, которое Анита заметила в мадам Дижон, когда попросила компаньонку рассказать поподробнее о несчастной судьбе англичанки, еще больше насторожило ее. Хотя Флорри Брайэн умерла более десяти лет тому назад, неясный образ этой женщины витал, словно беспокойная тень, над жизнью испанской принцессы Капурталы.

Англичане тоже были недовольны рождением сына Аниты, потому что это шло вразрез с тем, во что они верили и защищали. Впервые раджа не получил поздравления ни от вице-короля, ни, само собой разумеется, от короля-императора. Пришла только одна телеграмма от губернатора Пенджаба с очень скупыми поздравлениями по случаю «такого счастливого события». Англичане еще не пришли в себя от их свадьбы. «Мадемуазель Аниту Дельгадо, женщину из респектабельной, но простой семьи, — так начинался официальный доклад 1909 года, — как европейку, отпугивает индийская система жизни в зенане, что вызвало безуспешные попытки раджи решить вопрос о принятии ее в общество». Слово «мадемуазель» означало, что англичане не признали ее женой принца. Или же для британских властей Анита не была принцессой и не считалась официальной женой раджи, поэтому ее не принял кашмирский резидент. Если бы это знала донья Канделярия!.. Какое фиаско! Испанка жила как бы в легальном лимбе, на ничейной земле, и даже не подозревала, что была главной героиней многочисленных дискуссий в докладах высших чинов колониальных властей, а также в кабинете вице-короля, когда речь заходила о ее официальном статусе.

Раджа не рассказывал Аните о тонких проявлениях презрения, которые он заметил у высших чиновников и в собственной семье, равных в своей подлости. Он не хотел сообщать ей о том, что говорилось в клоаках власти, опасаясь, что это зловоние нарушит идиллию. Джагатджит не переносил, когда некоторые чиновники, не знающие тысячелетних обычаев индийцев, лезли в его личную жизнь и пытались оказать на него влияние. Как далеко остались времена Рандхара Сингха, пенджабского льва, махараджи сикхов, свободного и сильного, которому не приходилось склоняться ни перед кем, потому что он обладал абсолютной властью! Сейчас британское присутствие ощущалось повсюду, даже в тех местах, где не жили англичане. Это присутствие было постоянным, как свинцовое небо над головой, тучи которого опускались все ниже и ниже.

Раджа счел необходимым воспользоваться первой же возможностью, чтобы поговорить на эту тему с делийскими властями. На самом деле ситуация с Анитой сильно беспокоила его. Во-первых, ему казалось, будто он вынужден что-то выпрашивать, хотя, по его мнению, это принадлежало ему по праву. «Новый вице-король и генерал-губернатор Пенджаба выразили свое сочувствие к проблемам Его Высочества и сказали ему, что тот факт, что они были прямыми представителями Его Величества, короля Англии, не позволял им продемонстрировать хоть какой-нибудь признак официального признания или уважения к его испанской жене. Местные власти и прочие британские чиновники не обязаны были соблюдать эти ограничения». По крайней мере, раджа добился того, что они перестали называть Аниту «мадемуазель». Теперь она была его «испанской женой».

Он втайне надеялся, что, когда они познакомятся с Анитой и оценят ее грациозность, красоту и чувство юмора, все изменится. Возможно, она покажется англичанам такой же красивой, такой же соблазнительной и не похожей на прочих людей, как и ему. Раджа не мог понять, почему их не пленяют манеры андалузской танцовщицы, почему их сердце не трогают движения ее рук, ее хрустальный смех. Именно так происходило с остальными принцами во время их медового месяца в Кашмире. С тех пор к ним не перестают поступать приглашения из разных уголков субконтинента. Все хотят познакомиться с «испанской женой» раджи Капурталы.

Страдания, перенесенные при родах, и последующее выздоровление, более медленное, чем обычное, из-за безжалостной жары, а также ответственность за сына, который был у нее на руках, обостряли чувствительность Аниты. Она догадывалась, что ее жизнь была хрупкой и неустойчивой, как замок, построенный на песке, и, испытывая на себе антипатию со стороны женщин зенаны, боялась за своего малыша. Поэтому Анита настаивала перед мужем, чтобы ребенок как можно скорее принял крещение. Не в католическом обряде, потому что это немыслимо, а в сикхском. Анита знала, что, приобщив сына к этой вере, она приобщит его и к миру раджи. Со стороны испанки это было достаточно разумно, поскольку для ее сына религия стала бы самой лучшей защитой и даже гарантией в будущем.

Вскоре впечатляющая процессия из каравана слонов и четырех «роллс-ройсов» отправилась из Капурталы в шестидесятикилометровое путешествие в Амритсар, священный город сикхов, второй город в Пенджабе после Лахора. Слоны едва смогли пройти по узеньким улочкам, окружавшим Харимандир. Одетая в сари яркого цвета, с покрытой головой, Анита с восторгом взирала на Золотой храм. Она была поражена величественностью главной сикхской гурдвары, которая, сверкая в солнечных лучах, отражалась в воде священного озера.

Золотой храм, построенный из белого мрамора и украшенный бронзой, серебром и золотом, возвышался над блестящими водами обширного ритуального озера, через которое был перекинут мост. Под куполом, полностью покрытым листами золота, хранился оригинальный манускрипт священной книги сикхов. «Грант Сахиб», завернутый в шелк, был усыпан свежими цветами; каждый день его страницы проветривали с помощью веера из хвоста яка и смахивали пыль метелкой из павлиньих перьев, достаточно благородной для ухода за столь почитаемым предметом.

Вокруг озера, всегда по часовой стрелке, ходили верующие. Босиком, в своих разноцветных тюрбанах, они тихо ступали по блестящему мрамору, поднимая голову и выставляя напоказ длинные бороды и пышные усы. Иногда они являлись сюда в сопровождении жен и детей, у которых волосы были собраны в пучок. Одни купались в озере и приветствовали божество, сложив руки и вытянув их к небу. Другие перебирали деревянные четки, пропитанные благовониями, и спокойно прогуливались вокруг храма. Атмосфера невозмутимого покоя этого места была поразительной, как и чистота в храме. «Здесь можно было есть яичницу прямо с пола», — отметила Анита.

В этом священном месте, казалось, не существовало ни классов, ни каст, ни различий между людьми. Ощущение было такое, как будто на самом деле входишь в сон основателя сикхской религии, индуса по имени Нанак, который в двенадцать лет удивил своих родных, отказавшись носить белую нитку, традиционную для брахманов. «Разве не заслуги и поступки отличают людей друг от друга?» — спросил он, убежденный в том, что ношение нити создавало ложные различия между людьми. Восстание против религии предков заставило его примирить индуизм с его тысячей богов и ислам с его монотеизмом[30], объявив о новой религии, лишенной противоречий и бессмысленности обеих. «Нет индусов, нет мусульман, нет Бога, кроме высшей Истины», — провозгласил Нанак, будучи достойным наследником мистиков, которые всегда являлись частью индийской мозаики. Любопытно отметить, что за тысячи километров от родного Пенджаба, в Европе, некоторые его современники тоже открыли период религиозного возрождения. Как Лютер и Кальвин, Нанак осуждал идолопоклонничество и вместо догмы и доктрины защищал верование, основанное на Истине. «Религия не покоится на пустых словах, — говорил Нанак. — Верующий тот, кто считает всех людей равными себе». Его проповеди находили все больше откликов в стране, которая страдала от избытка каст, а он окружал себя шишья, что на санскрите означало «ученик» (от него и произошло слово сикх). Таким образом, Нанак превратился в их первого гуру (еще одно санскритское слово, означающее «мастер»). Они его последователи боролись против избыточной «ритуальности», против неравенства, дискриминации и плохого обращения с женщинами. Преследуемые моголами, исповедующими ислам, гуру смогли извлечь из тирании последнего ферменты своей жизненной стойкости. Девятый и последний последователь гуру Нанака преобразил свою религию в воинствующую веру, в братство сражающихся, которому дал имя хаяьса, «чистые». Как знак отличия и награду за их преданность, он дал им фамилию Сингх, что означает «лев» и является заслуженной почестью для народа, которому пришлось героически сражаться за свою самобытность и верование на протяжении веков.

Если в первый раз, увидев почтенных сикхов, этих «бородачей с отметиной Мафусаила», как их называла ее служанка Лола, Анита почувствовала некое смешанное чувство страха и почтения, теперь она испытывала иное: они вызывали у нее симпатию и доверие. С ними она чувствовала себя защищенной. Интуиция подсказывала ей, что, пока эти люди, походившие на библейских мудрецов, рядом с ней, ни она, ни ее младенец не пострадают. В Золотом храме, главной сикхской гурдваре, ребенку дали имя Аджит, а затем фамилию Сингх, которую он будет носить с еще шестью миллионами единоверцев Церемония была очень простой и заключалась в том, что присутствующим предлагали пить из металлического стакана воду, смешанную с сахаром с помощью обоюдоострой сабли. Этот сладкий напиток и стали называть амритой, «нектаром жизни», каплю которого оставляют на губах младенца. Один из проводящих церемонию прочитал стихи из обряда крещения: «Ты — сын Нанака, сын Создателя, избранный… Будешь любить человека независимо от касты и верования. Не будешь поклоняться ни камню, ни могиле, ни идолу. В момент опасности или трудности всегда помни священные имена гуру. Не молись никому в отдельности, молись всем в хальсе».

С этого момента Анита взяла на себя ответственность за то, чтобы ее сын соблюдал пять основных заповедей его религии. А чтобы она их не забыла, раджа написал заповеди на французском языке в ее тетради с синей обложкой, на которой был изображен герб Капурталы.

23

Супруги решили провести весь первый год в Индии на вилле Виопа Vista. Они даже не поехали в Муссори, чтобы спрятаться от жары, поскольку опасались, что поездка может отразиться на здоровье малыша и Аниты. Возможно, была и другая причина, о которой раджа не осмеливался говорить: дворец Капуртала в Муссори был занят его индийской семьей. Учитывая царившее там настроение, он предпочел остаться на жарких равнинах Пенджаба.

Анита теперь поняла, почему английских солдат наказывают четырнадцатью днями карцера, если застают их без знаменитой топи, которая накрывает голову и шею: жара в конце мая и в начале июня смертельно опасна. Каждый раз, когда в полдень выходишь из дома, получаешь ощущение удара. Температура доходит до сорока двух градусов уже в одиннадцать утра. Это несравнимо с жарой, которая бывает в Малаге в августе. Дни жуткие, а по вечерам воздух такой густой, что его хоть ножом режь. Только бы вовремя пришли дожди! Поля пожелтели, земля покрылась трещинами, а животные доведены до крайнего изнурения. Более десятка слуг постоянно поливают дорожки, раскачивают пунки и смачивают водой занавески и циновки.

Но Анита выбивается из сил и не может прийти в себя. С самого начала она настояла на том, чтобы кормить младенца грудью, и бессонные ночи (она дает ему грудь каждые три часа и, кроме того, вынуждена слушать завывания шакалов, которые кричат, словно обиженные дети, и не дают ей заснуть) ослабляют ее еще больше. Лола помогает ей, как может, но жара действует и на нее. Служанка с трудом просыпается среди ночи, чтобы принести ребенка матери, и поэтому Анита поднимается сама. Под воздействием изнурительной жары Анита заболела с температурой, дошедшей до тридцати девяти градусов.

— Мастит, — поставил диагноз доктор Варбуртон, который срочно прибыл утром.

— А что это? — спросила его Анита.

— Инфекция в грудях. Вы должны немедленно прекратить кормить ребенка грудью, иначе будет абсцесс. И вам нужно неукоснительно следовать моим рекомендациям по лечению болезни.

Диагноз доктора Варбуртона был воспринят Анитой как удар судьбы. Она разрыдалась, и никто не мог ее успокоить. Ничего не дали ни утешения врача, который уверял молодую мать, что у нее очень распространенное и легко излечимое заболевание, ни слова мужа, говорившего ей, что в этом нет ничего страшного и что они найдут хорошую кормилицу. Не помогли и объяснения мадам Дижон, которая приводила себя в пример, чтобы вернуть принцессе желание жить. Анита, разочарованная до глубины души, чувствовала себя опозоренной, поскольку она, мать, была неспособна выкормить своего ребенка. Кроме того, она боялась и беспокоилась из-за всего того, что узнала о болезнях, которые могли появиться у маленького Аджита в период невыносимой жары.

Подавленная своим отчаянием, она провела в слезах целый день, пока все вокруг хлопотали в поисках кормилицы. В Индии такой выбор играет очень большую роль, поскольку существует поверье, что кормилица через молоко передает ребенку некоторые свои духовные качества. Поэтому чрезвычайно важно было найти женщину, которая бы отличалась честностью, добрым характером и имела безупречную репутацию. Бывали случаи, когда кормилицы давали ребенку опиум, чтобы он спокойно спал, а другие, будучи очень бедными, постепенно прекращали давать грудь новорожденному, чтобы кормить собственного ребенка.

Как ни парадоксально, но плач Аджита вернул Аните силы. Плач, который не мог не тронуть материнскую душу и который пробуждал в ней чувство ответственности. «Он, вероятно, боится оказаться покинутым», — с детской наивностью думала она. Анита осознавала, что не может позволить себе роскошь поплакать над превратностями судьбы, когда стоит вопрос о жизни ее ребенка. И слезы малыша, и некоторое улучшение здоровья после лечения доктора Варбуртона заставили восемнадцатилетнюю женщину взять себя в руки и подавить страхи, чтобы продолжать выполнять свой материнский долг в далекой Индии, очень древней и сложной стране.

Но все равно, до тех пор пока ей не представили Далиму — молодую индианку с темной кожей и большими черными глазами, хрупкую и нежную, как газель, мать маленькой девочки, избранную среди тридцати соискательниц на должность кормилицы, — Анита не могла справиться со своей печалью, оставаясь в бездне отчаяния. Далима источала спокойствие, уравновешенность и здравый смысл. Она все время улыбалась, показывая при этом ряд белоснежных зубов, и, несмотря на свое низкое происхождение, имела задатки принцессы. Ее волосы, очень черные, блестящие от рапсового масла, были заплетены в аккуратную косу. Красная точка на лбу — тилак — напоминала «третий глаз», который служил для того, чтобы видеть несколько дальше, чем внешняя сторона предмета. Далима знала несколько английских слов и, в отличие от Лолы, умела находиться рядом, не становясь докучливой. А главное, она хорошо присматривала за ребенком. По тому, как она брала мальчика на руки и нашептывала ему что-то на ухо, Анита сразу поняла, что перед ней был человек, в котором она больше всего нуждалась в последнее время. Далима была благословением Божьим, еще одним подарком от Богородицы, которая только что избавила Аниту от проблем, печаливших ее. Испанка решила отблагодарить Богородицу и, вспомнив об обещании, данном ею во время родов, попросила мадам Дижон помочь ей.

— Я хочу отправить письмо в Париж, в «Chez Paquin»[31], — пояснила она француженке, — чтобы заказать нечто особенное.

— Еще одно выходное платье?

— Нет, это не для меня.

— Могу ли я спросить вас, для кого? — Мадам Дижон смотрела на Аниту широко раскрытыми глазами, как будто ожидая, что та осчастливит ее своим признанием.

— Я хочу заказать накидку, расшитую золотом и драгоценными камнями, для Богородицы, покровительницы моего города. Мне говорили, что Пакен делает накидки для церемоний персидского шаха.

Мадам Дижон смотрела на нее, не скрывая изумления. Она не верила в то, что слышала. Анита, как бы извиняясь за ту дикость, которую она сказала, продолжила:

— Вы знаете, как в Испании… И все же этого мало для моей Богородицы. Я бы всю ее осыпала бриллиантами.

Далима быстро превратилась в любимую помощницу Аниты, в ее тень. Все качества, которые испанка предполагала в молодой женщине, подтвердились. Из множества ай и служанок, не говоря об испанке Лоле, отошедшей на второй план, Далима была единственной, кто пользовался ее полным доверием. Землячка Аниты, ревновавшая госпожу к новой фаворитке, все время ела, чтобы заглушить скуку, вызванную бездельем. Будучи иностранкой, Лола заняла высокое положение в иерархии слуг, относившихся к ней с почтением, как будто она была еще одной мемсахиб. Девушка воспользовалась этим и целый день только и делала, что просила поесть. Лола так располнела, что, поднимаясь по лестнице, стала мучиться от одышки, напоминающей лай собаки раджи.

Нестерпимая жара давила, как каменная плита, на весь мир, хотя иногда ее прерывал какой-нибудь неожиданный визит. Индия со всеми ее крайностями походила на ящик с сюрпризами. Однажды утром какой-то шум в саду привлек внимание Аниты, вышедшей вместе со своей неразлучной Далимой посмотреть, что происходит. Почти все слуги дома собрались у боковой решетки служебного входа. Одни смеялись, другие злились, но все были очень разгорячены.

— Сестра, дай нам твоего сына, чтобы мы его благословили и пожелали удачи!

Грубый голос женщины, обращавшейся к Аните через толпящихся слуг, которые стояли стеной, образуя барьер, не соответствовал ее внешнему виду. В сари цвета фуксии и с дешевеньким ожерельем на груди, с ярко подкрашенными глазами и оранжевой гвоздикой в черных волосах, заплетенных в косу, она стояла в окружении женщин с таким же, как и нее, экстравагантным макияжем. Все они размахивали бубнами и требовательно о чем-то просили.

— Госпожа, не обращайте на них внимания. Это хиджры, — сказал ей мажордом.

— Как вы сказали?

На лице мажордома появилось выражение озабоченности.

— Ни мужчины, ни женщины… Вы поняли меня?

Анита, разумеется, слышала о евнухах, таинственной касте, наследии империи Великих Моголов, чьи общины рассеяны по всей Индии. Это не трансвеститы, а кастраты.

— Чего они хотят?

— Благословить ребенка.

— Ни в коем случае!

— Они приходят уже пятый раз… Знаете ли, таков обычай…

Перекрикивая голос мажордома, евнухи пели: «Принеси нам твоего сына, сестра, мы хотим порадоваться вместе с тобой!»

Мажордом поклонился Аните и почтительно обратился к ней:

— Госпожа, я сейчас позову охрану раджи, чтобы прогнать их.

— Нет! — робко произнесла Далима, смутившись, потому что она осмелилась вмешаться в разговор. Мажордом метнул на нее злобный взгляд только из-за того, что она просто открыла рот, но служанка продолжила: — В этом нет необходимости. Скажите им, чтобы уходили…

— Дело в том, что они нам угрожают, — ответил мажордом.

— Угрожают? — удивилась Анита. — Как?

— Как они всегда это делают… — пробормотал мажордом, передернув плечами от новой неприятности, — теперь ему придется объяснять то, что его заставляет стыдиться. — Угрожают, как у них принято, поэтому вся прислуга и возмущается…

— А как у них принято?

Стыд заставил его понизить голос.

— Это ужасно, госпожа, — продолжил мажордом. — Они угрожают задрать вверх сари и показать свое тело… вернее, то, что осталось от… некоторых органов. Они всегда так делают, когда их не пускают в дом или не угощают. Поэтому, чтобы избавить себя от жуткого зрелища, все в конце концов соглашаются…

На Аниту напал приступ смеха, и она вытерла слезы, выступившие от неудержимого хохота. Далима слегка улыбнулась, чувствуя неловкость, и осторожно добавила:

— Но они хорошие, мемсахиб, они благословляют всех детей Индии.

— Ах, вот как!

— Они приносят детям удачу, — сказала Далима, — и обладают способностью смывать грехи их прежней жизни.

Анита задумалась и повернулась к мажордому:

— Ваших детей они тоже благословляли?

— Да, конечно, мемсахиб. Никто не хочет ссориться с хиджрами.

Анита снова задумалась. А если они правы? Для такого суеверного человека, как она, чем больше благословений получит ее сын, тем лучше. «Какое-нибудь да подействует», — сказала она себе. В глубине души испанка считала, что все средства хороши, лишь бы защитить маленького Аджита. Защита ни для кого не бывает лишней, а тем более для сына иностранки. Кроме того, она доверяла Далиме, которая всегда говорит от сердца.

— Тогда давай принесем его прямо сейчас, — сказала Анита удивленному мажордому.

С ребенком на руках Анита прошла между слугами, которые молча уставились на нее, а потом передала его евнуху, одетому в сари цвета фуксии. Тот аккуратно взял мальчика и внезапно принялся танцевать, поворачиваясь и раскачиваясь в ритме колокольчиков, пришитых к подолу его сари, и бубнов в руках остальных. «Ребенок сильный, как Шива, попросим всемогущего Бога, чтобы он избавил мальчика от грехов его прежних жизней…» — запели все хором и стали пританцовывать вместе с ним. В это же время евнух в сари цвета фуксии взял немного красной пасты из коробочки и указательным пальцем нарисовал точку на лбу младенца. По этому символическому жесту все прежние провинности сына Аниты перешли на евнухов.

Хиджры остались довольны, потому что таким образом выполнили свою миссию: ту, которую на них возложила Индия с ее тысячами каст, определив им роль козлов отпущения. Они закончили танцевать в честь матери и бросили на голову Аниты рисовые зерна. Невыносимый зной не в состоянии был помешать происходящему. Этот неожиданный импровизированный праздник, веселый и оживленный, порадовал Аниту. Еще несколько минут назад эти люди казались ей странными, далекими и страшными, а теперь она смотрела на них как на своих друзей. Забрав ребенка, мажордом робко обратился к молодой госпоже:

— Мемсахиб, евнухи обычно берут деньги за свои услуги…

Анита повернулась к Далиме, чтобы та подтвердила слова мажордома. Далима кивнула.

— Я дам ему пять рупий, — сказала Анита.

— Нет, мемсахиб. Они берут дорого, и никто не смеет торговаться с ними из опасения стать жертвой их проклятий.

Анита подошла к группе евнухов, которые буквально пожирали ее глазами, обсуждая одежду, которая была на ней, украшения, макияж и красоту ее лица. Их широкие улыбки позволили увидеть большое количество золотых зубов, которые выглядывали меж алых губ.

— Сколько ты хочешь? — спросила Анита, обращаясь непосредственно к евнуху в одежде цвета фуксии.

— Мемсахиб, я позволю себе ответить вам вопросом на вопрос и охотно приму то, что вы нам дадите, — сказал евнух, — но после того как вы обдумаете свой ответ. Что стоит для вас смыть все грехи прежних жизней?

Анита задумалась, а потом повернулась к мажордому:

— Дай ему сто рупий. Несомненно, мой сын, как настоящий сын своей матери, должно быть, много грешил.

В начале июня произошло нечто, что казалось уже невозможным: жара усилилась еще больше. Все пристально смотрели в небо в ожидании первых облаков, вестников муссонов. Звуки песнопений крестьян, молящихся богине Лакшми, чтобы она оросила поля, доносились до террасы, где лежала Анита. Она слышала тяжелые вздохи Лолы и бешеные взмахи ее веера, подобные ударам крыльев гигантского мотылька, бьющегося вокруг огня. Лучше всего спокойно лежать, чтобы пот не лился с тебя градом. Раджа прекратил свои утренние прогулки верхом и нашел убежище в библиотеке, погрузившись в чтение.

— Как долго продлится это пекло? — спросила Анита мадам Дижон.

— Если все будет в порядке, если дожди пойдут вовремя, то примерно до 10 июня. Беда в том, что последние дни кажутся бесконечными.

Бывают случаи, когда мадам Дижон похожа на прорицательницу. 10 июня, примерно в четыре часа вечера, раздался невообразимый шум; вихрь обжигающего воздуха поднял огромные тучи пыли и начал срывать листья с деревьев. В некоторых местах с крыши сорвало черепицу, и она с грохотом стала падать на землю. Казалось, ураганный ветер собрался снести всю виллу. Дождь еще не пошел, но на лицах слуг появилось довольное выражение. Сухая буря служила подтверждением, что неминуемо пойдут дожди.

Далима, молодая служанка Аниты, заплакала от волнения. Ее родители были бедными крестьянами, и их урожай зависел от воды. Все индийцы были охвачены паникой, переживая, что муссон не придет. Нечто подобное иногда случалось, и впоследствии вся страна голодала, теряя каждого десятого жителя. В последний раз это было в 1898 году, когда раджа приказал приостановить строительство нового дворца, чтобы направить средства в помощь своему народу. По этой причине первые дни июня являются решающими в жизни субконтинента: плохой урожай риса может означать потерю миллионов жизней.

Прошли часы, и от сухого обжигающего воздуха запершило в горле. В глазах кололо, как будто в них было полно песка. Сад и поля покрылись слоем желтоватой пыли, которую принес ветер из пустыни Тар. Огромные тяжелые тучи скопились на горизонте. По мере того как небо покрывалось черной пеленой, давление становилось невыносимым, но дождь все не шел. Так прошло несколько дней, очень опасных для детей, потому что слишком велик риск обезвоживания организма. Анита заметно ослабела, ее сил хватало только на то, чтобы постоянно поддерживать нужную влажность в детской с помощью мокрой простыни. У нее было ощущение, будто она жила в заточении на корабле, плывущем среди раскаленного моря песка. Такая невыносимая погода привела к тому, что ветер внезапно прекратился, а ртутный столбик поднялся еще на четыре-пять градусов, повергнув всех в уныние. Казалось, что бог муссонов сознательно заставляет страдать людей и медлит, не решаясь сбросить свое бремя.

В полной неопределенности прошло еще три дня, пока Анита не услышала грохот на черепичной крыше, как будто на нее начали бросать камни. Однако крики радости, донесшиеся из комнат особняка и даже из ближайшей деревни, расположенной на другом берегу реки, вернули ей надежду, что ад наконец-то закончится. Это были первые капли с неба, большие и тяжелые, с глухим стуком падающие на черепицу. Сильный раскат грома разбудил ребенка. Вся крыша сотрясалась от барабанившего по ней дождя. «Пришел муссон!» — услышала она чей-то крик сверху. Этот первый ливень был необычайно мощным. Шум воды, льющейся на крышу, казался оглушающим. Через мгновение порыв ветра, пробившись сквозь пелену горячей воды, принес приятную свежесть. Анита и Лола бросились в сад. Раджа тоже вышел из дома и стоял перед фонтаном, скрестив руки и глядя вверх, на опорожняющееся небо. Он оставался под дождем в насквозь промокшем тюрбане и смеялся.

За домом слуги тоже участвовали в этом празднике воды, прыгая и распевая, как дети. Казалось, что внезапно перестали существовать касты и различия между хозяевами и слугами, богатыми и бедными, сикхами и христианами. Словно в этот миг люди, такие подавленные еще несколько часов тому назад, возродились к жизни. Взрыв веселья прокатился по всем полям и городам Пенджаба, и даже пальмы дрожали от волнения. Люди выходили из жилищ и, быстро раздевшись, мокли под дождем, весело пританцовывая. После того как они долгое время были парализованы, пытаясь укрыться от жары, наступило всеобщее ликование.

Как только дождь прекратился, от земли начал подниматься пар и остановился на высоте тридцати сантиметров, покрывая некоторые части сада беловатыми лоскутками, похожими на хлопок. Влажность была высокая, и Аните довелось наблюдать странное явление: садовник поставил лопату в одно из этих скоплений пара, и на ее лопасти появилось белое облачко, которое он поднял и перенес в другой уголок сада, скинув с лопаты.

Когда вышло солнце, Анита и раджа решили пойти в новый дворец, чтобы посмотреть, какой урон нанесла буря. По пути они увидели необычное зрелище: столбы пара поднимались над Капурталой, делая ее похожей на гигантскую кастрюлю с кипящей водой. На улицах мужчины снимали с себя рубашки, а женщины принимали душ, стоя одетыми под сточными трубами. Толпы голых ребятишек бегали друг за другом, крича от радости. Когда супруги вернулись, отдав необходимые распоряжения руководителю работ и убедившись, что урон незначителен, они обнаружили, что газон на вилле Виопа Vista, словно по мановению волшебной палочки, снова зазеленел. Лягушки прыгали, громко квакая, по залитым водой дорожкам. А крики Лолы снова стали слышны в просторных помещениях особняка, потому что дождь оживил разного рода насекомых, в том числе и больших коричневых тараканов, за которыми она гонялась с метлой по всему дому.

24

После того облегчения, которое принесли первые дожди, Анита вдруг поняла, что жара не исчезла, просто теперь она была не сухой, а влажной. Дождь шел каждый день, причем по нескольку раз, так что приходилось часто переодеваться, потому что от пота одежда становилась мокрой. Ни душ, ни ванна не могли остановить потоотделение. Появилось ощущение постоянно влажных рук. С пришествием муссонов все чаще слышалось новое слово —flood, «потоп». Это слово не сходило с уст, когда слуги ведрами пытались собрать воду, просочившуюся через течи в потолке, или высушивали тряпками лужи на полу. Выйдя как-то утром на террасу, Анита увидела, что вся вилла была окружена водой. Река ночью вышла из берегов, и садовники передвигались по саду в лодках, которые обычно стояли привязанными у пристани на берегу. Они перевозили лань, павлинов, кошек и собак, которые напрягались от страха, когда к ним приближался такой импровизированный Ноев ковчег. В городе из-за потоков воды прекратила работу небольшая электростанция, а повозки, запряженные бьщами, с трудом передвигались по затопленным улицам.

Первые последствия проливных дождей не заставили себя долго ждать: резко увеличились цены на продукты, в первую очередь на рис и картофель, с доставкой которых возникли проблемы. Но именно в эти дни Анита стала свидетелем особых уз, которые существовали между раджей и его народом. Во время его поездок в автомобиле или на слоне у ворот нового дворца, у входной решетки на виллу подданные ожидали своего правителя и без всякого страха приближались к нему, прося Dohai, что означало «Мой господин, прошу внимания». Крестьяне жаловались на цены и проблемы, вызванные дождем. К нему обращались, называя его отцом, потому что видели в Джагатджите защиту и благожелательную справедливость идеального отца. Это были необычные отношения, построенные на доверии, уважении и некоторой фамильярности. Иногда крестьянин просто останавливал раджу, чтобы расспросить о его семье или рассказать о своей собственной. Джагатджит смеялся и шутил с ним на пенджабском языке. Точно так же он вел себя с фермерами, торговцами, детьми. Анита заметила, что в этих случаях поведение мужа очень отличалось от его жесткой манеры держать себя с англичанами и даже с тем, как он общался во дворце со своими собственными детьми, соблюдая определенную дистанцию, ибо в Индии «раджа остается раджей даже для своей семьи».

Дети принца были примерно того же возраста, что и Анита, и учились в Англии. Первенец и наследник по имени Парамджит должен был вскоре вернуться в Капурталу. Когда мальчику было десять лет, раджа договорился о его женитьбе на девушке из одной знатной семьи рода раджпут из княжества Джуббал. Он собирался женить своих сыновей, как когда-то женили его, смешивая кровь Капурталы с кровью наиболее благородных и древних родов раджпута с целью улучшения касты. Раджа намеревался устроить свадьбу сразу по возвращении юноши из Англии, только бы тот, зараженный европейскими идеями, не выбрал себе жену сам. Принц, каким бы открытым и западным он ни казался, в глубине души оставался традиционным индусом. Зная, что его сын Парамджит обладал слабым характером и по натуре был меланхоликом, раджа почти не сомневался, что тот не станет возражать против жены, которую выбрал ему отец.

В Харроу, престижном английском колледже, где Парам-джит учился со своими братьями и детьми британской элиты, у него был один друг индиец, имя которого впоследствии вошло в историю, — Джавахарлал Неру. «Это неприспосабливаемый человек, всегда несчастный и не способный сойтись с остальными товарищами, которые подшучивают над ним и его манерой себя вести», — скажет он однажды о наследнике из Капурталы. В одном секретном донесении политический департамент Пенджаба дал ему такую характеристику: «Наследник безответственен, слабо интересуется государственными делами, совершенно не переживает о благополучии народа и бесконечно просит денег у отца, чтобы пускать их на ветер».

Второй сын раджи, Махиджит, был более серьезным, да и учился лучше. Третий, Амарджит, учился в Оксфорде и с юных лет проявил большую склонность к карьере военного. Однако все сходились во мнении, что самым одаренным был младший, Каран, сын рани Канари, который учился в престижном лицее Жансон Сайи в Париже, прежде чем тоже поступить в колледж в Харроу. Этот общительный, открытый юноша был хорошим оратором и проявлял интерес ко всему, что его окружало. Ему нравились лошади, сельское хозяйство и политика.

Анита горела желанием познакомиться со всеми сыновьями Джагатджита. В конце концов, они были ее пасынками!

Анита смеялась, думая об этом, но в то же время испытывала внутреннее беспокойство: она боялась, что молодые люди, будучи под влиянием своих матерей, не примут ее. Испанка давно начала осознавать, что вокруг нее образовался вакуум и она, похоже, обречена на неприятие и со стороны британских властей, и со стороны семьи раджи.

Несмотря на тяжелый климат, эти первые месяцы жизни в Индии прошли с ощущением полного счастья. Восстановившись физически после родов и наслаждаясь спокойствием, которое ей обеспечила преданная и милая Далима, Анита снова смогла вернуться к физическим упражнениям, в частности к верховой езде, что доставляло ей огромное удовольствие. Пока был период муссонов, Анита выезжала с мужем в четыре утра, чтобы часами скакать на лошади. Они проезжали через рисовые поля и участки, засаженные фасолью и луком, вдыхали пьянящий аромат цветов рапса, желтые волны которого доходили до самого горизонта. Продолжительные поездки верхом приводили Аниту в те места, которые она не смогла бы увидеть другим способом. Они бывали в деревнях, где павлины встречали ее криками, а крестьяне, всегда внимательные и гостеприимные, угощали их стаканом молока или бананом. Стоя под ветвями мангового дерева, раджа расспрашивал своих подданных о семьях, о состоянии урожая, о детях.

Когда погода улучшалась и жара спадала, они переходили на другой вид спорта, который Джагатджит ввел в моду в своей стране, — теннис. Между индийскими принцами существовало некоторое соперничество в отношении спорта: махараджа Джодхпура был опытным игроком в поло и привлекал в свою страну лучших игроков мира. Бхупин-дар Сингх из Патиалы специализировался в игре в крикет, и ему удалось сделать свою команду командой высокого уровня.

Без сомнения, будучи под влиянием игроков, с которыми он познакомился во Франции, Джагатджит Сингх из Капурталы отдал предпочтение теннису, в который он играл в тюрбане, широких брюках и длинной индийской рубашке до самых бедер. Прежде чем начать игру, он менял свой кирпан — сикхский кинжал — на ракетку, подбирал фалды и запихивал их себе под пояс. Он намеревался пригласить чемпиона по теннису Жана Барбара в качестве тренера. Дважды в неделю некоторые представители знати, члены семьи придворных и просто любители этого вида спорта собирались в Капуртале, чтобы поиграть в теннис. Когда заканчивалась игра, они садились пить чай в специально открытой для этого палатке, и если среди гостей была знаменитость, раджа приглашал его к себе за стол. Подобные вечера, устраиваемые раджей, сделали очень много для развития тенниса в Пенджабе, который дал миру игроков международного класса.

Анита понимала, что нельзя упускать возможность для усовершенствования своих навыков и знакомства с новыми людьми и потому с удовольствием участвовала в этих встречах, став игроком в теннис. Так она познакомилась с Раджкумари Амрит Каур, великолепной спортсменкой. Амрит Каур, для близких Биби, была племянницей принца, дочерью раджи из той ветви семьи, которая претендовала на трон Капурта-лы и ставила под сомнение законность коронования маленького Джагатджита. Это была семья, принявшая христианство благодаря умелым действиям некоторых британских миссионеров и изгнанная из Капурталы англичанами, уставшими от их претензий на трон. Семья Биби поселилась в городе Джаландхар, что в пятнадцати километрах от столицы.

Дочь раджи, лишенного трона, ездила в собственной коляске, которую тянули четверо босоногих мужчин в форме Капурталы и в синих тюрбанах на голове. Ей также нравилось скакать одной на лошади, и, прихватив с собой зачехленные ракетки, Биби часто приезжала поиграть в теннис. Всегда элегантно одетая и модно причесанная, с крупными локонами, обрамляющими лицо, Биби славилась среди местного населения своей щедростью. Она приехала из Европы с баулами, наполненными роскошными подарками для всех своих племянниц и двоюродных сестер, порадовав их французскими нарядами, бусами из инкрустированного хрусталя, меховыми боа и прочими великолепными вещицами. Биби пользовалась завидной свободой в той среде, где ее практически невозможно иметь. Поэтому женщины из зенаны смотрели на нее с недоверием, хотя тайно восхищались ею.

Сна не придерживалась никаких правил и время от времени позволяла себе совершать что-нибудь скандальное, невиданное, больше похожее на провокацию. Например, она курила сигареты в черном посеребренном мундштуке, и остальные женщины прощали ей это, как прощали и то, что она была христианкой-протестанткой. Они считали ее наполовину белой, как будто принадлежащей к другой галактике.

Впоследствии между Анитой и Биби возникла симпатия. Индианка была на год старше испанки. Девушка прекрасно говорила по-французски и по-английски, любила бридж, профессионально пела и играла на пианино. Анита восхищалась новой знакомой, потому что Амрит Каур была воплощением той, кем бы хотела стать бывшая испанская танцовщица: аристократкой, свободной и богатой. Отец Биби имел славу «набожного христианина» и человека, одержимого идеей сделать Индию независимой, что было диаметрально противоположно идеям раджи, поэтому они не поддерживали никаких отношений. Но Биби принимала участие в дворцовой жизни, особенно когда в Капуртале устраивали прием, который ее интересовал, или проходили спортивные соревнования. Высокая, с большими карими глазами и немного неуклюжая, она очень увлекалась спортом, которым усердно занималась в течение многих лет, когда училась в Шербурнской школе для девочек, в Дорсетшире, где получила степень бакалавра. Помимо того что Биби была местной чемпионкой по теннису, она обладала веселым нравом, целеустремленностью и жизнелюбием. Она побывала на всех континентах, и ее образ мышления, открытый и лишенный предрассудков, очень привлекал Аниту.

Раджа благожелательно смотрел на то, что его жена подружилась с Биби, потому что это был определенный способ прорвать блокаду, устроенную женщинами его семьи, и помочь ей избавиться от одиночества.

— Но имей в виду, эта ветвь семьи заражена революционными, довольно абсурдными идеями, которые я совершенно не разделяю, — предупредил он жену.

Анита не ответила и прикинулась ничего не понимающей, хотя она прекрасно знала, о чем говорит раджа. Биби частенько повторяла, что Индия «находится под игом Англии», и с негодованием относилась к унизительным обычаям предков, которые касались женщин. Ее возмущало замужество, оговоренное еще в детстве, жизнь в заточении, которую они были вынуждены вести. Будучи христианами, родители Биби не заставляли ее вступать в брак, однако, несмотря на это, девушка говорила, что они искали для нее кандидата в мужья. Она ничего не хотела знать. Вернувшись из Англии с перевернутой душой и желанием изменить тысячелетние догмы своей страны, Биби мечтала вновь уехать в Лондон, чтобы учиться в университете. В Аните мятежная индианка нашла прекрасную собеседницу и в общении с ней давала свободу своим мыслям. Долгие поездки верхом, которые обе совершали по вечерам, Биби использовала для того, чтобы показать новой подруге второе лицо Индии, которое испанка, оставаясь в четырех стенах виллы Виопа Vista, никогда бы не увидела. Так Анита открыла для себя крестьянскую Индию, увидела бедность, в которой жили крестьяне. Это была другая страна, чье сердце билось в ином ритме, не совпадающем с ритмом высшего общества.

Однажды вечером Биби, одетая на английский манер в костюм амазонки, приехала верхом на лошади. В высоких кожаных сапогах, в котелке из черного бархата и брюках с фалдами, она выглядела, мягко говоря, странно. Подобный наряд воспринимался в Капуртале как шокирующий. В других частях Индии он уже никого не удивлял после того, как дочери вице-короля ввели его в моду, катаясь на лошадях по молу, широкому проспекту, в Симле. Ничуть не смущаясь, они словно выставляли напоказ новый скандальный наряд.

— Я хочу представить тебя принцессе Гобинд Каур, — сказала она Аните. — Ты будешь очень довольна этим знакомством. Почему бы тебе не сесть на Негуса и не поехать со мной? Я представлю тебя во дворце.

Негус, любимая лошадь Аниты, скакун англо-арабской крови, был черным, как сажа, а от сверкающей попоны на его спине исходили серебристые отблески. Для испанки Негус означал свободу. Вдвоем подруги проскакали через поля около двадцати километров, пока не добрались до деревни с названием Кальян, расположенной по другую сторону границы государства Капуртала.

Они подъехали к глиняной хижине, на стены которой хозяйка выставляла на просушку сухие коровьи лепешки. Женщина стала энергично жестикулировать, когда узнала Биби, и обе бросились друг другу в объятия. «Она не может быть принцессой», — сказала сама себе Анита. Но она ошиблась. Эта женщина с почерневшими руками, одетая в сари, грязное от земли и дыма, без всяких украшений, и была принцессой Гобинд Каур, третьей двоюродной сестрой отца Биби. Человек, идущий по дороге с плугом за плечом, был ее муж — Варьям Сингх, бывший полковник армии Капурталы, выходец из благородной семьи, славно послужившей на благо своей родины.

— А дворец? — спросила Анита.

— Мы в нем, — ответила Биби, смеясь и указывая на глиняную лачугу.

«Индия удивительна», — подумала Анита.

Несколько лет тому назад Гобинд Каур жила во дворце высотой в шесть этажей в городе Капуртале, окруженная всевозможной роскошью и изысками, которые соответствовали ее высокому статусу. Она вышла замуж против своей воли за представителя знати с богатством и положением, но опустившегося, дебильного мужчину, к тому же алкоголика. Она полностью покорилась судьбе, хотя до мозга костей ненавидела свое окружение. Однажды во дворец на инспекцию караула пришел полковник Варьям Сингх. Между ними вспыхнула любовь с первого взгляда, и вскоре они стали любовниками. Долгое время они регулярно встречались. Он пробирался к принцессе через подземный ход, соединявший дворец с улицей, и проводил с ней часть ночи. Но однажды их разоблачили, и им пришлось бежать. Без одежды, драгоценностей и денег.

Членами своей семьи Варьям Сингх был публично лишен не только благородного происхождения, но и своего наследства. Им не пришлось уходить очень далеко, нужно было только бежать в места, не подчиняющиеся юрисдикции Капурталы. Гобинд Каур и Варьям Сингх обосновались в Кальяне, по другую сторону границы, на британской территории и жили как крестьяне, хотя и немного лучше. Во всяком случае, у них была уверенность, что они никогда не умрут с голоду. Как Биби, так и другие члены ее семьи помогали им деньгами, и благодаря этой помощи они смогли купить землю.

Биби восхищалась Гобинд Каур всей душой. Индианка, отказавшаяся от всего ради любви к мужчине, — случай исключительный. Смелый поступок женщины превратил ее в гага avis[32] и героиню. И хотя в Капу рта ле никто не говорил о Гобинд Каур, поскольку до сих пор еще не утих скандал, было известно, что их история облетела всю Индию и осталась в народных песнях и поговорках.

— Не говори радже, что я привела тебя сюда, — попросила Аниту подруга, — он этого не поймет.

Анита кивнула в ответ, продолжая потихоньку пить чай из глиняной чашечки, которую подала ей принцесса. Испанка задумчиво смотрела на Гобинд Каур: история этой необыкновенной женщины, столь дорого заплатившей за свою свободу, не оставила ее равнодушной. А она… наступит ли для нее день, когда ей придется отказаться от всего ради свободы? Будет ли длиться вечно ее идиллия с раджей? Примут ли ее когда-нибудь как свою или она будет продолжать оставаться чужестранкой? Размышления Аниты всегда заканчивались тем, что она задавалась вопросом, который впервые прозвучал из уст ее друга, художника Ансельмо Ньето, во время их встречи в Париже. «Действительно ли ты его любишь?» — спросил он тогда.

«Да, разумеется, люблю», — отвечала она сама себе. Подтверждением тому был недавний случай, когда раджа соскочил с лошади и упал на землю. Она до смерти испугалась, думая, что с ним произошло что-то плохое. К счастью, ничего страшного не случилось, но тревога и страх за него, не дававшие ей покоя, наверное, и были любовью, которую она чувствовала в себе самой. Пока она смотрела, как солнце садилось в поля рапса, покрытые сиянием от синеватого тумана, ей на ум пришел другой вопрос: «А если однажды я по уши влюблюсь в другого мужчину, как это произошло с Гобинд Каур?» Анита предпочла не отвечать на него, а потом вообще выбросила его из головы, подчиняясь рефлексу самозащиты и не желая думать о том, к каким крайностям могла бы привести ее случайность. Помимо этого у нее мог возникнуть другой вопрос: «А разве я когда-нибудь влюблялась?» Одно дело любить раджу, а другое влюбиться в него. Она знала, что в ее случае не было вспышки любви. Она никогда не знала такой влюбленности, способной потрясти человека до глубины души, этого сумасшедшего чувства, которое так хорошо описывает канте хондо[33]. Можно ли прожить целую жизнь, ни разу не испытав страданий от любви? Не давая себе увлечься чувственным порывом?

— Рам, Рам!

Несколько крестьян, возвращавшихся в деревню, приветствовали ее, сложив руки. Это был волшебный момент дня в полях Индии. Люди называли его «час коровьей пыли» из-за облаков пыли, которые поднимали животные, возвращаясь в хлев. Небо окрашивалось в бледно-сиреневый цвет. Запах дыма, поднимавшийся из печек, на которых женщины начинали готовить ужин, заполнял улочки и распространялся по долине. Мужчины, грязные от пыли, шли домой со своими мотыгами на плече. Собаки выли и повизгивали, внюхиваясь в воздух в поисках еды. Этот древний пейзаж казался вечным. «Нет ничего более красивого, чем наступление сумерек в индийской деревне», — сказала себе Анита.

25

В течение всего года Анита присутствовала на всех гражданских и общественных мероприятиях, где она и раджа были главными действующими лицами. Религиозные праздники отмечались в Амритсаре, множество других приемов проходило в столице Пенджаба Лахоре, расположенном в трех часах езды на машине от Капурталы. Привыкнув к спокойной жизни на вилле Виопа Vista, Анита испытывала восторг от контраста, который видела в древней столице империи «Тысячи и одной ночи». Благодаря красивым памятникам, элегантным дворцам, хранившимся здесь сокровищам, открытой и оживленной атмосфере Лахор называли Парижем Востока. Он был еще более космополитичным, чем Дели, и уже долгое время пользовался репутацией самого толерантного и открытого города Индии.

В буфетах «Гимхана-клуб» и «Космополитен-клуб» смешались сикхи, мусульмане, индуисты, христиане и парсы. Светские дамы одеты почти так же, как и французские куртизанки семнадцатого века, а мужчины похожи на героев-любовников немого кино. На приемах, ужинах и балах высшего общества, которые знать и торговые магнаты давали в своих роскошных особняках, расположенных в жилых кварталах, не было дискриминации, кроме той, которую ввели англичане. Так, например, в своем любимом месте встреч, «Пенджаб-клубе», на табличке у входа было написано: «Только для европейцев». Для Аниты Лахор был полной противоположностью Капурталы с ее душной атмосферой.

Здесь не было пустых формальных отношений, поощряемых женами раджи, и Анита не чувствовала себя так, будто «имела сразу четыре свекрови», как она сама говорила, смеясь. В Лахоре царил дух большого города. У англичан там был военный лагерь, и они руководили Пенджабом из древнего дворца Великих Моголов, где находилась резиденция британского губернатора.

Еженедельная поездка в Лахор, превратившаяся для Аниты в традицию, которую она соблюдала с религиозной пунктуальностью, стала для молодой женщины, как и поездки верхом, настоящей отдушиной. Раджа обычно возил ее с собой в одном из своих «роллс-ройсов», который он вел лично, потому что у него всегда было какое-нибудь дело или встреча в самом важном городе региона.

Больше всего Аните нравилось самой ходить за покупками. Без мужа, в сопровождении одной только Далимы, Лолы или двух-трех слуг, которые носили за ней пакеты, она с удовольствием бродила по улицам Лахора.

— Приходи к дворцу губернатора, когда закончишь, — однажды попросил Аниту раджа, оставляя ее в начале улицы ювелиров, где она намеревалась купить подарки для своей семьи, поскольку им предстояла скорая поездка в Европу.

Анита ответила ему воздушным поцелуем, что заставило раджу улыбнуться смелости и в то же время внезапности жеста. Женщины вышли из автомобиля и направились вдоль улочки, пока не затерялись в византийской головоломке многочисленных ларьков и мастерских. Испанке нравилось погружаться в кипучую жизнь запутанного восточного базара, расположенного в сердце города. Она стремилась разведать в нем все, а затем, спустя несколько часов, в сопровождении своей свиты победоносно пройтись по молу, по обеим сторонам которого было полно кафе, баров, магазинов, ресторанов и театров.

Перед долгожданным путешествием, в которое Анита собиралась взять маленького Аджита, чтобы показать внука своим родителям, тяга к покупкам становилась все более сильной. Мечтая вернуться в Малагу и увидеться со своей семьей, она хотела привезти все, что видела, как будто это давало ей возможность подарить кусок Индии, обвязанный ленточкой наподобие коробки конфет. Поэтому она с удовольствием прошлась по улице ювелиров с ее блестящими образцами золотых браслетов, лакированных шкатулок и сундучков из сандалового дерева; потом посетила улицу парфюмеров с их лесами курящихся благовонием палочек и баночек, полных эссенций; пробежалась взглядом по искрящимся витринам с домашними тапочками, расшитыми блестками. Задержавшись у одного из многочисленных на этой улице оружейных магазинов, где продавались ружья, копья и кирпаны, ритуальные кинжалы сикхов, Анита подумала о том, что ее сыну Аджиту придется когда-нибудь носить такой кинжал на поясе. Она улыбалась, глядя на торговцев цветами, которых не было видно из-за огромных букетов гвоздик и жасмина; с интересом смотрела на лотки с чаем, где лежали кипы листьев разного цвета — от бледно-зеленого до черного. Торговцы тканями, босые, сидя на корточках в своих маленьких лавках, устланных циновками, приглашали ее выбрать что-нибудь из их блестящих товаров.

В некоторые магазины женщины проскальзывали, прячась под бурками и внимательно поглядывая через узкую прорезь накидки, — как монахини в часы вечерней молитвы, думала о них Анита. Там продавали только накидки: одни были квадратными и маленькими, другие походили на платки, а некоторые, длинные, были больше похожи на шарфы; здесь же продавались маски из Аравии, закрывавшие только лоб и переносицу, и бурки с сеточкой, как у афганок. В общем, целая коллекция одежды, позволяющей укрыться от похотливых взглядов мужчин.

Дворец губернатора располагался в старой резиденции принца Асафа Хана, отца Мумтаз-Махал, которая вдохновила мужа на создание Тадж-Махала. Одновременно грандиозный и утонченный, с элегантными широкими и узкими окнами, просторными внутренними двориками, дворец был настоящим украшением искусства Моголов в Индии.

Анита в сопровождении своих слуг, нагруженных пакетами, предстала перед английскими охранниками, одетыми в форму цвета хаки.

— Кабинет губернатора, please?

— Сожалею, миссис, но я не могу пропустить вас.

— Я пришла за мужем, который сейчас находится у господина губернатора.

— Вам придется подождать, пока они закончат, миссис.

— Я — принцесса Капурталы, — добавила испанка.

— Не сомневаюсь в этом, сударыня, но не могу позволить вам войти. Таков регламент, я сожалею.

Решительные протесты Аниты разбивались о невозмутимость охраны.

— Если вы не позволяете мне сообщить ему, что я здесь, то, по крайней мере, отправьте кого-нибудь сделать это.

— Я не уполномочен прерывать встречу губернатора. Самое большее, что я могу для вас сделать, это провести в зал ожидания…

Аните оставалось лишь уступить и замолчать. Внезапно она оказалась в галерее, где находились только женщины, большинство из которых были одеты в бурки и молча сидели на неудобных деревянных скамейках. Впервые, пока Анита ожидала появления мужа, она осознала, что испытала довольно неприятные чувства, оттого с ней обошлись как с обычной женщиной.

Когда раджа закончил встречу и вышел из кабинета губернатора, он сразу заметил Аниту, грустно сидевшую на скамье в зале ожидания, как птичка. Джагатджит был в плохом настроении. Ему пришлось выдержать бестактность губернатора, который, как всегда, спрашивал его, не повредит ли длительная поездка в Европу государственным делам, на что раджа привычно ответил, что передает дела в надежные руки. Но более всего ему досаждало официальное заявление, по которому Анита не имела права называться высочеством, а также носить титул махарани и принцессы вне пределов Капурталы. У нее даже не было права называться Spanish rani, «испанская рани», как ее уже знали в обществе. «Правительство Индии не признало и не признает брак Вашего Высочества с испанской миссис», — говорилось в письме вице-короля, которое ему вслух прочитал сам губернатор в ответ на официальное ходатайство раджи, просившего англичан пересмотреть статус его жены. Конечное замечание документа вывело из себя Джагатджита сверх меры, поскольку заставило подозревать, что в этом была замешана его первая жена. «Следует иметь в виду, — говорилось в документе, — что Ее Первое Высочество также отказалась признать ее (Аниту)». Хотя документ и признавал, что испанка была принята в обществе высшими чиновниками и их женами, радже рекомендовалось, чтобы «ни один чиновник, подчиненный или помощник комиссара полиции не бывал у испанской жены раджи». Как будто бы у нее была чума.

— Зная, что приказы будут становиться с каждым разом все суровее, мне следовало бы подумать об этом лучше, прежде чем жениться на ней, — сказал раджа губернатору. — Мне не кажется справедливым подвергать мою жену исключению из европейского общества, в котором нам нравится бывать и которое в Пенджабе состоит главным образом из гражданских и военных чиновников правительства.

— Я понимаю это, Ваше Высочество. Мы знаем, что как личность и по своей привлекательности ваша испанская жена обеспечила себе место в обществе, что эти ограничения противоречат существующей практике. И я, кстати, уже говорил об этом с вице-королем.

— И что он сказал по этому поводу?

— Проблема в том, что нельзя делать исключения. Супружество раджи Джин да с Оливией ван Тассель породило такую же проблему. Она не имеет права называться «махарани Оливия». Правительство также не признало брак раджи Пудоккатая, который недавно женился на австралийке Молли Финк. Мы не можем признавать смешанные браки принцев Индии, Ваше Высочество, если не выполняются определенные условия. Это — вопрос здравого смысла…

— Здравого смысла? Здравый смысл — это невмешательство в частную жизнь принцев. Вот это здравый смысл.

— Прошу вас понять, Ваше Высочество. Наша позиция разумна и последовательна. Правительство могло бы признать брак европейской женщины и индийского принца, если бы были выполнены некоторые условия. Во-первых, она должна быть единственной женой. Во-вторых, государство, в котором регистрируется брак, обязано признать ее рани или махарани, что, увы, не подходит к вашему случаю, поскольку официальной рани Капурталы является ваша первая супруга, Харбанс Каур. Третье условие заключается в том, чтобы потомство от брака имело право на трон. При выполнении этих условий можно было бы защитить права европейской жены. В противном случае мы бы стали признавать морганатические браки, то есть браки, которые возвышают статус принца в ущерб статусу жены. А этого, как европейцы, мы не можем допустить.

Логичное объяснение губернатора не произвело впечатления на раджу, который оказался в неприятном положении, поскольку вынужден был противостоять своим естественным союзникам. Англичане воспитали принца, обеспечили ему трон, когда одна из ветвей семьи ставила под сомнение законность его мандата, и защитили Джагатджита, гарантируя ему границы и власть. Половина его сердца принадлежала англичанам, однако бывали моменты, как вот этот, когда он не мог согласиться с ними. Его гордость не терпела, чтобы ему устанавливали границы, не допускала, чтобы какой-нибудь чиновник диктовал жизненные нормы ему, человеку, ужинавшему с королевой Викторией тет-а-тет в Балморале.

— Я боюсь, что эти правила, которые вы изменяете, исходя из удобства момента, в конце концов подорвут добрые отношения, всегда существовавшие между вами и королевским домом Капурталы, — угрожающим тоном сказал в заключение раджа.

— Это было бы печально, Ваше Высочество, я обращал на это внимание в разговоре с вице-королем, поскольку речь идет о случайности, которую мы обдумали, ответил ему губернатор, закручивая седые усы. Он произнес это примирительным тоном, как бы желая снять накал. — Позвольте вам напомнить, что эти ограничения на бумаге являются всего лишь рекомендациями, — продолжил он, — которые на практике, как вам известно из опыта, необязательно применяются. Вы можете, без сомнения, продолжать вести прежнюю жизнь, Ваше Высочество, не волнуясь за свою репутацию или за репутацию вашей жены.

— Ограничения, которые вы мне ставите, являются недопустимым вмешательством в мою личную жизнь. Вы прекрасно знаете, что они ограничивают мое право на передвижение и сужают мои контакты с обществом.

— Ваше Высочество, я хотел бы попросить вас набраться немного терпения. Я предлагаю вам подождать, пока приедет новый вице-король, который, возможно, пересмотрит положение, и тогда мы вернемся к прошлому, менее запретному. Я сам лично напишу официальное прошение, чтобы добиться для вашей супруги всестороннего признания. Я уверен, что именно растущее число смешанных браков привело к ужесточению регламента.

На обратном пути в Капурталу Анита выпытывала у раджи, о чем шел разговор с губернатором.

— Не переживай, mon cheri, — улыбаясь, заявила она, — я завоюю их всех и каждого с помощью обходительности.

Но раджа переживал. Он не привык к противостоянию даже в своей семье, а теперь почти все были против него, в том числе и англичане, которые должны были быть для него как родители. Его призвание состояло не в том, чтобы бороться, а в том, чтобы править и никому ничего не объяснять. Этим Джагатджит Сингх занимался всю свою жизнь и не собирался ничего менять. Интуиция подсказывала радже, что время исправит положение дел, к которому привело присутствие в его жизни Аниты, но сейчас он не хотел, чтобы кто-нибудь или что-нибудь нарушало гармонию его брака. Восхитительная женщина, которая сидела рядом с ним, была его творением и, возможно, единственным в жизни раджи, за что он действительно боролся. Анита стала спутницей принца, как бы к ней ни относились прочие его жены и англичане.

— В понедельник мой день рождения, — сказал ей раджа. — Мне бы хотелось, чтобы ты присутствовала на пудже, где мы собираемся каждый год всей семьей. Мы читаем отрывки из священной книги «Грант Сахиб», а затем молимся.

— Ты как-то говорил, что предпочел бы, чтобы меня не было на пудже, помнишь? — осторожно произнесла Анита и, помедлив, добавила: — Чтобы не травмировать чувствительных рани…

— Ты права, но я изменил свое мнение. Я хочу видеть тебя на пуджву чтобы дать всем понять, что не собираюсь терпеть пренебрежительного отношения к тебе. Они должны с тобой считаться. Ты будешь там, в первом ряду. Как новая махарани Капурталы. Если ты, конечно, этого желаешь.

— Mais bien sûr, mon chéri[34].

26

Слуг, как и сплетен, так много, что трудно сохранять тайну и уединенность. В конце концов все узнают обо всем благодаря разветвленной сети, которую слуги из различных дворцов поддерживают между собой. В Капур-тале все известно даже до того, как это становится достоверным. До верной Далимы дошли слухи о гневной реакции

Харбанс Каур, когда та узнала, что Анита примет участие в пудже на дне рождения раджи, одной из церемоний, считавшейся в семье интимной. Это нововведение раджи привело к тому, что война стала более открытой. Противостояние между бременем традиции, соблюдения которой требовали его жены, и волей правителя обострялось. Что победит — три тысячи лет устоев или любовь принца к Аните?

Испанка предпочла бы не присутствовать на церемонии, чтобы избавить себя от неприятностей, поскольку она предвидела, что ее появление вызовет отрицательную реакцию. Ей не хотелось быть объектом презрительных взглядов и нелестных, а то и оскорбительных замечаний. В этой войне она была полем битвы.

Но Анита все же приехала с мужем во дворец жен, расположенный в центре города, где она не хотела появляться с момента своей свадьбы. Она шла выпрямившись, гордой походкой, одетая, как восточная принцесса, в сари, которое закрывало часть ее лица, в украшениях, подаренных ей раджей. На лбу сиял великолепный изумруд в форме полумесяца. «Как все передается друг друту в совместной жизни, так мне передалась любовь мужа к этим безделушкам, и постепенно он стал заказывать для меня хорошие вещи», — писала она в своем дневнике. Изумруд был последним из подарков, каприз Аниты, которая подспудно чувствовала, что драгоценности были ее единственной гарантией. Этот камень использовался для украшения самого старого слона из дворцового слоновника, и Анита, присмотревшись к нему после своего первого выхода, загорелась желанием заполучить его. «Было жаль, что слон щеголял с таким замечательным изумрудом, поэтому я попросила о нем раджу».

— Теперь ты можешь считать, что стала обладательницей луны, — сказал ей муж, отдавая завернутый в шелковую бумагу изумруд, который на серебряном подносе принес старый казначей. — Признаться, это решение далось мне с трудом.

Раджа не кривил душой, ему действительно нелегко было пойти на такой шаг. Снять украшение со слона, чтобы отдать его Аните, означало бросить вызов традиции, заранее зная, что это спровоцирует волну слухов. Но раджа хотел поддержать свою испанскую жену, хотя понимал, что каждый его поступок в отношении Аниты тщательно рассматривается и комментируется при дворе. «Раджа подарил ей луну со слона!» Неожиданная новость распространилась в одно мгновение, а тайный донос, в котором сообщалось о решении принца, давал ясно понять, что Джагатджит способен на все ради любимой жены. Это был не просто подарок — это был политический поступок.

Анита, оставаясь в стороне и в то же время находясь всегда рядом с мужем, следила за его игрой. В день рождения Джагатджита она тщательно подобрала себе костюм и макияж. Она хотела выглядеть блистательно, поскольку понимала, что это ее главный аргумент. Как отказать принцу в удовольствии быть рядом с такой красивой женщиной? Какая жена будет настолько жестокой, чтобы сделать что-нибудь подобное? Анита стала понимать логику поведения гарема, где все вращалось вокруг благосостояния и удовольствия хозяина дома.

Церемония проходила в одном из залов дворца, стены которого были украшены кусочками зеркал, составляющих цветочный узор. Сияние свечей, расставленных на маленьких алтарях, отражалось в тысячах светящихся зеркалец. Женщины избегали здороваться с ней, за исключением рани Канари, единственной из всех жен раджи, которая была с ней приветлива и сердечна. Она спросила Аниту о малыше, и та, немного понимавшая урду, ответила ей, что как-нибудь привезет его. Канари все еще была красивой женщиной, несмотря на мешки, появившиеся у нее под глазами, и опухшее от большого количества сухого мартини лицо.

Усевшись на шелковые тюфяки, на которых лежали расшитые диванные подушки, и опираясь на большие подушки из красного бархата, женщины читали священные тексты и взывали к Всевышнему, чтобы у их хозяина и господина была долгая жизнь и процветание. Со стороны эта сцена казалась домашней идиллией, достойной императора Великих Моголов, однако в глубине этого моря, спокойного на поверхности, бушевали противоречивые страсти, вызванные тем, что всех их бросили ради одной. Взгляды, которыми украдкой обменивались женщины, были полны любопытства и недовольства. «Сегодня она такая молодая и жизнерадостная, — казалось, думали они, — а завтра? Что произойдет завтра, когда эта фарфоровая кожа, столь гладкая, утратит свое великолепие и на ней появятся возрастные изъяны, когда от огня любви останутся только угли, если еще останутся?..» Харбанс Каур знала, что все это вопрос времени: Анита упадет подобно перезрелому плоду манго. Таков закон жизни. Ее Первое Высочество знала своего мужа и знала о его пристрастии к роскоши. Она только хотела надеяться, что, пока длится эта любовная идиллия, раджа не совершит слишком много безрассудств. «Зачем он делает ей такие подарки? — задавались вопросом женщины, заметив снятый со слона полумесяц на мраморном лбу испанки. — Зачем старается водить ее повсюду, показывая как зверя на ярмарке? Неужели он не осознает, что теряет касту, когда ведет себя подобным образом?» Харбанс Каур рассуждала по старинке, хотя давно было ясно, что Джагатджит Сингх «теряет касту», раз позволяет себе такое. Но подобные суждения были характерны для самых традиционных кругов, среди семей древнего рода, которые жили, отделившись от мира, в долинах Гималаев, южных горах или в пустыне Раджастхана. Индия изменилась, но жена раджи этого не знает, потому что живет слишком замкнуто. Единственное путешествие, которое она совершила в своей жизни, было свадебное: из дома своих родителей, расположенного в глубине долины Кангра, она переехала в зенану раджи.

Харбанс Каур даже не предполагала, что Анита привлекала внимание повсюду, где появлялась вместе с раджей, что принцы дрались за то, чтобы сесть рядом с ней за ужином и послушать смех молодой голубки, что некоторые из них были пленены ее шармом, как утверждали злые языки, имея в виду низама Хайдарабада. Слава о красивой, милой и оригинальной женщине шла впереди нее по соседним княжествам, которые она с мужем посещала во время первого года пребывания в Капуртале. Анита была той женщиной, которую многие хотели бы иметь рядом: молодая, веселая и жизнерадостная. Подруга и любовница одновременно, полная противоположность индианке старой формации, как, например, Харбанс Каур, которой было запрещено по закону пурдаха общаться с любым мужчиной, кроме ее мужа.

Анита вела себя довольно открыто и не стыдилась спросить того, чего не понимала или не знала. Когда набоб соседнего государства устроил для супругов протокольный прием с банкетом на семьдесят человек с золотыми блюдами и приборами, Анита, ничуть не смущаясь, обратилась к нему.

— Ваше Высочество, — спросила она набоба, который сидел справа от нее, довольно далеко от того места, которое занимал раджа. — Почему вы положили себе поджаренный окорок и взяли шампанское, ведь и блюдо, и напиток запрещены вашей религией? Разве вы не мусульманин-шиит?

Ее манеры, акцент, с которым она пыталась выразить на урду свой вопрос, наивный, но смелый, заставили набоба рассмеяться, и он, хотя и был удивлен вопроалм гостьи, ответил ей тихо, заговорщически:

— Да, Анита, но я воспользовался своей властью: перекрестил эти блюда и сменил их названия. Свинину я назвал фазаном, а шампанское лимонадом, так что мне не нужно грешить, потребляя их. — И гостеприимный хозяин, заливаясь детским смехом, отдал слугам приказ наполнить бокал и тарелку себе и своей соседке.

Как и многие из его друзей, этот набоб жил над понятиями добра и зла. Что значили религиозные ограничения для некоторых монархов, которые считали себя существами божественного происхождения? Обряды и запреты для людей, а не для богов.

Бхупиндар Сингх Великолепный, махараджа Патиалы, тоже был покорен шармом Аниты и, принимая ее на празднике, устроенном в честь новых вице-королей, вел себя так, как будто знал ее всю жизнь. Он хотел воздать испанке самые большие почести, посадив ее за стол рядом с собой, но английские чиновники, ответственные за протокол, не позволили ему этого. Бхупиндар и Анита были не только людьми одного поколения, но и оба стали причиной гнева англичан: Анита за то, что вышла замуж за принца, а Бхупиндар за свою славу донжуана. Вести об эротических праздниках в его бассейне стали известны в Англии, а слухи о девственницах с гор и сексуальном культе богини Куль вызывали у представителей власти сильное беспокойство, причем до такой степени, что они даже приостановили его восшествие на трон — «до тех пор, пока он не станет вести себя лучше». Англичане боялись, что он кончит, как его отец, и погибнет от дурного влияния и пристрастия к спиртному и женщинам. «Когда мужчины этой семьи становятся на путь саморазрушения, — говорилось в письме губернатора Пенджаба начальнику политического департамента, — они кончают неизбежной гибелью». Англичане решили отложить на год интронизацию, предоставив махарадже возможность доказать, что он в состоянии удержать в руках бразды правления государством. Бхупиндар ответил тем, что «стал хорошим», и пригласил вице-короля лорда Минто и его жену в Патиалу, как и многочисленных друзей и принцев, среди которых были Анита и раджа. Для Аниты Патиала была как Капуртала, умноженная на сто. Размеры дворца, «который был бесконечным», как описал его Киплинг, огромные парки, озера и бассейны, сотня роскошных автомобилей, дикие животные, сидящие на цепи в тени столетних деревьев манго, — все это вызывало у нее искреннее восхищение. В таком необъятном королевстве, как Патиала, пребывание Бхупиндара Сингха Великолепного казалось вполне естественным и не нарушало гармонии. Наоборот, этот человек соответствовал месту.

Впечатленная встречей с молодым мужчиной почти двухметрового роста, весившим более ста килограммов и «щеголявшим в бархатной одежде и украшениях, о которых можно было только мечтать», и радушно им принятая (в их честь был устроен парад из полутысячи сикхских конников, вооруженных и одетых в великолепную форму), чета Минто была восхищена. А затем были матч поло, на котором присутствовало десять тысяч человек, охота и праздничный ужин во дворце. Прогуливаясь вокруг озера, леди Минто не могла не заметить статую, которую Бхупиндар приказал поставить в парке. Это был памятник королеве Виктории с надписью: «Виктория, королева Англии, императрица Индии, Мать народа».

— Нельзя быть более лояльным, — отметила супруга вице-короля, положив начало процессу реабилитации строптивого махараджи.

Английские официальные лица, ответственные за протокол, делали все, что могли, лишь бы скрыть испанку, и особенно старались удалить ее от английских дам высокого ранга, дабы у нее не было с ними контакта. Приказ есть приказ. Но их старания привели к обратному эффекту, поскольку запрет возбуждал любопытство. В результате получилось, что знатные дамы, на словах презиравшие испанскую танцовщицу, в глубине души умирали от желания познакомиться с ней или, по крайней мере, хотели бы взглянуть на нее. Что в этой женщине такого, если о ней только и говорят? Неужели она так красива, как болтают принцы? Чем эта девчонка покорила раджу? «Еще одна выскочка, которая пойдет по стопам Флорри Брайэн!» — говорили они и, не скрывая любопытства, искали ее взглядом.

На торжестве было так много гостей, в том числе европейцев, что Анита не почувствовала на себе последствий тех усилий, которые прилагали одни и другие, пытаясь отстраниться от нее, рассмотреть ее, распознать или сравнить с кем-то. Она не обращала на них внимания, потому что в глубине души считала себя свободной. Если бы этот мир разрушился, у нее был бы другой, на который она могла опереться: мир своей семьи и своих друзей в Испании. Думать о них было лучшим средством от одиночества, которое ее подстерегало, как тигр на ветке баньяна. Кроме того, факт осознания, что она возбуждала такой большой интерес, льстило ее женскому тщеславию. В глубине души Аните нравилось быть предметом столь пристального внимания. У этой бывшей Камелии было что-то от звезды.

Бхупиндар, в свою очередь, поступал так, как будто ничего особого не происходило, и играл в теннис с сестрой Стил, главной нянькой дворца, пышнотелой, бойкой на язык англо-индианкой, имевшей невероятно упрямый характер. Она присматривала за многочисленными отпрысками махараджи, которых ему — в его восемнадцать лет! — родили все четыре жены, а также служанки его жен. При дворце Бхупиндара служил англичанин по имени Твини, механик «роллс-ройсов», который постоянно жил здесь и в обязанности коюрого входило руководство мастерскими по ремонту автомобилей, составлявших автопарк принца. Твини был известен силой удара в теннисе и своей приверженностью к чаю: он выпивал более тридцати чашек в день.

Вызывал интерес официальный фотограф, немец по имени Паоли, молчаливый индивидуум, подстриженный ежиком и в очках в металлической оправе, который со своим огромным фотоаппаратом и треногой целый день слонялся среди толпы, снимая семью и приглашенных. Но самый замечательный из всех был испанец, подполковник Фрэнк Кампос, встреча с которым стала для Аниты сюрпризом.

— Называйте меня Пако, — сказал он ей сразу.

Пако, выполняя ответственную миссию Назаама Ласси Ханы, был шефом королевской кухни. Брат испанского кардинала, проживающего в Риме, был веселым и практичным человеком, но злой гений превратил его в ужас для кухни. У него легко закипала кровь. Нередко его команде, в составе которой насчитывалось девяносто пять поваров, приходилось готовить пиры на тысячу человек каждый день. К этому нужно прибавить приглашенных во дворец, а также завтраки для охоты. Устраиваемые принцами пиры должны были удовлетворять вкусы и верования всех: вегетарианские — для индусов, мясные — для мусульман, интернациональная кухня — для европейцев. Кроме того, ему надо было позаботиться об организации поваров, которые путешествовали с самыми ортодоксальными индусскими принцами, одержимыми идеей точной обработки продуктов, дабы избежать отравления при вступлении в контакт с нижестоящей кастой. Тогда Кампос превращался в настоящего командующего, разрабатывающего стратегию, диктующего планы действий и отдающего приказы идти в атаку. Рассказывали, что, если ему случайно попадалась волосинка в еде, он тщательно сравнивал ее с волосами каждого из поварят на кухне. Когда Кампос находил виновного, он заставлял его обрить голову, даже если поваренок был с кухни другого королевского дома. Никакие дипломатические переговоры не помогали.

Кампос попал в Патиалу после того, как поработал в лондонской гостинице «Савойя», излюбленном месте махараджей. Там он познакомился с Бхупиндаром и подписал заманчивый контракт, который тот ему предложил. Женатый на англичанке, в которую он был до сих пор по уши влюблен, Кампос страдал от самого большого разочарования в своей жизни: ему стало известно, что его жена во время путешествия на корабле, который вез ее в Индию, связалась с одним английским военным. С тех пор Кампос жил между надеждой, что в один прекрасный день она явится к нему в бунгало просить прощения, и тревогой, вызванной этой надеждой. Со временем его характер становился все более ожесточенным, а приступы гнева переходили порой в рыдания, что изумляло всех вокруг.

— Принцесса, завтра я приготовлю в вашу честь индийскую паэлью, — объявил он, обращаясь к испанке.

Встреча с Пако навела Аниту на мысль о том, что она стала забывать родной язык. Она не могла свободно говорить по-испански и, не отдавая себе отчета, то и дело вставляла в свою речь французские и английские слова и выражения. Это было так заметно, что в ту же ночь Анита написала своим родителям, чтобы они привезли ей в Париж, где она вскоре должна была увидеться с ними, книгу по истории Испании и «Дон Киота», «иначе я совсем разучусь говорить, не имея здесь ни с кем практики», — поясняла она свою просьбу.

Раджу, добивавшегося встречи с лордом Минто, попросили прибыть «без сопровождения». Это была короткая протокольная встреча, на которой он услышал новые идеи вице-короля относительно тех мер, которые он хотел принять, чтобы индусы более активно принимали участие в государственных делах. В конце раджа завел разговор о статусе своей жены. Лорд Минто пообещал ему сделать все, что в его силах, но при этом твердо заявил, что закон, принятый его предшественником, лордом Керзоном, лишавший всякого права на наследование трона детей, рожденных от брака индийских принцев и европеек, останется в силе.

— Этот закон меня не волнует, ваше превосходительство, — ответил раджа. — В моем случае нет проблемы наследования, поскольку у меня уже есть сын от моей первой супруги. Я только хочу, чтобы мой брак с испанской женой был признан и чтобы все наложенные ограничения были отменены.

Вице-король отвечал ему уклончиво, пока раджа, вскипев, не напомнил ему слова принца Уэльского во время его визита в 1906 году, когда тот открыто выразил свое неодобрение по поводу снисходительной и надменной манеры поведения английских чиновников по отношению к индийским принцам.

— Ваше превосходительство, я позволю себе напомнить вам о том, что сказал ваш будущий император: с нами, индийскими принцами, следует обращаться как с равными, а не как со школярами.

Сказав это, Джагатджит распрощался с новым вице-королем, который, удивленный таким напором, остался стоять на месте, подкручивая кончики своих седых усов. Как всегда, раджа вышел после приема разочарованный и рассерженный. Эти англичане, холодные, как металл, настолько привыкли к своему превосходству, что их поведение становится совершенно невыносимым. Их надменность, похоже, не знает предела. Как далеко они собираются зайти, идя по этой дороге?

Однако его жена, несмотря на все невзгоды, продолжала выигрывать непредвиденные баталии. Последним общественным мероприятием, на котором они присутствовали перед своей поездкой в Европу, было собрание в Лахоре, организованное для принцев этого региона. Они приехали на дурбар по приглашению губернатора Пенджаба. Конрад

Корфилд, молодой чиновник Индийской гражданской службы, организации, готовившей административные кадры и высших чинов, получил указание организовать это собрание так, «чтобы испанская рани оставалась вне поля зрения присутствующих членов правительства». «В зале было несколько кресел, — вспоминал впоследствии Корфилд, — поэтому я приказал установить огромные кадки с пальмами у кресла, предназначенного для Аниты, чтобы ее не было видно за ними. Но Анита, увидев пальмы, отправилась к другому креслу. Жене губернатора, появившейся вслед за испанкой, очевидно, так захотелось познакомиться с Анитой, что, несмотря на все разговоры о последней, она при всех поприветствовала ее, сделав реверанс. Анита была в восторге. А я получил выговор зато, что не сумел удержать ситуацию под контролем».

27

Раджа знал, что так было не всегда. Он помйил время, когда англичане жили не как меньшинство, замкнутое на своих участках земли, в своих фортак, дворцах и кварталах, приходя в ужас от мысли, что они могут смешаться с остальными или что остальные смешаются с ними. Было время, когда британские вице-короли не применяли на практике меры, которые отделяли индийцев от европейцев, как сейчас. Так, например, в начале английской колонизации все было по-другому: идеи и люди смешивались свободно, границы между культурами не существовало.

Англичане, которые первыми обосновались в Индии, не были людьми надменными, убежденными в своем расовом превосходстве, как нынешние вице-короли и губернаторы с викторианским образом мышления, способные потратить массу энергии, чтобы ограничить передвижение восемнадцатилетней испанки, вышедшей замуж за раджу. Первые колонисты, представители пуританского, более сурового по сравнению с Индией общества, понимали, что они оказались не в неразвитом мире, населенном неграмотными племенами, недавно вышедшими из неолита, как это было во время открытия Америки, а прибыли в страну, где цивилизация, ставшая плодом смешения культур, религий и этносов, существовала уже тысячи лет. Цивилизация с высокой степенью совершенства и толерантностью в традициях.

Те, первые, англичане переняли привычки местной знати и выбирали себе подружку, биби, так же, как и раджа или низам. Биби представляли широкий социальный спектр — от куртизанок и женщин высшего общества до бывших рабынь и даже проституток. На огромной территории, начиненной королевствами и княжествами, в куртизанках не было недостатка. Некоторые из них были очень утонченными, как Аб Бегум, которая в семнадцатом веке появлялась голой на праздниках в Дели, но никто этого не замечал, потому что она разрисовывала себя с головы до ног и создавалось впечатление, будто на ней были панталоны. Однако даже ее браслеты были нарисованными.

Раджа поддерживал с англичанами отношения любви-ненависти. Он восхищался ими, но в то же время они его отталкивали. Джагатджит считал, что колонисты утратили память, напрочь забыв, какими грубыми и дикими они были, и не желают признавать все то, чему их научила Индия. Взять хотя бы гигиену. Именно биби, к которым англичане относятся теперь с подчеркнутым презрением, научили их мыться, хотя в Европе в те времена никто не придавал этому значения. Они начали с омовения, как это делали индийцы, выливая на тело ведра воды, а позже пристрастились к ежедневному приему ванны или душа. Они забыли, что слово «шампунь» взято из хинди и означает «массаж». Они забыли, какими влюбленными они были в своих биби, приходивших к ним домой. Женщины поддерживали порядок, контролируя прислугу, и ухаживали за английскими мужчинами, когда те были больны. У биби, в совершенстве владевшими неисчерпаемым любовным арсеналом Камасутры, англичане научились заниматься любовью. Многие позы, которые в Индии считались естественными, либо были неизвестны большинству британцев, либо воспринимались европейцами как порочные и ненормальные. С точки зрения биби, англичане не умели заниматься любовью, они делали это грубо и с поспешностью, не так, как молодые индийцы, которые знали тысячи способов продлевать любовные игры и удовольствие от соития. Разве британских солдат не сравнивали с «простоватыми петушками», неспособными покорить сердце индианки из-за своей сексуальной грубости? Благодаря индийским женщинам англичане смогли воплотить самые изощренные эротические фантазии.

Англичане, живущие в Индии сейчас, забыли, что в те времена их соотечественники обменивали кожаные сапоги и стальные шлемы на изысканные шелка, изучали какой-нибудь язык Индии, с удовольствием слушали концерты цитры в пустыне и ели пальцами. Они узнали, что рис нужно есть только правой рукой, оставляя левую руку для личной гигиены, как это делали индусы и мусульмане. Многие из них прекратили жевать измельченный табак и приобрели привычку ходить с красным ртом от постоянного жевания бетелевого ореха. С тех пор пошло выражение «стать аборигеном».

Самый крайний случай произошел, без сомнения, с Томасом Леггом, ирландцем, который после смерти жены отделился от общества и превратился в факира. Закончил он тем, что стал жить на подаяния, как индийские отшельники, и спал в яме в пустыне Раджастхана. Полностью голый, с трезубцем Шивы в руке, ирландец занимался спиритизмом, включая дыхание.

Еще один резонансный случай произошел с Джорджем Томасом, прототипом европейского авантюриста. Послужив у раджей северной Индии, он умудрился создать свое собственное королевство в западном Пенджабе, превратившись в раджу Харьяны[35]. В Англии его называли «раджей из Тайперрари». Он построил себе дворец, стал чеканить собственную монету и обзавелся гаремом, причем немаленьким. Он так индианизировался, что забыл родной язык и в конце жизни говорил только на урду. Его англо-индийский сын стал поэтом и декламировал стихи Омара Хайяма на мушайра[36] в старом Дели. Интересно то, что его называли Джан Томас.

Наивысшие представители империи также менялись. Раджа любил напоминать вице-королю, что сэр Дэвид Очтерлони, главный представитель британской власти в Дели, в последние годы существования империи Великих Моголов принимал посетителей, лежа на диване, потягивая кальян. Одетый в шелковый халат, с могольской шапкой на голове, он вел неспешный разговор, в то время как слуги размахивали опахалами из павлиньих перьев! Каждую ночь все его тринадцать жен, сидя на собственном слоне, роскошно украшенном, следовали за ним в процессии по городу. Хоть он и жил как восточный князь, но защищал плащом и шпагой интересы Британской Короны. В те времена все, что было хорошо для Англии, было в такой же степени хорошо для Индии и наоборот.

Но наступил момент, кшда англичане решили, что приобщение к индийской культуре и смешение рас стало пагубным для устоев империи. Смешение угрожало появлением колониального класса англо-индийцев, способных бросить вызов британским властям, как это произошло, к их великому унижению, в Северной Америке. Нельзя было допустить существования «креолов индийского типа», которые могли бы получить право на наследование раджей. Мышление постепенно менялось, и британским обществом овладевало чувство морального и личного превосходства. Расовое сознание, национальная гордость, высокомерие и пуританский образ мышления вытесняли любознательность и терпимость.

Обстановка становилась все более невыносимой для тех мужчин, которые хвастались своими индийскими женами, своими детьми-метисами и приверженностью местным обычаям. Ряд законов запретил детям, родившимся от смешанных браков европейцев с индийцами, работать в Ост-Индской компании. Еще позже новый закон запретил англо-индийцам идти на службу в армию, и, кроме как в качестве «музыкантов, волынщиков и кузнецов», они не могли служить там. У них также отобрали возможность учиться в Англии. Чуть позже новым законом было предписано, чтобы чиновники приходили на работу только в европейской одежде: прощайте удобные шлепанцы, пижамы, которые остались исключительно для спальни, просторные курты, прекрасно подходившие для жаркого и влажного индийского климата. Британская армия издала ряд ордонансов, запрещающих европейским офицерам участвовать в фестивале Холи, празднике красок, самом главном в индийском календаре. Одному шотландскому часовщику, основателю индийского колледжа в Калькутте, умершему от холеры, отказали в христианском погребении, ссылаясь на то, что он был больше индусом, чем христианином.

Количество биби, включенных в завещание, постепенно сокращалось, пока не сошло на нет. Англичане, перенявшие индийские обычаи, начали становиться посмешищем для новых представителей компании. Исчезла даже привычка белых курить кальян. Европейцы, убежденные в том, что им уже нечего перенимать у индийцев, перестали интересоваться индийской культурой. Индия превратилась в Эльдорадо, в землю для покорения, не будучи при этом покоренной. Вильям Палмер, английский банкир, женатый на одной из бегум и живший как могольский принц, явно предчувствовал грядущие перемены, когда писал в начале девятнадцатого века: «Наше высокомерие и наша несправедливость приведут к отмщению со стороны объединенной Индии. Уже было несколько восстаний…» Через пятьдесят лет после того, как он написал эти слова, восстание 1857 года поставило точку во взаимном доверии, которое существовало между обоими народами, между двумя мирами.

С тех пор Восток и Запад отдалились друг от друга, и не было ничего удивительного в том, что раджа и Анита стали жертвами образовавшейся пропасти. То, что индиец стремился жить в Европе и носил костюм и галстук, никого не удивляло, а то, что европейка вышла замуж за индийца, приехала жить в Индию, стала одеваться, как восточная принцесса, считалось скандалом. То, что французы возводят храмы Ангкора в Париже, воспринималось нормально, а когда раджа привез французскую статую для своего парка, это оценили как проявление эксцентричности. Прав ли был Киплинг, когда сказал: «Восток есть Восток, Запад есть Запад, и они никогда не встретятся»? Радже хотелось думать по-другому. Отголоски более свободного прошлого давали надежду на примирение между двумя мирами. Глубокомысленный призыв к единению, который он всегда слышал с тех пор, как восторженный вернулся из своей первой поездки по Европе и Америке, пробуждал в нем желание, пусть даже в скромном масштабе, посвятить этому жизнь.

28

Наконец-то наступил день отъезда, первого путешествия домой, в Европу. Лола, служанка, провела несколько дней в постоянном нервном хождении взад-вперед. Она так возбудилась в предвкушении поездки, что казалось, вот-вот взлетит, несмотря на заметную прибавку в весе. Лола мечтала вернуться в Малагу и никогда больше не покидать родину, что бы ни случилось в ее жизни, — по крайней мере, так она объясняла свое волнение и нетерпение в связи с отъездом из Индии. Наверняка она забыла, что значит быть прислугой в Испании, где плохо платят, где к прислуге относятся неуважительно, где вообще нет никакой надежды на лучшее будущее. Но на расстоянии все видится в розовом цвете. Лола ненавидела Индию, остроту пищи, жару, замкнутость и насекомых. А в остальном она жила как королева. Разве в Испании у служанок были собственные слуги, которые готовили им еду и стирали белье? Анита уже давно разочаровалась в Лоле; ей самой хотелось поскорее от нее избавиться. В составе свиты также ехала мадам Дижон, которая возвращалась во Францию до тех пор, пока радже вновь не потребуются ее услуги. Анита знала, что ей будет тяжело расставаться с француженкой, которая многому научила ее и присутствие которой, всегда подбадривающее, внушало ей уверенность в своих силах. Без нее жизнь в Капуртале была бы гораздо б о лее одинокой и неизмеримо более тяжелой.

Муж Далимы возражал против того, чтобы она поехала в Европу. Слуги говорили, что у кормилицы были проблемы дома, но она, очень скрытная, ничего не хотела об этом рассказывать. А может, просто не могла. Похоже, муж Далимы дошел до того, что стал угрожать ей разводом, если она поедет. Но Далима была нужна Аните, и особенно маленькому Аджиту, для которого она стала второй мамой. Поэтому Анита решила проблему, предложив кормилице такое количество денег, от которого бедная индийская семья не смогла отказаться. Но поскольку Далима не могла бросить свою дочь, малышка тоже была включена в свиту, состоящую из тридцати пяти человек.

За два дня до отправления к ним на виллу приехала Биби, которая хотела попрощаться с Анитой. Ее неряшливый вид и мрачное настроение вызвали у Аниты подозрение. Взгляд девушки казался таким же потерянным, как у человека, потерпевшего кораблекрушение.

— Что с тобой, Биби? — спросила испанка, которая в это время складывала одежду, разбросанную по всей спальне. Ей предстояло не только собрать чемоданы к поездке, но и оставить все приготовленным для переезда в новый дворец. По возвращении из Европы они больше не будут жить на вилле Виопа Vista. Они наконец займут L’Élysée.

Биби, сидя на краешке кровати, собралась было ответить, как вдруг комок подступил к горлу и она разрыдалась.

— Биби, случилось что-нибудь плохое? — Анита подумала о худшем — о болезни, о смерти.

— Я не имею права грустить о чем-то подобном… — печальным голосом ответила Биби. — Я надеялась, что мои родители снова отправят меня в Англию, чтобы я могла поступить в университет, но они окончательно сказали мне «нет»…

Биби безутешно плакала. Анита расстроилась, не зная, как реагировать. Было странно видеть такую девушку, столь сильную и жизнестойкую, как Биби, плачущей из-за того, что Аните казалось пустяковым.

— А ты не можешь учиться в Лахоре?

— Девушек не принимают в колледжи, и, кроме того, там нет университетов. Мои родители говорят, что девушке незачем учиться в университете. Они хотят, чтобы я вышла замуж и перестала морочить им голову…

Воцарилось молчание, которое Анита не смела нарушить.

— Но я не хочу такой жизни, Анита. Мне хочется быть самостоятельной, сделать что-то самой. Что в этом плохого?

— А твой отец не хочет…

— Ну да.

Биби задумалась и, глубоко вдохнув, попыталась успокоиться. Анита дала ей носовой платок.

— Я десять лет училась в Англии, Анита. Хотя я индианка, меня все время тянет туда. Что я буду делать всю жизнь в этой дыре? Меня влечет Пенджаб, я из привилегированного общества, — продолжала говорить Биби, — но здесь я задыхаюсь.

— Хочешь, я скажу радже, чтобы он вступился за тебя перед твоей семьей?

— Ой, нет! Будет только хуже. Ничего не поделаешь. Я знаю своих родителей, они не уступят. Для них мое образование уже закончено. Я умею играть на пианино, в теннис и говорю по-английски с нужным акцентом. Им этого вполне достаточно, чтобы быть удовлетворенными. Они не считают, что мое образование для чего-нибудь сгодится. То, что полезно остальным, им кажется пустым! Я же думаю иначе.

— В моей стране говорят, что нет худа без добра, — вставила Анита, не зная, что эта пословица в случае с Амрит Каур приобретет значение, важность которого ни одна из них тогда еще не могла предполагать. — Не злись, девочка, все наладится…

— Счастливого тебе пути, Анита. Мне тебя будет не хватать, — сказала Биби, обнимая ее.

Биби — индианка и европейка, аристократка и простушка, госпожа и одновременно самаритянка — расстроилась до невозможности. «Бедняжка! Как ей одиноко!» — думала Анита, наблюдая, как ее подруга удаляется на своей лошади от их виллы. Испанка прекрасно понимала Биби, потому что сама жила между двумя мирами, не принадлежа полностью ни к одному из них. Ничто так не сближает людей, как осознание того, что они изгои, не такие, как все остальные. Ничто так не скрепляет дружбу, как понимание одиночества, выпавшего на долю каждой из них.

Насколько другим кажется Бомбей в этой поездке! Во время своего первого пребывания здесь, когда она направлялась в Капурталу, Аниту запугала суматоха, царящая в городе.

Теперь же она нашла его величественным. Респектабельные здания, возвышающиеся над морем, особняки в колониальном стиле, полный жизни порт, бурлящие базары, хорошо знакомые запахи — все это вызывало восхищение. Проходя перед алтарем, Анита узнала аромат туберозы, затем различила острый запах чили и добавленного в соус карри, приторно сладкий аромат ги, масла, используемого кондитерами, а также запах биди, сигарет для бедняков, который ни с чем не спутаешь. Они сделаны из листа табака, наполненного измельченным табаком. Теперь Анита могла отличить индийца с юга от северянина, брахмана от марвари[37], джайна от парси или мусульманскую бохру от шиитской. Она знала, что такое мечеть, гурдвара и индуистский храм. Знала, кто действительно нищий, а Кто притворяется калекой, чтобы разжалобить сердце. Знала, как поторговаться в магазинах, ближайших к гостинице «Тадж», где она последний раз покупала безделушки для подарков в Европу. Когда Анита произносила фразу на урду или хинди, лавочники разводили руками, как будто перед ними была богиня из индийского пантеона, поскольку в Индии довольно редко можно встретить белую женщину, которая бы знала несколько слов на одном из языков страны.

Бомбей является истинными воротами Индии и находится всего лишь в двадцати днях плавания от Европы. Чтобы надежнее защититься от солнца, раджа зарезервировал самые лучшие каюты на «S. S. America», английском корабле компании Р&О (Peninsular and Oriental), которые выходили на штирборт (правый борт) корабля. Плавание проходило спокойно, без той непогоды, которая измучила Аниту во время первого путешествия. Концерты по вечерам, партии в бинго и болтовня с остальными пассажирами, мечтающими о возвращении домой, не давали скучать, и поэтому поездка не казалась утомительной.

По прибытии в Марсель они удивились, узнав, что стали знаменитой парой в Европе. Внизу, прямо у сходней, их поджидали многочисленные фотографы и журналисты. Радже было неприятно от бесцеремонно задаваемых вопросов, но Анита, сделав над собой усилие, попыталась ответить на них, хотя порой это было отнюдь не просто. «Принцесса, правда ли, что вы ели змеиное мясо каждый день?», «Станет ли когда-нибудь ваш сын королем Индии?», «Правда ли, что вы живете заточенная в гареме?», «Как вы ладите с остальными женами вашего мужа?» Ответы Аниты, из которых следовало, что у нее нормальная жизнь, казалось, разочаровали собравшихся. Им наверняка хотелось услышать, что на завтрак ей ежедневно подают маринованное мясо змеи, что ее сын — будущий император и что она королева в гареме раджи. Только такая история андалузки, превратившейся в принцессу из «Тысячи и одной ночи», могла бы вызвать ажиотаж.

Когда они прибыли в Париж, на Аустерлицкий вокзал, перрон тоже был забит журналистами, которые обрушили на них такой же поток бестактных вопросов. Но среди этого скопища народа, среди носильщиков, обвешанных чемоданами, и повозок, загруженных баулами многочисленной свиты, Анита разглядела дона Анхеля Дельгадо и донью Канделярию, а рядом с ними сестру Викторию, живущую в Париже со своим американским мужем. Чета Дельгадо примчалась из Мадрида для семейной встречи, потому что Анита с раджей не могли приехать в Испанию из-за нехватки времени.

«Такое впечатление, будто они стали меньше», — мелькнуло в голове удивленной Аниты. Родители показались ей еще более худощавыми и хрупкими, чем прежде, хотя и очень хорошо одетыми: отец был в сером фетровом цилиндре, а донья Канделярия блистала в каракулевом пальто и шляпе со страусиными перьями. За ними стояла сестра Виктория, у которой заметно округлился живот. «Мои родители не остановились перед тем, чтобы поцеловать и обнять маленького Аджита, которого они называли «наш индусик», — записала в своем дневнике Анита. — А Виктория только смотрела и тискала его, как игрушку, вероятно думая о том, что в скором времени у нее будет такой же, но только из собственной плоти…»

Находясь в Париже вместе с семьей, Анита с трудом вела светскую жизнь. Ужины в домах друзей-аристократов Джа-гатджита утомляли молодую женщину. Она бы предпочла тысячу раз поужинать с родителями, после того как купала и укладывала спать своего сына с помощью Далимы. Маленькие радости материнства полностью компенсировали чувство свободы, получаемое от светской жизни. Но Анита понимала, что светские рауты — это цена, которую она должна была платить за то, что они с мужем стали парой, вызывающей самый большой интерес de tout Paris[38]. Раджа был счастлив, поскольку чувствовал себя в центре внимания; к тому же за ужином с маркизами и графами он общался с выдающимися деятелями того времени: писателями Марселем Прустом, Эмилем Золя и Полем Бурже, великим русским хореографом Сергеем Дягилевым и другими. Возможность ощущать себя частью этого мира доставляла ему глубокое внутреннее удовлетворение. Немного индийских принцев могли этим похвастаться, а еще меньше могли сделать в Европе моду на Индию. Разве не он добился того, чтобы Дягилев объявил своей следующей премьерой балет «Голубой бог», тема которого, навеянная Индией, пришла ему в голову после знакомства с раджей Капурталы?

Раджа сделал светскую жизнь центром своего существо вания, потому что помимо того, что ему это нравилось, у него были великие планы на ближайшее будущее и прежде всего свадьба его сына Парамджита, наследника Капурталы, с принцессой Бриндой, которая заканчивала учебу в Париже. Эта принцесса была дочерью его старого друга, разорившегося махараджи Джуббала. У Картье Джагатджит купил своему сыну модные часы «Сантос Дюмон», названные так в честь бразильского авиатора, которому удалось взлететь на летательном аппарате, более тяжелом, чем воздух, и с которым он имел удовольствие познакомиться во время прошлой поездки. Своей невестке раджа купил шестиугольные часы-браслет, инкрустированные бриллиантами. И еще шесть штук для своей собственной коллекции.

Раджа хотел, чтобы свадьба стала событием номер один в светской жизни Пенджаба. К тому же это был предлог торжественно открыть новый дворец, в котором они будут жить с Анитой. Первым делом он позаботился о том, чтобы зафрахтовать пассажирский корабль для перевозки из Марселя в Бомбей пятисот приглашенных англичан и трехсот французов, которым он собирался оказать самый радушный прием. Он мечтал о блистательном празднестве, оригинальном и пышном, какими обычно были свадьбы индийских наследников.

— Я познакомлю тебя с Бриндой, нареченной моего сына, — сказал он однажды Аните. — Когда-нибудь она станет первой махарани Капурталы. Я хочу, чтобы вы подружились.

Будущая невестка была с Анитой одного возраста. Хотя по своим жестам и манере говорить девушка больше походила на француженку, это была индианка из рода раджпут, представительница высокой касты. Со светло-каштановыми волосами, завитыми в локоны, большими черными глазами, тонким, хорошо очерченным ртом и кожей цвета пшеницы, Бринда отличалась простыми манерами. Она училась в привилегированном монастыре Успения, где воспитывались девочки из высшего парижского общества. Раджа настоял на том, чтобы его невестка получила образование во Франции; он сам оплачивал расходы и нанял для нее компаньонку по имени мадемуазель Мейон.

Они втроем ужинали в ресторане «У Максима», и, когда раджа заговорил о своих грандиозных планах относительно свадьбы, от Аниты не ускользнуло, что Бринда явно растерялась, не сумев скрыть свои чувства. Что было в ее широко распахнутых глазах: удивление, мечтание или испуг? Анита точно не знала, как понять этот взгляд. Бринда сказала, что она счастлива в Париже и что ей бы хотелось, чтобы этот этап ее жизни никогда не кончался. Казалось, что у нее не было никакого желания возвращаться в Индию и даже стать принцессой. Что-то в этой девушке напоминало Биби, возможно, та легкость, с которой она вращалась в обоих мирах. И все же Бринда была более индианкой и более земной, в ней не было той мятежности, которая делала Биби неповторимой.

Анита надеялась узнать, о чем думает Бринда и какие чувства ее обуревают. Индианки приучены с детства идти по тому пути, который им указали родители, не сопротивляясь и не ставя под вопрос решения старших. Когда они остались вдвоем, Бринда рассказала Аните, что видела своего будущего мужа один-единственный раз, во время официального знакомства, когда ей было десять лет, а ему двенадцать. Их обручили еще в детстве. Парамджит показался ей серьезным мальчиком, хотя несколько замкнутым и мрачным. Они ничего друг другу не сказали и с тех пор больше не виделись.

Ни раджа, ни Анита даже подумать не могли, что Бринда страдала от любовных мук и ее приезд в Капурталу с целью заключения брака с сыном раджи находится под вопросом. Мысль о том, чтобы вернуться в Индию и выйти замуж за молодого человека, которого она не знала и не понимала, казалась Бринде невыносимой. Девушка, как сказали бы злые языки, «набралась тлетворного духа Запада». Она без памяти была влюблена в одного офицера французской армии, высокого и светловолосого мужчину по имени Ги де Пра-комталь, с которым у нее был тайный и страстный роман. Встреча с будущим свекром и Анитой заставила Бринду осознать, что момент посадки на корабль для самого далекого путешествия в ее жизни неумолимо приближается, и это испугало влюбленную до безумия индианку. Она страдала, поскольку не чувствовала себя достаточно европейкой, чтобы пожертвовать всем ради любви, как и не ощущала себя традиционной индианкой, чтобы принять предначертанную ей судьбу. Бринда серьезно подумывала о том, чтобы бежать и скрыться в объятиях своего любимого. Хватит ли у нее смелости сделать это?

Между посещениями модных ювелиров, которым раджа заказывал новые украшения с камнями, привезенными из Индии, ужинами в лучших ресторанах и прогулками верхом по Булонскому лесу, где располагался конный клуб с конюшней, принадлежащей радже, Анита с трудом выкраивала время, чтобы побыть с родителями и сестрой. Несмотря на то удовольствие, которое доставляла ей езда на Лунаресе, она думала, как максимально использовать свое ограниченное время. Новости, пришедшие из Испании, были очень трогательными. Завсегдатаи, собиравшиеся теперь в кафе «При свечах», настаивали на получении награды от Его Высочества, особенно Валле-Инклан, который не хотел умирать, не побывав в Капуртале. Великий автор сарсуэл Фелипе Перес Гонсалес посвятил знаменитой чете поэму, которая вышла в Мадриде в январе 1908 года:

Раджа из Индии, что нас здесь посетил,

Некую танцовщицу встретил.

Девушка из Малаги

Была красивей и милей любой хури…

Анита смеялась от души, слушая вести из Мадрида, по улицам которого ей до смерти хотелось пройтись. Между тем она старалась ответить на все вопросы, которые задавали ей мать и отец. Намереваясь рассказать о своей жизни принцессы, она вдруг поняла, как трудно объяснить им, какова Индия на самом деле. Как описать преклонение жителей Капурталы, когда она въехала в город верхом на слоне после свадебной церемонии? Или жару перед муссонами, крещение сына в Амритсаре, garden parties, праздники в Патиале, закаты в поле, нищету и роскошь Индии? Это слишком далекий и не похожий на их родину мир, чтобы они могли представить его себе. Кроме того, Анита не хотела вдаваться в подробности, чтобы не волновать родителей. Она не собиралась рассказывать о том, как с ней обходились англичане, как враждебно настроены к ней другие жены раджи.

— Но ребенок крещен или нет?

Донья Канделярия, озабоченная духовным здоровьем своего внука, никак не могла выкинуть из головы эту идею фикс.

— Я же тебе сказала, что да. Он крещен в вере своего отца.

— В своей жизни я уже слышала о сикхской религии. Но мне хотелось бы знать, мальчик действительно крещен или нет.

— Что ты имеешь в виду? Крестил ли его кюре в церкви? Ну нет же, мама… Там нет ни кюре, ни церквей, а если и есть, то они для англичан.

— Я думаю, это очень плохо, Анита. Ребенка следует крестить по-настоящему. Если Аджит останется язычником и с ним что-нибудь произойдет, то он будет обречен на вечное горение в аду. Нужно спасти его.

Однажды утром, воспользовавшись тем, что Анита с раджей отправились в Биарриц и оставили ребенка на ее попечение, донья Канделярия взяла его на руки и, не говоря ни слова ни Далиме, ни дону Анхелю, отправилась с ним погулять. Не тратя времени зря, она зашла в собор Парижской Богоматери. «В два счета, — как писала Анита в своем дневнике, — без вступлений и молитв, она окрестила своего внука в той емкости со святой водой, что стояла у входа».

Когда они вернулись из Биаррица, донья Канделярия сказала дочери, что та теперь может спать спокойно, поскольку Аджит спасен как христианин. Выслушав подробности того, что сделала мать, Анита испугалась.

— Мама… Ради Бога! Что будет, если узнает раджа!

— Я не сделала ничего плохого.

— Если Джагатджит узнает, он сильно рассердится.

— Ну что ты, я не думаю, что немного святой воды может причинить вред сикху.

— Ты должна пообещать мне, что рта не раскроешь… Не говори ни папе, ни Виктории.

— А почему кто-то должен узнать, дочка? Я тебе обещаю.

После некоторого молчания Анита пристально посмотрела на мать, как будто хотела что-то спросить у нее и не решалась.

— Послушай… а как ты его назвала? — распираемая любопытством, произнесла она после паузы.

— Анхель, как и его деда. На всякий случай, чтобы ты знала.

Для Аниты Биарриц стал сценой еще одного неприятного инцидента с англичанами. Из-за кем-то допущенной протокольной ошибки гостиничные номера, в которых они расположились в Hotel de Palais, находились рядом с апартаментами короля Англии, Эдварда VII. Похоже, монарх был не очень щепетилен в данном вопросе и не сделал никакого замечания по этому поводу, но его адъютанты стали энергично протестовать, явившись к администрации отеля. Какой скандал — соседствовать с раджей, который сожительствует с испанской танцовщицей!

Анекдотичная ситуация превратилась в комедию для знатных дам и членов свиты. Но с другой стороны, люди, которые буквально изливали яд, немели от восхищения перед этой четой, вызывавшей неизменное любопытство везде, где она появлялась. Он — с брошью из трех тысяч бриллиантов и жемчужинами на складках тюрбана, и она — великолепная в своем роскошном сари с изумрудным полумесяцем на лбу. Оба настолько свободно вели себя в обществе, что казалось, будто они рождены для этого. Анита, с легкостью общавшаяся с незнакомыми людьми, поражала всех; кроме того, она обладала таинственным талантом быть понятой на любом языке, с кем угодно и где угодно. Никто уже не удивлялся тому, что фотографы и репортеры, словно охотничьи собаки, были начеку и следили за каждым ее движением.

Прежде чем отправиться в Лондон, чтобы затем отплыть обратно в Бомбей, Анита передала своей матери большой тяжелый пакет, завернутый в подарочную бумагу.

— Мама, я хочу, чтобы ты отвезла это в Малагу. Это обещание, которое я дала Деве Марии Победоносной, которая спасла меня во время родов.

Когда донья Канделярия развернула его, она не удержалась и восторженно ахнула: накидка Богородицы, расшитая драгоценными камнями, была настоящим произведением искусства.

— Работникам мастерских на улице Мира в Париже потребовалось больше года, чтобы создать это. Мама, объясни епископу, что это приношение я делаю моим землякам и Богородице. Во время своего праздника она должна быть самой нарядной в Испании.

Прощание, как всегда, было грустным. Анита не знала, сможет ли она приехать в Европу в следующем году. Она забрала с собой книги — «Историю Испании» и «Дон Кихота», которые родители по ее просьбе привезли из Мадрида. Анита не скрывала, что очень тоскует по Мадриду, Малаге и своим друзьям, а также по запахам, цветам и звукам Испании. По своим корням. Чувствуя, что в этот момент переживает ее дочь, донья Канделярия сказала:

— Да, конечно. — И поспешила перевести разговор на другую тему, спросив: — Ты знаешь, что Ансельмо Ньето женился?

Эта новость слегка кольнула Аниту в сердце. Ансельмо, художник с внешностью тореадора, вечный воздыхатель, устал ждать ее. Что ж, его поступок вполне объясним, но Аните хотелось бы думать, что кто-то вдалеке умирал от любви к ней. Женское тщеславие не давало ей выбросить эти мысли из головы, хотя она и называла себя эгоисткой.

— Его жену зовут Кармен, — продолжала донья Канделярия, — и у них недавно родилась дочь. Он вернулся из Парижа вскоре после того, как ты уехала в Индию. У него неплохо идут дела, он участвует во многих выставках с группой молодых людей, которые называют себя «независимыми».

— Я рада, что у него все хорошо, — ответила Анита с ноткой грусти в голосе, свидетельствующей скорее об ущемленном честолюбии, чем о боли от потери человека, который для нее был всего лишь иллюзией. Никому не нравится терять претендента.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Колесо кармы вертится для всех

29

Пристрастие раджи к роскоши становилось все сильнее, как будто он хотел компенсировать незначительную площадь своего государства все большей и большей помпезностью. К голубому тюрбану, в котором красовались его гвардейцы, облаченные в темно-синие мундиры с серебристыми отворотами, он приказал добавить красный помпон в честь французских моряков. С помпоном, болтавшимся на тюрбанах, достойные сикхские гвардейцы эскортировали экипаж, который вез только что вернувшуюся из Европы чету по улицам Капурталы. Толпа восторженно приветствовала их, а в центре города скопление людей, борющихся за право выразить свое почтение принцу и его супруге, было таким большим, что процессия вынуждена была несколько раз останавливаться. Раджа учредил некий ритуал: каждый раз, возвращаясь из поездки, он проезжал по основным храмам сикхов, индусов и мусульман, чтобы поблагодарить богов за счастье вернуться на родину и восстановить связь со своим народом.

Вскоре эскорт удалился от города и отправился в более возвышенную часть Капурталы, пока не доехал до ограды нового дворца L’Elysee, который отныне и впредь стал резиденцией раджи. Вдоль проезда к парадному портику, чтобы приветствовать раджу и его жену, стояли выстроенные в два ряда слоны. Кипарисы, газон, тщательно подстриженные кусты, клумбы, полные цветов (за ними ухаживали пятьсот садовников!), уличные фонари из чугуна, балюстрады в стиле эпохи Возрождения и аллегорические статуи, среди которых выделялась статуя тигра, готового к прыжку (творение французского скульптора Куртье), — все это настолько вводило в заблуждение, что на мгновение Анита подумала, уж не остались ли они во Франции.

Обрамленное заснеженными горами, видневшимися на горизонте, величественное здание розового цвета с белыми барельефами по фасаду было мечтой раджи, ставшей реальностью. «Мне удалось перенести кусочек Франции к подножию Гималаев», — с гордостью произнес Джагатджит. С покатой крышей, покрытой шифером, портиком, поддерживаемым парой колонн, и ста восемью комнатами, дворец казался слишком огромным для небольшой Капурталы. Он был пропорционален только тщеславию принца и его желанию соперничать с великими мира сего. Тем не менее придворные приветствовали решение раджи переехать в это здание, расположенное за пределами города, поскольку они были убеждены, что таким образом их господин укрепит ауру своей божественности перед людьми. А вот его недоброжелатели думали наоборот: дворец стал символом неотвратимо растущей пропасти, отделявшей принцев Индии от их подданных.

Понадобилось девять лет, чтобы шестьсот рабочих довели до конца внутренние работы. Стены дурбар-холла (зала аудиенций) были украшены в традиционном индийском стиле, но на деревянных барельефах французские мотивы переплетались с восточными. Потолок с тонкой резьбой и стеклянным куполом освещался лампочками в форме звезд. Вверху, на балясинах, была устроена галерея, которая предназначалась для придворных дам, участвующих в официальных церемониях. Герб Капурталы — слон слева и конь справа поддерживающие панцирь с вырезанной пушкой и надписью "Pro Rеде et Patria»[39] — был выложен на паркете из разных сортов дерева. Пол начищали до такого блеска, что слуги смотрелись в него, поправляя свои тюрбаны. Массивная фарфоровая посуда, множество гобеленов, мебель той эпохи и ковры[40] из Обюссона, разложенные в половине комнат, демонстрировали необузданное преклонение раджи перед французским стилем восемнадцатого века. Исключение составляли два помещения — японская комната и курительный салон в турецком стиле. Каждая из ста восьми комнат была зарезервирована для приглашенных, носила название одного из французских городов или какой-нибудь галльской знамени гости. Во время трапезы в парадной столовой могли одновременно сесть восемьдесят человек. Для большего комфорта проживающих, приглашенных и служащих во дворце постоянно топили котел на угле, обеспечивая круглосуточную подачу горячей воды.

Весь дворец одновременно был резиденцией правительства. Кабинеты различных служб находились на первом этаже. Кабинет и приемная Его Высочества располагались на втором этаже, откуда открывался великолепный вид на парк и виднеющийся вдали город. Спальня раджи была отделена от спальни Аниты громадным гардеробом. Комнаты испанки, куда входила и детская, а также комнаты ее прислуги, соединялись с обширной террасой. Этому грандиозному дворцу не хватало задушевности и буколического очарования виллы lUurni Vista, но он был просторным и удобным.

1. Махараджа Капуртапы примерно в 1880 году. Каждыи денъ рождения Джагатажита Сингха стоил казне целое состояние, поскольку уже в одиннадцать лет мальчик, который позже влюбится в Аниту Дельгадо, весил более ста килограммов. В этот день бедняки Пенджаба наедались досыта.

2. Принц Капурталы был очень общительным; ему нравилось поддерживать постоянный контакт со своим народом. Каждое утро несколько помощников возили его по улицам города на французском велосипеде — последнем слове техники относительно средств передвижения: английский инженер Дж. С Элмор, поселившийся в Капуртале, приделал к велосипеду зонт, чтобы уберечь раджу от солнца.

Главными видами развлечения индийских принцев были женщины, спорт и охота

3. В джунглях Индии расплодилось столько тигров, что махараджа Кота убил своего первого тигра в возрасте тринадцати лет из окна комнаты. Другим очень популярным видом спорта была охота на диких кабанов верхом на лошади и с копьем в руке. Это было рискованное занятие, которым молодой мохара Ожа Капурталы (слева на фотографии) усердно занимался и достиг некоторого успеха, несмотря на свой избыточный вес.

4. Еще одним видом спорта, к которому пристрастился махараджа, был теннис. Подобно тому как махараджа Патиалы «спсциалижировался» на крикете, Джагатджит (ингх превратил Капур шалу в теннисную Мекку Индии, покровительствуя игрокам, организуя чемпионаты и приглашая таких граноов того времени, как француз Жан Нарomp, в свой дворец в Пенджабе.

5. «Только память о справедливых оставляет нежный аромат в мире и расцветает в пыли». Эту цитату ив поэмы английский губернатор Пенджаба напомнил махарадже Капурталы, наделяя его всей полнотой власти правителя государства. Церемония произошла в 1890 году, когда родилась Анита Дельгадо, а махарадже Капурталы исполнилось 18 лет, то есть он достиг возраста совершеннолетия. На фотографии мы видим его сидящим среди министров спустя несколько дней после официальной передачи власти в его руки.

Никто не хотел остаться без внимания «испанской жены» махараджи Капурталы

6. Анита жила в разъездах между Востоком и Западом. Она носила сари с такой же легкостью, с которой надевала роскошные платья, пошитые Бертом и Лакском, о гами парижской моды.

7. Анита была такой соблазнительной и настолько нс похожей на всех остальных женщин, как индийских, так и европейских, что даже британцы, которые недолюбливали ее, горели желанием познакомишься с ней. Красота, грациозность и чувство юмора позволили этой женщине быть принятой в высшем обществе.

Версаль у подножия Гималаев

8. Достроенный в 1909 году, этот дворец был капризом махараджи Капурталы, влюбленного во все французское. Он окрестил елисейским, именем L’Elysée, с намеком на дворец президентов Франции. Со ста восемью комнатами, великолепными садами, тонкими резными каминами, дворец имел все современные удобства, включая и центральное отопление. Он был пристанищем Аниты Дельгадо в течение многих лет.

Сын, который никогда не правил

9. Сына Аниты звали Аджит Сингх, и ему нравилась яичница и коррида, как и его матери-испанке. Всю свою жизнь оба были очень близки (фото вверху слева в 1914 году). Фото вверху справа: Аджит во время учебы в престижном колледже Харроу; нижнее фото: отдых в Биаррице (слева направо: Джармани Дасс, который был министром в Капуртале и доверенным лицом махараджи, Виктория, племянница Аниты, Аджит и Анита, примерно в 1930 году).

В первые дни Анита чувствовала себя немного потерянной, потому что была лишена мадам Дижон и Лолы, ее последней связи с прошлым, а также тосковала по своим близким. Из следующей поездки, решила Анита, она привезет с собой другую служанку, по возможности андалузку, хотя бы для того, чтобы та напоминала ей о родине. Анита нуждалась в причастности к чему-нибудь в этом призрачном мире.

Жены раджи решили воспротивиться его намерениям перенести зенану в одно крыло дворца L’Élysée.

— Мы останемся в старом дворце, Ваше Высочество, — заранее обдумав свои слова, решительным тоном произнесла Харбанс Каур, его первая жена.

— Могу ли я узнать причину вашего отказа? Я предлагаю вам самый современный и роскошный дворец в Индии и не понимаю, почему вы отвергаете мое предложение.

— Вы прекрасно знаете причину. Мы бы с удовольствием переехали в новый дворец, если бы испанка согласилась перейти в зенану.

— Вам известно, что это невозможно. Она не привыкла жить в условиях зенаны. Она будет жить в своих собственных покоях.

— Ваше Высочество, нам не представляется возможным находиться в новом дворце, в то время как вы будете жить с иностранкой, чье поведение оскорбительно для наших традиций, поскольку она презирает нормы пурдаха. Я прошу вас понять нашу позицию.

Перед твердостью этих доводов раджа не захотел продолжать дискуссию. Ее Первое Высочество только что напомнила ему принцип, на котором всегда зиждилось индийское общество: каждому свое место.

— Наш мир падет, если мы не будем придерживаться традиций, — завершила разговор Харбанс Каур и с мрачным видом удалилась.

Другими словами, все или никто. Вероятно, они надеялись, что достигнут успеха с помощью давления на раджу, который в конце концов поставит Аниту на место. «Какая наивность! — подумал Джагатджит. — Никто не смеет оказывать на меня давление». А может, наивным был он? В этой особой войне нервов его жены рассчитывали на время. А пока они противились всему, чему можно было противиться, скрыто препятствуя проектам раджи и бойкотируя его намерения, направленные на то, чтобы добиться признания Аниты.

Он предпочел ничего не рассказывать Аните о разговоре со своей первой женой. Ему и в голову не пришло просить Аниту жить в зенане. Он знал, что это бесполезно, и, кроме того, ему это тоже не нравилось. Вхождение в зенану предполагало бы, что Анита должна «натурализоваться», а его привлекало именно то, что она была не такой, как остальные. Пусть сохранит свою самобытность, свое суждение, свой голос и по возможности избежит слишком больших жизненных потрясений.

Раджа отреагировал так, как всегда это делал: пользуясь своей властью. Ему хотелось достойно ответить на брошенный его женами вызов, который был воспринят им как оскорбление. Вы не хотите жить под одной крышей с испанкой? Не хотите принять ее? Тогда она будет ответственной за подготовку свадьбы наследника дома Капурталы. «Не хотите подобру, будет поневоле», — подумала Анита, серьезно озабоченная тем оборотом, который приобрели последние события.

— Они будут ненавидеть меня все больше и больше, топ cheri. Разве не более логично, чтобы Харбанс Каур занималась свадьбой? В конце концов, женится ее сын.

— Я хочу, чтобы именно ты занялась организацией торжества. Остальные жены будут развлекать жен наших индийских гостей, и только. Для другого они непригодны.

— Тогда я хочу, чтобы твои сыновья были здесь, — вздохнув, сказала Анита.

Анита познакомилась с тремя сыновьями раджи во время их краткого пребывания в Лондоне, когда все они собрались за ужином. Парамджит, наследник, показался ей замкнутым юношей, очень серьезным и запуганным отцом, полной противоположностью его невесты Бринды, щебечущей и полной жизни. Махиджит, по мнению Аниты, был более веселым, хотя и более отдаленным от отца и легкомысленным. Амарджит, военный, настоящий рыцарь, казался человеком, достойным доверия. А с Караном, о котором все говорили, будто он самый симпатичный, Анита не смогла встретиться, потому что он был в поездке по Швейцарии.

«Если бы они жили в Капуртале, — подумала она, — у меня были бы друзья, свой круг общения и жизнь стала бы более нормальной и менее одинокой». Как ни странно, Анита верила, что ее пасынкам удастся развеять враждебную атмосферу, которая образовалась вокруг нее. Они были примерно одного возраста, прожили долгое время в Европе и наверняка смогли бы повлиять на своих матерей, а заодно и прорвать изоляцию. Свадьба Парамджита могла бы стать началом перемен, и Аниту не воспринимали бы как «нежеланного» человека, вторгнувшегося в чужую семью.

Раджа решил потратить половину годовых доходов своей страны на пышное бракосочетание старшего сына. Колоссальная сумма отводилась на организацию перевозки, содержание и развлечение гостей. Как и средневековые монархи, он пригласил весь мир. И так же, как они, Джагатджит хотел, чтобы его народ участвовал в праздновании. «Чтобы запечатлеть в памяти это знаменательное событие, я имею честь объявить всем своим подданным, что отныне и впредь начальное образование будет бесплатным в пределах границ нашего государства». Но последняя фраза его речи: «Бесплатным для мальчиков, а также для девочек», — вызвала волну замечаний. В 1911 году сама мысль о том, что девочки наравне с мальчиками получат возможность учиться, была революционной, и это сразу же дали понять высшим чиновникам государства представители мусульманской общины, потребовавшие немедленной отмены принятого раджей решения. Но Джагатджит держался твердо и не уступил.

Намереваясь сделать свою страну маяком цивилизации и прогресса, раджа хотел войти в историю как просвещенный монарх. Несмотря на то что их считали эксцентричными, многие принцы добились для подданных своих стран таких условий жизни и социальных преимуществ, о которых не было известно в той части Индии, где непосредственно управляли англичане. Так, например, махараджа Барода прославился не только своей стаей дрессированных попугаев, умеющих ловко ходить по проволоке и ездить на миниатюрных серебряных велосипедах, но и тем, что в 1900 году учредил бесплатное и обязательное образование. Или Ганга Сингх, махараджа Биканера, который преобразил некоторые районы пустыни Раджастхана в оазисы земледелия, искусственные озера и процветающие города. Махараджа Майсора финансировал университет, ставший знаменитым в Азии. Раджа крошечного государства Гондал, простой человек, отменил налог для крестьян, увеличив таможенные тарифы, чтобы компенсировать уменьшение доходов государства.

Раджа Джагатджит Сингх мечтал пойти дальше, он хотел непосредственно соперничать с западными государствами, и свадьба его наследника была прекрасной возможностью познакомить весь мир с достижениями Капурталы. «Раджа был очень заинтересован в том, чтобы произвести благоприятное впечатление на своих европейских гостей. Он хотел, чтобы они увезли в своей памяти воспоминание о его стране как об экзотическом и одновременно современном государстве», — писала Анита в своем дневнике.

Прошли месяцы напряженной подготовки. Анита позаботилась о том, чтобы все было прекрасно спланировано, рассчитано и даже хронометрировано. Во время одной из поездок в Патиалу она добилась встречи с Фрэнком Кампосом, Пако, шеф-поваром, который помог ей составить меню, купить продукты, нанять поваров и спланировать всю работу в кухне. Заказанный раджей специальный поезд, заполненный бутылками с водой «Evian», виски, портвейном, хересом и шампанским, вот-вот должен был прибыть из Бомбея, и таким образом проблема с напитками будет решена.

Самые сложные вопросы касались протокола. В связи с таким количеством раджей, набобов, аристократов и чиновников возникла настоящая головоломка, которую надо было решить, чтобы с комфортом разместить всех гостей, продумать, кто рядом с кем сядет и что они будут есть, какую развлекательную программу им предложить. Следовало учесть не только их ранг и титулы, но и религию, возраст и взаимную симпатию.

— Дамы, особенно англичанки, очень щепетильны в отношении всего, что касается этикета, — рассказывал Аните Пако. — Если произойдет ошибка, то муж, возможно, и простит, что его не там усадили, но его жена, уверяю вас, воспримет это с негодованием. Для них это очень важно, дочка… Наверное, потому что не о чем больше думать.

Пако знал, о чем говорил. Он принес тоненькую, страниц в десять, книжечку, известную как «Красная книга», в которой была указана последовательность всех гражданских и военных чинов.

— Если вам нужно знать, находится ли инспектор загрязняющих газов чуть ниже по иерархии, чем регистратор собственности, следует лишь заглянуть в эту книжицу.

Пако стал неоценимым помощником для Аниты, которая всю себя вкладывала в организацию свадебных приготовлений. Ее репутация была поставлена на карту, особенно учитывая, что она оказалась в центре внимания жен раджи. Она не могла не справиться.

Пако посоветовал ей съездить в Калькутту за всякими припасами. Только там можно было достать нужные ткани, чтобы сшить сотни накидок, салфеток, наборы простыней и полотенец, которые ей придется приготовить. Кроме того, следовало позаботиться о более чем пятидесяти палатках, которые предполагалось разбить в дворцовом парке, чтобы разместить всех гостей. Нужно было закупить побольше приборов и посуды и всегда иметь под рукой бесконечное множество всяких мелочей, начиная от солонок и инсектицидов до туалетной бумаги, которой предусмотрительная Анита запаслась, выписав целый вагон.

Раджа решил воспользоваться тем, что это был предрождественский период, и поехал вместе с ней. Это было время соревнований в поло и скачек, на которые по традиции съезжалась вся элита Азии. Калькутта в 1911 году, уже почти уступая свое первенство в индийской части Британской империи, продолжала оставаться самым важным городом на субконтиненте, его торговой, художественной и интеллектуальной столицей. Несмотря на некоторые разрушения из за муссонов, затянувшихся на несколько недель, общественные здания, торговый центр, памятники и резиденции с балюстрадами и колоннами сохраняли свой прежний блеск.

Анита и раджа провели незабываемые дни в Калькутте. Утренние прогулки в экипаже по огромному парку Майдан в тени баньянов, магнолий и пальм; обеды с крупными торговыми магнатами, такими, как мистер Муллик, чей дворец в центре города изумил раджу, потому что это был настоящий музей европейского искусства; вечера в классическом театре Old Empire Theatre[41]; оперные спектакли в особняке миссис Бристоу, английской знатной дамы, приглашавшей в свой дом примадонн и лучших теноров из Европы; после представления — дегустация мороженого в ресторане «У Фирпо», «лучшего, чем в Италии», как говорилось в рекламе; ужины в «Толлигандж-клубе», а затем танцы под музыку оркестра… Жизнь в Калькутте очень напоминала жизнь в Лондоне. Дамы, одетые по последней моде, носили вещи из тканей Варанаси и Мадраса, украшенных великолепной вышивкой. Они посвящали большую часть своего времени тому, что заставляли индийских портных соревноваться между собой, копируя последние модели из Парижа и Лондона.

Потратив несколько часов на поход по универсальным магазинам, таким, как «Army and Navy Store», «Hall and Ander-sons и Newmans», где было все, что производили в Европе и Америке, Анита по вечерам отправлялась во французскую парикмахерскую господ Мальвэ и Сирэ, которые приходили в полный восторг от роскошных волос de notre rani espagnole[42]. Знаменитая чета едва успевала сходить на все те ужины, концерты и приемы, куда ее приглашали. В Калькутте, этом огромном городе, казалось, было намного меньше ограничений, чем в остальной Индии. Однажды на скачках — к удовольствию Аниты и раджи — губернатор Бенгалии, лорд Кармичэл, представил Аниту своей супруге и заодно пригласил ее на ужин в Government House[43], где располагалось правительство. Это был первый раз, когда Джагатджит и Анита прибыли вместе на официальный прием. Только в таком космополитическом городе, как Калькутта, можно было встретить личность, подобную лорду Кармичэлу. Это был скромный человек с мягкими манерами, все время думающий о том, как понравиться собеседнице, поклонник искусства, пчеловод в свои редкие свободные минуты и автор монографии о сороконожке. «Он не такой англичанин, как прочие», — подумала Анита. Решительно, Калькутта была раем свободы[44].

Однако неожиданная новость прервала веселое безумство этих дней, наполненных заботами о покупках и приготовлениями к празднеству. Юная Бринда, невеста старшего сына раджи, не села на борт корабля, который должен был привезти ее в Индию.

— Нужно приостановить свадьбу? — в ужасе спросила Анита.

— Нет. Дай мне разузнать, что случилось.

30

В шести тысячах километров от Калькутты принцесса Бринда, раздираемая между страстью и долгом, предстала перед выбором, самым трудным в ее жизни. Узнав, что католическая семья ее возлюбленного, офицера Ги де Пракомталя, высказалась против женитьбы их сына на индуске, Бринда решила порвать с ним.

— Ты забываешь о различиях, которые есть между нами, — сказала она Ги.

— Нет различий между людьми, которые любят друг друга, — ответил ей француз.

— В твоей семье истинные католики, а я — индуска. Когда они просто общаются со мной — это одно, и совсем другое, когда стоит вопрос о том, чтобы разрешить своему сыну жениться на мне. Я должна вернуться в Индию и исполнить свой долг.

— Я не могу позволить тебе уехать. Это значит просить у меня невозможного.

Бринда пыталась погасить огонь страсти, который разгорался внутри нее и не давал ей жить. Она хотела восстановить душевный покой и вновь стать самой собой. Но у нее ничего не получалось. «Как оставить Ги, если я так люблю его? — спрашивала она себя раз за разом. — Как я смогу жить там, где мне придется наполовину укрываться чадрой — как физически, так и морально?»

— Давай пойдем и распишемся, — предложил отчаявшийся Ги де Пракомталь. — Как только мы сделаем это, все будут вынуждены согласиться — и моя семья, и твоя.

В течение нескольких дней после этого разговора Бринда жила в муках терзающих ее сомнений. Не видя выхода, она решила выиграть время, не садиться на корабль в назначенный день и задержаться на несколько недель во Франции, чтобы, возможно, остаться здесь на всю жизнь. Но из-за душевного дискомфорта она заболела. Девушка не могла ни спать, ни есть, и каждый раз, когда звонили в дверь, в испуге вскакивала.

Из Калькутты радже удалось связаться с мадемуазель Мейон, компаньонкой, приставленной к его невестке. Эта госпожа, несмотря на то что она была в курсе всех событий, ничего не рассказала, опасаясь скандала и особенно боясь, что ее сделают ответственной за то, что произошло. В конце концов, Бринде было всего лишь шестнадцать лет. Мадемуазель Мейон только и сказала, что у девочки «слабые нервы», что она сильно переживала по поводу экзаменов и что не смогла сесть на корабль из-за болезни. Однако компаньонка заверила раджу, что Бринда прибудет на свадьбу вовремя и она сама посадит ее на следующий корабль, отправляющийся в Бомбей.

— Чтобы защитить тебя, — сказала мадемуазель Мейон Бринде, — я поставила на карту мою репутацию и уважение раджи, но больше не собираюсь заниматься этой ложью.

Бринда оказалась не в состоянии принять решение. «Я расплакалась, — рассказывала она позже, — и опустошила свое сердце. Все эмоции, которые в течение этих месяцев мне удавалось сдерживать, выплеснулись наружу».

— У таких историй, как ваша, нет будущего, — без обиняков заявила мадемуазель Мейон. — Оставь его и забудь о том, что вас связывало, раз и навсегда. Ты не сможешь стать счастливой, если сделаешь несчастной свою семью.

«В словах компаньонки много правды», — подумала Бринда, внутренне настраиваясь на то, чтобы последовать ее совету. Она окончательно решила порвать с Ги и сообщить ему об этом на следующий день. «Но я была слишком влюблена, чтобы быть сильной, и не смогла сделать первый шаг к разрыву наших отношений. В ту ночь, страдая от душевных мук, я совершила то, чего никогда раньше не де лала. Я стала молиться, но не индийским богам, а Святой Деве христиан. Я должна была наконец принять решение и либо сесть на следующий корабль, отплывающий в Бомбей, либо тайно выйти замуж за Ги».

После долгих часов мучительных размышлений, с болью в сердце, но следуя мудрым советам мадемуазель Мейон, Бринда все же села на корабль в Марселе. Она сделала это с французской подругой раджи, мадам де Паладин, и ее двумя дочерьми, которые были приглашены на свадьбу. Двое из сыновей раджи, Махиджит и Амарджит, тоже входили в число пассажиров. Мадемуазель Мейон проводила Бринду до ее каюты, вероятно, для того, чтобы убедиться, что та не передумает в последний момент.

— Девушки из рода раджпут всегда держат свое слово, — язвительно произнесла Бринда, прощаясь с ней. — Я возвращаюсь в свою страну, чтобы выйти замуж за человека, которого даже не знаю. Еще несколько лет тому назад нечто подобное казалось мне нормальным, а сейчас я воспринимаю это как нелепость.

— Лучше уж так, поверь мне. Если бы ты вышла замуж за Ги, то, скорее всего, стала бы человеком без страны, без своего народа, без культуры, и вся твоя семья стыдилась бы тебя.

— Да, это правда, — с грустью в голосе ответила Бринда. — Но я не могу перестать любить его.

Ей казалось странным возвращаться в Индию. В Бомбее она чувствовала себя иностранкой. Звуки и запахи казались чужими по сравнению с теми, которые были во Франции, а соотечественники воспринимались ею почти как инопланетяне. Путешествие в Капурталу длилось бесконечно долго, и в глубине души Бринда мечтала о том, чтобы так и не доехать туда.

Теперь поезд не останавливался в Джаландхаре, как прежде. Раджа профинансировал строительство узкоколейки до самого города Капуртала, чтобы можно было в собственном вагоне доехать до окрестностей нового дворца. На вокзале их встретила целая команда слуг в ливреях; шоферы отвезли мадам де Паладин и ее дочерей в специальный особняк для гостей; сыновья раджи поехали в новый дворец, а Бринду отправили в закрытом экипаже с занавесками на окнах, который доставил ее во дворец к женам раджи. Впервые за много лет она оказалась в зенане.

Вслед за обеспокоенностью, вызванной нездоровьем невесты, пришло раздражение, а за ним — разрядка напряженности, когда Бринда в конце концов появилась. Худая, тонкая как соломинка, с изможденным лицом, сероватым цветом кожи и покрасневшими от слез глазами, она объяснила причину своей задержки, сославшись на то, что заболела из-за волнений по поводу последнего экзамена. Когда она говорила об этом, в ее словах было немало правды: речь действительно шла о самом главном экзамене — экзамене ее жизни. Возможно, она так никогда и не узнает, сдала ли она его.

— Какое значение имеет экзамен, когда ты собираешься выходить замуж за наследника королевства! — пожав плечами, воскликнула мать Парамджита, Харбанс Каур.

— Мне был нужен хоть кто-нибудь, кто сказал бы, что все будет хорошо, что, когда я выполню свой долг, отчаяние и тревога покинут меня. Но рядом не было никого, кто мог бы успокоить меня, — жаловалась Бринда.

Анита была в отъезде, когда в Капурталу приехала Бринда. Испанка так устала от беготни, связанной с подготовкой к свадьбе, что решила поехать в Муссори, в Chateau Kapurthala, чтобы отдохнуть там недельку, наслаждаясь свежестью горного воздуха. Она также сбежала от невыносимой обстановки во дворце, где все нервничали из-за опоздания невесты. Когда она вернулась, белые круглые палатки в форме восточного купола уже высились в огромном парке дворца, образуя целый полотняный город. Анита занялась наведением последних штрихов, а тем временем начали съезжаться гости со всего света. О своем приезде сообщили девять принцев, среди которых выделялся принц Кашмира, который принимал знаменитую чету у себя в Сринагаре во время ее медового месяца. Среди прибывших был Ага Канн, мусульманин высшего ранга. Остальные прислали своих старших сыновей в качестве представителей. Женщины зенаны заставляли Бринду днем и ночью заниматься интенсивным процессом «обратной индианизации. «Мне пришлось заново учить язык и вспоминать древние обычаи, которые за годы, проведенные мной за границей, вылетели у меня из головы, — вспоминала Бринда. — Я была так занята, что мне удалось прийти в нейтральное состояние, при котором я не чувствовала себя ни счастливой, ни несчастливой».

В Индии празднование такого масштаба привлекает множество любопытных. Попрошайки, старцы, знахари с гарантированными рецептами от бесплодия и продавцы всевозможных чудес нахлынули в Капурталу на поезде, пешком и на повозках, запряженных волами. Традиция свидетельствует, что эти люди важны в той же мере, что и приглашенные принцы, и их следует принимать со всей сердечностью. Раджа, щедрый и великодушный, приказал своим поварам давать им еду без ограничений, причем ту же, что ели работники дворца. Вся эта братия, не имея крыши над головой, расположилась прямо под открытым небом, чуть подальше от белых палаток, чтобы поучаствовать в празднестве, во время которого сикхи не только отмечают свадебную церемонию наследного принца, но и подтверждают неизменный порядок вещей.

Небывалый в Пенджабе фейерверк ознаменовал начало большого дурбара, грандиозной публичной аудиенции, на которой раджа приветствовал собравшихся гостей, а глашатаи объявляли их имена под звуки труб. Придворные и высшие чиновники государства вручали свои подарки и произносили поздравительные речи у портика главного входа во дворец. Среди приглашенных европейцев был принц Антуан Орлеанский, а также принц Амадей Брогли.

Раджа хотел, чтобы Анита постоянно находилась рядом с ним. Испанка выполняла обязанности хозяйки дома со всеми полагающимися ей почестями, и у губернатора Пенджаба, высшего представителя британской власти, явившегося на свадьбу в сопровождении своей супруги, больше не нашлось предлога, чтобы не поздороваться с ней. Это была маленькая месть раджи за ограничения и запреты англичан. Несмотря на то что остальные жены раджи не выходили из своего дворца, они знали все, что происходило в L’Élysée. Совершенно логично, что особая роль Аниты на свадьбе сильно огорчала их. Бринда жила с ними, прилагая громадные усилия, чтобы примириться со своей новой жизнью, хоть ей и хотелось восстать, когда она слышала сквозь стены отголоски праздника.

Ужин для восьмисот участников торжества был подан в парке, и после десерта дворцовые орудия дали тринадцать почетных залпов. Тогда же заиграл оркестр, состоящий из пятидесяти музыкантов. Раджа подошел к супруге британского губернатора, которая сидела с другой стороны почетного стола рядом с махараджей Кашмира, взял ее за руку и повел в центр ротонды парка, переделанной в танцплощадку. Под звуки вальса Штрауса принц Капурталы и супруга представителя Раджа открыли бал. После этого остальные приглашенные и сыновья раджи двинулись к танцплощадке, освещаемой огнем факелов, которые держали высокие сикхские воины, а также светом луны и мерцанием звезд.

Когда внезапно заиграла музыка, Анита, сидевшая на стуле, резко выпрямилась. Она впервые услышала ее во время последнего путешествия в Европу и сейчас почему-то до смерти испугалась. С ней происходило нечто такое, что она сама не смогла бы объяснить. Казалось, внутри нее все перевернулось от музыки, которая очаровывала, проникая до глубины души. Этот ритм подарила миру в 1910 году Южная Америка, ритм, пробуждающий страсть: танго.

— Потанцуешь со мной?

Анита вздрогнула, услышав страстный голос. Молодой человек на аристократическом английском языке спросил ее, хотела ли она танцевать. Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. Это был высокий индиец в тюрбане бледнорозового цвета с изумрудной заколкой, из которой поднималось элегантное перо. Его улыбка обнажила ряд белых зубов, совершенных по форме. Не сводя глаз с Аниты, он замер в ожидании ответа. Его взгляд был настолько пленяющим, что она, неожиданно потупившись, застенчиво ответила:

— Я не умею танцевать танго.

— Я тоже, но мы можем научиться вместе.

В следующее мгновение она оказалась в объятиях молодого человека, ступая в такт его шагам по танцплощадке.

— Однако вы прекрасно танцуете танго!

— Я научился танцевать его в Лондоне, — ответил он ей. — Я много слышал о вас.

— Да ну?

— Я Чарамджит, сын рани Канари. Меня зовут Каран.

Теперь она поняла. Эти зубы, такие блестящие, овальная форма лица, прямой взгляд, гордая осанка… Все эти черты, конечно же, принадлежали радже. Как она сразу не догадалась об этом?

— Единственный, с кем я еще не познакомилась! Наконец-то ты прибыл!

У Карана было мало общего с его братьями. Общаясь с Анитой, он вел себя так, как будто они были знакомы всю жизнь. Без предубеждений, без табу, со всей естественностью, которая удивляла испанку, поскольку она уже отвыкла от этого. Она была в восторге, познакомившись с этим пасынком, симпатичным, приветливым и веселым. Наконец-то появился свет в конце туннеля! Теперь ей будет легче жить в семье раджи. В своей шелковой курте, с тройным жемчужным ожерельем, ухоженной бородой, миндалевидными глазами цвета меда и изысканными манерами настоящего принца, Каран, казалось, сошел с одной из картин, украшавших стены Chateau Kapurthala в Муссори, на которых были изображены предки раджи.

— Моя мама передает тебе свой самый сердечный привет.

— Я полагаю, что увижу ее завтра на восточном празднике.

— Она послала меня сказать, что сердцем она с тобой. Она не может больше обижать тебя, поскольку понимает, что ты ни в чем не виновата, и хочет, чтобы ты это знала.

Бедная рани Канари, такая добрая и, тем не менее, слабовольная. Вероятно, из-за того, что она происходила из не очень чистого рода раджпут, а может, по причине ее пристрастия к алкоголю все остальные постепенно потеряли уважение к ней, и ее мнение теперь значило все меньше и меньше. Как жаль. Вместо того чтобы успокоить Аниту, слова поддержки, переданные через Карана, наоборот, растревожили молодую женщину, напомнив о ее отверженности, чего не мог изменить даже сам раджа, так как это зависело не от него, а от непреодолимых законов традиции.

В день восточного праздника приехали более двух тысяч приглашенных; Анита не встретилась с Канари, потому что индийские жены, соблюдая правила пурдаха, отмечали праздник отдельно, в дальней части L’Élysée. Но она все-таки видела их в день свадьбы, поскольку по обычаю женщины приходили во дворец, чтобы подготовить жениха к церемонии. Сотни их занимали главный внутренний двор, где было позволено присутствовать только двум мужчинам: жениху и совершающему обряд сикху. На женихе было обыкновенное доти, простыня, обернутая вокруг талии, пропущенная между ног и завязанная на бедрах. После церемонии огня, во время которой юноша ходил вокруг пламени, в то; время как грантхи, чтец священных сикхских текстов, читал молитвы, начался ритуал, предписывающий женщинам привести в порядок будущего мужа. Мать жениха, Харбанс Каур, в сопровождении двух теток принялась натирать тело сына мылом и омывать его ароматизированной водой. Это действо обычно очень веселит индианок, наблюдающих за тем, как тело жениха покрывается пеной. Возможно, это единственный момент в их жизни, когда они играют ведущую роль. Следуя традиции, Парамджит начал просить пощады, умоляя, чтобы его перестали растирать, и в ответ раздались взрывы хохота. После того как его, сияющего, словно младенец, оставили в покое, он снова отправился во дворец, а женщины примолкли в ожидании невесты.

Бринда приехала на слоне, закрытая в башенке, чтобы ее никто не видел, согласно пурдаху. Ее кортеж въезжал медленно, под крики, пение и рокот голосов тысяч людей. В портике, при входе в L’Élysée когда слон опустился на колени и Бринда отодвинула шелковые занавески, ослепительный свет солнца ударил в глаза, и она на несколько мгновений зажмурилась. Когда девушка открыла глаза, она узнала своего отца, одетого в безукоризненно белую одежду, и стоящего рядом с ним грантхи. Оба помогли ей сойти на землю. Два года ушло на пошив ее костюма из муслина, расшитого красным шелком и нитками из чистого золота. Над ее головой развевалась накидка, тоже из шелка, а на шее поблескивало ожерелье из двух перекрученных нитей жемчуга кремового цвета, взятое из сокровищницы государства Капуртала.

Раджа был вне себя от счастья. На свадьбе своего сына он выглядел величественно. На нем был костюм, расшитый золотом; его шея, грудь и запястья сверкали бриллиантами и жемчугом; тюрбан раджи был украшен изумрудной тиарой. Черные глаза Джагатджита сияли от избытка чувств: монарх и отец, он исполнил свой долг, дав продолжение роду. Поставив перед собой цель запечатлеть свадьбу сына для истории, он нанял единственного в то время индийского кинематографиста, который снимал для потомков празднование в Капуртале кинокамерой, купленной непосредственно у братьев Люмьер.

Раджа добился своего, но при этом в очередной раз продемонстрировал стремление к нововведениям. Так, он решил порвать с традицией, которая требовала, чтобы новобрачные уезжали с церемонии раздельно. Жена, завернувшись в свою накидку и сев в паланкин, закрытый занавесками, должна была удалиться из L’Élysée, чтобы отправиться во дворец к остальным женщинам дома раджи. Но теперь молодожены ехали в экипаже с гербом Капурталы в сопровождении конной гвардии, одетой в форму. Под рокот возбужденной толпы они приветствовали людей, которые вышли на улицы, чтобы поздравить их. Экипаж медленно двигался по дороге до самого дворца женщин, где новобрачные выслушали пожелания счастья от сотен приглашенных индианок. Харбанс Каур восприняла новый жест Джагат-джита Сингха относительно древней традиции как оскорбление. «Со стороны моего свекра это был смелый удар по пурдаху, удар, повлекший за собой многочисленные комментарии в государстве, — позже сказала Брин да. — Но и после этого он продолжал делать вызов условностям. Он никогда меня не просил соблюдать пурдах, за исключением тех случаев, когда присутствовали самые ортодоксальные женщины семьи».

К концу дня своей свадьбы Бринда обессилела и мечтала о том, чтобы как можно быстрее удалиться к себе в комнату и принять горячую ванну, приготовленную ее служанкой. Но об этом могла мечтать незамужняя девушка, которая осталась в прошлом. Действительность была иной: ее с мужем снова отвели во дворец, где слуги проводили их до дверей спальни. Сделав все необходимое, слуги поклонились им и исчезли. Наступил момент, когда Бринда оказалась перед лицом судьбы, которая была уготована ей и которую она все-таки приняла. «Впервые осознав, что нам предстоит до конца жизни быть вместе, я почувствовала себя угнетенной от мысли, что мой муж был мне совершенно незнаком».

31

Едва утихло шумное празднование свадьбы наследника Капурталы, как поступило сообщение о событии чрезвычайной важности: в Дели идет подготовка к великому дурбару — церемонии коронации короля Георга V и королевы Марии на трон императоров Индии. В память о первом приезде британских монархов на субконтинент у берегов Бомбея, на выступающем в море мысе, англичане возвели триумфальную арку из желтого базальта, которую окрестили Воротами Индии. Величественное сооружение было первым, что короли-императоры должны были видеть, приезжая в Индию. 2 декабря 1911 года сиятельную чету принимали со всеми почестями в тени арки. Это был первый этап путешествия по дороге в Дели, где им предстояло сыграть роль главных действующих лиц в величайшем событии в истории Раджа, событии, которое станет апогеем Британской империи.

Во всех дворцах Индии только и говорили, что о коронации короля и королевы. Представители власти и принцы Индии лихорадочно готовились к тому, чтобы провести церемонию вступления на трон короля-императора на самом высоком уровне. Богатейший принц, низам Хайдарабада, снял табу на помпезность и расточительность, заказав золотых дел мастеру Фаберже копию фасада своего дворца из золота и драгоценных камней, чтобы украсить павильон королевского дома на дурбаре в Дели. Махараджа Бхупиндар из Патиалы добился приезда в Индию Жака Картье, чтобы тот сделал ему из драгоценностей его королевства, среди которых был и знаменитый бриллиант «Де Берс» в четыреста двадцать восемь каратов, большое церемониальное ожерелье, которое впоследствии войдет в историю ювелирного мастерства.

Для Капурталы великий дурбар имел непреходящее значение, так как Его Высочество Джагатджит Сингх должен был быть удостоен двойной чести — получить звание великого командора и орден Звезды Индии из рук самого императора и одновременно наследственный титул махараджи, т. е. великого раджи. И все это за его преданность Раджу и вклад в стабильность и процветание Капурталы. Несмотря на все расхождения, которые у него были с британскими властями, никакая другая весть не могла сделать раджу более счастливым.

Но это не касалось его жен, в том числе и Аниты. Как к ним отнесется протокол? Харбанс Каур не сомневалась, что англичане, бывшие организаторами этого великого события, с уважением отнесутся к ее исключительному положению первой жены. Это будет еще одна попытка восстановить традицию, а заодно и помериться силами с испанкой. Анита боялась, что ее в очередной раз унизят, но, с другой стороны, она так устала от этих баталий, что не желала вновь вступать в бой, сражаясь за свою честь. Хотя Анита уже выиграла некоторые из них благодаря постоянной поддержке своего мужа, у нее были серьезные основания бояться, что в результате она проиграет войну. Свадьба наследника не способствовала улучшению обстановки в семье. Наоборот, кроме Карана, вернувшегося в Англию сразу же после свадьбы, чтобы продолжить учебу на инженера-аг-ронома, другие сыновья раджи были холодны и далеки от нее. Каран и его мать Канари были единственными союзниками Аниты, готовыми поддержать ее мнение.

Анита наивно полагала, что сыновья, будучи молодыми людьми, которые обучались в Англии, повлияют на своих матерей. Однако ее надежды не оправдались: женщины зена-ны оказались сильнее, и теперь пасынки Аниты стали создавать вокруг нее вакуум. Аните было очень больно и обидно, ведь все они жили под одной крышей. Время от времени происходили некоторые вещи, которые били по самолюбию испанки. Например, несколько раз во время семейного обеда на столе не хватало тарелки, ее тарелки, и Анита была вынуждена просить принести ее. В другой раз на garden parties, полдниках, куда приходили англичане, жившие в Капуртале, врач и гражданский инженер со своими женами, дети раджи предлагали напитки всем, кроме нее. Они, казалось, не замечали ее присутствия и никогда не обращались к ней в разговорах. Молодые люди старались вести себя так, как будто Аниты не существовало. Для них все средства были хороши, лишь бы дать ей понять, что она чужая.

А Бринда? Предубеждения по поводу касты и расы, похороненные в одном из уголков ее сознания за годы пребывания во Франции, снова расцвели, причем с еще большей силой, как дерево, орошенное водой. Похоже, теперь она смотрела на мир глазами восточной женщины. Для нее свекор был старым блудником, который дал себя соблазнить обыкновенной «испанской танцовщице». Навязывая ее общество остальным членам семьи, раджа способствовал принижению уровня их касты. По этой причине она не собиралась дружить с Анитой и приняла решение не жить в L’Élysée. «Мы уже не дети, — сказала она Парамджиту. — Нам нужна наша собственная независимость». Ей было непросто убедить своего мужа поговорить с раджей. «Мой свекор обращался с ним всегда, даже после свадьбы, как с маленьким ребенком», — вспоминала Бринда. Монарх уступил его просьбе, не ставя никаких препон, и предложил им жить в его любовном гнездышке последних лет — на вилле Виопа Vista. «Меня очень удивило, что свекор так быстро уступил нашим просьбам, — рассказывала Бринда, — ведь он был человеком властным, привыкшим всегда навязывать свою волю. Позже я поняла, что он пошел на это, надеясь завоевать мои симпатии. Ему нужны были друзья и союзники, которые могли бы ограничить зло, распространившееся в семье и вокруг него самого из-за его связи с испанкой».

Но эта тактика раджи не принесла никаких плодов. Бринда, как и прочие женщины, была недовольна ролью «хозяйки дома», которую исполняла Анита.

— Вы хотите, чтобы с ней обращались как с настоящей махарани, — осмелилась она заявить Джагатджиту.

— Я послал тебя во Францию, чтобы ты превратилась в современную женщину, а теперь вижу, что выбросил деньги на ветер, — ответил раджа, рассерженный и разочарованный поведением невестки. — Годы, проведенные в Европе, не сделали тебя более открытой. Они ничего не дали тебе.

«Я не ответила ему, хотя испытывала непреодолимое желание сказать, как меня шокируют тот холод и бесчувственность, с которыми он обращается со своими женами. Я не раз видела, как плакала Харбанс Каур во время подготовки к свадьбе. Если я, учитывая высокое положение семьи в государстве, должна была принести огромную жертву, чтобы принять ответственность за мой брак, то ему необходимо было сделать то же самое».

Среди всех этих придворных интриг Анита старалась сохранять спокойствие, чтобы не сбиться с пути. Иногда ей хотелось стать невидимкой, но ее сиятельный муж даже в мыслях не допускал этого. Она была ему нужна, и это подтвердилось на свадьбе старшего сына. Боясь, чтобы гнев жен раджи не отразился на маленьком Аджите, Анита очень переживала за его безопасность. Ночами ее мучили бессонница и постоянная тревога. Став жертвой ночных кошмаров, Анита всегда видела один и тот же сон: она убегает с сыном на руках от смутной опасности, которая в конце концов настигает ее и хватает за горло. Молодая женщина просыпалась в море пота и слез и долго не могла уснуть, дрожа от пережитого ужаса. Только приятное присутствие Далимы, всегда спокойной и выдержанной, позволяло ей снова провалиться в сон. Волшебная сказка танцовщицы из варьете принимала дурной оборот. Анита не знала, что предпринять, чтобы остановить развитие событий. Оружие, которым она располагала — ее открытость и искренность, — в этой войне не годилось.

Впервые в своей жизни Парамджит, который до сих пор был послушным сыном, комплексующим перед отцом, решился перечить ему.

— Моя мама просила меня, чтобы я заступился за нее перед тобой, чтобы ты восстановил ее положение.

— Никго не лишал ее положения.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Испанка ведет себя так, как будто она — махарани Капурталы. Моя мать считает себя незаслуженно отвергнутой. Я прошу, чтобы ты вел себя в соответствии с нашими традициями, как мы все это делаем.

— Женщина, которую ты с презрением называешь «испанкой», — моя жена. Я женат на ней так же, как ты женат на Бринде.

— Она — твоя пятая жена.

— И что с того? Анита — женщина, с которой я живу, и поэтому она получила титул махарани. Твоя мать верна пурдаху, и я ее за это не осуждаю, но мы прошли разный путь развития. Я уже объяснял тебе это тысячу раз, но ты не хочешь меня понять. Может, ты думаешь, что Харбанс Каур смогла бы организовать твою свадьбу? Приветливо встретить всех наших европейских гостей? Мне нужна женщина, которая была бы свободна от пут пурдаха. Я надеялся, что мой сын способен понять это. Но вижу, что ошибался. Ты, судя по всему, способен только на то, чтобы совать нос в дела отца и пытаться критиковать его.

«Мы с мужем много раз обсуждали эту проблему, — рассказывала Бринда. — Как принцесса, воспитанная в индийских традициях, я не могла одобрить поведение моего свекра. Как женщина, я искренне сочувствовала матери Парамджита, которая очень страдала, оттого что раджа, отвергнув ее, разбил ей сердце. После всех наших разговоров мы пришли к выводу, что не сможем принять брак раджи с испанкой. Мы сообщили моему свекру, что отказываемся общаться с Анитой и в дальнейшем не будем присутствовать на торжествах и приемах, если узнаем, что там будет она».

Такое безапелляционное решение было серьезным унижением для раджи. Его сын принял сторону своей матери. До некоторой степени поступок Парамджита и невестки выглядел вполне логичным, но была ли необходимость делать это? Раджа не имел ничего против своей первой жены. То, что Джагатджит с ней не жил, как и со своими остальными женами, не означало, что он их покинул. Раджа никогда бы не сделал этого, и все обвинения в пренебрежительном отношении к обязанностям главы семейства раздражали его еще больше. Он прекрасно знал своего сына и, понимая, что тот неспособен выступить против отца, объяснял его дерзкое поведение влиянием Бринды. Индийские принцессы высших каст, помешанные на идее своего превосходства, очень серьезно относятся к божественности своего рода. Из сикхского учения о равенстве между людьми они, к сожалению, ничего не почерпнули.

Но жизнь поворачивается к человеку своими разными сторонами, и Джагатджит, который направил все свои усилия, чтобы превратить Бринду в будущую махарани Капур-талы, верил, что наступит день, когда представится возможность поквитаться с ней за такую неблагодарность.

В течение двух недель празднеств до и после дурбара принцы, предводители кланов, представители провинциальных правительств, индийские аристократы, британская община, иностранные гости, а также восемьдесят тысяч солдат наводнили город Дели, население которого выросло с двухсот пятидесяти тысяч до полумиллиона человек. Организация была необычайная. Англичане установили сорок тысяч палаток, построили семьдесят километров новых шоссе, сорок километров железнодорожных путей, восемьдесят километров канализации и гигантский амфитеатр на сто тысяч человек. Павильон императора насчитывал двести тридцать три палатки, обустроенные мраморными каминами, панелями из отполированного красного дерева и снабженные золотой посудой и хрустальными лампами. Прочие, такие же помпезные, были предназначены для различных королевских домов с их собственными свитами и придворными, адъютантами, гостями, слугами, стремянными и прочими.

Каждый павильон, будучи по-своему оригинальным, отличался от других. Палатка раджи Джамнагара была укрыта раковинами устриц, символом государства, расположенного у берегов Аравийского моря. У входа в павильон раджи Ревы стояли на страже два великолепных прирученных тигра. Раджа просил, чтобы во время церемонии ему позволили подарить этих великолепных животных императору, но ему было деликатно отказано.

Вокруг палаток простирались сады, где были высажены розы в соответствии с цветом каждого государства; через аккуратно подстриженные газоны вились многочисленные дорожки; здесь же находились бассейны, спортивные площадки для игры в поло, конюшни для лошадей и слонов, парковки для экипажей и автомобилей, а также тридцать шесть железнодорожных станций для частных поездов. Анита, находясь под впечатлением, восторженно писала: «Никогда в своей жизни я не видела столько золотых тронов, столько слонов, украшенных драгоценными камнями, столько карет из массивного серебра. А «роллсы»!.. Никогда в жизни мне не доводилось видеть такого количества «роллс-ройсов», припаркованных рядом. Один Господь знает, сколько денег стоила подобная демонстрация каждому королю, если все они больше всего озабочены тем, чтобы казаться богаче и могущественнее остальных».

Праздники сменяли друг друга с головокружительной скоростью: garden parties, собрания в пурдахе для дам, игры в поло и всевозможные развлечения — публичные и частные. На прием, устроенный королевой Марией, приехала Харбанс Каур в сопровождении своей невестки Бринды, которая, исполняя обязанности переводчицы, перевела свекрови несколько вопросов, заданных ей из вежливости женой монарха. Аниту, разумеется, не приглашали на официальные празднования. Это была не Калькутта, и поэтому, несмотря на то что ей хотелось поздороваться с губернатором Бенгалии и его супругой, она даже не смогла подойти к ним. Ее дело снова вызвало оживленную переписку между различными чиновниками. В конце концов письмо вице-короля государственному секретарю по вопросам Индии в Лондоне разрешило ситуацию следующим образом: «Не отправлять Прем Каур из Капурталы приглашения на garden parties, которые будет устраивать Ее Величество королева для жен принцев, но на любое торжество, где не будет возможности встретиться или быть представленной Их Величеству, она может быть допущена. Что касается дурбара, предоставить ей место в задних рядах амфитеатра, где она сможет присутствовать на церемонии коронации, как и любой посетитель, не имеющий официального статуса»[45].

Дурбар состоялся 12 декабря 1911 года. Это событие стало незабываемым для всех, кто там присутствовал: для крестьянина, который шел несколько суток, чтобы увидеть своего императора, для мальчишек в белой хлопчатобумажной одежде, забравшихся на ветви деревьев, для двенадцатилетних девочек со своими младенцами на руках. Но это событие стало судьбоносным и для самой императорской четы, которая предстала перед целым океаном зеленых, желтых, розовых, синих и оранжевых тюрбанов, простиравшихся до самого горизонта. «Это было самым замечательным из всего, что я видел в своей жизни», — заявил Георг V, сидя рядом со своей супругой на золотом троне, который был установлен на помосте, возвышающемся над толпой. На плечах у венценосной четы были горностаевые накидки, а от палящего солнца их защищал пурпурный навес с золотым узором. Само это зрелище наводило на мысль, что без Индии Великобритания не была бы ни самой колоссальной империей, которую когда-либо знало человечество, ни первой державой в мире.

Почетные места были заняты принцами, а за ними следовали их родственники и представители знати, разодетые в свои лучшие одежды, расшитые и сотканные из золота. На каждом из принцев можно было увидеть самые известные украшения из их фамильных сокровищниц. У Джагатджита Сингха на поясе висел меч, украшенный эмалью с драгоценными камнями, а в броши, приколотой к тюрбану, сверкал крупный, величиной со сливу, изумруд. Бхупиндар из Патиалы щеголял в бриллиантовой пекторали, а принц из Гвалиора надел на себя роскошный пояс из жемчуга. Георг V предстал в новой императорской короне Индии, переливающейся сапфирами, рубинами, изумрудами и бриллиантами (произведение ювелира Гаррара, который получил шестьдесят тысяч фунтов за этот подарок индусов своему королю-императору). Чтобы церемония не напоминала вторую коронацию, что повлекло бы за собой еще одну церковную службу посвящения не совсем подходящую для такого скопления индусов и мусульман, королевский дом принял решение, что король появится уже в короне и будет принимать почести от принцев, сидящих перед троном.

Один за другим раджи и набобы подходили к помосту, поднимались по лестнице и кланялись императору, при этом коротко обмениваясь подарками и «почестями». Первыми были самые важные из них, монархи Хайдарабада, Кашмира, Майсора, Гвалиора и Бароды — их государства имели право на высшую почесть, двадцать один залп. Потом шли те, кому полагалось девятнадцать, пятнадцать, тринадцать, одиннадцать и девять залпов. Властительница маленького мусульманского государства, расположенного в центре Индии, бегума Бхопала, была единственной дамой среди такого количества принцев. Имея репутацию справедливой и прогрессивной правительницы, эта женщина превратила Бхопал в одно из самых передовых государств в Индии. Несмотря на свой высокий статус, она была накрыта с головы до ног буркой из белого шелка.

Величественная церемония протекала довольно медленно, как поступь слона. На этот раз Анита находилась вдали от своего мужа. Но лучше уж так, думала испанка, чем быть рядом с Харбанс Каур и остальными женами Джагатджита. К неудовольствию англичан, ответственных за соблюдение протокола, махараджа Кашмира пригласил Аниту присутствовать на церемонии, усадив ее на место, предоставленное его семье. Ни один британец не посмел побеспокоить махараджу одного из самых важных государств Индии из-за того, что место было занято испанкой, ставшей его гостьей. В результате возникла парадоксальная ситуация, и Анита оказалась ближе к императорской чете и на лучшем месте, чем делегация из Капурталы.

Британцы хотели, чтобы это событие запомнилось не только грандиозной церемонией. К первому визиту английского короля они хотели добавить нечто такое, что поразило бы воображение людей и стало вехой, символизирующей новую эру в истории страны. Они держали свою задумку в тайне до последнего момента, доверив ее только двенадцати посвященным. Даже сама королева до прибытия в Дели не знала этого. При закрытии дурбара король-император объявил о сюрпризе: столицу империи решено перенести из Калькутты в Дели, как это было во времена империи Великих Моголов.

Он добавил, что поручил урбанисту и архитектору Эдвину Лутьенсу проект имперского города, удаленного от древнего центра. Эта новая столица станет называться Нью-Дели и будет гордостью Индии, новой звездой, распространяющей свой блеск до самого последнего уголка на субконтиненте.

Творцы PaxBritannica завершили празднование апогея Британской империи объявлением войны диким животным, занявшись самым эксклюзивным и престижным спортом, который был помимо всего еще и прерогативой принцев, — охотой на тигров. Император, собиравшийся провести конец года в Непале, убил двадцать четыре представителя кошачьих и в качестве доказательства своего отменного физического состояния совершил геройство, выстрелив одновременно в тигра и медведя из двух ружей — по одному в каждой руке, — и попал из обоих. На прощание он оставил после себя еще восемнадцать убитых носорогов.

Новоиспеченный махараджа Капурталы отправил всю свою семью и большую часть свиты домой и поехал с Анитой в Кота, в Раджастхан, получив приглашение от махараджи Умеда Сингха, известного своим умением устраивать охоту. Каким приятным сюрпризом было для Аниты оказаться перед лифтом, чтобы проехать пять этажей средневекового дворца, в котором их поселил принц! «Махараджа Кота — очень умный человек, с довольно либеральными идеями» — так отозвалась Анита об этой знатной особе, обеспечившей свой дворец современным электрическим лифтом. Правда, познакомившись с ним поближе, она добавила: «Но все же он слишком ортодоксален, чтобы сесть за стол в компании людей, не принадлежащих к его касте». Кота стал известен организацией небывалого представления — поединка между диким кабаном и пантерой, во время которого знать делала крупные ставки. Анита, находясь рядом с мужем, смотрела на представление с вершины ямы и, не выдержав, отпросилась до окончания представления, поскольку кровожадность животных вызывала у нее тошноту.

То, что действительно доставило Аните удовольствие, так это охота на пантер, начавшаяся на рассвете. Находясь на палубе парохода, который медленно плыл по водам реки среди труднопроходимой каменистой местности, она наблюдала за тем, как гости стреляли по животным. Ее мужу удалось убить пантеру, и позже в дневнике Аниты появилась запись: «Эмоции Его Высочества были неописуемы, а радость загонщиков так велика, что они даже подошли, чтобы поцеловать ему ноги». Для принцев убить тигра всегда было моментом величайшего ликования. И хотя это развлечение было пережитком старины, оно нравилось принцам и они считали его самым необычным из всех, поскольку оно свидетельствовало об их умении защитить себя и подготовленности к войне. Сегодня для молодых аристократов убийство первого тигра является ритуалом начала взрослой жизни. Махараджа Кота добыл свой первый охотничий трофей в тринадцать лет, выстрелив из окна своей комнаты, что, между прочим, давало яркое представление о количестве фауны, населяющей леса Индии. Он стал знаменитым благодаря тому, что мог одной рукой вести машину, а другой стрелять, и всегда попадал в цель.

Для Аниты шикар[46] — развлечение, от которого не были отстранены женщины, — стало откровением. Чувство, испытываемое при приближении добычи, и страх оставить животное раненым, не шли ни в какое сравнение с тем, что было вокруг самой охоты. Жизнь в лагере под открытым небом, ночные беседы у костра, абсолютная тишина и спокойствие в поле и джунглях открывали другое лицо Индии, где отношения между мужчинами и женщинами были наполнены искренностью, как будто природа служила противоядием от социальных неурядиц.

32

После насыщенных событиями дней пребывания в Дели Анита была рада вернуться к спокойной жизни в Капуртале. С уходом Парамджита и Бринды на виллу Виопа Vista и с отъездом остальных сыновей в Англию во дворце осталось только маленькое ядро семьи, состоящее из Джагатджита, которого после великого дурбара все стали называть махараджей, Аниты и их сына Аджита. Конные прогулки, поездки за покупками в Лахор и игра в теннис снова вернули их к ритму мирной и роскошной жизни. Несмотря на свои огромные размеры, дворец не производил впечатления холодного и угнетающего, в нем бурлила жизнь. Все министры ежедневно приходили с докладами и своими проблемами к махарадже, который принимал их в рабочем кабинете. Там проходили заседания, обсуждались решения и организовывались встречи. Нижний этаж был полон бухгалтеров, финансистов, казначеев и всякого рода руководителей.

Анита с большим усердием ухаживала за своим уголком в саду. Она засадила его ароматическими растениями, цветами и помидорами для гаспачо. Она каждый день уединялась, чтобы в тени разросшегося розария сделать записи в своем дневнике в кожаном переплете. Выводя высокие остроконечные буквы, Анита писала на французском, как того требовал муж, чтобы позже прочитать ее заметки. Анита привыкла к отеческой любви, которой окружил ее махараджа, но иногда молодую женщину подмывало упрекнуть его в том, что их брак был заключен по расчету. Теперь она понимала, что этот человек привык командовать и покупать все, что ему заблагорассудится: дворцы, автомобили, лошадей, министров, женщин… Она его любила так, как любят банкира, который открывает перед тобой свои подвалы сокровищ. Джагатджит дарил ей великолепные украшения, чтобы она была еще красивее, и вместе с этим пытался оправдать свой каприз, выразившийся в столь пылкой любви к иностранке, перед семьей и обществом. Он любил ее красивой, остроумной, привлекательной и неотразимой. Вместе они являли собой новое лицо Капурталы. Но Анита не слишком ценила сентиментальную сторону их отношений: ее муж был так богат, что сам по себе этот факт не должен был предполагать, что он принес большую жертву ради нее. Кроме того, она немного перестала понимать значение денег… Все эти кулоны, подвески, броши и кольца лишь подпитывали ее уверенность в будущем. Анита допускала, что когда-нибудь, возможно, эти драгоценности обеспечат ей свободу, хотя она и жила в мире, где это слово очень мало значило для женщины.

Помимо ведения дневника, в который она не записывала никаких потаенных мыслей, Анита вела переписку со своим бывшим преподавателем декламации в Малаге, Нарциссом Диасом. Он посылал ей длинные письма, полные вопросов о жизни в Индии. Однажды, описывая индийские обычаи, Анита рассказала: «Есть принцы, которые после рукопожатия бегут мыть руки из боязни заразиться от прикосновения к кому-нибудь из низшей касты». Она избегала ответов на вопросы о других женах махараджи и уже больше не подписывалась, как в первых письмах: «Анита Дельгадо, ныне принцесса Капурталы». Теперь она ставила подпись: «Прем Каур из Капурталы».

Новости о семье Дельгадо, доходившие до Аниты, не очень радовали. Ее сестра Виктория, мать двоих детей, жила трудной жизнью в Париже со своим мужем-донжуаном. Он очень плохо обращался с ней, чего и следовало ожидать. Анита сильно огорчалась, потому что расстояние усиливало ее беспокойство. В это же время она получила известия о переданной ею накидке для Богородицы. Оказалось, что подарок, сделанный Анитой от всей души, хранился в одном из ящиков ризницы в церкви Малаги и никогда не красовался на Богородице Победоносной. Епископ отнесся к дару, доставленному из Индии, с большим недоверием и решил выкинуть накидку в море, заявив, что она могла быть использована неверными для какого-нибудь языческого культа. Хорошо, что кюре приказал положить накидку в надежное место. Для Аниты намек епископа из ее родного города стал оскорблением и ранил душу; она восприняла его болезненнее, чем все неприятности, связанные с семьей махараджи и англичанами, вместе взятыми. Это был неожиданный удар, тем более неприятный, что исходил из ее дома, которому она доверяла больше всех. Стало ясно, что ханжество, предрассудки и нетерпимость были достоянием не только индийских аристократов и англичан.

Тем не менее это были счастливые времена. Или так о них вспоминала Анита, оглядываясь назад. Она была счастлива, несмотря на все невзгоды, вызванные враждебностью к ней семьи махараджи и недоверием англичан. И это объяснялось довольно просто: она наслаждалась любовью и поддержкой своего мужа, радовалась общению со многими людьми, оценившими ее по достоинству и принявшими ее в свой круг. Молодая женщина испытывала внутреннее удовлетворение, оттого что магнетизм ее личности сам по себе был способен разрушить искусственные барьеры, которые создавали цензоры викторианской морали. Конечно, Анита скучала по родителям и сестре, по родным местам, тяжело переживала одиночество и тоску, но путешествия, которые она часто осуществляла, компенсировали гнетущую обстановку в Капуртале, где она поначалу сидела в четырех стенах.

Очень скоро жизнь в Капуртале превратилась в постоянное движение экипажей, и все обернулось для Аниты, как она писала об этом в своем дневнике, в «отъезд и приезд из одного путешествия в другое». Ребенок оставался на попечении Далимы и слуг, пока его родители, приглашенные различными махараджами, колесили по Индии. В этих поездках Анита открывала для себя страну экзотическую, а порой сюрреалистическую.

Как-то их пригласил к себе махараджа Биканера, Ганга Сингх, и Анита оказалась на самом необычном ужине из всех, на которых ей довелось бывать. Когда она спросила у гостеприимного хозяина рецепт сочного блюда, тот ответил ей очень серьезно: «Приготовьте целого верблюда, снимите с него шкуру и очистите, затем вложите в него козу, в козу — индюка, а в индюка — цыпленка. Вставьте в цыпленка перепелку, а в конце — воробья. После этого хорошенько приправьте верблюда, положите его в яму и поджарьте».

В Гвалиоре, когда они ели в парадной столовой, знаменитой своим серебряным поездом, который перевозил еду и напитки для приглашенных, разговор шел о последней поездке короля Георга V и королевы Марии на празднование коронации. Бедная королева не смогла искупаться в новой мраморной ванне, построенной специально для нее во дворце Гвалиора, поскольку, как только она поставила в нее ногу, ванна обвалилась. Оказалось, что во время этого же путешествия в другое государство, расположенное в центре Индии, рабочие не успели установить вовремя раковину унитаза последней модели, привезенного из Лондона для королевского приезда. Пытаясь как-то решить проблему, двух sweepers[47] поставили на крыше: одного — с ведром воды, а второго — у маленькой щелочки, чтобы следить за тем, что происходит в уборной. Когда наступал момент и королева тянула за цепь, один из sweepers давал команду второму, и тот выливал воду в раковину. Англичане так и не раскрыли подлога.

Анита получала удовольствие от этих поездок, осознавая, что она была привилегированной особой и могла видеть мир, неповторимый и замкнутый. Друзья мужа принимали ее со всеми почестями, и она на какое-то время забывала о своей отверженности. Бывали дни, когда она не вела никаких записей, но это объяснялось нехваткой времени, а не тем, что ей этого не хотелось. На самом деле Анита лелеяла мечту написать книгу о своей жизни в Индии — хотя бы для того, чтобы ее прочитали друзья, оставшиеся в Испании, и родители. Как бы ей хотелось, чтобы рядом с ней была ее семья! Возвращаясь во дворец, молодая женщина всегда чувствовала себя невероятно усталой, но в ее голове было полно пейзажей, историй, интересных образов, которые она торопилась запечатлеть на листе бумаги, чтобы они не пропали, как луч света на закате солнца.

33

Вернувшись в Капурталу после одной из таких поездок, Анита обнаружила, что ее верной Далимы нигде нет. У них было много слуг, отсутствие которых никто бы не заметил, ибо оно никак не влияло на повседневную жизнь во дворце. И хотя nannies и прислуга присматривали за маленьким Аджитом, когда Аниты не было дома, Далима занимала особое место в сердце испанки. Говорили, что молодая индуска якобы получила плохое известие, что ее муж заболел, и вернулась домой, чтобы ухаживать за ним. С тех пор о Далиме ничего не было слышно, и ни мажордом, ни слуги не могли сообщить о ней хоть что-нибудь.

Каждое утро, едва проснувшись, Анита спрашивала о Далиме и неизменно получала один и тот же отрицательный ответ. Молчание и продолжительное отсутствие верной служанки заставляли ее переживать. Она знала Далиму и ее привязанность к маленькому Аджиту. Внезапное исчезновение было не в ее стиле, а тем более на такое долгое время. Она бы никогда не поступила так по собственной воле. Что-то, вероятно, произошло.

Как всегда бывало в подобных случаях, Анита прибегла к помощи того, кого считала своей единственной настоящей подругой в Капуртале, — она обратилась к Амрит Каур. Анита считала, что в отличие от Бринды, которая, возвратившись в Индию, осталась верна своему классу, Биби оставалась верной себе самой. Это была единственная свободная женщина без предрассудков, которую знала Анита; женщина, имевшая несчастье жить в мире, который был слишком мал для ее большого сердца.

Биби стала членом партии Национального конгресса и присутствовала на всех ее собраниях. Это была федерация групп, боровшихся за права индусов по всей стране в самом Радже. Там Биби встретила таких же людей, как и она; большинство из них получили образование в английских институтах, и теперь их волновали одни и те же вопросы. Почему британские индусы не имеют тех прав, что есть у англичан? Как жить между роскошью и нищетой? Они являлись ядром совершенно новой партии, очень далекой от великого дурбара в Дели. Однако пока их было не так уж много.

Анита и Биби отправились на поиски Далимы в деревню, которая находилась в трех часах езды от города. Солнечным утром женщины сели на лошадей и выехали из дворца L’Elysee. Когда они прибыли в деревеньку, их окружила группа детей, испуганных и любопытных, никогда не видевших, чтобы к ним кто-нибудь приезжал. Дом Далимы, маленькое строение из кирпича, выделялся среди множества глиняных лачуг. Не такой, кстати, бедный, как думала о нем Анита.

— Далима в больнице, — робко сказала молодая крестьянка, вышедшая им навстречу.

— В какой больнице?

— В Джаландхаре.

В доме их принимала семья мужа. Женщина, готовая расплакаться, свекровь, сообщила им, что ее сын умер месяц назад от красной лихорадки[48] после нескольких дней агонии.

— А Далима?

— Кобра всегда кусает дважды, — продолжала говорить женщина, имея в виду, что беда не приходит одна. — Это было так неожиданно, — добавила она, глядя на стену в глубине комнаты. Почерневшая обугленная стена свидетельствовала о недавнем пожаре. На полу до сих пор оставался пепел.

— Далима готовила ужин, а потом мы услышали, как она закричала. Мы прибежали к ней на помощь, но ее уже охватило пламя.

— Где малышка? — спросила Анита.

— С нами. Мы присматриваем за ней, — ответила женщина, вздохнув.

Анита стала искать девочку взглядом и нашла ее в углу, где та играла с кусочками дерева и лоскутками ткани. Увидев Аниту, малышка улыбнулась. Испанка почувствовала, как сжалось ее сердце.

Две подруги вернулись в Капурталу. Они ехали шагом по пыльной дороге вдоль берега реки. По пути им встречались женщины, одетые в разноцветные сари; они несли на голове медные ведра, полные воды. Биби, погрузившись в размышления, хмурила брови.

— О чем ты думаешь, Биби?

— Я считаю, что пожар был устроен нарочно. Они хотели убить ее.

— Далиму? Кто стал бы убивать ее? Она же ангел!

Анита видела только часть Индии — элиту, ее роскошь и власть. Сельскую Индию она знала только по идиллическим пейзажам.

— Жизнь женщины очень легко превратить в ад, — сказала Биби, — особенно когда умирает ее муж. Ты слышала о сати?

Все иностранцы слышали о старинном обычае в индуизме, согласно которому вдовы принимают решение отправиться на погребальный костер своих мужей. Женщины готовы принести себя в жертву, поскольку надеются, что тогда они будут жить вместе вечно. Кроме того, женщина, совершающая camи, убеждена, что она соединяет свою душу с душой богини Сати Мата и этим приносит удачу не только семье, но и всей деревне в течение семи поколений…

— Иногда женщины, совершающие сати, делают это добровольно, и их почитают как святых, — продолжала Биби, — но в большинстве случаев их заставляют пойти на это. А знаешь, кто их заставляет?

Анита пожала плечами и посмотрела на подругу.

— Семья мужа. Это простой способ заполучить себе добро вдовы, особенно земли, дом, драгоценности, если они, конечно, есть. Существует и другой способ, более прямой, чтобы избавиться от вдовы, которая не хочет совершать сати, — имитировать пожар… Они выдают это за несчастный случай, что на самом деле является обыкновенным убийством.

— Ты уверена в том, что говоришь?

— Да, совершенно уверена. Врачи, с которыми я разговаривала во время моих поездок по больницам, очень удивлены большим количеством женщин, заживо сгоревших в домашних условиях. Это в двадцать раз больше, чем у мусульман. Не странно ли? Задумайся над этим фактом. Плохо то, что подобное преступление очень тяжело раскрыть и виновные почти всегда остаются безнаказанными.

На следующий день они отправились на автомобиле Биби в общественную больницу, находившуюся в пригороде Джаландхара. У входа в маленькое полуразвалившееся здание стояли две выкрашенные в белый цвет повозки с красным крестом — кареты скорой помощи. Обе женщины прошли в тесную комнату, где среди стопок бумаг, перевязанных веревкой, сидела медсестра и неторопливо пила чай. Некоторые бумаги, вероятно, находились здесь в течение нескольких муссонов, так как полностью истлели.

Медсестра провела их в другую комнату, побольше, где они увидели десятка два кроватей. Некоторые пациенты пытались схватиться за сари медсестры, но она не обращала на них внимания. Пройдя мимо старика, который был с головы до ног в гипсе, подруги увидели Далиму, лежавшую на металлической кровати в самом конце комнаты. Рядом с ней, как часовой, стояла бутылка с сывороткой. Ее голова, лицо и большая часть тела были перевязаны. Пахло хлороформом. Она спала или, возможно, находилась в бессознательном состоянии.

— У нее ожоги по всему телу, — пояснила медсестра — Мы все думали, что эта женщина не выживет, но она постепенно выкарабкивается, хотя испытывает сильные боли.

— Я хочу перевезти ее в госпиталь Лахора, — сказала Анита

— Ее не примут. Она индианка.

— Мы сами позаботимся, чтобы ее приняли, — вмешалась в разговор Биби.

Белое здание в Лахоре, в котором располагался английский госпиталь, напоминало большую колониальную виллу. Это было самое близкое место для лечения тяжелых случаев. Биби со всей своей энергией и решительностью убедила монашек принять Далиму. Да, эта женщина не европейка, говорила Биби, но она работала на махараджу Капурталы, что было очень весомым аргументом.

В течение нескольких недель Анита и Биби почти каждый день навещали Далиму, пока та не пришла в сознание. Первое слово, которое она произнесла, было имя ее дочери.

— Ни о чем не беспокойся. Когда ты поправишься, мы заберем девочку, — заверила ее Анита.

Но Далима плакала, плакала безутешно. Слезы просачивались сквозь повязки на ее лице, обезображенном ожогами. Она никогда не станет такой, как прежде, поскольку шестьдесят процентов ее тела было обожжено. Зато она осталась жива, а это для нее самое главное.

Постепенно, во время коротких разговоров с Далимой, подтвердилось то, о чем говорила Биби. Пожар не был случайным, его подстроили. История тянулась уже давно. И началась она с разговоров, предшествовавших свадьбе, когда отец Далимы, один из самых бедных крестьян в деревне, пообещал приданое, которое он потом не смог отдать. Несколько раз свекор и зятья Далимы угрожали ей, требуя, чтобы ее отец отдал сполна приданое. Когда будут обещанные две коровы и две козы? А латунные блюда, а медные ведра? Муж Далимы, подстрекаемый семьей, напоминал об этом много раз, и особенно жестко в тех случаях, когда хотел навязать жене свою волю. Во время самых жарких споров доходило до того, что он угрожал выгнать Далиму и отобрать у нее дочь. Жизнь в собственном доме стала для бедной Далимы настоящим адом, поэтому ей так нравилось оставаться во дворце. Анита, к сожалению, ни о чем не догадывалась.

— Почему ты никогда не рассказывала об этом? Я бы купила тебе две коровы и две козы, и они оставили бы тебя в покое…

— Нет, мадам. У моего мужа было достаточно денег. Его семья хотела избавиться от меня по другой причине… Они собирались женить его на дочери марвари, поэтому старались сделать мою жизнь невыносимой… чтобы я исчезла.

Далима была препятствием на пути к обогащению этих корыстных людей. Деньги, которые она зарабатывала у Аниты, не могли компенсировать то, что они имели бы, женив сына на другой девушке. Ей не повезло, она попала в семью без принципов и чести. Анита, намереваясь заставить виновных предстать перед правосудием, сказала об этом махарадже и сразу же поссорилась с ним, вступив в спор.

— Нет доказательств, — говорил ей махараджа. — Кроме того, лучше не вмешиваться во внутренние дела общины. Индусы сами разберутся между собой, как, впрочем, и мусульмане. В каждой общине свои законы.

— Тогда зачем нужен суд в Капуртале?

Махараджа ввел юридическую систему, подобную той, которая действовала в Британской Индии, с двумя судьями, подготовленными в Indian Civil Service, где формировалась административная элита. Суд разрешал конфликты по неоплаченным долгам, размежеванию земель, наследству, кражам и т. д. Уголовные преступления практически не рассматривались, и принц Капурталы никогда не использовал свое исключительное право, которое англичане предоставили ему в 1902 году в части применения смертной казни.

— Такие случаи, как с Далимой, рассматриваются старейшинами деревень, панчаятами. И лучше, чтобы так и было.

— Там их никто не осудит, потому что семья мужа самая богатая в деревне и держит всех в страхе.

— Для того чтобы отправить дело в суд, необходимо, чтобы дело было прозрачным, с заявлением в полицию, с какими-нибудь уликами… А тут ничего подобного нет!

— Как в случае с судьей Фальстафом… Я так смеялась над уликами!

Намек Аниты задел махараджу. Речь шла о бывшем судье Капурталы, англичанине по имени Фальстаф, человеке строгом, ставшем известным при рассмотрении дела одного мусульманина, утверждавшего, что он женился на сикхской женщине и что у него было даже несколько сыновей от нее. Аргументы мусульманина основывались на том, что она перешла в ислам и в знак своего перехода обрила себе все тело, что было запрещено сикхской религией. Адвокат мужа представил помещенную в конверт улику, которую он считал неоспоримой. Нисколько не сомневаясь в своей правоте, он положил на стол судьи конверт, в котором находился лобковый волос женщины. «Уберите это отсюда!» — закричал возмущенный судья. Благодаря этому анекдоту суд Капурталы прославился на всю Индию. Что касается махараджи, то случай в суде ударил по его самолюбию.

— Мне кажется возмутительным с твоей стороны насмехаться над правосудием нашего государства. Высмеивая его, ты высмеиваешь меня.

— Прости, топ cheri. Но меня выводит из себя история с Далимой.

— А ты успокойся и забудь о ней. Это лучшее, что ты можешь сделать.

Анита помолчала, а потом, глубоко вдохнув, возобновила атаку.

— Могу я сказать, чтобы Далима подала иск?

— Не делай этого, — тоном, не допускающим возражений, ответил Джагатджит. — Государство от этого ничего не выиграет. И ты, кстати, тоже.

— Выиграет правосудие!

— Анита, мы живем в государстве, где есть три общины. Мы, сикхи, находимся в меньшинстве и управляем более чем половиной мусульманского населения и индусами, составляющими пятую часть. Мы заинтересованы в том, чтобы не вызывать трений, чтобы в обществе царили гармония и мир. Сохранять равновесие гораздо важнее, чем восстанавливать справедливость в таком неясном случае, как с Далимой. Поэтому последуй моему совету: забери свою служанку, а об остальном забудь.

Настаивать было бесполезно. Урок, полученный Анитой в споре е махараджей, был очевиден: справедливость — роскошь, доступная очень немногим. Испанка знала, что помимо нестерпимой боли от гнойных ран, шрамов и оголившихся нервов, помимо одиночества в госпитале и отчаяния от осознания, что ты калека, Далиму мучили горькие мысли о судьбе ее малышки, которая была на год старше маленького Аджита. Больше всего несчастная женщина страдала от того, что не видела свою дочурку. Ее даже не надо было спрашивать об этом — все было ясно. Дежа без движения, вперив взгляд в лопасти вентилятора, висящего на потолке, Далима думала только о своей девочке. Хорошо ли ее кормят? Ласково ли с ней обращаются? И самое главное, когда же она снова увидит ее? Когда она сможет прижать дочку к себе? Моральные страдания Дадимы были более тяжкими, чем физические.

Анита догадывалась об этом и была настроена помогать служанке до конца. Она знала, что без поддержки мужа никогда не сможет добиться правосудия над обидчиками, но считала, что, по крайней мере, ей следует попытаться отобрать у них малышку и отдать ее матери. Однако Анита понимала, что должна сделать это без скандала и так, чтобы махараджа, раздраженный ее заявлениями по делу Далимы, ничего не узнал.

Вновь появилась Биби, которая, как всегда, была готова прийти на помощь. Но что делать? Отправиться опять в деревню, ссориться с семьей и силой увезти от них ребенка? Этот способ не годился.

— У меня есть идея, — сказала Анита. — Я заплачу им, чтобы они отдали мне девочку. Разве они откажутся?

— Сверх того, что ты уже сделала, ты им еще и заплатишь?

Анита не могла не согласиться с подругой. Биби права,

это действительно было бы слишком. После обсуждения они пришли к выводу, что не смогут сделать это сами, что нужно поехать с кем-то, кто был бы устрашающей силой.

— Нужно нагнать на них страху, это единственный способ заставить их вернуть ребенка.

Анита задумалась. У нее на примете есть человек, который проявил себя как надежный и заботливый друг. Без его добрых услуг она сегодня, возможно, не была бы женой махараджи. Лучше, чем Индер Сингх, который однажды приехал к ней в ее бедное жилище в Мадриде, кандидатуры не было. Именно он, капитан стражи, статный офицер-сикх, окажет им эту услугу!

Индер Сингх работал во дворце, но жил в деревне, в просторном одноэтажном доме, со своей женой, двумя детьми и родителями. Биби и Анита специально устроили поездку верхом, чтобы навестить его, когда стемнеет. Они застали капитана дома за чаепитием. Он был в домашних тапочках, длинных панталонах и майке, но даже в таком виде производил впечатление природной элегантности. Женщины рассказали ему о случае с Далимой в мельчайших подробностях, а он выслушал их со всем вниманием, ни разу не перебив. Ему была известна проблема невыплаченного приданого, из-за которой в индийских семьях велись настоящие войны. Он был в курсе «домашних» пожаров, потому что читал о них в «Гражданской и военной газете», которую выписывал. Индер Сингх был готов вступиться. Не провозглашал ли сикхизм борьбу против дискриминации женщин? Капитан был предан своей религии и раз в месяц вместе с семьей совершал обход Золотого храма. Разве в священной книге «Грант Сахиб» не говорилось, что, если предоставляется возможность сделать доброе дело, следует ею воспользоваться? Единственное сомнение, которое оставалось у него, вылилось в вопрос:

— Махараджа об этом знает?

Анита закусила губу, на мгновение заколебавшись с ответом, но тут же уверенно произнесла:

— Да, конечно.

На следующий день Анита и Биби в сопровождении четырех гвардейцев, одетых в форму, с пиками, украшенными у самого наконечника треугольным флажком Капурталы, и Индером Сингхом, возглавляющим процессию со своим обычным внушительным видом, прибыли в деревню Дали-мы. На этот раз изумление местных ребятишек было еще больше. Появление в их деревне двух незнакомых женщин вызвало массу пересудов, а теперь, когда приехали солдаты из персональной охраны махараджи, это воспринималось как целое событие. В доме бывшего мужа Далимы занервничали. «Неужели нас собираются арестовать?» — казалось, хотели спросить хозяева. Их взгляды, полные страха, свидетельствовали о том, что эффект устрашения сработал. Они отдали малышку без возражений, не сопротивляясь и не вступая в спор, с удивительной невозмутимостью, как будто ждали этого момента. Их спокойствие и хладнокровие поразили подруг.

— Вместо того чтобы бороться за девочку, они, похоже, рады, что избавились от бремени, — заметила Анита.

— Теперь им придется выдавать замуж на одну меньше, — сказала Биби. — Так рассуждают эти люди.

Когда через пару дней Далима увидела, как ее дочка входит в больничную палату вместе с Анитой, ее лицо озарилось улыбкой — впервые после всего, что с ней произошло. Это была улыбка человека, который знал, что выживет, что, опустившись на дно, снова вернется к жизни. В этом состоял материнский долг Далимы. Колесо кармы вращается для всех, медленно и неумолимо.

34

Анита была слишком далека от мысли, что та забота, которой она окружила Далиму со всей своей нежностью, окупится с лихвой, причем очень скоро. Вначале, почувствовав первые боли, Анита подумала о новой беременности. Это были острые боли, которые наступали внезапно и изнуряли ее. Их можно было бы приписать вновь поднимающейся жаре. Лето в Индии, включая период муссонов, врачи называют «нездоровым сезоном». Это время, когда резко возрастает опасность подхватить какую-нибудь инфекцию, когда пробуждаются болезни и ухудшается общее состояние. Как будто жара была катализатором всех врагов человеческого тела.

Доктор Варбуртон ушел на пенсию и вернулся в Англию; теперь у них служил доктор Доре, француз, которому поручили следить за здоровьем королевской семьи Капурталы. Врач не сомневался в своем диагнозе: у Аниты была киста в яичнике. Это не страшно, говорил он, но не советовал делать операцию — мол, рассосется со временем.

Колики в животе, появившиеся у Аниты, продолжались в течение нескольких дней и сопровождались лихорадкой, которая начиналась у нее, как только наступали сумерки. Это настолько изнуряло молодую женщину, что у нее не было ни желания, ни сил, чтобы сесть в седло или поиграть в теннис. Но самое худшее состояло в том, что у нее появилась внутренняя напряженность и любовь перестала быть источником удовольствия, превратившись в оргазм боли. Она даже не выносила ласки в «домике Камы». Вначале Анита пыталась притворяться. Ее стоны были похожи на стоны любви, но на самом деле она страдала. Анита искала взглядом блестевшую среди одежды мужа, разбросанной на полу, цепочку, на которой висели его часы, как будто бы осознание времени и скоротечности любви могло избавить ее от боли. Но все заканчивалось тем, что у нее выступал пот и она начинала задыхаться, а ее внутренности, казалось, превращались в живое мясо. В результате Анита замыкалась в себе, с трудом сдерживая слезы. Любовь в позе «лотоса» и «фазы луны», что так нравилось махарадже, превращалась для нее в пытку. Она боялась признаться в своих страданиях из страха потерять привилегированное место в окружении своего сиятельного мужа, боялась, что ее отвергнут. Через какое-то время молодая женщина стала специалистом в изобретении всевозможных уловок, чтобы избежать интимных встреч. Она придумывала различные оправдания и взяла на себя инициативу лишать мужа удовольствия.

Однажды настойчивость Джагатджита сошла на нет и он перестал стремиться к ней. «Он заметил во мне что-то необычное, — сказала она сама себе. — Неужели я перестала ему нравиться?» Этот страх был уже знаком Аните, то же самое она ощущала в Париже, когда заморский принц долго не возвращался к ней, оставив в одиночестве на целый год. Это был кладезь древней женской мудрости. Женщина, понимавшая, что ее звезда гаснет, когда увядает тело, боялась превратиться в однодневный цветок. «Доктор Доре сказал мне, что не следует заниматься любовью». Благодаря этой простой фразе, которую она и сама могла бы произнести, муж освободил ее от рабства боли.

— Только на время, — добавила Анита.

Анита считала дни до ежегодного переезда в Муссори, в горы, где она привыкла проводить четыре летних месяца в великолепном Chateau Kapurthala. Она надеялась, что перемена климата оживит ее. Поездка предполагала перевоз всего имущества, поскольку туда отправлялось и правительство государства. Этот переезд был сравним с переездом, совершаемым раз в году правительством Раджа из Дели в Симлу, но в миниатюре. Управляющий тщательно следил за подготовкой, так как обычно приходилось дополнительно снимать дома, чтобы расселить огромное количество людей.

В этом году Аните впервые пришлось жить в Chateau с остальными женами. И хотя помещение было просторным, перспектива казалась ей ужасающей. Волна жары ожидалась такой интенсивной, что никто не хотел оставаться в Капур-тале. Багаж занимал несколько вагонов, потому что они везли с собой лучших лошадей, собак и некоторых птиц, особенно нежных, не переносивших жару на равнине. Так, например, с ними ехали японские фазаны махараджи, которых поместили в специальные клетки, приставив к каждому из них слугу, чтобы тот ухаживал за капризной птицей.

В Муссори нет автомобилей, поэтому движение тут исключительно на конях, рикшах и пешеходное. Анита и махараджа сели в свое данди (кресло, переносимое носильщиками), и их понесли четверо слуг в форме, направляясь по дороге, которая вела в горы. Вдали стали медленно вырисовываться покрытые шифером башенки, сверкающие на солнце. Часть из них была покрыта черепицей, типичной для французских замков. Chateau Kapurthala было самым главным зданием в Муссори. Кристально чистый воздух и цветущие рододендроны производили впечатление вечной весны.

Но состояние Аниты было скорее осеннее, меланхолическое. Постоянные боли не давали ей наслаждаться беззаботной атмосферой этой местности, такой прекрасной в летнее время. У нее не было настроения бывать на балах и маскарадах, и, если она и ходила с мужем на ужины или приемы, то делала это, чтобы компенсировать отсутствие интимных отношений. Она пребывала в постоянной печали. Принц был терпеливым и понимающим, как всегда. Он даже не упрекнул ее в том, что она организовала похищение дочери Далимы и впутала в это дело Индера Сингха, заставив капитана поверить, что махараджа дал свое согласие. Как только Джагатджит узнал об этом, он, раздраженный дерзостью Аниты, хотел отчитать ее, но, поскольку дело было сделано, предпочел промолчать. Избегать прямого столкновения (в любом случае, если возможно) было чертой его характера.

Еще одной чертой характера махараджи был неутолимый голод к светской жизни, а Муссори летом представлял собой сплошной праздник, сравнимый только с Симлой. Летний теннисный турнир воспринимался как спортивное событие первостепенной важности, а великолепные прогулки верхом как данная необходимость. Пышные ужины позволяли познакомиться с новыми людьми, а балы и маскарады давали прекрасную возможность совратить кого-нибудь или быть совращенным. Арлекин и фея в остроконечном колпаке, призрак и ведьма с метлой, денди и амазонка… Маски скрывали лица британских офицеров, чиновников высокого ранга, английских дам, индусов из высшего общества, в том числе махараджей и махарани, которые с удовольствием окунались в атмосферу всеобщего флирта и ухаживаний. Некоторые заканчивали праздник в каком-нибудь уголке сада, другие оставались до рассвета. В легкомысленных и волнительных водах праздничной обстановки такая яркая личность, как махараджа, с его любовью к роскоши и развлечениям легко поддавался искушению. «Джагатджит познакомился с ней за ужином в одном особняке Бхупин-дара Сингха из Патиалы, на который он пришел лишь потому, что его испанская жена, Прем Каур, еще не полностью выздоровела, — рассказывал Джармани Дасс, который тогда был его адъютантом, но впоследствии дошел до поста премьер-министра Капурталы. — Она ему сразу же понравилась. Некоторое время принц смотрел на женщину, а затем, как только появилась возможность, заговорил с ней. Англичанка была не одна, вероятно, со своим женихом или мужем, но, поскольку она обожала верховую езду, махараджа увлек ее разговорами. Они проговорили весь вечер».

В конце концов принц одолжил ей двух лошадей — одну для нее, а вторую для ее спутника, и она приняла это одолжение с большим восторгом. Но через пятнадцать дней Джагатджит прислал к ней человека за лошадьми, и, как он и рассчитывал, англичанка пришла умолять, чтобы принц одолжил их снова. Махараджа согласился, однако поставил условие: она должна пойти с ним на бал-маскарад, устраиваемый его другом, раджей из Пиплы. Женщина долго не раздумывала и согласилась. «Они танцевали весь вечер, а затем махараджа провел замечательную ночь с ней», — вспоминал Джармани Дасс. Вскоре стало известно, что он подарил англичанке пару лучших лошадей и драгоценности. С тех пор они были любовниками каждое лето.

Анита слишком устала, чтобы подозревать своего мужа в мимолетных увлечениях. Через слуг новость об изменах махараджи не замедлила дойти до ушей Далимы, но служанка не раскрывала рта. Она горела желанием создать для своей госпожи, которая тосковала и, в отличие от прежних лет, едва играла со своим сыном, спокойную обстановку. Аджитв свои пять лет рос счастливым ребенком в окружении друзей и двоюродных братьев. Он свободно гулял по всему дворцу, и жены махараджи, устраивая в зенане обед или день рождения какого-нибудь ребенка, всегда хорошо принимали его. То, что Харбанс Каур вела войну с Анитой, не означало, что женщины зенаны должны воевать с малышом. Наоборот, первая жена махараджи всегда была приветлива и внимательна к Аджи-ту — в конце концов, он был сыном ее мужа и господина.

Начиная с лета 1913 года Анита заметила перемены в поведении махараджи. Она винила в этом себя, объясняя его равнодушие к ней своим плохим физическим и эмоциональным состоянием, бременем пятилетнего брака и постоянным давлением, которому его подвергала семья и англичане в связи с женитьбой на иностранке. Хотя Анита всегда говорила, что это не задевало ее лично, однако, без сомнения, она считала, что отношение к ней окружающих волей-неволей отражалось на ее муже. «Ему, должно быть, приходилось много раз защищать меня, — думала Анита, — сражаться за мои права». Эта мысль пришла к Аните, когда они вернулись в Капурталу и махараджа, накануне своего дня рождения, обратился к ней с просьбой.

— Я бы хотел, чтобы ты не приходила на пуджу, — сказал он, — чтобы избежать напряженности в семье. Кроме Парамджита и Бринды на этот раз будет еще и Махиджит со своей невестой.

По каким-то своим соображениям махараджа предпочел уступить женщинам зенаны, чтобы сохранить мир в семье.

— Скоро ты избавишься от меня, как от еще одной сожительницы… — с грустью заметила Анита.

— Не говори глупостей.

Пока семья отмечала праздник вместе со священниками, она сидела в уголке дворцового сада и писала в своем дневнике: «После вчерашнего разговора я немного раскаиваюсь».

Несмотря на идиллическую красоту дворца, на лань, прогуливающуюся по парку, на абиссинских овец, которые паслись немного дальше, на смех своего сына, игравшего с другими детьми в саду, на искрящиеся брызги воды в фонтанах, душа Аниты была полна грусти и печали. Испанка знала о хрупкости мира, в котором она существовала, и понимала, что все это не может длиться долго. Неприятное чувство мучило ее с тех пор, как она обнаружила перемены в поведении супруга. Она находила Джагатджита все более раздражительным и отдаляющимся от нее. Казалось, махараджа все время старался ускользнуть, а когда они оставались наедине, она не чувствовала в нем прежней уравновешенности и благожелательности — он больше походил на льва в клетке. У Аниты появились подозрения. Что он делал так долго за пределами дворца? У кого он был? В глубине души она не сомневалась, что муж снова стал посещать своих сожительниц.

Ощущение столь незавидной перспективы, а также невозможность ездить, заниматься спортом, совершать прогулки привели к тому, что жизнь в Капуртале стала для Аниты почти невыносимой. Ребенку уже не требовался постоянный уход, как в самые первые годы его жизни, и он все меньше нуждался в материнской опеке. Когда же Анита взялась учить сына испанскому языку, она быстро поняла, что и здесь Аджит вполне может обойтись без ее помощи — у него были свои преподаватели, а также английская nanny для остальных предметов.

Во дворце всегда было много детворы — дети бывших сожительниц, чиновников, работников дворца, — так что Аджит никогда не оставался один. Мальчики собирались вместе и играли с собаками, ланью, павлинами, развлекались с попугаями в птичнике. Для ребятни парк был неисчерпаемым источником развлечений. Дети знали дворец как свои пять пальцев, а когда им надоедало играть на свежем воздухе, они спускались в нижний этаж, чтобы попросить карандаши, бумагу или ленты для игры. Служащие, которые очень баловали детей, удовлетворяли все их капризы. Мальчишкам нравилось прятаться в закутках огромного здания; иногда они забирались в котельную, всегда полную таинственности, или в подвал, где хранились бутылки шампанского, водки и джина. Частенько детей заставали в кладовых, заполненных французскими соусами, а также в комнатах с бельем, теплых и надушенных, где служанки заказывали по номерам постельное белье, которое потом разносили по комнатам, чтобы положить в шкафы.

Во время приемов и танцев дети прятались за балюстрадой и подсматривали за взрослыми, которые веселились под звуки оркестра. При таком воспитании они росли ужасно капризными и могли стать такими же, как четверо старших сыновей махараджи. Анита слышала, как однажды летом, когда мальчикам Джагатджита было по десять-двенадцать лет, отец оставил их одних во дворце в провинции Удх. Недолго думая, они отправились на охоту и стали стрелять во все, что попадалось им на глаза. А как-то ночью сыновья махараджи приказали слугам принести в детскую еду и бутылки с алкоголем. Они расположились на полу, укрытом многочисленными тюфячками и подушками, как в комнате отца, и решили повеселиться на полную катушку. Узнав об этом, одна няня-англичанка приказала им вернуть назад всю еду и напитки под угрозой доложить об этом махарадже. Рассерженные дети заявили, что они ее уволят.

— Нет, darling, вы не можете выгнать ее, — сказала им другая няня, индианка. — Ваши родители заключили с ней контракт, и вы не вправе ее уволить.

— Тогда мы в нее выстрелим, — заявил один из сыновей.

— Этим вы тоже ничего не добьетесь, darling… — продолжала говорить ая, чтобы утихомирить его.

Такими своенравными были дети махараджи.

Анита не хотела даже думать о том, что ее ребенок вырастет таким же избалованным и капризным, как его старшие братья. Но из-за многочисленных отлучек родителей, вызванных частыми поездками, этому трудно было воспрепятствовать. Каждый раз, возвращаясь домой, она находила Аджита более диким, чем он был до ее отъезда. Индианки, в том числе Далима, слишком мягко и снисходительно относились к детям хозяев. Возможно, это объяснялось врожденным страхом, унаследованным в результате воспитания по законам кармы, из которых следовало, что однажды эти дети могут стать начальниками и распоряжаться ими и их семьями.

Свадьба Махиджита с индуской знатного происхождения не была такой пышной, как свадьба его старшего брата

Парамджита, но это событие тоже стало настоящим праздником для двух тысяч приглашенных. Анита, как и прежде, была ответственной за подготовку к торжеству. Состояние ее здоровья постепенно улучшилось, как и предвидел доктор Доре, и у нее снова появились силы вникать во все мелочи. Но у Аниты напрочь отсутствовал тот энтузиазм, с каким она готовилась к предыдущей свадьбе, — теперь надежды, что ее статус в семье изменится, не было. Анита не питала на этот счет никаких иллюзий. Она поняла, что в Индии, стране, разделенной по вертикалям и горизонталям, каждый занимает определенное место… кроме нее, живущей в своего рода общественном лимбе. От жены Махиджита, девушки из того же рода раджпут, выбранной махараджей по знатности крови, Анита ничего не ожидала. Это была очень застенчивая девушка, робкая, совершенно не говорившая по-английски, пришедшая в восторг от четырех стен комнаты в зенане и с готовностью присоединившаяся к хору против испанки. Анита пророчила новобрачным, как супружеской паре, жалкое будущее.

Боги, судя по знаку, который они подали в первый день празднования, были того же мнения. Фейерверк, устроенный поблизости от слоновника, вызвал у животных такую панику, что они, охваченные страхом, разорвали цепи и устремились к выходу. При бегстве стада было раздавлено трое служителей слоновника. Хотя о последствиях этого несчастного случая во дворце предпочитали молчать, горожане были напуганы, потому что несколько животных сбежали. Управляющий королевскими конюшнями организовал облаву на слонов по всем правилам и вернул на место одного за другим, уже утихомирившихся. По мнению простых людей, это было плохое предзнаменование для новобрачных.

Что касается Аниты, то она оказалась в ответе за другое происшествие, правда, без серьезных последствий, прославившее испанскую рани на всю Индию. Махараджа, всегда заботливый и старающийся угодить своим гостям, попросил ее сделать все возможное, чтобы удовлетворить вкусы чрезвычайно важных господ, в данном случае нового губернатора Пенджаба и его жены леди Коннемер. Эта леди была известна своим безграничным пристрастием к бледно-фиолетовому цвету, и махараджа, в качестве жеста высшей учтивости, решил надеть тюрбан такого же цвета. Анита переделала апартаменты губернатора, заказав подушки фиолетового цвета, занавески в таких же тонах и даже заказала обои, последний крик декора, расписанные по-английски, с цветочными мотивами в синих и фиолетовых тонах. Затем она заполнила вазы фиалками и — верх утонченности! — решила поменять белую туалетную бумагу на бумагу цвета лаванды. После долгих поисков выяснилось, что туалетной бумаги такого цвета не нашлось ни в одном из магазинов Индии. Поскольку было уже поздно заказывать ее в Англии, Аните пришло в голову воспользоваться услугами железнодорожной компании в Джаландхаре, чье оборудование, сделанное по последнему слову техники, было способно творить чудеса. И действительно, там удалось покрасить несколько рулонов белой туалетной бумаги в фиолетовый цвет. Удовлетворить маленькую причуду жены губернатора доставило Аните бесконечное удовольствие.

Когда в день свадьбы махараджа пригласил танцевать леди Коннемер после свадебного банкета, англичанка рассыпалась в благодарностях и похвалах: «В тех апартаментах, которые вы нам предоставили, все великолепно, Ваше Высочества, — сказала она ему, — но что-то странное происходит с туалетной бумагой, потому что у меня все тело стало фиолетовым».

Махараджа не мог остановиться от смеха, когда после окончания свадьбы рассказывал Аните о своей беседе с леди. «Нельзя так стремиться к совершенству», — с любезной улыбкой заметил он жене.

35

В начале 1914 года Анита с мужем наконец-то ответили на приглашение низама Хайдарабада, маленького худощавого человека, который правил самым обширным и густонаселенным государством в Индии. Низам был очарован Анитой, когда познакомился с ней во время их медового месяца в Кашмире. Из всех экзотичных и необычных принцев этот был самым удивительным. Эрудит и набожный мусульманин, потомок Магомета и наследник сказочного королевства Голконда, он считался богатейшим человеком в мире. В его распоряжении было одиннадцать тысяч слуг, тридцать восемь из которых занимались исключительно смахиванием пыли с канделябров. Он чеканил собственную монету, и его легендарное состояние было сравнимо разве что с его не менее легендарной скаредностью. Монарх Хайдарабада собрал настолько фантастическую коллекцию украшений, что говорили, будто ими можно было вымостить тротуары Пиккадили. Низам хранил полные чемоданы рупий, долларов и фунтов стерлингов, завернутых в газетную бумагу. Легион крыс, для которых эти банкноты были любимой пищей, сокращали его состояние на несколько миллионов каждый год. Поговаривали, что, когда низам оставался один, без гостей, он облачался в самые жалкие пижамы в сальных пятнах и надевал сандалии, купленные на базаре. Злые языки также утверждали, что этот богач носил всегда одну и ту же феску, затвердевшую от пота, а если в его носках появлялась дырка, то он приказывал слугам заштопать ее.

Его увлечения заключались в том, что он принимал опиум, писал стихи на урду и, подобно махарадже Патиалы, наблюдал за хирургическими операциями, испытывая такие же ощущения, как во время присутствия на игре в крикет.

Он также пылал страстью к самой благоуханной терапии, очень популярной еще в Древней Греции, известной как унани, заключавшейся в лечении с помощью настоек различных трав, смешанных с измельченными драгоценными камнями. По мнению низама, одна ложечка раздробленного жемчуга, смешанного с медом, была эффективным средством против гипертонии. В результате этого увлечения Хайдарабад превратился в единственное место в мире с бесплатным госпиталем, специализирующимся на унани.

Однако низаму также удалось превратить свое государство в важный центр культуры и искусства. Османский университет, например, был первым в Индии, где преподавали на местном языке, да и вообще, образование в этом государстве было на более высоком уровне, чем в остальной Индии. Хайдарабад стал главным центром книгоиздательства, где печатали произведения на урду, а его жители разработали утонченные традиции, касающиеся одежды, языка, музыки и еды.

Когда Анита и махараджа прибыли на торжественный ужин, который давали в королевском дворце ровно в восемь часов, низам ожидал их наверху лестницы, а по обеим сторонам от него стояли офицеры, как того требовал протокол. К радости махараджи, среди множества приглашенных были и английские резиденты, господин Фрейзер с женой. Низам представил им Аниту как махарани, и англичанка, ни секунды не колеблясь, сделала реверанс перед испанкой. Какой приятный момент! Перед этим монархом, самым могущественным из всех, сгибались даже англичане. Низам, возможно, был единственным в Индии, кто не нуждался в британской ширме, чтобы управлять огромным государством. Наоборот, он мечтал о независимости Хайдарабада.

После официальных представлений специальный секретарь низама с таинственным видом подошел к Аните и попросил ее сделать одолжение и последовать за ним — на минутку, как он объяснил. «Каково же было мое изумление, когда он показал мне великолепное украшение на синем бархате и вручил его в качестве подарка от низама, прося при этом не сомневаться в добрых намерениях хозяина!» — писала Анита в своем дневнике. Это было прекрасное ожерелье старинной работы из жемчуга, изумрудов и бриллиантов. Наступил момент сомнений. Великодушный жест низама напомнил ей о пяти тысячах песет, которые ей когда-то предложил махараджа. Первым желанием Аниты было отказаться. Но спустя секунду она изменила решение: разве не было бы грехом не оценить такое великолепие? Она знала, что в высших кругах Индии было не принято, чтобы мусульманский монарх одаривал супругу другого монарха при всех и тем более в присутствии ее мужа. Когда Анита подняла глаза, она встретилась взглядом с махараджей, пристально наблюдавшим за ней. Он нахмурил брови, всем своим видом показывая, что ей не следует принимать подарок. Но Анита вдруг вспомнила тоску и печаль, которые она испытывала в последнее время в Капуртале, вспомнила о своих подозрениях по поводу неверности мужа и досаде, вызванной у нее непонятными переменами в поведении Джагатджита. В ней неожиданно всколыхнулись неприятные чувства, не дававшие ей покоя от осознания шаткости своего положения, поэтому она не стала больше раздумывать и надела ожерелье. Ощущение на себе драгоценностей было своеобразным способом борьбы с постоянным чувством неуверенности.

«Когда я вернулась в салон, низам встретил меня довольной улыбкой». Уже в столовой Анита была удостоена величайшей чести сидеть по правую руку от монарха. «Я хочу, чтобы вы насладились праздником, поэтому пригласил нескольких друзей», — произнес он, занимая свое место. Анита окинула взглядом стол, за которым сидели около ста человек.

Казалось, низам был в таком же восторге от Аниты, как и в первый раз, когда он познакомился с ней в Кашмире. Он чувствовал себя плененным ее независимостью и тем, что она рассказывала об Испании, ее суждениями об Индии и грациозностью.

— Я уверена, вы будете очарованы Европой, — заметила ему испанка.

— Мне хотелось бы совершить путешествие, — ответил он напыщенно, — но говорят, что это очень дорого.

От изумления Анита широко раскрыла глаза. Она пробежалась взглядом по столовой, украшенной канделябрами из богемского хрусталя и полной людей в драгоценностях, которые ужинали на золотых блюдах. Заметив ее удивление, низам пояснил:

— Говорят, что для поездки в качестве монарха Хайдарабада я должен взять с собой собственную свиту.

— Но, разумеется, вы сможете позволить себе совершить несколько кругосветных путешествий.

— Да, я смогу позволить себе такой вояж, — подтвердил он, вздохнув, — но это дорого. Мои советники подсчитали, что путешествие будет стоить около десяти миллионов фунтов.

Увидев расстроенное лицо Аниты, низам от души рассмеялся.

— Это ведь немало денег, вам не кажется?

Поднявшись из-за стола, хозяин объявил гостям, что желает показать испанке дворец. Они покинули столовую под мрачным взглядом махараджи, который, закурив сигару, принялся пускать кольца дыма. Анита и низам шли по бесконечным коридорам в полном молчании. Они поднимались и спускались по лестницам, проходили под арками и через узорчатые двери. «Было мало света, и влажность стала раздражать глаза. Я почувствовала, что у меня началась дрожь. Куда он меня вел? Не выдержав, я спросила его об этом, не скрывая своего беспокойства. Я думала о том, как рассержен, вероятно, мой муж, видевший, как я ушла с низамом».

В конце концов они оказались на крыльце, которое вело во внутренний двор, где находился автомобильный парк низама. Там были целые ряды «роллс-ройсов» и великолепных лимузинов с опущенными венецианскими жалюзи. Анита не успела спросить низама, зачем в пурдахе столько машин, потому что вскоре они перешли на другую сторону двора и остановились перед дверью в огромное, как железнодорожный вокзал, помещение. При виде того, что предстало перед ее глазами, вопрос исчез сам по себе. Анита стояла в дверях, окаменев от изумления.

Перед ней были десятки женщин, и все смотрели на нее. Привлекательные, с большими черными глазами, красивыми фигурами и бархатистой, как атлас, кожей, они к тому же были изысканно одеты в искрящийся бархат и шелк. На руках и запястьях у них сверкали золотые браслеты, а на пальцах ног кольца… Аните показалось, что это были самые красивые женщины, которых она когда-либо видела. «Гарем!» — воскликнула она про себя, отходя от двери. Она предпочла не входить внутрь, чтобы ей не пришлось предстать перед двумястами женщинами, принадлежащими одному мужчине. Ее первым желанием было удалиться из этого золоченого карцера. Но низам взял ее за руку и сказал:

— Входите, я хочу, чтобы мои жены увидели вас.

Он провел ее сквозь ряды ослепительных женщин, пока они не дошли до бегумы Сахибы, Ее Первого Высочества, которая была немного старше остальных. «Она встретила меня с улыбкой и любезно ответила на те немногие слова, с которыми я обратилась к ней на хинди. Она сделала вид, что очень рада видеть меня в индийской одежде, которую я иногда надевала на официальные приемы», — вспоминала Анита.

Как только они покинули гарем, испанка с облегчением вздохнула. По дороге в салон Анита спросила у низама:

— Сколько у вас жен?

— Около двухсот пятидесяти, хотя я не знаю точного количества. — Заметив озадаченность на лице Аниты, он продолжил: — У моего деда было три тысячи жен. У моего отца — восемьсот. Теперь вы понимаете, что по сравнению с ними я человек скромный.

Когда они вернулись, гости уже наслаждались представлением танцев. Низам и Анита подошли к махарадже, который нервничал и не скрывал своей обеспокоенности.

— Я хотел сделать подарок моим женам, представив их Аните, — сказал монарх. — Они немного скучают. Им нравится время от времени видеть новое лицо.

Махараджа принял объяснение низама, хотя и знал, что исчезновение его испанской рани наверняка станет предметом сплетен. Присев, Анита заметила, что гости с любопытством посматривают на нее. Но она уже привыкла быть в центре всякого рода пересудов и не обращала особого внимания на все эти взгляды, брошенные исподтишка.

Сохранив любовь к танцам, испанка предпочла смотреть представление. Старый сикх из делегации Капурталы был восхищен любезными улыбками и жестами одной из танцовщиц. В конце, к его великому разочарованию, оказалось, что та, которая с грациозностью скользила по паркету, была не девушкой, а евнухом. Розыгрыш настолько ошеломил старика, что гости, не удержавшись, разразились смехом. Анита достала платок, чтобы вытереть выступившие от смеха слезы.

Этот вечер с его непринужденной атмосферой, музыкой и танцами, похожий больше на веселую пирушку, стал завершающим аккордом уходящей эпохи. Никто из гостей низама не мог представить, что новость, полученная той ночью, изменит их жизнь и весь мир. Оркестр замолчал, танцовщицы отошли от эстрады, и взгляды обратились в сторону английского резидента, сэра Фрейзера, который тяжело встал и, постучав ножом по бокалу, попросил всех зайолчать. Евнухи, не скрывая раздражения, недовольно смотрели на сахиба, который испортил им праздник.

— Из резиденции только что прибыл посланец, — объявил Фрейзер и, чуть помедлив, добавил: — С очень тревожным известием. — Голос англичанина звучал озабоченно. — Англия объявила войну Германии вместе со своими союзниками — Францией и Россией. В этот торжественный момент я прошу вас приложить все усилия, которые нация требует от империи для защиты цивилизации против варварства. Высочества, дамы и господа, прошу вас поднять бокалы, чтобы выпить за Его Величество. Да здравствует король-император! Да здравствует Англия!

Низам отдал приказ оркестру исполнить британский гимн. Знать Хайдарабада и сикхи в тюрбанах из свиты Капурталы встали и спели хором «God Save The King»[49]. В последующие дни волна солидарности прокатилась по остальным дворцам Индии. Защитить Радж — значит защитить самих себя, рассуждали принцы, ведь если империя, которая их защищала, падет… что тогда будет с ними?

Низам настаивал, чтобы махараджа остался еще на один день в Хайдарабаде. Он организовал великолепную охоту, обычную для его королевства, которая заключалась в том, чтобы отпустить с привязи леопарда и дать хищнику беспрепятственно броситься в преследование за антилопами. Тем временем гости наблюдали за этой гонкой из безопасного места. Свита махараджи из Капурталы впервые присутствовала на подобном спектакле, вызывающем смешанное чувство азарта и жестокости.

Когда гости вернулись во дворец, их ожидало коронное блюдо Хайдарабада: рис со специями, покрытый тончайшей золотой фольгой. На этот раз Анита нашла в складках салфетки пару рубиновых сережек. «Сначала я не решилась принять подарок», — записала в своем дневнике испанка. Однако она положила серьги в сумочку, не подозревая, что это была прелюдия. То, что с ней произошло тем же вечером, в час, когда специальный поезд из Капурталы должен был отправляться, она сохранила в секрете на долгие годы.

«Низам нашел способ доставить мне великолепный мусульманский дамский костюм от имени Ее Первого Высочества, что требовало моего присутствия в гареме в последний раз». Несколько ай отвели испанку во дворец к женщинам, а в дверях у входа Анита встретилась с низамом, который уже ждал ее.

— Я прошу вас об одном одолжении с вашей стороны, — обратился к ней монарх. — Мне хотелось бы, чтобы вы позировали перед дворцовым фотографом в этом мусульманском костюме. Меня об этом попросила бегума Сахиба: поскольку вы ей очень понравились в сари, теперь она хочет увидеть вас в шервани. Я отплачу вам за это одолжение с лихвой.

«Как много всего пришлось подстроить за такое короткое время, чтобы происшедшее казалось реальным! — писала Анита. — У меня оставалось всего несколько минут до отправки на вокзал, где меня ожидал махараджа». После фотографирования, когда Анита уже подумала, что может вернуться к мужу, за ней пришла ая.

— Низам хочет проститься…

Сейчас женщина вела Аниту по другим коридорам, темным и влажным, и этот поход через внутренние покои дворца показался ей бесконечным. Испанка нервничала: игра, судя по всему, зашла слишком далеко, а низам был очень капризным и непредсказуемым. Чего он хочет? Ведь ему известно, что махараджа с нетерпением ожидает ее в поезде.

— Мы почти пришли, — сказала ей ая, которая, похоже, догадывалась о переживаниях испанки.

Внезапно они оказались в маленьком дворике, перед зданием с бронированными дверями. Низам пристально смотрел на Аниту и улыбался ей.

— Я говорил вам, что отплачу сполна… — загадочно произнес он, передавая испанке пустую деревянную шкатулку. Потом он приказал открыть двери и провел Аниту внутрь тускло освещенного склада. Когда глаза женщины привыкли к темноте, ей показалось, что она находится в пещере Али-Бабы. От драгоценных камней, сложенных в ведерца и маленькие бочонки, исходило поразительное сияние. Вдоль стен стояли ящики, наполненные украшениями, слитками золота и серебра, необработанными и уже отшлифованными драгоценными камнями.

— Заполните шкатулку доверху. Это подарок самой очаровательной из моих гостей.

Аните даже не пришло в голову отказаться от предложения. Медленно-медленно, как будто загипнотизированная, она складывала драгоценные камни в шкатулку, пока та не наполнилась доверху. Потом низам проводил ее к одному из своих автомобилей с венецианскими жалюзи.

— Здесь я прощаюсь с вами, — сказал он ей, поднося ладонь ко лбу, как делают мусульмане.

— Салам алейкум, — ответила Анита, повторив его жест, и села в машину. — И спасибо вам.

Тем временем махараджа ожидал ее в свеем специальном вагоне. Он не привык ждать, а тем более позволять унижать себя подобным образом. Когда Анита наконец явилась и рассказала ему о фотографировании в мусульманской одежде, на которое она согласилась, чтобы сделать одолжение женщинам гарема, махараджа пришел в ярость. То, что его супруга неоднократно получала подарки на глазах у всех, было уже само по себе оскорблением, но чтобы низам прислал фотографа, который снимал ее в мусульманском костюме, пока махараджа и его свита ожидали на вокзале для официального прощания, — это казалось совершенно невыносимым[50]. Хорошо, что Анита не обмолвилась о шкатулке с драгоценностями, подаренными ей низамом.

— Успокойся, он это сделал из лучших побуждений.

— Тебе не следовало становиться его игрушкой.

— Но, mon cheri… — начала было Анита, но передумала: ей не хотелось спорить.

Небо было в облаках и угрожало разразиться бурей. Она уезжала с грустью о проведенных здесь счастливых часах, но в то же время с чувством удовлетворенного женского тщеславия. Самый богатый человек в Индии обходился с ней как с королевой, а заодно сделал ее богатой. К тому же Аните удалось пробудить ревность в своем муже. Испанка понимала, что махараджа был раздражен, но была довольна, что низам возвысил ее в тот момент, когда она в этом нуждалась. Анита не сомневалась, что благодаря свите женщинам зенаны станет известно об успехе, которым она пользовалась у самого могущественного индийского монарха.

— Не стоит спорить, — сказала она мужу, — какое значение имеет все это, когда над миром нависла такая трагедия?

Поезд медленно продвигался вперед, оставляя позади элегантный мавзолей Малахпета, где был похоронен французский генерал, который хотел завоевать расположение предка низама. Если бы он имел успех, ее муж был бы в восторге, потому что тогда вся Индия говорила бы по-французски. Потом исчезли вдали четыре минарета Чарминара с их фонтаном и часами, а также великолепное здание резиденции, которое являлось образцом смешения двух стилей — английского и могольского. Оно было построено англичанином Киркпатриком, безнадежно влюбившимся в одну из мусульманских племянниц премьер-министра низама, а также во все хрупкие дворцы среди тихих садов, где прогуливались старики в фесках, продолжавшие жалеть о потере Гранады. Дворцы, которые рассыпались, как ноты газалей, баллад на урду, воспевавших невероятные любовные истории.

36

Никогда еще Индия не была такой сплоченной, как летом 1914 года. Как будто старые трения и неприязни улетучились. Представители каждой расы, религии и касты публично заявляли о своей преданности королю-императору и об их желании бороться против Германии, державы, угрожавшей Pax Britannica, а посему и порядку, царившему в Индии.

Махараджа был первым, кто предложил вице-королю императорский полк Капурталы, состоящий из тысячи шестисот человек. К этому он добавил пожертвование в сто тысяч фунтов. Бедные и богатые, набожные и распущенные, приходящие в упадок и крепко стоящие на ногах, принцы лезли из кожи вон в своих стараниях, которые требовала от них война. Они действовали, не жалея денег и не щадя жизни своих подданных. Миниатюрное княжество Сангли пожертвовало семьдесят пять тысяч рупий, а еще полмиллиона превратило в военные облигации. Наванагар сделал вклад в виде эквивалента шестимесячного сбора налогов, а Рева предложил запас всех своих драгоценностей. Бху-пиндару Сингху из Патиалы, бросившемуся объезжать огромную территорию своего государства, удалось собрать войско из шестнадцати тысяч солдат-сикхов, которые высоко ценились англичанами как великолепные воины. Ганга Сингх из Биканера, имевший чин генерала британской армии, отправил своих погонщиков верблюдов на штурм немецких окопов. Вклад низама Хайдарабада был изначально весомым.

Вице-король попросил его, чтобы он, будучи лидером индийских мусульман-суннитов, постарался убедить своих единоверцев, чтобы те не шли на фатву (призыв к священной войне), объявленную турецким султаном, который был на стороне немцев. Низам незамедлительно выступил, призвав своих собратьев воевать вместе с союзниками. Благодаря этому своевременному вмешательству копьеносцы Джодхпура отбили Хайфу у турок в сентябре 1917 года. Монаршее тщеславие низама было вознаграждено в конце войны, когда англичане пошли навстречу его давнему ходатайству, выделившему этого богатейшего человека среди всех прочих принцев. Ему дали титул, единственный в мире, — Ваше Высочайшее Высочество. В результате всего за два месяца Индия смогла поставить под ружье миллион солдат.

С началом войны дворцовые интриги в Капуртале стали более изощренными. Узнав, что Анита принялась собирать средства для военных целей, Бринда, подстрекаемая женами махараджи, объявила о своем желании делать то же самое. Разве не является долгом будущей махарани служить отечеству? Вскоре сложилась парадоксальная ситуация: появились две благотворительные организации, образовавшиеся в один и тот же день, в одном и том же городе, но в разных дворцах. Анита, взбешенная непредвиденным посягательством на свое начинание, ворвалась в кабинет мужа.

— Я уезжаю в Европу!

— С тобой все в порядке?

— Нет.

— Что происходит?

— Бринда и твои жены организуют одни и те же благотворительные мероприятия, что и я… Они даже проводят их в те же дни… Они из кожи лезут, лишь бы я отказалась от своего дела. Ладно, я отказываюсь и возвращаюсь в Европу. Там, по крайней мере, я нужна своей сестре.

— Стой! Ты мне тоже нужна, ты нужна Капуртале.

Наступило молчание. Аните с трудом удалось успокоиться.

— Я тебе не нужна, топ cheri. Наоборот, я стала обузой… Английские чиновники используют меня, чтобы унизить тебя. К тому же ты вряд ли добьешься мира в своей семье, пока я буду здесь.

— По истечении стольких лет… ты ничего не испытываешь к этой земле? Ты уедешь так просто, без всякого сожаления?

— Конечно, испытываю. Часть моего сердца здесь. Ты — отсюда, мой сын — отсюда. Но если я ничего не могу сделать в Капуртале, если мне приходится жить связанной по рукам и ногам, то лучше вернуться в Европу. Ты знаешь, что моя сестра Виктория не ладит с мужем и едва справляется с тремя маленькими детьми. Если я не могу быть полезной здесь, дай мне возможность приносить пользу моим родным.

— Успокойся, та cherie. Никто больше не будет становиться у тебя на пути, уверяю тебя. Мы отправимся в Европу вместе, как и планировали, через два месяца. Сначала поедем в Испанию, навестим твоих родителей, а из Гибралтара двинемся в Америку. Но сейчас я прошу тебя продолжать то, что ты так хорошо начала делать.

Непередаваемый закон кармы. Все возвращается. Как скоро у махараджи появилась возможность поставить Бринду на место, преподать ей заслуженный урок! Когда он просил ее о помощи, надеясь, что она поддержит Аниту и поможет ей войти в королевскую семью Капурталы, Бринда отреагировала как обычная индианка, привыкшая руководствоваться предрассудками. А теперь, видите ли, она захотела стать свободной, как европейка, и участвовать в сборе помощи на военные цели, приняв на себя ответственность махарани. Его невестке нравится играть двумя колодами! Она хочет быть европейкой или индианкой, когда ей удобно, чтобы взять лучшее из обоих миров! Одним росчерком пера махараджа отдал приказ, чтобы его невестка не вела никакой деятельности, связанной с делами государства. Таким же образом он запретил ей заниматься благотворительностью. Отныне обязанности Бринды заключались лишь в том, чтобы заботиться о своих двух малолетних детях. Ей еще рано становиться королевой Капурталы.

После такой суровой реакции со стороны свекра Бринда убедила мужа обосноваться за пределами королевства. То, что ей на самом деле хотелось бы, так это вернуться во Францию, но, пока шла война, такой возможности не предвиделось. Поэтому они решили отправиться в Кашмир, где климат был лучше, а люди отличались гостеприимством. По крайней мере, до тех пор пока махараджа с Анитой не уедут в Европу. Тогда они вернутся, чтобы Парамджит исполнял роль регента на время отсутствия своего отца.

Когда место было освобождено, Анита с присущим ей пылом снова принялась за дело. Она организовывала garden parties, лотереи и благотворительные ужины, причем делала это настолько успешно, что ей удалось собрать значительную сумму денег. Побывав на одном из парадов экспедиционных сил, она обратила внимание на то, что форма, которую носили солдаты, совершенно не годилась. Зимний холод в Европе — это совсем не то, что благодатная прохлада в Пенджабе.

— Этим солдатам нужны шинели, — сказала она махарадже. — Их форма годится только для условий в Индии.

— Я согласен, но сейчас мы не будем менять форму.

— Тогда пусть хотя бы пошьют для них верхнюю одежду.

— Если ты готова заняться этим, я оплачу расходы.

Возможно, махараджа не согласился бы с такой легкостью, если бы знал, что Анита превратит портики и террасы дворца в пошивочные цеха, что повсюду будут стоять тюки с отрезами ткани, пакеты, ткацкие станки и швейные машины. Благодаря поездкам по стране ей удалось нанять портных и швей, и вскоре работа во дворце принесла свои плоды: перчатки, носки, шарфы, шапки и солдатские шинели были готовы для отправки на французский фронт.

Во время прогулок верхом, которые они совершали с Биби, и своих вояжей в деревни и селения Анита познакомилась со многими из этих солдат. У нее разрывалось сердце при мысли о том, что они станут пушечным мясом. Эти молодые люди, охваченные высоким чувством средневековой чести, казались ей очень наивными и неподготовленными к испытаниям, через которые им предстояло пройти. Их мальчишеская бравада была неподходящим для этой войны оружием… «Если я умру, то попаду в рай», — сказал ей один солдат-мусульманин. «Долг каштриев[51] — убивать врагов и становиться героями», — заявил индус. Глядя на этих неоперившихся юнцов, таких худых и нескладных, в слишком большой для них форме, Анита с грустью думала о том, как они будут противостоять немецким пушкам и защищать себя, если вместо касок привыкли носить тюрбаны.

К сожалению, время подтвердило ее опасения. Первые же письма, полученные с фронта, свидетельствовали о том, что от их бравады не осталось и следа. В этих коротеньких посланиях чувствовалось потрясение, пережитое воинами, которым приходилось участвовать в непрерывных боях и видеть огромное количество потерь, понесенных под ударами немецкой артиллерии. В селениях, деревнях и центре Капурталы письма читались при всех, поскольку в большинстве своем родственники солдат были неграмотными и обращались к писарю или к какому-нибудь образованному человеку, чтобы тот прочитал весточку с фронта. К тому же это был способ поделиться новостями. На лицах близких (главным образом это были бедные крестьяне) появлялось изумление, когда они слушали послания своих сыновей, внуков, племянников. «Весь мир подвергается разрушению, — говорилось в одном письме. — Очень повезет тому, кто сможет вернуться в Индию». «Это не война, — говорилось в другом, — это конец света».

В начале 1915 года пришло известие, что в битве при Ипре 571-й полк гарвали потерял триста четырнадцать человек, в том числе всех офицеров, то есть больше половины личного состава. Для бедных пенджабцев, которые все — до последнего человека! — откликнулись на призыв их короля-императора, эти новости были тяжелым ударом, который посеял среди населения панику и неверие.

При таком положении махараджа решился на неожиданный, но весьма эффектный поступок — посетить поле боя. Он хотел стать первым принцем Индии, который не побоялся испачкать сапоги окопной грязью. Нужно быть с народом, а сердце народа Капурталы в это тяжелое время было с его солдатами. Кроме того, в Европе жили трое сыновей махараджи и ему нужно было скоординировать свои действия. Была еще одна причина отъезда из страны: младший сын Джагатджита Сингха достиг школьного возраста, а значит, следовало побеспокоиться о его обучении в английском колледже. У индийских аристократов появился обычай отправлять своих сыновей в интернат, как только им исполнялось семь лет.

Анита предвидела, что едва ли переживет расставание с Аджитом, но понимала, что и для нее, и для сына будет лучше, если он уедет из Капурталы, где царила гнетущая атмосфера замкнутого мирка. Они с махараджей решили, что, пока малыш будет учиться в первом классе, они предпримут путешествие по Америке, а по возвращении заберут его на каникулы в Индию.

Анита с болью думала о разлуке с Аджитом, но не сомневалась, что сын будет находиться в хороших руках. Во всяком случае, рассуждала она, в английском колледже в его душу индусика вдолбят немного Европы. Помимо этого было и еще нечто такое, о чем Анита не хотела рассказывать мужу. Она подозревала, что ее сын стал жертвой попытки отравления. Как только они вернулись из Хайдарабада, мальчик сильно заболел, но ни один врач в Капуртале не смог поставить точный диагноз. Малыш страдал от страшных колик, которые совершенно измучили его. После безуспешного домашнего лечения Аджита пришлось отвезти в больницу в Лахор, где в течение нескольких дней его состояние стабилизировалось, а еще через какое-то время он поправился с такой же скоростью, что и заболел.

Спустя пару недель случился еще один инцидент, который ее сильно напутал. Анита не хотела придавать этому большого значения, но всякий раз, когда она думала о происшедшем, у нее волосы вставали дыбом. Однажды утром, одевшись, испанка обнаружила в своей туфельке скорпиона; ее испуганный крик разлетелся по всему дворцу. Вполне возможно, что он попал туда случайно, и Анита даже пыталась убедить себя в этом. Но все чаще и чаще ее терзали сомнения. Может, она сходит с ума? Шло время, а напряжение не спадало. Она постоянно чего-то боялась. Этот изматывающий страх никогда не покидал ее с тех пор, как она впервые ступила на индийскую землю. По всей вероятности, он возник от сознания, что она живет в стране, где многого не понимает, что ее не любят члены семьи махараджи и те, кто к ним близок, что она раздражает английских чиновников. Однако бередившие ее сердце муки молодая женщина воспринимала как плату за дерзость, поскольку она замахнулась на статус фактической махарани Капурталы. Даже когда муж поддержал ее в противостоянии с Бриндой, было ясно, что он пошел на этот шаг из желания преподать урок своей невестке, а не потому что хотел помочь ей. В глубине души Анита чувствовала, что, несмотря на победы, которые она одерживала в битве за битвой, жены махараджи выигрывали войну.

Нехватка мест и трудности, с которыми приходилось путешествовать, не помешали махарадже добиться специальных билетов для своей семьи и многочисленной свиты, состоящей из служанок, сопровождающих, слут и носильщиков, на корабль «Каледония», который отправлялся из Бомбея 2 марта 1915 года. Далима, разумеется, была в составе группы, как и капитан Индер Сингх, который играл роль официального посланника махараджи, куда бы тот ни ехал. Близость войны почувствовали уже в открытом море, потому что свет на корабле то и дело просили погасить, а пассажиров обязали постоянно иметь под рукой спасательные жилеты. «Даже погода была неблагоприятной, и все замечали, что море словно бы знало о трагедии, разразившейся в Европе», — писала Анита. Когда они вошли в Средиземное море, в небе появился немецкий дирижабль. Пассажиры боялись худшего, но махина прошла вдалеке.

Марсель стал почти неузнаваемым. Город, лишенный блеска, выглядел серо и неприветливо. Он был занят армией; по пустынным улицам шатались солдаты в форме разных стран Европы; под звуки военных маршей отправляли на фронт новоприбывших. Из магазинов исчезли продукты, кафе опустели, а на улицах не стало детей. Шум от грузовиков, перевозивших войска к линии фронта, смешивался с топотом солдатских сапог по брусчатке и сиренами кораблей. «Ничего не осталось от того веселого Марселя, который я хорошо знала и помнила!» — с горечью воскликнула Анита.

Известный своим франкофильством махараджа, представляя лицо самой Индии, был принят вместе с супругой на Западном фронте великим государственным деятелем и председателем совета министров Жоржем Клемансо и маршалом Петеном. Клемансо, получивший прозвище Тигр за свой стратегический талант, из окопов показывал махарадже и Аните, как он руководил операциями. В первые месяцы конфликта сложилось общее мнение, что война продлится недолго, а значит, до победы остались считанные недели. Но это была война, которую индийские бойцы еще не знали, — с захлебнувшимися атаками, с солдатами, повисшими на проволочных заграждениях или задохнувшимися в грязи, красной от крови погибших, с тяжелой артиллерией, воздушными бомбардировщиками, удушающими газами, крысами, вшами и болезнями. Первые впечатления были ужасающими: как будто всем все позволили и никто не нуждался в соблюдении кодекса чести; жертвами могли стать как гражданские, так и военные. Несмотря на то что сикхи особенно хорошо проявляли себя в конной атаке, а индийские солдаты — в рукопашном бою, здесь, в нескольких десятках метров от вражеских окопов, даже не было видно немецких солдат, о них только догадывались. Поле было усеяно останками лошадей, погибших от снарядов, холод пробирал до костей, а постоянная изморось наводила тоску и уныние. Но солдаты стоически переносили выпавшие на их долю испытания, и это, возможно, объяснялось их верой в то, что судьба каждого из них отдана в руки провидения.

Встреча с солдатами в полевом госпитале Красного Креста была волнительной. Молодые люди бросались к ногам махараджи и Аниты, от всей души благодаря богов во плоти за то, что те соблаговолили спуститься в ад, чтобы побыть с ними несколько мгновений. Некоторые от переизбытка чувств даже не смогли сдержать слезы. Английскому капитану Эвелину Хауэллу, работнику департамента цензуры, было поручено сопровождать Джагатджита и Аниту во время их визита.

— Я заметил, что с каждым днем растет число солдат, которые пытаются писать стихи, — рассказывал он им, не скрывая своей озабоченности. — Такая же тенденция наблюдается и в некоторых английских полках, сражающихся на передовой. Я склоняюсь к тому, что это тревожный признак умственного помешательства.

— Умственного помешательства? Вероятно, но только если это касается англичан, — язвительно ответил махараджа. — В нашем случае речь идет о ностальгии.

— Они сочиняют стихи на урду? — осведомилась Анита.

— На урду, на пенджаби, на хинди… Вот, посмотрите… — Он показал ей листок бумаги, исписанный на урду.

Анита прочитала: «Смерть является как безмолвная стрекоза, как дождик в горах, как пена в реке, как пузырек в фонтане…» Это были стихи, посвященные полям и рекам Пенджаба, далекой земли, которая для них существовала только в памяти. Страх смерти и то, что они не были готовы вести современную войну, переполняли индийских солдат тоской, поэтому им приходилось искать убежища в поэзии.

— Махарани, вы позволите… — Старый воин, раненный в ногу, прихрамывая, подошел к Аните.

Испанка, приехавшая на поле боя, чтобы увидеться с солдатами и выслушать их, была для них настоящей принцессой, в отличие от тех, кто остался в стенах зенаны. Для этих людей духовные узы были важнее кровных.

— Я не хочу умереть здесь, — сказал ей старик. — Не думайте, что я трус, нет. Меня не пугает враг, и, тем более, я не боюсь смерти. Меня страшит то, что мои реинкарнации не будут такими хорошими, как должны быть. Я хороший сикх, мемсахиб, всю жизнь я неукоснительно исполнял все, что требует от нас наша вера… Что будет со мной в будущей жизни, если мое тело не кремируют, а пепел не развеют? Я не хочу, чтобы меня хоронили, мемсахиб. Никто из полка сикхов этого не хочет.

— Знаю, знаю… Здесь нет погребальных костров.

— Махарани, — обратился к ней другой солдат, — меня зовут Мохаммед Хан, я из Джаландхара. Мы тоже хотим умереть согласно нашим обычаям. Пускай нас завернут в саван и похоронят в земле, но головой в сторону Мекки.

Анита была тронута. Эти люди, с которыми она, возможно, встречалась во время своих конных прогулок по полям, осознавали, что идут на смерть. Но их пугала не смерть, а вечная жизнь. Когда она стала говорить с ними на урду, вокруг нее образовалось плотное кольцо. Все хотели слышать, пусть хоть чуть-чуть, язык королей, который из уст Аниты звучал для простых солдат как газалъ, возвращая их в мечтах к своим полям и деревням, расположенным у подножия Гималаев с их заснеженными вершинами.

— Во-первых, я хочу сказать вам, что Его Высочество принял необходимые меры для увеличения материальной помощи вашим семьям в Пенджабе, — произнесла Анита и услышала рокот одобрения, прокатившийся по рядам солдат. — Также мы хотим вам сообщить, что уже в пути груз со специями, карри и прочими пенджабскими приправами, чтобы вы не добавляли в пищу порох из патронов… — Эти слова были встречены прямодушным смехом. — Обещаю вам от имени Его Высочества и от своего имени, что ч мы пришлем вам пандита и муфтия, чтобы они могли приходить к умирающим. А что касается вашей вечной жизни, не нужно бояться… Вы ее уже заработали.

Взрыв аплодисментов раздался в ответ на речь испанки. «Эта война — более чем бойня, — записала она в дневнике. — Я бы хотела, чтобы наши мужчины вернулись домой». Анита отождествляла себя с солдатами-сикхами и переживала за них, потому что научилась понимать этих людей. Она видела, как они жили, возделывали поля, растили детей, праздновали конец муссонов и начало весны. Анита знала, какие они бесхитростные, как ценят семью, и понимала силу их религиозного чувства, в котором сикхи находили поддержку. Они превратились в ее людей.

Анита рвалась в Париж, чтобы повидаться со своей сестрой Викторией. Париж тоже изменился. Он по-прежнему оставался красивейшим городом в мире, но был грустным и одиноким. На широких проспектах, необычайно унылых, кроме длинных очередей, в которых люди сражались, чтобы обменять свои рационные талоны на продукты, никого не было.

Ее сестра Виктория казалась такой же, как город: изнуренной, с тусклыми глазами и поникшим взглядом. Она была беременна в четвертый раз, и ее внешний вид вызывал жалость. Анита не ожидала увидеть сестру такой поблекшей. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, Виктория казалась намного старше Аниты, а ведь ей исполнилось только двадцать пять лет. В своей элегантной одежде Анита выглядела как великосветская дама. На Виктории была грязная дешевая юбка. Ее трое детей резвились, ползая по полу, в то время как Кармен — молодая служанка-испанка с косичками на голове и фартуком на груди — совсем выбилась из сил, расставляя ведра, чтобы собрать воду, лившуюся из щелей в потолке. Из гостиной, которая напоминала их убогую комнатку на улице Арки Святой Марии, были видны черепичные крыши Парижа. Из-за постоянного холода в доме было неуютно.

— Мне досталась очень плохая жизнь, — призналась ей Виктория, после того как рассказала обо всем, что произошло со времени их последней встречи. — Он раньше двенадцати ночи домой не возвращается. — Она тяжело вздохнула и добавила: — И все время пьяный…

— Он бил тебя?

— Один раз… Он был пьян.

— А дети, как он с ними?

— Хорошо. Я ему сказала, что, если он поднимет руку хотя бы на одного из них, я в тот же день уйду из дому. Но он их любит.

— Почему ты не вернешься в Мадрид, к родителям? Я думаю, что там тебе с детьми было бы лучше. Может, поедешь с нами?

Пытаясь поднять настроение сестре и осознавая неизбежность скорого расставания, Анита предложила забрать с собой в Испанию старших детей Виктории, чтобы они побыли какое-то время с бабушкой и дедушкой.

— Я не могу, Анита. Я не могу бросить мужа так просто. Нужно подождать, пока закончится эта дурацкая война. Говорят, что уже скоро. Возможно, потом, если дела пойдут хорошо… Посмотрим…

— А почему ты думаешь, что все переменится? Или ты веришь в чудо, что за ночь он превратится в образцового мужа?

Не выдержав укоризненного взгляда Аниты, Виктория опустила глаза.

— Дело в том… дело в том, что я его люблю. Несмотря на все, несмотря на то что он сделал мою жизнь такой жалкой… Я не знаю, как объяснить тебе это, но я уверена, что однажды он станет другим… — Анита не стала перебивать ее, и Виктория, немного помолчав, все же спросила сестру: — А ты? Ты выглядишь как настоящая принцесса из сказок, которые мы читали, когда были маленькими. Ты, полагаю, очень счастлива…

— Временами я чувствую себя счастливой, — ответила Анита. — Но в Индии мне очень одиноко. Я так далеко от вас всех, Виктория! А сейчас, когда Аджит начал учебу в Англии, я стану еще более одинокой.

— Но ведь вокруг тебя всегда люди!

— Видишь ли… Одно не исключает другого.

Анита достала из своей сумочки маленький пакетик, завернутый в материю, и отдала его сестре, стараясь, чтобы этого не видела служанка.

— Возьми это на крайний случай, если тебе срочно потребуются деньги, — тихо сказала она. — Спрячь и не говори никому, что я тебе это дала.

Виктория развернула материю и ахнула. Это было ожерелье из бриллиантов, изумрудов и жемчуга, которое низам подарил ее сестре.

— Какое богатство! — воскликнула она, глядя на переливающееся в руке украшение. — Когда закончится война, я надену его, чтобы выйти с тобой на прогулку.

— Возможно, когда мы вернемся из Америки, все уже будет закончено.

— Пусть Бог услышит твои слова!

Анита попрощалась с сестрой, осыпав Викторию поцелуями и прижав к себе, потому что у нее разрывалось сердце при мысли, что она оставляет ее в таком состоянии на милость муженька-алкоголика. Конечно, она скрыла свою тоску, демонстрируя веселость и уверенность, но, как только вышла на улицу, не смогла сдержать слез и разрыдалась.

37

Пока солдаты Капурталы сотнями умирали на фронте, в Париже их верховный главнокомандующий, махараджа Джагатджит Сингх, получал наивысшую награду французского государства за вклад в войну. Церемония проходила в резиденции правительства, в Елисейском дворце, который вдохновил его на строительство дворца в Капуртале. На торжественном мероприятии, кроме Аниты, присутствовали и трое сыновей махараджи, облаченные в парадную форму: Амарджит, военный, служивший капитаном в третьей Лахорской дивизии, которая сражалась на Западном фронте; Махиджит, работавший военным корреспондентом для различных индийских газет; Каран, который еще продолжал учиться в Лондоне. Церемония была скромной и короткой. Сам Жорж Клемансо прикрепил к лацкану Джагатджита орден, сделавший его кавалером Почетного легиона. Аниту наградили дипломом сотрудницы Красного Креста. Это не бог весть что, но она была счастлива, потому что впервые в жизни ее труд получил признание. Ни в Индии, ни тем более в Англии никогда бы не произошло ничего подобного.

Чтобы отметить это событие, махараджа пригласил всех в клуб одного друга семьи, богатого аргентинского магната по имени Бенигно Масиас, статного мужчины с зализанными волосами и славой донжуана, владельца нескольких аргентинских варьете. Если для бедных людей Париж был жестоким и скучным, то для богачей он продолжал оставаться пьянящим и веселым.

Кабаре, рестораны и клубы были переполнены людьми, разбогатевшими на войне. Анита провела незабываемый вечер, потому что в клубе Масиаса танцевали исключительно танго. Как только зазвучали первые ноты аккордеона, Каран потащил ее на танцплощадку, предварительно получив согласие махараджи, который только устало кивнул сыну.

— Теперь я знаю, где ты так хорошо научился танцевать танго!

— А ты? Неужели в Капуртале? — шутливо спросил ее Каран.

— Я?.. У меня это в крови. Не забывай, что я была танцовщицей.

— Правда… The Spanish dancer! — выпалил он, не скрывая иронии. — Эти слова бросали в лицо моему отцу множество раз!

— Для многих я так и умру Spanish dancer, это то же самое, что называть меня публичной женщиной.

— Для других ты — махарани…

— Да, для тех, кто ходит босиком или погибает на фронте. А кроме них, нет никого, кто называет меня махарани.

— Для меня ты тоже махарани, потому что не боишься стоять у пушек и занимаешься всем этим. При всем уважении к моей бедной маме я готов признать, что она не смогла бы делать то, что делаешь ты.

Анита улыбнулась юноше, искренне признательная ему за слова, которые в устах одного из сыновей махараджи приобретали особое значение. Ей нравилось, что Каран продолжал вести себя так, как в тот день, когда они познакомились на свадьбе Парамджита, — естественно и мило. Он был единственным из сыновей раджи, чье поведение оставалось всегда одинаковым и дома, в Индии, и здесь, за границей. Остальные, в том числе ее муж, вели себя по-западному на Западе и по-индийски, когда возвращались в Индию, как будто не могли соединить в себе оба мира. В ее понимании Восток и Запад были как вода и подсолнечное масло. Здесь, в Париже, без давления предрассудков, связанных с кастами и религиями, без влияния их матерей и окружения, молодые люди вели себя как друзья, которыми, по мнению Аниты, они могли бы стать.

Она танцевала с сыновьями махараджи, смеялась и наслаждалась жизнью, незаметно для себя забыв о сестре Виктории, о неизбежной разлуке с Аджитом и о войне. Но Анита знала, что, когда они снова встретятся в Капуртале, эти люди, как и прежде, станут чужими, даже превратятся во врагов, которые начнут плести интриги, чтобы выжить ее из дворца. Все, кроме Карана. Ему можно верить.

В Лондоне махараджа получил Преславный орден Индийской империи из рук императора Георга V, награду за его новый вклад в общее дело: он отказался принять деньги, которые ему задолжала Англия, хотя сумма доходила до миллиона фунтов. Аните запретили присутствовать на церемонии, и она осталась в апартаментах гостиницы «Савойя», завершая с Далимой последние приготовления перед отправкой Аджита в колледж. В последний момент махараджа сообщил Аните, что не сможет сопровождать ее, когда она повезет сына в интернат. У него не было времени: он назначил важные встречи с английскими военными. Аните показалось, что он лжет. Она слишком хорошо знала Джагатджита, чтобы поверить в его объяснения. За все три дня, проведенные в Лондоне, махараджа едва появлялся в «Савойе». Честно говоря, Аджит не очень переживал по поводу того, что отец не сможет прийти проститься с ним, но Анита, догадываясь об обмане, чувствовала себя так, как будто ей нанесли смертельную рану.

Ночью она просыпалась в ужасе, шла к комнате мужа и, подойдя к двери, замирала, стараясь не дышать. Она боялась, что, нажав на ручку, сделает серьезный поворот в своей жизни. В эти часы, полусонная и встревоженная, она не знала точно, где кончалась действительность и начинались домыслы. У нее снова появились те же ощущения, что и в Капуртале: казалось, что собственная жизнь не принадлежит ей, что у нее под ногами нет твердой почвы и что, возможно, она сходит с ума. Когда Анита все же набралась смелости и открыла дверь, она обнаружила, что комната пуста. Она бы скорее предпочла застать женщину в постели мужа, чтобы иметь подтверждение своим подозрениям.

Несмотря на то что правда пугала ее, сомнения были еще более тягостными.

— Далима, — сказала она, разбудив служанку, — ты всегда все знаешь. Объясни мне, что делает мой муж в это время…

— Мадам, я не знаю…

.—Не прикидывайся дурочкой. Вы, слуги, все знаете. Далима, расскажи мне, что тебе известно…

— Мадам, я…

Далима опустила глаза. Из-за ожогов ее бархатистая кожа стала шершавой. Волосы, хотя и успели отрасти, уже не были шелковистыми и блестящими, как прежде. Но ее взгляд остался нежным и теплым.

— Подумай о том, что я для тебя сделала, Далима. Разве я не заслуживаю знать правду? Я же вижу, что ты что-то знаешь.

Далима пробормотала какие-то неразборчивые слова. Потом подняла глаза, как бы прося прекратить пытку. Она знала, чем была обязана Аните, но как предать махараджу? Это нехорошо для кармы. Однако Анита добивалась правды с таким упорством, которое можно было сравнить разве что со страхом встретиться с кармой, и не отпускала свою жертву.

— Хорошо, Далима. Как только мы вернемся в Капур-талу, я откажусь от твоих услуг. Можешь идти в свою комнату.

Далима попрощалась с ней, сложив руки перед грудью, но перед тем как выйти из комнаты, повернулась к Аните. Возможно, за эти несколько секунд она вспомнила о маленькой дочке, о своей неспособности заработать на жизнь в деревне, о незавидной доле обезображенной женщины-вдовы. Карма ведь тоже жестока. Если с Далимой случилось то, что с ней случилось, должно быть, она что-то натворила в одной из своих прежних жизней. Во всяком случае, так думали ее единоверцы. Вероятно, поэтому она повернулась к Аните и заговорила с ней, продолжая смотреть в пол, будто бы стыдясь самой себя.

— Я слышала от слуг из Муссори, что махараджа познакомился там с одной английской мемсахиб …

Дальше Анита не стала слушать. Со стоном рухнув на кровать, она глухо произнесла:

— Спасибо, Далима, можешь идти спать.

Анита никогда не думала, что будет так страдать от осознания, что ее предали. Снедаемая ревностью, она лежала на льняных простынях и чувствовала, как ее сердце разрывается от боли.

На следующий день Анита, Далима и Аджит поехали в Харроу, престижный колледж, расположенный в пригороде. Там учились трое старших сыновей раджи. Анита надеялась, что малыш не будет чувствовать себя не в своей среде, поскольку в колледже было полно детей английских чиновников, чьи родители занимали должности в Калькутте, Дели или Бомбее. Многие из этих детей еще переживали травму, полученную от необходимости расстаться со своими семьями в столь юном возрасте. Перемена ужасающая: они переходили из мира, богатого цветом и эмоциями, в мир холодный и мрачный. В Индии дети были избалованы; в имперской Англии их погружали в процесс вдалбливания в них всего английского, причем в больших количествах, чтобы заставить забыть все индийское. Внезапно они оказывались в обществе, которое не выносило детского шума.

Аните повезло, поскольку она могла путешествовать, когда пожелает, но большинство матерей ездили к своим детям лишь раз в четыре года. Не стоило удивляться, почему они считали себя брошенными и зачастую отвечали своим родителям ненавистью. Анита знала мужчин и женщин, уже достаточно зрелых, которые обвиняли Индию в том, что она разлучила их со своими семьями.

Хотя они расставались всего на несколько месяцев, на то время, пока будет длиться поездка в Соединенные Штаты, а затем вместе собирались вернуться в Капурталу, где Аджит проведет каникулы, этот момент был мучительным. Все опоры прошлого рушились одна за другой: счастье ее сестры, общение с сыном, безоговорочная любовь мужа.

Однако все, кто видел эту пару, ничего не замечали. Прибытие в Мадрид было триумфальным. Они путешествовали со свитой из тридцати человек и двумястами тридцатью баулами, в которых среди прочего были овощи и специи из Индии, чтобы приправлять еду махараджи. Целая армия журналистов и фотографов встречала их на Северном вокзале. Среди них Анита увидела одного из друзей-завсегдатаев Kursaal, Отважного Рыцаря, который взял у них интервью для «Сферы»[52]. «Эта легендарная маленькая принцесса чрезвычайно красива, — так начиналась статья. — Ее белые зубы словно бусы из крупного жемчуга, а обворожительные неровности высокой груди не могут не притягивать взгляд. Ее руки, усыпанные драгоценными камнями, похожи на двух белоснежных змей, созданных для того, чтобы ласкать». Когда у принца спросили, по-прежнему ли он так сильно влюблен в свою жену, тот ответил:

— Да, конечно. Она делает мою жизнь необыкновенно счастливой. Народ в Капуртале очень любит и понимает ее.

— А скажите, принц, у Вашего Высочества несколько жен?

— Да, много жен. Но принцесса есть принцесса.

«Анита не смогла скрыть свою горечь, — писал далее Отважный Рыцарь, — и, взрываясь от ревности, вставила: «Да, много жен. Таковы тамошние обычаи… Они ожидают его вот уже восемь лет, а он не отходит от меня».

«Почему я такая ревнивая?» — спрашивала она себя, меряя шагами апартаменты гостиницы «Ритц», из окон которой виднелся бульвар Прадо и статуя Нептуна, освещенная сиянием луны. Чуть дальше, в конце этого лабиринта улиц, началась ее история. Даже не верится, что какая-то случайность свела их в Мадриде! Не прошло еще и десяти лет, как Джагатджит увидел ее впервые… Теперь она слушала его храп, ритмичный, с перерывами. Он спал, как старый индийский слон, не подозревая, что чьи-то глаза, полные досады, смотрят на него в темноте.

Анита, как это всегда случалось, когда ее что-то волновало, не могла уснуть. Как будто в комнате присутствовал призрак англичанки из Муссори, имени которой она даже не знала. В ней бурлили противоречивые чувства. Было ли у нее право испытывать ревность? Почему она ревновала его к чужой женщине и не ревновала к женам и наложницам? Она вышла замуж за человека, который женился много раз, и хорошо знала эротическую культуру Индии и культ полигамии. Тогда почему ее так удивило откровение Далимы? Разве она этого не ожидала? Неужели она настолько влюблена, что мысль о том, что у супруга есть любовница, стала для нее невыносимой? Нет, ее беспокоило другое. Сердце Аниты сжималось, когда она думала о том, что может утратить свое положение фаворитки. Хотя испанке не удалось стать официальной махарани Капурталы, она долгое время царствовала в сердце махараджи. Сидя на этом троне, Анита чувствовала себя защищенной от подлостей остальных, она считала себя сильной, как Британский Радж, и способной выдержать все нападки с улыбкой на лице. Без этого трона… ее постоянное присутствие рядом с мужем утрачивало всякий смысл. Зачем тогда оставаться в Индии? Она предчувствовала, что ее отправка в зенану к остальным женам оставалась всего лишь вопросом времени. И что тогда будет с ней? Сможет ли она привыкнуть к жизни «обычной» госпожи, одной из тех, кто по вечерам ходит в кафе с подругами? Ей придется забыть об особых сандаловых папиросах, которые специально для нее производили в Каире, о толпе слуг, постоянно окружавших ее, забыть о том, что народ Индии относится к ней как к живой богине. Ей придется отказаться от роскоши и денег. Но самое страшное — и она не согласилась бы на это за все золото мира — был бы отказ от присмотра за своим сыном Аджитом. «Терпение, ты должна иметь терпение, — говорила она себе. — В Индии все основывается на терпении и терпимости. Бунт ничего не даст».

Но молодой андалузке не хватило выдержки. О каком терпении может идти речь, если ее кровь кипит? Это все равно что просить разъяренную тигрицу быть послушной и кроткой. Во время долгого путешествия в поезде в Малагу, куда они ехали повидаться с ее родителями и оставить у них детей Виктории, Анита, не в силах больше сдерживать себя, отложив иголку и вышивку, спросила у мужа:

— Кто эта англичанка, с которой ты познакомился в Муссори и сделал своей любовницей?

Махараджа, погруженный в чтение романа, который произвел фурор в Европе, — «Странный случай доктора Дже-килла и мистера Хайда», — посмотрел на нее поверх очков и встретился со взглядом Аниты, полным огня.

— О ком ты говоришь?

— Ты знаешь это лучше, чем я.

Он постарался прикинуть в уме, как отреагирует на его неверность такая горячая женщина, как Анита, обладающая чувством собственного достоинства и сильным характером. Помедлив, махараджа опустил глаза, чтобы скрыть свое беспокойство. Этот человек не привык ни давать отчет, ни вступать в стычки. Но он был загнан в угол и не сомневался, что Анита, вспыльчивая и своенравная, как тигрица, не выпустит его из своих когтей, пока не получит объяснений.

— Ты же знаешь, что у меня много подруг, но это ничего не значит. Англичанка, о которой ты говоришь, — жена одного комика, зарабатывающего на жизнь показом кинематографических пленок. Я познакомился с ними обоими и оставил им несколько лошадей, ничего более.

Анита смотрела в окно. Позади осталась труднопроходимая равнина Кастилии, открывшая дорогу оливковым рощам Андалузии. Ее земли. Она чувствовала, как сжимается сердце. Махараджа продолжал:

— Да, я женат на тебе, но ты же не станешь настаивать, чтобы я отказался от подруг?

— Нет, нет… Но говорят, что ты продолжаешь встречаться с этой англичанкой.

— А ты предпочитаешь верить злым языкам, а не собственному мужу?

— Мой муж исчезает и подолгу отсутствует. И он уже не такой, как раньше.

— Не следует верить во все то, что болтают. Те, кто распространяет эту клевету, просто хотят причинить нам вред. Тебе не стоит подыгрывать им. Если я и был занят последнее время, так это из-за тех усилий, которых требует от нас война. Но я тебя по-прежнему люблю, как и в первый день.

Вслушиваясь в размеренный, серьезный и убедительный тон, которым говорил с ней Джагатджит, Анита почувствовала, как с ее души упал камень, и подумала, что, возможно, ее воспаленный мозг сыграл с ней злую шутку. Что касается махараджи, то он, по существу, сделал то, чего ждала от него Анита, находившаяся в состоянии неопределенности. Оставаясь невозмутимым, он все отрицал. Джагатджит поступил так, как обычно поступают мужчины: несмотря на улики, отвергал все, в чем его обвиняла жена. Он сказал ей то, что она хотела услышать. Было бы хуже, если бы он признался с раскаявшимся видом. Правда могла стать убийственной.

Малага встречала их со всеми почестями. Местная пресса всегда пристально следила за историей дочери города, превратившейся в принцессу восточного королевства. Для махараджи приготовили программу, отвечающую его вкусам, с большим количеством фламенко. Пресса обессмертила один из приемов, устроенный в таверне, где почетное место занимала голова быка, украшенная в андалузском стиле. Монарх, сидевший перед огромным кувшином сангрии в окружении своих великолепных сикхов с тюрбанами на головах, благожелательно выслушал несколько аккордов и андалузских напевов.

Анита старалась проводить с родителями как можно больше времени. Хоть старики и казались счастливыми, оттого что видели дочь и принимали внуков, они были явно озабочены положением Виктории.

— Неужели ты не могла убедить ее приехать с вами? — спросила у Аниты донья Канделярия, морщинистое лицо которой выражало полнейшее беспокойство.

— Виктория надеется, что окончание войны не за горами. К тому же она не хочет оставлять своего мужа.

— Я всегда говорила, что он дурак, но это еще не все. Он бессовестный. И самое худшее то, что она по-прежнему не понимает этого.

— Любовь слепа, мама.

— Вот тебе повезло. Твой принц — само очарование. Хотя мы и видимся крайне редко, нас очень радует, что у тебя все в порядке. Почему вы уезжаете в Америку так скоро? Вы не можете задержаться у нас подольше?

— Не можем, мама. Но в следующем году Аджит и я приедем сюда, чтобы провести каникулы.

Анита не придавала словам матери слишком большого значения. Ее голова была занята другим. Казалось, вопрос, который она собиралась задать донье Канделярии, жег ей губы.

— Мама, — сказала Анита, перебивая ее, — я хочу, чтобы ты ответила мне совершенно искренне… Когда ты обсуждала мою свадьбу с махараджей и решилась на это, он говорил тебе, что был женат… и что у него уже было четыре жены?

Донья Канделярия, почувствовав себя неуютно, сжала ремешок своей сумочки. Вопрос дочери был ей явно неприятен.

— Да, он мне сказал об этом. Не только сказал, но и настаивал, чтобы я сообщила тебе. Но я этого не сделала. Принц заявил мне, что никогда не оставит своих жен, поскольку их обычай велит ему до конца своих дней заботиться о них. Но он пообещал, что будет обращаться с тобой как с европейской женой и у тебя не будет недостатка ни в чем. — Донья Канделярия внимательно посмотрела на дочь, словно подозревала неладное, и добавила: — Принц говорил нам, что он сделает все возможное, чтобы ты была счастлива.

— Почему ты мне этого не сказала?

— Чтобы не испугать тебя, Анита. — Увидев неприкрытое разочарование в глазах дочери, донья Канделярия поспешила дать пояснения: — Твой отец и я… мы были в отчаянном положении…

— Оставь это, мама. Лучше не продолжай.

Анита не хотела больше ничего слышать, она смотрела на мать, как будто не знала ее, как будто только сейчас познакомилась с ней. У нее даже не было злости — одна невероятная усталость. Ночью, лежа в постели, Анита вытерла слезы о наволочку и почувствовала, что во рту появился горький привкус одиночества. До сегодняшнего дня она думала, что испытывала подобные чувства только в Индии, потому что там у нее было нечто общее с бесприютным скитальцем, но сейчас поняла, что носила в себе это ощущение как неискоренимое зло.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Сладкое преступление любви

38

Война затянулась. Это уже не был вопрос недель или месяцев, как думала сестра Аниты и даже сам Клемансо. Те, кто желал союзникам молниеносной победы, вынуждены были умерить свой пыл перед яростным наступлением немцев. Во время путешествия по Соединенным Штатам до Аниты дошли очень тревожные вести из Парижа: ее сестру покинул муж. Американец бросил Викторию в тот момент, когда Франция стала жить под угрозой голода и когда его жена должна была вот-вот родить четвертого ребенка. Мало того, он бежал с Кармен, девушкой, помогавшей им по дому, молодой андалузкой, которая служила у них по протекции самих Дельгадо. В довершение ко всему эта девушка была беременной. Вот так рыцарь мистер Вайненс!

Новости из Франции поступали в США с большим опозданием. А тем временем Анита и махараджа посетили Голливуд, где были приняты грандами кинематографа. Чарли Чаплин пригласил их на съемки фильма «Чарли-бродяга», а постановщик по имени Дэвид Гриффит показал им реконструкцию древнего Вавилона для киноленты, которую он начал снимать, дав ей название «Нетерпимость». Фильм был посвящен борьбе добра и зла в различные исторические эпохи. Затем чета из Индии побывала в Нью-Йорке, где Аните удалось договориться с одним из издателей о публикации написанной ею книги, которую она посвятила своим поездкам по Индии. После Нью-Йорка их путь лежал в Чикаго, где махараджа с Анитой посетили Всемирную выставку, открытую в 1893 году. Там они провели самые сладкие недели, далекие от той адской атмосферы, которой дышала Европа.

Однако вскоре, получив весточку из Испании, Анита снова была в смятении. Больше всего ее заботил вопрос о том, как помочь своей сестре в этот критический момент. Их родители мало что могли сделать, находясь безвыездно в Малаге. А мадам Дижон, единственная, кто мог бы оказать помощь, уехала из Парижа. Француженка вернулась в Индию, где она снова вышла замуж за англичанина, директора школы. Не видя никакого выхода из создавшейся ситуации, Анита готова была прервать путешествие, чтобы поехать в Париж и соединиться с Викторией. Сама мысль о том, чтобы рассказать об этом махарадже, лишала ее сна, но в конце концов она решилась на разговор, не в силах больше терзаться от тревожных предчувствий, наполнявших сердце.

— Mon cheri, я полагаю, что мне следовало бы вернуться в Париж… Должно быть, Виктории сейчас очень плохо.

— В настоящий момент мы не можем прервать поездку. А одна ты не можешь поехать, это слишком опасно.

— Если с моей сестрой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

— С ней ничего не случится. Мы попытаемся помочь ей отсюда.

— Ей нужен кто-нибудь, кто бы оказал поддержку и смог бы отправить ее в Испанию, как только у нее появится ребенок.

— Напиши Карану. Он, как мне известно, еще находится в Париже. Он обязательно поможет ей.

— Скорее всего, он получит письмо, когда война уже закончится… — с грустью произнесла Анита, пожимая плечами.

— Нет, мы используем дипломатические каналы. Он получит письмо через почтовую службу Foreign Office.

Они были в Буэнос-Айресе, когда получили ответ Карана, который незамедлительно отправился в путь. В своем сообщении он писал, что связался с Бенигно Масиасом, аргентинским магнатом, другом семьи, выразившим искреннее желание помочь Виктории. «Он собирается вывезти семью из страны, используя свои связи. Положение в Париже очень трудное. Завтра я отправляюсь в Лондон…» Ответ Карана принес облегчение. Масиас — хороший человек, он не оставит ее сестру одну.

Анита стала более спокойной, она почувствовала, что в ней снова проснулось желание получать удовольствие от того, что ей больше всего нравилось в Аргентине, — танго. В эти дни все аргентинцы только и говорили, что о молодом певце, у которого был такой успех, что его, как тореадора, даже носили на руках по улицам квартала после первого концерта в «Арменонвиле», самом роскошном кабаре города. Его звали Карлос Гардель. Голос певца, казалось, доходил до самого сердца Аниты.

Ласточки с горячкой на крыльях,

Пилигримы, пьяные от чувств…

Все время мечтает о других путях

Бешеный компас твоего сердца.

Путешествовать становилось все рискованнее, причем не только по земле, но и по морю. Когда они возвращались в Европу, война стала мировой. В Лондоне король обратился с призывом к принцам Индии увеличить их вклад в военное противостояние. Наступление союзников в Эльзасе и Лотарингии провалилось. Французские войска отступили к Сене. Нехватка продуктов в больших городах привела к введению строгого нормирования. Положение стало тяжелым как никогда.

Махараджа немедленно отреагировал, пообещав набрать в армию на четыре тысячи солдат больше, чтобы отправить их на французский фронт и тем самым укрепить его на линии протяженностью в семьсот пятьдесят километров. Махараджа Ганга Сингх из Биканера воспользовался представившейся возможностью, чтобы потребовать большую автономию для индийских государств, и предложил перейти к самоуправлению. Ответ англичан, несмотря на сомнения, оказался положительным. Требования принца были приняты, и их пообещали претворить в жизнь. Осталось лишь решить, как махараджам прийти к соглашению и начать это самоуправление, чего они, к сожалению, так и не сделали.

Забрав Аджита, который, по мнению Аниты, превратился в «настоящего английского джентльмена», супруги отправились во Францию, намереваясь сесть в Марселе на корабль «Персия», идущий в Бомбей. Но сначала они посетили Париж. Город огней превратился в город тьмы. Теперь даже богатые не развлекались. Все было закрыто, в том числе и кабаре Бенигно Масиаса. В связи с тем, что немцы стояли менее чем в ста километрах, город, изнуренный голодом и нуждой, сражался, пребывая в страхе и нищете. Анита, охваченная паникой, отправилась к Виктории. Казалось, что дом, в котором жила семья сестры, был заброшен. Когда Анита толкнула дверь, та громко заскрипела, а внутри послышалось хлопанье крыльев — похоже, птицы нашли здесь убежище, приютившись под лестницей. Как только она стала подниматься по ступенькам, ее остановил чей-то голос:

— Куда вы идете?

— Я сестра госпожи Вайненс…

— Госпожи Вайненс нет, — сурово произнесла сгорбленная пожилая женщина с седыми растрепанными волосами. — Я мадам Дье, консьержка… В здании никого нет, перед наступлением бошей[53] все семьи уехали в деревню. Один аргентинский джентльмен приехал за вашей сестрой и детьми и забрал их…

— Вы знаете, куда они направились? — спросила Анита.

— Под Орлеан, но госпожа Вайненс не уточняла, куда именно. Я думаю, что они и сами толком не знали.

— Спасибо, — сказала Анита, повернувшись к двери и не обращая внимания на консьержку, продолжавшую бормотать:

— Скоро я останусь одна во всем Париже, чтобы встречать бошей!

«Бенигно Масиас был для них благословением Божьим, — думала Анита, — но я должна была заставить Викторию вернуться в Испанию». Покинув опустевший дом сестры, она всю дорогу укоряла себя в беспечности.

По улицам ездили катафалки, машины «скорой помощи» и военные грузовики. Внезапно у Аниты появилось странное предчувствие, что эта война еще выставит ей счет. «Почему я оставила сестру в стране, в которую вторгся враг, на милость этого ничтожества, ее мужа?» — спрашивала она себя, возвращаясь в гостиницу, где махараджа со своей свитой ждали ее, чтобы продолжить путешествие.

Марсель был в хаосе. Из-за последних рейдов немецких подводных лодок на Средиземноморье расписание движения кораблей изменилось. Некоторые суда отсрочили свой выход в море или вообще отменили его. «Персия», английский корабль из компании «Peninsular & Oriental», со своим черным корпусом и двумя трубами, тоже черными, был хорошо знаком махарадже. Он уже совершил несколько морских переходов на этом элегантном судне водоизмещением в 7500 тонн, первый класс которого отличался настоящей роскошью. Во время последнего, в 1910 году, вояжа он был вместе с командой пилотов и механиков, сопровождавших два биплана, на которых они осуществили первый показательный полет в Индии. Это состоялось на берегах Ганга во время религиозного праздника, который отмечался каждые двенадцать лет и, как всегда, собрал многочисленную толпу. Более миллиона верующих, приносящих свои жертвы священной реке, впервые увидели, как в воздух поднялся тяжелый предмет, который лишь отдаленно напоминал птицу. Это было восхитительно. Новость об этом достигла самых отдаленных уголков субконтинента.

В день отплытия, во время совместной инспекции груза, состоящего из двухсот сорока баулов, которые находились в чреве корабля, мужчина в гражданской форме, представившийся агентом Британской секретной службы, обратился к махарадже:

— Ваше Высочество, позвольте мне проинформировать вас о том, что секретная служба перехватила шифровку немецкой армии, согласно которой «Персия» может считаться военным объектом. Мы советуем всем пассажирам с британским паспортом не совершать путешествие на этом корабле.

— Но ведь он уже собирается сниматься с якоря…

— Да корабль снимется с якоря, хотя и отклонится от своего маршрута в целях безопасности. К тому же мы допускаем, что это ложная тревога. Но мой долг — поставить вас в известность. Ваше Высочество вольно принимать решение, которое сочтет правильным.

Это известие, полученное в последний час, спутало все планы и вызвало замешательство у многочисленной свиты махараджи. Что делать? На том же корабле должна была путешествовать чета его друзей. Это были англичане; он — аристократ, военный по имени лорд Монтэгю, который должен был принять командование над одним из подразделений британских войск в Индии. Известный своим пристрастием к машинам, он издавал журнал «Автомобиль». Несмотря на то что лорд был женат, он путешествовал с секретаршей, своей любовницей Элеанор Веласко Торнтон, испанкой по происхождению. За исключением узкого круга друзей, среди которых были махараджа и Анита, оба держали свою связь в секрете, и прежде всего в высшем лондонском обществе. Элеанор была умной женщиной несравненной красоты. Как говорила Анита, она обладала всем, кроме общественного статуса, необходимого для того, чтобы выйти замуж за человека, которого любила… А все викторианская Англия, отвергнувшая в свое время и Аниту. Вероятно, по этой причине женщины стали подругами.

Никто не знал о том, что фигура Элеанор стала очень популярной с тех пор, как украсила решетки радиаторов на всех «роллс-ройсах». Это была идея ее любовника, лорда Монтэпо, который поручил своему другу, известному скульптору Чарльзу Сайксу, разработать эмблему для «Silver Ghost». Сайкс использовал Элеанор в качестве модели для статуэтки, изображавшей девушку в воздушной одежде, развевающейся на ветру, и с указательным пальцем, прижатым к губам, — символ тайны их любви. Он назвал статуэтку «Spirit of Ecstasy» — дух экстаза, и это имело такой успех, что концерн «Роллс-Ройс» решил поместить ее на всех своих моделях.

По истечении двух часов серьезных раздумий о возможных вариантах, которые могли быть приняты, Индер Сингх, капитан эскорта, предложил соломоново решение, которое не предусматривало перегрузку багажа и сохраняло безопасность Его Высочества. Лучше всего будет, если он с большинством свиты сядет на корабль, находящийся под угрозой, чтобы присматривать за багажом, а тем временем махараджа и его семья подождут в Марселе выхода в море голландского корабля «Принц дю Нидерланды через пару дней отправляющегося в Египет. Там они смогут пересесть на судно «Медина», которое выходит из Каира в Бомбей. Это, конечно, менее удобно и займет больше времени, зато намного безопаснее. Лорд Монтэгю предпочел не отделяться от британских офицеров, путешествовавших на «Персии», и, таким образом, он и Элеанор остались на корабле, который вышел в море.

Махараджа, Анита, их сын, Далима и несколько человек из свиты отправились два дня спустя. «Это было опасное и утомительное путешествие, — писала Анита, — ночи на корабле были невеселые и беспокойные: мы всегда старались быть начеку и прислушивались к шуму самолетов, которые могли нас бомбить. Но самое ужасное, что нам довелось пережить, это сообщение о затоплении “Персии”».

30 декабря 1916 года во время плавания в семидесяти милях от побережья Крита корабль был подбит торпедой, выпущенной с немецкой подводной лодки U-38. Снаряд продырявил нос с левого борта. Через пять минут котел двигателя взорвался и судно затонуло с пятьюстами пассажирами на борту. Мировая пресса отозвалась эхом об этой трагедии, и в Аухле, деревне Индера Сингха, в самом сердце Пенджаба, старики очень горевали. Последующие бюллетени с новостями выражали соболезнования по поводу гибели двадцати одного британского офицера, выделяя фигуры лорда Монтэгю, консула Соединенных Штатов в Адене, госпожи Росс, супруги директора шотландского лицея в Бомбее, а также четырех шотландских монашек, которые направлялись в Карачи. Об остальных лишь упомянули, что это были пассажиры второго и третьего класса.

Запершись в каюте, которую она покидала только для того, чтобы поесть, Анита записала в своем дневнике: «После озабоченности и тревоги, которую нам пришлось пережить в связи с отъездом Виктории, теперь мы скорбели о гибели Индера Сингха, человека преданного, с большим достоинством, и наших слуг. Мы также остались без Монтэгю. Бедняжка Элеанор! Погибло восемнадцать человек, которым мы доверяли! Аминь нашему багажу, баулам и некоторым украшениям, не представляющим большой ценности. Мне приходят в голову письма, написанные первыми индийскими солдатами, которые отправились на фронт. В них говорилось, что это была не война, а конец света. Я начинаю думать, что они были правы».

Однако по мере поступления подробностей о кораблекрушении появились и обнадеживающие новости. Через десять часов после затопления китайскому грузовому судну «Нун Хо» удалось подобрать около сотни спасшихся пассажиров «Персии». Среди них был и лорд Монтэгю, который появился с затравленным взглядом человека, оказавшегося на грани жизни и смерти. Возможно, причиной его печального вида была гибель Элеанор. Ее не удалось спасти, потому что в момент взрыва они были в разных местах: он ожидал ее в столовой на палубе, а она приводила себя в порядок в своей каюте. Лорд прибыл в Лондон в тот самый день, когда его некролог появился в газетах. Еще одной достойной упоминания личностью был капитан третьего батальона Турков Э. Р. Берримэн, которого наградили за то, что он помог держаться на плаву одной французской пассажирке, пока подходило грузовое судно, спасшее их. Но самой лучшей новостью для махараджи и Аниты было то, что Индер Сингх остался жив. Три дня капитан дрейфовал, держась за какой-то обломок, и, после того как его спасли, был доставлен в госпиталь на Крите, где успешно шел на поправку. «Я молилась Богородице, чтобы отблагодарить ее за двойное чудо, — писала Анита. — Она спасла нас самих и нашего любимого Индера Сингха».

Когда несколько недель спустя жители Аухлы увидели, как из «роллс-ройса» махараджи вышел Индер Сингх, многие из них испугались, думая, что это был призрак, возвратившийся из иного мира. Другие были убеждены, что капитана вернули к жизни сверхъестественные силы махараджи. Позже, сидя на пороге своего дома, Индер Сингх рассказывал изумленным соседям подробности своих приключений, и они слушали его, как завороженные. По окончании рассказа о трагической истории односельчане пожимали капитану руку и обнимали его, чтобы убедиться в том, что они не были жертвами галлюцинаций. Очевидцы не раз вспоминали, как крестьяне от души отметили счастливое возвращение капитана, заметив, что в этой маленькой деревне никогда прежде не было таких веселых праздников. «Мне впервые дали попробовать виски, когда мне было одиннадцать лет, — вспоминал внук Индера Сингха. — Это произошло в счастливый день, когда мой дед вернулся в деревню после того, как все поверили, что он мертв». Чтобы отметить столь знаменательное событие, махараджа ввел традицию: в этот день он выезжал в Аухлу охотиться на куропаток.

39

Когда после каникул в Капуртале Аджит снова отправился в Англию, к грустным мыслям Аниты о том, что мальчик впервые поедет один, добавилось ощущение еще большего одиночества. Чтобы держать себя в тонусе, Анита принялась одевать и подбадривать войска. Она ненавидела войну, которая забирала самых молодых сыновей Индии, втянутых в чуждый им конфликт. После того, что она увидела на французском фронте, ей показалось жестоким продолжать рекрутировать крестьян, которые, идя на войну, считали себя главными героями мифологической эпопеи, рассказанной им в детстве родителями. Однако все индийские лидеры продолжали агитировать за необходимость помогать Англии, включая одного адвоката, который прибыл из Южной Африки. Этот маленький человек, энергичный и бесцеремонный, жил как бедняк и защищал неимущих от богатых. Анита впервые услышала о нем из рассказов Биби, которая познакомилась с ним в Симле. Его звали Махатма Ганди. Несмотря на то что адвокат был пылким сторонником независимости, он утверждал, что Индия без англичан будет ничем и что помогать Британской империи значило помогать Индии. Он был убежден, что индийцы смогут рассчитывать на независимость или хотя бы на самоуправление только в случае победы союзников.

Анита и махараджа познакомились с Ганди в том же году, на открытии индийского университета в Варанаси, священном городе на берегах Ганга. Но что за шутки! Самые известные аристократы, приглашенные вице-королем на трехдневные празднества, были ошеломлены, услышав речь, которую произнес Ганди в университетской аудитории. Никогда раньше в Индии не звучало ничего подобного. Перед толпой студентов, знатными персонами, махараджами и махарани, разряженными по-праздничному, Ганди появился в простой одежде из белого хлопка. Невысокого роста, с непропорционально длинными руками и ногами в сравнении с туловищем, оттопыренными ушами, приплюснутым носом над тонкими седыми усами и в очках в металлической оправе, он напоминал Аните старую длинноногую птицу.

— Выставка драгоценностей, которую вы являете собой, бесспорно, прекрасное зрелище, — начал свою речь противник насилия. — Но видя его рядом с миллионами бедняков, впору сделать вывод, что Индии нет спасения, пока вы не снимите эти украшения и не передадите их в руки несчастных…

Анита подняла руку к груди, как будто желая убедиться, что изумрудное ожерелье, ее свадебный подарок, все еще оставалось на месте. Кое-кто из присутствующих был возмущен. Через общий ропот неодобрения прорвался голос одного студента:

— Выслушайте его! Выслушайте его!

Но некоторые принцы, решив, что они уже достаточно наслушались, стали выходить из зала. Анита и махараджа, находясь в одном ряду с вице-королем, не посмели уйти. К своему сожалению, они остались, чтобы выслушивать этот нескончаемый поток речи.

— Когда я узнаю, что строится очередной дворец в какой-нибудь части Индии, я знаю, что это делается на деньги крестьян. Не могут существовать дух самоуправления и независимость, если мы будем красть у крестьян плоды их труда. Что за страну мы собираемся построить таким образом?

— Заткнись! — выкрикнул кто-то.

— Наше спасение зависит только от крестьянина. Оно не придет ни от адвокатов, ни от врачей, ни от богатых землевладельцев.

— Пожалуйста, остановитесь, — попросила его организатор мероприятия, англичанка по имени Эни Безант, известная своими прогрессивными идеями. Она была основательницей этого первого индийского университета в Индии.

— Продолжай! — кричали единомышленники Ганди.

— Сядь, Ганди! — требовали другие.

Волнение стало всеобщим. Принцам и сановникам не было смысла оставаться в зале и терпеть оскорбления странного человечка. Все, начиная с вице-короля, стали покидать зал, а тем временем студенты так освистали их, что было слышно на весь город.

До этого момента никто не осмеливался сказать принцам Индии правду в лицо, такой как она есть. Ганди еще не был фигурой, известной всей стране. Сотни миллионов индийцев пока не знали его. Но популярность этого человека уже начала распространяться. Индия, которая всегда склонялась перед властью и богатством, также склонялась перед жалкими слугами бедняков. Люди по-прежнему оставались покорными тем, кто обладал материальными благами, слонами, драгоценностями, армиями, но жертвенность борцов за справедливость и их отречение уже начали завоевывать сердца бедняков.

Для Аниты, после того как она познакомилась с ним в Варанаси, Ганди стал чопао, в отличие от Биби, которая видела в нем спасителя нации, человека, способного с помощью простых жестов дойти до самых глубин души Индии, и стала одной из его последовательниц. «Те, кто хотят идти за мной, — говорил Ганди, — должны быть готовы спать на земле, носить простую одежду, подниматься до рассвета, скудно питаться, мыть за собой унитазы». В результате Биби распрощалась с локонами, обрамлявшими ее лицо, сменила свои великолепные сари из шелка на другие, из хади, необработанного хлопка, сотканного вручную. Она навсегда отказалась от бриджа, швейцарского парикмахера, который каждый день приходил к ней во дворец, чтобы сделать прическу, от вечеров с хересом и вермутом, когда она, сидя на диване, поглаживала терьера по кличке Тофа, балуя его каждый раз парочкой шоколадок, разумеется, швейцарских. Теперь Биби стала строгой вегетарианкой и бросилась колесить по дорогам Индии, следуя за своим босоногим лидером. Говорят, во время короткого отдыха она сидела за веретеном и пряла хлопковую нить, символ новой Индии, готовой сбросить с себя иго англичан и освободиться от элиты — индийских брахманов.

Если для семьи Биби происшедшее было большим потрясением, то для Аниты новость о том, что ее подруга примкнула к националистическому движению, стала тяжелым ударом. Она снова осталась одна, потеряв единственную подругу, которой могла доверять. Анита думала о Биби каждое утро, когда выезжала верхом, потому что именно она показывала ей дороги, деревни и тропки. Благодаря ей испанка научилась определять принадлежность человека к той или иной касте и религии по тому, как он завязывает тюрбан. Хотя Анита и не понимала причин, которые заставили Биби принять столь экстремальное решение, она никогда не сомневалась, что от такой беспокойной, чувствительной и экстравагантной женщины, как ее подруга, можно было ожидать чего угодно. Единственное, что было неприемлемо для Биби, так это послушно сидеть в своем дворце и ожидать, когда какой-нибудь претендент начнет за ней ухаживать. Ее родители, не хотевшие, чтобы она ехала учиться в Англию, поскольку в глубине души надеялись выдать дочь замуж, теперь были в растерянности: Биби вышла замуж за дело независимости.

А что же Анита, какое будущее ожидало ее в этом море одиночества, в которое превратилась Капуртала? Останется ли она во дворце, когда закончится война и уже не надо будет одевать солдат и поднимать боевой дух армии? Откуда брать силы, чтобы вставать с кровати каждое утро, осознавая, что теперь у нее нет ни сына, ни Биби, а муж все чаще и подолгу отсутствует? Как ей жить в семье, которая настроена против нее? Можно ли человеку существовать в искусственно созданном вакууме и постоянно думать о том, как выбраться из этой пустоты? Если бы, по крайней мере, она могла родить второго ребенка… Но мысль о родах приводила Аниту в уныние, потому что она не чувствовала в своем муже прежнего любовного пыла. «Где выход?» — спрашивала она себя, сидя в своей золотой клетке. Анита знала, что кое-кто ей завидует, но большинство презирает и даже ненавидит.

В один из дней 1917 года Анита проснулась под звуки знакомой мелодии. Это была пронзительная музыка, исполняемая довольно плохо, возможно, одним из музыкантов государственного оркестра Капурталы. «Кому пришло в голову играть в такой час?» — подумала она, потягиваясь. Спустившись по лестнице, она поняла, что музыка раздавалась не снаружи, а из одного салона дворца. Каран, сидя на диване, пытался исполнять танго на старом аккордеоне.

— Это мог сделать только ты! — радостно улыбаясь, воскликнула Анита.

— Я как заклинатель змей… Я играю танго, и ты выползаешь из норы.

Каран вернулся в Капурталу по просьбе своего отца, который нуждался в помощи и хотел поручить сыну вести государственные дела, а также те, которые появлялись на земле Удх. Для Аниты это была приятная новость. Присутствие Карана могло послужить бальзамом для ее одинокой души. По крайней мере, будет хоть один человек, с кем можно нормально поговорить, тем более что Каран одним из последних видел Викторию.

— Я проявила слабость, — призналась ему Анита, вздохнув. — Я задержалась в Аргентине, чтобы послушать Карлоса Гарделя…

— Чудесно.

— Да, но мне следовало прийти на помощь сестре, хотя это и было не по душе твоему отцу.

— Не вини себя за то, что произошло с Викторией. Даже если бы в тот момент ты находилась в Париже, вряд ли тебе удалось изменить ход событий.

— Возможно… но сомнения остались.

— Масиас не бросил бы ее.

— Да услышит тебя Господь.

С приездом Карана жизнь во дворце и в Капуртале изменилась. В этом молодом человеке было столько энергии и жизнелюбия, что его столкновение с вялым и медлительным ведением дел, традиционным для Индии, оказалось неизбежным. С нижнего этажа дворца часто доносились его протестующие крики. Как это вначале было с Биби и многими другими молодыми людьми, которые с трудом приспосабливались к жизни в Индии после долгих лет, проведенных в Англии, Каран с трудом привыкал к порядкам в родной стране. Управление здесь велось в привычном полусонном ритме, что выводило его из себя. Ему потребовалось определенное время, чтобы понять: нет смысла протестовать, поскольку в итоге ты теряешь силы и оказываешься всегда в исходной точке и, кроме того, терпишь неудачу.

Индия 1917 года, какой застал ее Каран, стала еще беднее, чем прежде. Нехватка продовольствия и инфляция, вызванная войной, создали атмосферу недовольства и волнений среди населения.

— У меня такое впечатление, что наш народ потерял доверие к белому человеку, перед которым так преклонялся, — сказал Каран своему отцу. — Война стала подтверждением тому, что европейцы могут быть такими же дикими и нерациональными, как и прочие. И если народ не будет доверять Раджу, то же самое произойдет и с установленным порядком. Индийские княжества окажутся в опасности.

— Ты преувеличиваешь. Принцы возьмут на себя всю власть, если однажды англичане решат уйти, но этого никогда не случится.

— Я так не думаю, Ваше Высочество.

— Когда закончится война, ты увидишь, что все пойдет своим чередом, — заключил махараджа.

В душе Джагатджит Сингх тоже был уверен в неизбежных переменах, но сейчас он думал не о народе, а о людях своего класса, принцах. Все его усилия были направлены на подготовку встречи махараджей, запланированную в Патиале на конец 1917 года, чтобы дать ответ на предложение, которое государственный секретарь объявил в палате общин: «Лондон готов принять как можно скорее меры для подготовки перехода Индии к самоуправлению». Принцы увидели в этом возможность получить компенсацию за свое участие в войне. Они считали себя «естественными лидерами», обладающими способностью, данной им Богом, узнавать «самые потаенные мысли и чувства народа». Вследствие этого они просили, чтобы их воспринимали «гораздо серьезнее» как политиков, и требовали «определенного участия в управлении страной». Лондон был не против, но как привести к согласию индийских аристократов, расходившихся во мнениях о форме, которую должно было принять самоуправление? Смогут ли принцы, коих в Индии насчитывалось более пятисот — бедных и богатых, прогрессивных и настоящих феодалов, — ни секунды не сомневающихся, что их власть имеет божественную природу, найти общий язык? Это было невозможно.

Каран, присутствовавший на конференции в Патиале, отдавал себе отчет, что объединить принцев для общего дела вряд ли удастся. Слишком много распрей, зависти, напряженности и соперничества. Самые либеральные — Барода, Майсор и Гвалиор — выступали за участие в правительственной ассамблее совместно с вице-королем и создание принцами федеральной палаты представителей. Но большая часть делегатов сочла это решение неприемлемым, приводя всякого рода доводы. Каран, хорошо знавший образ мышления раджей, понимал, что причиной такого решительного отказа было скорее нежелание большинства принцев сидеть на одной скамье с членами палаты, то есть с плебеями. «У этих бумажных тигров осталась только безмерная гордыня, чего явно недостаточно, чтобы управлять Индией», — думал молодой человек.

40

Ноябрь 1918 года. Конец войны. Капуртала праздновала вовсю, с фейерверком, великолепным приемом в L’Elysee, куда съехались британские офицеры и чиновники, а также сыновья махараджи. Все вернулись в Индию после того, как совершили «громаднейший труд для достижения победы», как сказал махараджа.

Для Аниты окончание войны не было окончанием химеры, а скорее наоборот. О Виктории она знала только то, что сестра вернулась к себе в парижскую квартиру. Тревожно было не то, что ее муж, Джордж Вайненс, не давал о себе знать, а Виктория могла нуждаться в деньгах (Масиас наверняка позаботился о том, чтобы сестра ни в чем не нуждалась), а то, что в Европе разразилась война, гораздо более разрушительная и смертоносная, чем та, которая только что завершилась. Речь шла о коварной болезни, которая началась у испанских солдат, сражавшихся в Африке. Смертоносный враг исчислялся в миллиардах и, кроме того, был бесконечно мал. Речь шла о вирусе «испанского гриппа», названного так по простой причине — его впервые диагностировали в Испании. Этот вирус вызвал одно из величайших несчастий в истории человечества, став самым быстрым убийцей из всех когда-либо существовавших на Земле. Этот невидимый глазом враг человечества унес жизни сорока миллионов людей, почти в три раза больше, чем жертв войны.

Анита считала дни до новой поездки в Европу. Она собиралась туда со своим мужем, приглашенным самим Клемансо на подписание договора об окончании войны, которое должно было состояться в Версальском дворце. Но ожидание казалось бесконечным. Ей уже нечего было делать в Капур-тале, разве что утешать семьи не вернувшихся с войны солдат. Она чувствовала, что теперь ее место в Париже, рядом со своей сестрой. После того как Анита узнала, что Виктория вернулась в парижскую квартирку с детьми, от нее больше не было новостей. От Бенигно Масиаса тоже. Как будто они сквозь землю провалились.

Дни перед поездкой были бурными. Во дворце Капурталы впервые за долгое время сыновья махараджи собрались все вместе. Трения и ссоры были неизбежны, потому что каждый из них рос отдельно.

Будучи более современным человеком, чем его братья, с открытым мышлением и лучшим образованием, Каран был убежден, что дни принцев, как и англичан в Индии, уже сочтены. Возможно, в. какой-то степени на его точку зрения повлиял тот факт, что он не был прямым наследником трона. Так или иначе, но эта тема стала причиной жарких семейных споров. Парамджит, первенец и наследник, видел в Каране потенциального врага, поскольку считал, что младший брат заражен идеями националистов. Кроме того, он боялся, что Каран может стать соперником и представлять серьезную опасность после его восхождения на трон. Махараджа, который догадывался о стремлении Парамджита прийти к власти, в конце концов отстранил его от государственных дел. Он предпочитал, чтобы его наследник ничего не делал, пока не придет время. Пусть развлекается, сорит деньгами, добивается рождения сына, что обеспечит будущее для династии, и, главное, не досаждает. Остальным он поручил задачи по их способностям: Амарджиту — реорганизацию армии, Махиджиту — проведение работ по канализации и водоснабжению города, а Карану, как инженеру-агроному, — управление землями Удх, а также заботы, связанные с повышением плодородия полей Капурталы.

Обожая верховую езду, Каран каждое утро выезжал на прогулку. Он бывал в деревнях, разговаривал со стариками, с крестьянами, держал руку на пульсе народа и возвращался с новыми предложениями по повышению производительности. Ему удалось убедить отца создать первый сельскохозяйственный кооператив в Капуртале и систему кредитов для крестьян на льготных условиях. Было ясно, что, несмотря на кровопролитие, которое вызвала война, Капуртала процветала во всех отношениях. Без спешки, но и без перерыва за двадцать лет доход на душу населения удвоился. Город был чистым, красивым и постепенно стал воплощением многих задумок своего господина, махараджи, чья привязанность и любовь к различным культурам привела к росту строительства. В проекте было возведение мечети наподобие той, которую Джагатджит видел в марокканском городе Фес, и кинотеатра с дорическими колоннами в настоящем греческом стиле. Со своим французским дворцом и парком Шалимар, названным так в честь садов Лахора, Капуртала постепенно превращалась в образец стиля, нечто вроде тематического парка avant Theure, в котором демонстрировались здания со всего света, что свидетельствовало о космополитизме ее короля.

Однако война оставила свой разрушительный след и на дорогах Пенджаба. Как-то утром, во время одной из своих прогулок верхом, которые были ее любимым занятием, перейдя реку вброд, Анита наткнулась на оборванных бродяг. Это были бывшие солдаты. Бросившись к ее лошади, они схватились за поводья и крикнули:

— Спешивайтесь, мемсахиб, спешивайтесь!

Анита сохранила самообладание и не стала им уступать.

— Отпустите мою лошадь! — потребовала она на пенджабском, размахивая хлыстом направо и налево. Ни за что в жизни она не позволит, чтобы у нее украли Негуса!

Тот факт, что эта строптивая мемсахиб, которую они считали англичанкой, так хорошо говорила на их языке, испугал нападавших. А когда она к тому же пригрозила им рассказать об этом лично махарадже, мужчины, на которых была военная форма Капурталы, правда уже превратившаяся в отрепья, отпустили ее. Они собирались украсть лошадь у европейки, а не у одной из жен верховного командующего.

Анита никому не рассказала об этом происшествии, поскольку знала, что тогда бы муж приставил к ней сопровождающих, а она не хотела, чтобы ее свободу ограничивали. В любом случае она была в курсе, поскольку Gazette не переставала сообщать известия о кражах и грабежах и публиковать статистику, свидетельствующую о том, что по окончании войны преступность в Пенджабе выросла в десять раз. В целом количество преступлений было настолько незначительным, что даже после десятикратного увеличения оставалось смехотворным в сравнении с Европой или Америкой. Однако было ясно, что тюрьма переполнена и система правосудия могла зайти в тупик из-за того, что многочисленные солдаты, вернувшиеся с фронтов, нападали на людей, потому что у них не было даже еды.

Несмотря на свое злоключение, Анита продолжала ездить верхом каждый день. Она делала это не из-за потребности побыть одной и уйти в саму себя, как это порой с ней случалось в прошлом, или просто из желания размяться, чтобы быть в хорошей физической форме. Казалось, она не осознавала до конца, что ее толкало на это. Но даже если бы Анита понимала истинную причину своего желания, вряд ли бы она осмелилась признаться в этом даже себе. На самом деле Анита садилась на коня, потому что во время своих поездок по полям она обычно встречалась с Караном, и тогда день принимал иной оборот. Находясь рядом с ним, таким бодрым, полным жизни, она забывала обо всем на свете, в том числе и о своей главной проблеме — одиночестве. Юноша показывал ей страну, населенную крестьянами, которые изо всех сил старались выйти из нужды.

— Всегда говорят, что индийцы — фаталисты, но это не так… — говорил Каран. — Если нам дадут возможность стать лучше, мы тотчас воспользуемся этим шансом.

Каран был единственным в семье, кому нравилось находиться среди простых людей. Его каприз, который вызывал недовольство братьев и придворных, заключался в том, что время от времени, когда у него появлялось желание, он оставался ночевать в деревнях, в лачуге какого-нибудь бедного крестьянина. Болтали, что с ним обращались как с королем, но для Карана это был самый быстрый способ путешествовать и познавать свою страну, не преодолевая много километров. Ему нравилось говорить с крестьянами о посевной, сборе урожая, удобрениях и вообще о работе на земле. Все это очень интересовало молодого человека и было его пристрастием.

Возможно, поэтому Каран казался Аните более прямым, доступным и открытым, чем его братья, чье истинное призвание было связано с роскошью и помпезностью. Сама мысль о том, чтобы быть среди тех, кто ниже рангом, раздражала их. Каран был чужим среди своих. Его искренность и стремление внедрять современные идеи, которые обсуждались во время общения с английскими друзьями в Харроу или Кембридже, пока не очень принимались в узком аристократическом кругу Капурталы. Но он обладал решительным складом характера, умением быть общительным, ресницами мечтателя и звонким смехом, что заставляло Аниту вздыхать. Рядом с ним она смеялась, чувствовала себя оживленной и трепетала как женщина, ведь ей еще не исполнилось и тридцати.

В Индии у нее почти не было друзей. Но когда она знала, что увидит Карана, все ее переживания, мысли об одиночестве и тоска забывались. Как прекрасно, когда понимаешь другого человека без лишних слов и объяснений, когда получаешь удовольствие от того, что с тобой кто-то рядом! В течение нескольких месяцев, предшествовавших поездке в Европу, не было и дня, чтобы они не виделись. Впервые за много лет по просьбе Карана Анита отправилась во дворец жен, чтобы повидаться с его матерью, рани Канари. По мнению Аниты, Каран был единственным, кто заботился о благополучии близких ему людей и догадывался об одиночестве, на которое, к несчастью, были обречены Канари и Анита. Посещая рани Канари, испанка неизменно видела ее нетвердую походку и блуждающий взгляд. Уже давно мать Карана выбрала спиртное в качестве средства против одиночества в зенане.

В мае 1919 года махараджа, Анита и их свита прибыли в Париж, который еще сохранял вид города-призрака, поскольку теперь ему пришлось сражаться с вирусом, с яростью набросившегося на беззащитных жителей. Из экипажа, доставившего ее к дому сестры, Анита видела, как несколько служащих министерства охраны здоровья входили и выходили из подъездов. На этих людях были маски из белой материи, почти полностью закрывающие лица. У входа в дом Виктории была табличка, предупреждающая, что помещение заражено. Но Анита не обратила на это внимания и побежала вверх по лестнице. Поднявшись на знакомую лестничную площадку, она увидела на двери пломбу. Там никого не было. Тишина повсюду. Птицы уже не хлопали крыльями под лестницей, как будто испугались и тоже покинули дом.

Через мгновение, которое, казалось, длилось бесконечно, Анита спустилась вниз к консьержке. У нее внезапно появилась уверенность, что она больше никогда не увидит Викторию, ей не принесут утешения письма сестры, она не порадуется веселости ее смеха. Чувствуя, как сжалось сердце, не осмеливаясь спросить, но в то же время горя желанием все узнать, она постучала в дверь мадам Дье.

— Я сестра…

— Я вас узнала, — перебила ее консьержка. — Проходите…

В маленькой скромной комнатке было темно. Мадам Дье, как показалось Аните, еще больше сгорбилась. Она предложила ей присесть на диван, на котором спал кот. Через минуту Анита узнала самую страшную новость, которую могла только представить.

— Сначала умер третий ребенок, — медленно рассказывала женщина, — потом, через несколько дней после рождения, скончался младенец. Оба от «испанки». Виктория прожила еще пятнадцать дней. Говорят, что она тоже умерла от этого, но я думаю, что от тоски.

Анита сидела, онемев от ужаса, с потерянным взглядом, не в силах произнести хотя бы слово.

— С тех пор как муж покинул ее, ушел… она совсем о себе не заботилась. Когда после окончания войны Виктория вернулась из деревни, она походила на скелет. Из-за этого и начался грипп.

Наступило долгое молчание, нарушаемое тиканьем настенных часов.

— Этот грипп был хуже бошей, — продолжала женщина. — Я потеряла свою дочь и невестку. А власти не поднимают тревогу, чтобы не началась паника. Это возмутительно.

— Где они похоронены?

— Мадам, мертвых хоронили очень быстро, чтобы не распространялась инфекция. Вашу сестру похоронили менее чем за двадцать четыре часа… Она и дети на кладбище Пер-Лашез.

— Их никто не хоронил? — спросила Анита. Ее взгляд помутнел от крупных слез, которые катились по щекам.

— Никого не пускали, мадам.

— Не было даже кюре? Никого?..

— Нет, мадам, священник был. Но умирало столько людей, что кюре ограничивались тем, что брызгали несколько капель святой воды на трупы. Они тоже не хотели заболеть, это понятно.

— Ясно… — Анита напряглась, чтобы сдержать рыдания.

— Поплачьте, ничто не приносит такого облегчения, как слезы, — сказала женщина, поднимаясь, чтобы подать ей платок. Анита горько плакала. — Но позвольте вам дать совет, мадам… Уезжайте из Парижа как можно скорее. Мы все здесь обречены.

У Аниты осталось слабое утешение, что «аргентинский кабальеро», как описывала его женщина, говоря о Бенигно Масиасе, навещал Викторию до самого конца. Он всегда приходил с пакетами одежды и еды, а также с новостями о поездке в Испанию, которую он взялся организовать, чтобы перевезти Викторию и малышей. Но однажды, за несколько дней до болезни Виктории, аргентинский кабальеро перестал приходить.

Столкнувшись лицом к лицу с ужасом смерти, Анита вновь задалась вопросом, который постоянно мучил ее. Почему она не собралась с духом, чтобы противостоять махарадже, прервать их поездку и прийти на помощь родной сестре? Измученная мыслями о собственной вине, Анита чувствовала, как внутри нее разрастается ярость к себе самой за то, что она не сумела настоять на своем решении в судьбоносный момент, а также к своему мужу, не захотевшему понять тяжесть положения Виктории. Она мысленно обращалась к махарадже, бросая ему в лицо обвинения в эгоизме, упрекала за его привычку требовать, за тщеславие бумажного принца, который ставит свои желания превыше всего.

Вместо того чтобы сесть в экипаж, который ожидал ее напротив дома Виктории, она отпустила кучера и пошла по улицам пешком в надежде, что приступ неистовой ярости пройдет и останется только страдание. Оставшись одна перед лицом судьбы, Анита впервые осознала тяжесть драмы, которую она сама спровоцировала, когда ей едва исполнилось семнадцать лет, и которая теперь преследовала ее всю жизнь. Она предпочла не возвращаться в таком состоянии в свой роскошный отель. Ей следовало успокоиться и снова стать прежней, но ничего не получалось. Анита чувствовала, что ей не хватает чего-то, что было неотделимой частью ее жизни, без которой она не была самой собой. Ей вспомнился один разговор с доктором Варбуртоном в Капуртале; врач рассказал, что люди, которым ампутировали конечности, часто чувствуют боль в тех частях тела, которых у них уже нет. Так же чувствовала себя Анита, потеряв сестру, — она ощущала ее присутствие в своем сердце, хотя Виктории уже не было.

Сирены машин «скорой помощи» вернули Аниту к злободневным проблемам. Она знала, что ей вряд ли удастся быстро выбраться из той трясины боли и сожаления, которая засосала ее, но в то же время понимала, что им нужно бежать из этого города. Консьержка была права. Как бы она ни страдала, ей срочно следовало уехать — хотя бы ради тех, кто у нее остался. Она не смогла помочь Виктории, однако, по крайней мере, должна поддержать своих родителей, чтобы вместе с ними пережить невосполнимую утрату.

Когда в июне 1919 года Анита уехала в Испанию, махараджа со своей свитой прибыл в Версаль в составе британской правительственной делегации, чтобы присутствовать при подписании мирного договора между немцами и союзниками. Приезд в это место, которым Джагатджит всегда восхищался, наполняло его чувством гордости и удовлетворения, тем более что на этот раз он оказался здесь не как обыкновенный посетитель, а вершитель истории. Такая же честь была предоставлена и Ганге Сингху, махарадже Биканера, и некоторым другим индийским принцам, более важным, чем он. Но в этом и состоял его талант — заставить относиться к себе как к одному из великих, не будучи таковым на самом деле. Махараджа добился того, чтобы о маленьком государстве Капуртала говорили так же, как и о других индийских государствах, гораздо более крупных и могущественных.

Сценарий церемонии был впечатляющим. За столом в форме подковы, стоявшим в зеркальной галерее, сидели трое грандов: Вильсон, президент Соединенных Штатов, Клемансо, герой Франции, и Ллойд Джордж, премьер-министр Англии. Когда-то в этом огромном зале — семьдесят три метра в длину и десять метров в ширину — король Людовик XIV, «король-солнце», которым так восхищался махараджа, имел обыкновение принимать послов. Приглашенные сидели на табуретах.

— Введите немцев, — торжественно произнес Клемансо.

Наступило полное молчание. Два офицера германской армии в толстых очках в металлической оправе вошли в сопровождении привратников. Никто не встал, чтобы поприветствовать их. За столом, над которым висел штандарт Людовика XIV с вышитыми на нем словами «Государство — это я», немцы подписали мир, черкнув в толстых книгах. После них свои подписи поставили представители союзных держав. Церемония продлилась недолго, и по окончании все пространство заполнили грохот орудий и гул самолетов, низко летавших над дворцом. Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж вышли вместе на террасу, где неистовая толпа устроила им овации. Впервые с начала войны в парижских садах и парках снова заработали фонтаны.

41

Махараджа был счастлив, оттого что имел честь беседовать с президентом и государственными деятелями во время празднования подписания мира сначала в Париже, а потом в Лондоне. «Апартаменты махараджи, находившиеся на десятом этаже гостиницы «Савойя», отличались восточным великолепием и американским комфортом, — писал один английский журналист. — Когда его спросили о подъеме националистического движения в Индии, махараджа ответил, что ему не нравится говорить о политике». Джагатджит Сингх предпочитал перечислять награды, полученные его военными, упоминать о присвоении его сыну Амарджиту звания капитана и особенно подчеркивал чрезвычайное признание его заслуг, которое выражалось в позволении императора увеличить официальный салют в честь Капурталы на два залпа. Таким образом, государство Его Высочества перешло в другую, более высокую категорию, и отныне ему полагалось пятнадцать залпов. Вот так честь! Однако именно этот факт доставлял махарадже, вложившему в войну огромные деньги, самое большое удовлетворение. Ведь эти залпы были утвержденным на века символом превосходства его статуса среди индийской знати.

Тем временем Анита находилась в Малаге вместе со своими родителями и своим горем. Она изменилась и уже не была такой, как прежде. До сих пор смерть воспринималась ею как беда, случавшаяся с другими — с чужими сестрами, с детьми и родителями других людей, а не с ее близкими. Это внезапное откровение вкупе с болью, вызванной потерей сестры, и при отсутствии того, кто мог бы снять груз с ее души, привели Аниту в состояние крайней меланхолии. Возможно, таковой была жизнь, которая сопровождалась постоянной потерей тех, кого ты любишь, пока не предстанешь перед собственной смертью. Постоянные терзания и мысли о войне, повлекшей за собой столько смертей и разрушений, впервые заставили Аниту задуматься о непрочности и скоротечности жизни. Она даже не могла отблагодарить Бенигно Масиаса за помощь, оказанную Виктории, потому что он тоже скончался: его сбил военный грузовик, и инфекция попала ему в ноги. Этот несчастный случай, глупый, как и все несчастные случаи, произошел совсем близко от дома Виктории, когда он, вероятно, навещал ее в последний раз. Это известие пришло к ней из Лондона от махараджи. Отчаявшись, Анита стала искать утешения в вере. Она закрылась в своей комнате и часами стояла перед маленьким импровизированным алтарем, над которым висели изображение Святой Девы Победоносной, фотография ее сестры с племянниками, а также картинки сикхских гуру и связка благовонных палочек. Она молилась всем богам, пытаясь вновь обрести смысл жизни. Оставаясь без движения с четками между пальцев и смежив веки, Анита отрешилась от всего, что ее окружало. Среди всего того, что ей довелось выслушать от священников, пандитов, мулл и монахов, с которыми она встречалась за всю свою жизнь, Анита искала слова утешения.

Она оставалась в Испании столько времени, сколько потребовалось для организации ухода за ее двумя осиротевшими племянниками. Ей хотелось забрать их с собой в Индию, но она знала, что не должна этого делать. Ее положение в далекой стране было настолько запутанным, что усложнять его еще больше не имело смысла. Поэтому Анита оставила их на своих родителей, пообещав взять на себя все расходы. Из-за ощущения собственной беспомощности и осознания, что она уже ничего не сделает для своей сестры, Анита не могла оставаться в Испании дольше, чем ей хотелось бы. Чувство вины словно подгоняло ее. Как бы ей ни хотелось выбросить из головы горестные мысли, она все время возвращалась к ним, считая себя виноватой в смерти Виктории. Это причиняло ей еще большую боль, особенно когда она находилась рядом с родителями и племянниками. Кроме того, махараджа требовал, чтобы она приехала в Лондон.

Первое, что сделала Анита, прибыв в Англию, была поездках сыну в Харроу. Мальчик, как выяснилось, предпочитал учебе игру на саксофоне и джаз. Он сдал экзамены через пень колоду, и махараджа пригрозил перевести его в другой колледж. Аджит яростно сопротивлялся, поскольку знал, что в другом колледже будет еще тяжелее. Он тосковал по безмятежной и приятной жизни в Индии, потому что английские зимы казались ему бесконечными и унылыми. Анита часами успокаивала и утешала его, но при расставании едва сдержала слезы, чувствуя, как у нее разрывается сердце. «Что же это за жизнь, — спрашивала она себя, — если никто из членов семьи не может сказать, что он по-настоящему счастлив? Все мы разделены и чувствуем себя одинокими…» Анита все чаще задумывалась о том, что она лишена обычной семейной жизни — такой, как у ее родителей, когда они с Викторией были маленькими. Ей нравилось представлять, какой могла быть ее жизнь с другим человеком, например с Ансельмо Ньето… Возможно, менее интересной, но зато более счастливой. У каждого своя карма, любила повторять Далима. «Куда заведет меня моя карма?» — спрашивала себя Анита, предчувствуя появление темных туч на горизонте своей жизни.

Странно, но сейчас она думала только о том, чтобы побыстрее вернуться в Капурталу. Раньше с ней никогда такого не происходило, да и вряд ли могло произойти. Анита всегда чувствовала, что жила жизнью, взятой взаймы у своего мужа, как будто он был владыкой огромной империи счастья, созданной для него и только для него. Она так и не нашла своего места. И все же сегодня ей хотелось вернуться в Индию.

Во время своего пребывания в Англии Анита стала путаться прожорливости огня, который она сама разожгла в своем сердце. Дело в том, что у нее из головы не выходил Каран. Она желала находиться с ним не ради удовольствия, а по простой и чистой необходимости. Он превратился для нее в наркотик. Любовь, которую она испытывала к своему мужу, стала уменьшаться из-за излишне отеческого отношения с его стороны, которое привело к тому, что между ними образовалась дистанция, непреодолимая для обоих. Каран был прямодушным и настолько близким по духу человеком, что она чувствовала его на расстоянии. «Возможно, я не умею быть счастливой, — говорила она себе. — Я отвергаю то, что имею, и предпочитаю то, чего у меня нет. А если это просто каприз?»

Нет, о капризе не могло быть и речи, это была любовь, призналась она себе, испугавшись грандиозности своего открытия и не желая думать о последствиях. Эта всепоглощающая сила, которую она всегда мечтала познать, взяла ее в плен, заставляя терять рассудок. «Безумная! — мысленно восклицала Анита в моменты просветления. — Я не могу позволить себе увлечься. Неужели я потеряла голову?» Но потом, забывая обо всем на свете, она погружалась в сладостные мечтания и соглашалась с принцессой Гобинд Каур, чья тоскливая жизнь с богатым мужем закончилась благодаря отваге и любви капитана Варьяма Сингха. Какими счастливыми и свободными от мирских пут казались эти люди, живущие в лачуге, но любящие друг друга! Она увлекалась безумной мечтой, убеждая себя, что Каран мог бы сделать то же самое и что для любящих людей всегда есть выход. Недопустимая любовь, торжествующая во враждебном окружении… Разве они не свободны и разве индийские песни не полны подобных историй?..

Да, но в ее случае все не так. Каран не посторонний, он сын махараджи. Этого вполне достаточно, чтобы заставить себя отказаться от столь опасного искушения. Когда Анита задумывалась над этим, она пыталась убедить себя, что своей любовью не только оскорбляет Господа, давшего ей жизнь, но и предает мужа. И, что еще хуже, предает маленького Аджита. Тогда она выбрасывала из головы мысли о Каране, понимая, что эта любовь кровосмесительная, недопустимая и обреченная на провал. Источник несчастий, позора и бесчестья.

И все же она с трудом сдерживала волнение, прислушиваясь к стуку собственного сердца, когда состав подъезжал к Ка-пуртале. Анита не хотела думать о Каране и, тем не менее, вглядывалась в лицо махараджи, сидящего перед ней, что бы узнать его черты. Бегство было невозможно. Когда на перроне вокзала она увидела одетого в праздничный костюм Карана, прибывшего встречать махараджу вместе с королевской гвардией, членами правительства и государственным оркестром, Анита попыталась скрыть свою радость, однако глаза у нее стали такими, как будто она увидела что-то нереальное. Поздоровавшись с ней, Каран прошел так близко, что она ощутила запах, исходящий от него, и на его приветствие ответила улыбкой.

В Капуртале был еще один человек, которому война нанесла удар, но переживавший свою боль в молчании. Тайная любовь Бринды, офицер Ги де Пракомталь, пал в бою на Восточном фронте Франции в середине 1917 года. Об этом узнали, получив письмо со стертой индийской монетой в конверте — это был сувенир, подаренный ему Бриндой на память. «Мы нашли ее в кармане рубашки Ги, когда он лежал на поле боя», — сообщалось в коротком послании. Несмотря на грусть, охватившую ее, Бринда подумала, что тогда в Париже она, несмотря ни на что, приняла правильное решение, вернувшись в Индию и выйдя замуж за Парам-джита. Если бы она прислушалась к зову сердца, то сейчас была бы бедной вдовой-иностранкой в опустошенной войной стране.

Вскочить на лошадь и нестись по полям. Позволить охватить себя пьянящим ощущениям свободы. Мечтать о том, чтобы увидеться с Караном в деревне, на дороге, на сходке крестьян, в конюшне дворца. А затем, встретившись с ним, чувствовать легкую дрожь, пробегающую по телу. Мечта становится реальностью, и жизнь перестает быть кучей вопросов без ответа. Как будто все пошло своим чередом. Не нужны слова. Достаточно позволять убаюкивать себя сладким ощущением того, что она была рядом с ним. Дни заполнялись короткими мгновениями, которые были подобны тайным сокровищам, для Аниты более ценным, чем все богатство махараджи. Однако она понимала, что входит в туннель, у которого, возможно, нет выхода.

— У меня для тебя есть хорошая новость, посмотри на это, — сказал однажды махараджа, вручая ей официальное письмо департамента иностранных дел Индии. Анита вскрыла конверт, и первое, что она прочитала, повергло ее в шок. На гладком листе четким почерком было написано: «Признание испанской жены Его Высочества махараджи Капурталы». В этой официальной ноте сообщалось: «Его Превосходительство вице-король решил снять ограничения, введенные для этой particular lady[54]».

— Ты видишь, они называют меня particular lady … — Анита засмеялась и продолжила читать вслух: — «Таким образом, ее могут принимать все чиновники во всех случаях, котда они пожелают». Глазам своим не верю! Что это им взбрело в голову?

— Читай дальше, — сказал ей махараджа.

— «.. за исключением вице-короля, губернаторов и вице-губернаторов».

— Они же отворачиваются от меня! — сказала Анита, явно разочарованная. — Они признают меня, но совсем немного, чтобы я их не заразила…

— Это аванс.

— Несколько лет тому назад я прыгала бы от радости Сегодня, по правде говоря, мне все равно. Когда приезжает вице-король?

— Четырнадцатого.

— Не переживай, mon chéri. Я позабочусь, чтобы все было в порядке.

«Тот, кто вас знает, уважает в вас, Ваше Высочество, не только энергичного и прогрессивного правителя, но также и прекрасного спортсмена, образованного человека, щедрого и гостеприимного хозяина и сердечного друга». Так вице-король закончил свою речь после праздничного ужина во дворце Капурталы, ужина, о котором Анита позаботилась, стараясь учесть все до последней мелочи, но на котором ее не было. Об этом, как об особом одолжении, Аниту попросил муж, дабы не омрачать прекрасные отношения, сложившиеся между ним и англичанами в последнее время. Кроме того, вице-король приехал сам, без своей супруги, чтобы, вероятно, не создавать проблем для протокола. Через двенадцать лет после свадьбы Анита ужинала сама, в своей комнате, как будто она была чужой в собственном доме.

Правда, после этого визит Клемансо немного компенсировал неприятный осадок, оставшийся после визита вице-короля. «Мы имели огромное удовольствие принимать этого незаурядного человека и его жену в своем дворце и в течение нескольких недель наслаждаться обществом этой замечательной пары. Особенно запомнились дни, проведенные с ними на охоте за дичью», — писала Анита в своем дневнике. На банкете герой Франции рассыпался в похвалах по отношению к Капуртале, называя ее «колыбелью цивилизации на Востоке» и сравнивая с Афинами, которые были «колыбелью цивилизации на Западе». Сановников и самого махараджу распирало от гордости.

Визиты важных персон, светскаяжизнь… Мало-помалу Анита перестала интересоваться миром, который, как она чувствовала, ей не будет принадлежать. Она продолжала выполнять свои обязанности преданной европейской супруги, которая все организовывала, по-прежнему сопровождала мужа в поездках, но очарование и магия испарились. Она уже не вкладывала в это душу. Отношения с махараджей, как и прежде, оставались сердечными, но все менее интимными. Пришло время, когда Камасутра уже не вдохновляла их и они охладели друг к другу. А затем не стало и ночей любви. Анита подозревала, что Джагатджит поддерживал отношения с другими женами или с прежними сожительницами, а она… Она мечтала стать свободной, как птица, и проводила целые вечера, глядя в окна, построенные в стиле Великих Моголов и выходившие на север, в сторону отрогов Гималаев. У нее уже не осталось сил жить со своим одиночеством, а поделиться переживаниями, рассказав о запретной любви, сжигающей ее душу, было не с кем. Она не сомневалась, что Далима о чем-то догадывалась, но ее это не волновало, потому что служанка была воплощением такта и преданности. А потом еще был Аджит. Анита решила, что не уедет из Капурталы, пока ее сыну не исполнится восемнадцать лет, то есть пока он не достигнет совершеннолетия. Она опасалась, что остальные жены могут затеять заговор против него с целью лишить мальчика наследства или, что еще хуже, изгнать его из своей среды.

Интриги и дьявольские махинации всегда были на повестке дня в монарших дворах Индии. Анита не доверяла никому и не хотела терять бдительность. Она осознавала, что, поскольку ее связь с махараджей ослабла, позиции Харбанс Каур, наоборот, постепенно упрочились. Если к этому добавить ссоры, все более частые между сыновьями, то атмосфера во дворце стала невыносимой. Стычки и споры между Парамджитом и Караном были настолько яростными, что доходили до рукопашной, и тогда в воздухе летала японская посуда, швейцарские часы и даже стулья Людовика XVI, вызывая гнев махараджи, который не знал, как сохранить мир в семье. Его сыновья, прежде всего эти двое, были разные во всем. А лучше сказать, такие же разные, как и их матери.

В результате Каран уже несколько раз высказался о своем желании уехать из страны. Когда Анита слышала об этом, она бледнела, ее глаза затуманивались и ей трудно было подбирать слова. Она тоже хотела исчезнуть, но с ним.

42

Первые годы третьего десятилетия двадцатого века были для Аниты самыми насыщенными в ее жизни, хотя и не самыми счастливыми, если под счастьем понимать длительное состояние удовольствия и спокойствия. Наоборот, это было время, когда страсть продолжала пожирать ее, а с ней и все испытываемые ею чувства — страх, стыд, неуверенность и даже отчаяние. Тем не менее она познала мгновения наивысшего счастья, которые в какой-то степени компенсировали все остальное. Анита понятия не имела, как выйти из лабиринта, в котором она оказалась, будучи не в силах сдерживать поток своих чувств. Она понимала, что заплыла в опасную зону, но не приближалась к берегу, не желая прерывать свое плавание. Возможно, она просто не хотела этого делать.

Молодая женщина боялась выдать себя и поэтому каждый раз, сталкиваясь с Караном вне дома или встречаясь с ним в столовой за завтраком, ужасно волновалась, думала, что краснеет, конфузилась в разговоре и чувствовала, как легкая дрожь овладевает ее руками.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил ее однажды махараджа.

— Я немного устала, ничего более… Я спустилась, чтобы сказать, что сегодня не буду кушать с вами, Анита предпочитала прятаться в своей комнате и не думать о том, что люди читают ее мысли, глядя на ее взволнованное лицо, и догадываются о том, какие чувства ее обуревают. Каждое слово, случайный взгляд и даже самый обыкновенный жест казались ей ловушками, приготовленными, чтобы раскрыть ее секрет.

Вскоре она узнала, что махараджа готовит свадьбу Карана с дочерью одной сикхской принцессы. Катастрофа. Каран отчаянно сопротивлялся и говорил, что женится на европейке, которую выберет сам, а в противном случае предпочитает остаться холостым. Анита боялась, что юноша в конце концов потеряет терпение и это повлечет за собой его отъезд из Капурталы.

Наверху, в своей комнате, испанка стояла перед алтарем, заставленным богами, и пыталась успокоиться, чтобы вернуть душевное равновесие. Как могло случиться, что от одного человека, даже не знавшего о ее чувствах, так много зависело? Она отдавала себе отчет в том, что вся ее жизнь уже давно вращается вокруг Карана. Анита методично рассчитывала каждое свое движение, каждое появление и уход, каждую поездку, только бы встретиться с ним, пусть на мгновение. Она улучала минутку, чтобы поздороваться с ним в коридоре, или чтобы поухаживать за какими-нибудь гостями во время чайной церемонии, или просто увидеть, как он проходит мимо. Какой смысл жить такой жизнью? Она даже не представляла, что ее голова может быть занята мыслями об одном-единственном человеке! Находясь рядом с махараджей, Анита чувствовала, как у нее затрудняется дыхание, потому что в каждом жесте мужа она узнавала Карана. У них была одинаковая манера держаться и говорить, одинаковые темные глаза, в которых Акита видела свою погибель. Порой она думала о бегстве, хотя и понимала, что никогда не была хозяйкой собственных намерений и желаний.

Временами Анита прекращала бороться против самой себя и плыла по течению, но через день-два снова пыталась настроиться на то, чтобы объявить войну своим страстям, ибо она не имела права дать им разгореться. Но все ее попытки выкинуть из головы мысли о Каране и залечить тайную рану своего сердца не принесли успеха. Понимая, что она безнадежно влюблена, Анита не знала, как успокоить боль, разрывавшую ее изнутри. Она яростно набрасывалась на себя, но лишь напрасно теряла силы. Когда Каран был рядом, Анита убегала, а когда он отсутствовал, она не могла не думать о нем. Лицо молодого человека, похожего на ее супруга, постоянно стояло у нее перед глазами. Она мечтала сказать ему: «Я люблю тебя», но ненавидела себя за это. Ее преступная любовь могла принести только позор. Какое бесчестие для ее мужа, а еще больше для ее сына!

В самые тяжелые моменты отчаяния она даже подумывала о самоубийстве, ибо видела в нем единственный способ освободиться от тирании своих чувств. «Это действительно бесчестье — продолжать жить, сгорая от страсти? — спрашивала она себя. — У таких несчастных, как я, смерть не вызывает страха». Потом она корила себя за то, что поддалась искушению так думать. «Что за ужасное наследие я оставлю Аджиту! Всю жизнь он будет нести тяжесть греха своей матери. Ничто так не позорит человека, как внутреннее чувство стыда за поведение собственных родителей…»

Весь ужас состоял в том, что она была одинока и ни с кем не могла поделиться грузом, отягощавшим ее сознание. Чувства, переполнявшие душу Аниты, превращались в нечто невыносимое. Это напоминало плотину, на которую давила вода и которая грозила вот-вот прорваться. «Боже мой, я не знаю, куда иду! — мысленно восклицала Анита. — Я даже не знаю, кто я!»

И все же, несмотря ни на что, в ее сердце время от времени загоралась искра надежды. Она вспоминала, как Каран смотрел ей прямо в глаза, помогая сойти с лошади, как подавал шаль, слегка касаясь рукой ее шеи. Она вспоминала теплоту, с какой он желал ей спокойной ночи… Тогда силы вновь возвращались к ней, она забывала адскую душевную боль и позволяла мечтаниям уносить себя, как будто у нее появлялись крылья. В такие моменты Аните казалось, что она может избежать тупиковой ситуации и ничего страшного не произойдет.

Возможность растопить лед в отношениях с Караном представилась ей во время поездки всей семьи в Европу, предпринятой с единственной целью — бежать от жары муссонов. Махараджа купил в Париже особняк под номером 11, назвав его «Павильон Капурталы». Он располагался возле Булонского леса, одного из самых элитных районов французской столицы. Джагатджит сам пригласил семью обновить свое приобретение. В Индии остался исполняющий обязанности регента Парамджит, который взял на себя ответственность за государственные дела. Таким образом, он начал готовиться к тому, чтобы унаследовать трон, когда придет время. Бринда, его жена, была уже третий раз беременна. После рождения двух дочерей все ожидали, что на этот раз появится желанный сын, который обеспечит дальнейшее продолжение династии Капурталы.

Во время плавания на корабле случались моменты, когда Каран и Анита оставались наедине, и это укрепляло их дружбу. Испанка решилась рассказать ему о своих отношениях с махараджей, который охладел к ней, о страданиях, одиночестве, тоске и разочаровании, оттого что она чувствовала себя менее любимой и желанной. Каран утешал ее и давал советы. Во время длительных вечерних бесед в каюте корабля они испытывали какую-то меланхолию, необходимость поделиться друг с другом тем, в чем трудно было признаться. Они были похожи на детей, затаившихся в укромном уголке, чтобы поговорить на запретные темы. Привлекательность греха, всегда существующая между мужчиной и женщиной,

пусть это было хотя бы слово, неизменно приводила их к несколько непристойным темам. Вытянувшись на лежаках, они от души наслаждались этим моментом как друзья, которые вспоминали свои первые приключения. Анита рассказывала ему о колледже в Малаге, об Ансельмо Ньето, ее первом и единственном воздыхателе, о том, как махараджа влюбился в нее, о первой ночи любви после ужина в ресторане «У Максима». Каран вспоминал о наложницах, которые приходили во дворец, чтобы научить его искусству любви, о том, как у него впоследствии пропал интерес к индийским женщинам. Спустя какое-то время молодой человек признался ей, что у него была любовная история с одной англичанкой, когда он учился в Лондоне.

— Мне действительно нравятся только европейские женщины, — сказал он Аните.

— Яблоко от яблони недалеко падает, — ответила она, смеясь.

Дружеские беседы с Анитой и ее откровения пленили Карана; он стал внимательнее присматриваться к ней, как будто по лицу испанки мог догадаться о ее истинных чувствах. Она позволяла ему смотреть на себя с легкой улыбкой на губах, не поднимая глаз и замедляя речь.

В Париже, при первой же возможности, когда они остались вдвоем, произошло неизбежное. Вечером махараджа отправился на ужин в дом своей подруги, принцессы де Шимэ. Анита не захотела пойти с мужем, жалуясь на сильную мигрень и объяснив ему, что ей нужно побыть одной, поскольку она чувствует себя слишком измотанной от светской жизни. Каран, которого пригласили на охоту в Фонтенбло, уехал на два дня из Парижа.

Наступила ночь, слуги разошлись, было слышно только, как проезжал какой-нибудь экипаж, завывание собаки вдали и шум ветра среди деревьев Булонского леса. Анита лежала на диване, накрывшись одеялом, и, словно загипнотизированная, смотрела на огонь в камине. Несмотря на июнь, было холодно, как будто осень внезапно ворвалась в лето. Отблески пламени освещали огромный салон, который она сама украшала с присущим ей усердием. Анита блаженствовала, с удовольствием отмечая результаты своего труда: поблескивающие на стенах медальоны с позолотой; обрамленные гирляндами розетки на потолке, тоже позолоченные; укрывавший паркет ковер из Обюссона с яркими пурпурными цветами. Благодаря этому комната выглядела уютной и с едва заметным оттенком сладострастия. Комод, укрытый красным дамасским шелком, был в одном стиле с занавесками, огромные часы на стене, китайские вазы, поставленные на консоли, ножки двух столов, украшенные флорентийской мозаикой, и даже вазоны в нишах окон свидетельствовали об изобилии и роскоши. С потолка свисали три хрустальные люстры, которые отражали синие и красные блики камина в четырех углах салона. Анита задремала, созерцая это великолепное зрелище, которое было создано ее руками.

Внезапно послышался шум; сначала она подумала, что это ее муж, однако ей показалось странным, что он вернулся так рано. Потом, услышав шаги, она испугалась и резко приподнялась, по спине пополз холодок, а глаза забегали от беспокойства. В темноте салона вырисовывался силуэт Карана, освещенный отблесками пламени и бледным сиянием луны, проникавшим через окна.

— Я решил вернуться на день раньше… Какая скверная погода!

— Я уже засыпала.

— Прости, если я тебя испугал.

Больше слов не последовало. Когда Анита проходила мимо Карана, чтобы отправиться к себе в комнату, он нежно, но уверенно взял ее за руку. Она слегка потянула ее, чтобы высвободиться. Оба смотрели друг на друга, словно были незнакомы; на их лицах появилась вынужденная, несколько стыдливая улыбка. Тогда Каран крепко взял ее за талию и обнял. Анита сделала вид, что сопротивляется, но уже в следующее мгновение замерла и сдалась.

— Оставь меня… — прошептала она.

Это были единственные слова, которые слетели с ее губ. В полной тишине особняка она почувствовала, как дрожит пол, оттого что рядом, по проспекту Фоша, проезжал омнибус, ходивший на лошадиной тяге. Когда губы Аниты сомкнулись с губами Карана, у нее в голове мелькнуло, что это поцелуй единственной в ее жизни любви.

Когда они слегка отстранились друг от друга, между ними воцарилось молчание, наполненное общей тревогой. Казалось, они пытались оценить величину той нелепости, которую только что совершили.

— То, что мы делаем, бесчестье… — почти неслышно произнесла Анита, тяжело дыша. Ее лицо как будто постарело.

— Рано или поздно это должно было случиться, — ответил ей Каран.

Оказалось, что он тоже пережил свои первые любовные страдания. Анита узнала, что Каран, как и она, боролся со своим фатальным влечением, чтобы потом, все время немного отступая, позволить себе снова быть объятым этой страстью… Он тоже находился внутри вулкана, в конце концов поглотившего его! Любовь, возникшая между ними, была подобна яду, который быстро и неизбежно распространялся. Начиная с этого вечера Анита знала, что у нее нет возврата к прошлому и что судьба, сурово преследовавшая ее, будет и дальше толкать ее по тропе, с которой ока никогда больше не сойдет. Разве она не этого искала? Разве она не об этом мечтала больше всего на свете? Теперь шаг был сделан и обратной дороги нет. Любовь торжествует на издержках человеческой слабости. Анита предчувствовала, что момент, когда все взорвется, как гигантский фейерверк или… как бомба, был всего лишь вопросом времени.

43

Когда они вернулись в Индию, Каран продолжал жить во дворце Капурталы только ради того, чтобы находиться рядом с Анитой. Если бы не это, он бы уехал далеко, очень далеко. Он по-прежнему сохранял твердость в отношении планов отца женить его и отказывался вступить в брак с девушкой, которую выбрал махараджа, что в индийской семье считалось неслыханным оскорблением со стороны сына. «Вы не должны давать нам образование, какое получают люди, живущие на Западе, а потом пытаться подчинить нас устаревшим обычаям нашего народа», — выпалил Каран во время одного из споров с отцом. Для махараджи сила традиции весила больше, чем аргументы в защиту западного образа мышления. Возможно, это объяснялось его возрастом, но было очевидно: Джагатджит Сингх все больше уходил в свою культуру, обращаясь к обычаям сикхов. Каждый день он читал со своими чиновниками и министрами «Грант Сахиб», а недавно публично заявил о своем раскаянии по поводу бритья бороды, которое он стал делать несколько лет тому назад. Возможно, эти перемены в махарадже произошли в связи с неопределенностью будущего и усиливающейся деятельностью Ганди и его партии Индийского национального конгресса. Махатма Ганди неустанно говорил о бедности народа и выдвинул лозунг, который прекрасно мог бы подвести черту завершающейся эпохи Британского Раджа: «Несотрудкичество!» Его призывы бойкотировать все британское — колледжи, суды, почести — находили все больше откликов у населения.

Опасность состояла в том, что Ганди предлагал покончить с порядком, установленным англичанами, включая и махараджей.

Однако причиной озабоченности Джагатджита были не только подъем националистического движения в Индии и женитьба Карана. Будучи зрелым человеком, махараджа знал, что время влияет на самые мятежные умы и что сын в конце концов перестанет перечить ему. Больше всего махараджу беспокоило отсутствие наследника у династии Капурталы. В Индии женщины не наследовали трон, за исключением мусульманского султаната Бхопала. Махараджа с нетерпением ожидал, что на этот раз Брин да подарит ему внука, но снова родилась девочка, теперь уже третья. Об этом со слезами на глазах сообщила ему новый врач-гинеколог из Гоа, мисс Перейра. То, что должно было стать счастливым событием, превратилось в кошмар. Даже сама Бринда, увидев акушерку, принесшую ей новорожденную, крикнула: «Унесите ее от меня подальше!» А потом, не в силах взять себя в руки, Бринда провела весь день в слезах. Для нее рождение дочери завершилось настоящей драмой, потому что мисс Перейра сообщила женщине, что из-за последствий, вызванных трудными родами, она больше не сможет иметь детей. Парамджит, всегда меланхоличный и безвольный, погрузился в еще большую депрессию.

Когда махараджа узнал, что государственный астролог прикарманил большие суммы, которые давались на молебны о рождении наследника мужского пола, он приказал отправить его в тюрьму без предварительного суда с минимальным сроком в три года.

— Бринда, — сказал махараджа, однажды позвав ее к себе в кабинет вместе с мужем, — разумеется, ты отдаешь себе отчет в том, какое разочарование ты вызвала у меня и моего сына, не сумев родить нам наследника.

Бринда кивнула, но не ответила. Безутешному махарадже было непросто скрывать презрение, которое он испытывал по отношению к своей невестке.

— Необходимо, чтобы у тебя был сын.

— Я тоже об этом мечтаю, но, похоже, ничего не получится.

Махараджа откашлялся, приготовившись произнести следующую фразу. В его великолепной памяти был еще свеж поступок невестки, которая не захотела откликнуться на его просьбу о помощи. Он не забыл, как Бринда хлопнула перед ним дверью, вместо того чтобы помочь Аните войти в королевскую семью, и не собирался церемониться с ней. К тому же сложившаяся ситуация не допускала ни промедления, ни каких-либо уловок. Что могло быть более серьезным и важным, чем продолжение рода семьи Капурталы?

— Я должен тебе кое-что сказать, Бринда. Если в течение приемлемого срока ты не сможешь подарить нам наследника, Парамджиту придется жениться на другой женщине.

Бринда остолбенела. От волнения она на мгновение зажмурилась. «Какой может унижать меня таким образом?» — мелькнуло у нее в голове.

— Я никогда не соглашусь на это, — после паузы заявила она.

— У тебя нет выбора, — ледяным тоном произнес махараджа. — Ты индийская женщина и знаешь, что здесь совершенно нормально, если у моего сына, пожелай он этого, будет другая жена.

— Он не поступит так со мной, — ответила Бринда со слезами на глазах.

Но по тому, как ее муж отвел взгляд, она поняла, что Парамджит сделает все, о чем его попросит отец. «В этот момент я потеряла всякое уважение, которое у меня было к мужу. Я испытала разочарование из-за его слабости и отсутствия смелости». Выйдя из кабинета махараджи, она крепко схватилась за перила лестницы, потому что все вокруг нее поплыло.

Однако Бринде не оставалось ничего другого, как снести удар. «Эти индийские монархи, привыкшие навязывать свою волю в течение тысячелетий, особенно женщинам, продолжают оставаться средневековыми деспотами. От европейцев у них всего лишь легкий налет», — думала она. Теперь она поняла, какую ошибку совершила, когда выступила против своего свекра. Джагатджит Сингх был слишком могущественным и мстительным, чтобы враждовать с ним.

Когда по истечении нескольких дней Бринде удалось успокоиться и привести в порядок мысли, она решила, что у нее остался единственный выход из создавшейся ситуации. Чтобы спасти свой брак, семью и положение, несчастная женщина хотела отправиться во Францию и сделать там несколько операций, которые обеспечили бы возможность нового зачатия. Конечно, столь сложное лечение не исключало риска для жизни, но для нее это было слабым лучом надежды, забрезжившим на горизонте. Тем не менее Брин-да была в отчаянии, потому в глубине души она чувствовала, что удар, нанесенный свекром, повлек за собой разрушение их с Парамджитом семьи.

Анита тоже заметила, что ее брак с Джагатджитом агонизирует, но по другим причинам. Уже давно махараджа не пользовался своими супружескими правами. Его отдаление было довольно ощутимым еще до того, как Каран завладел сердцем испанки. Анита жила в своих комнатах, отделенных от покоев мужа несколькими салонами. Она никогда не являлась к нему, не предупредив о своем приходе. Во-первых, она делала это из уважения к нему, а во-вторых, из-за боязни застать его там с другой женщиной. Джагатджит тоже не приходил к ней без предупреждения, как это было в первые годы, когда он, в качестве прелюдии к бурной ночи любви, появлялся в дверном проеме ее комнаты до того, как она засыпала.

Теперь Анита прислушивалась к другим шагам, движениям и звукам. После их любовной встречи в Париже у нее с Караном практически не было возможности остаться наедине. А если ей удавалось увидеться с ним, то всего лишь на несколько минут, не больше. Их связь состояла из встреч взглядами, прикосновений, слов, произнесенных шепотом на ушко, и поцелуев украдкой. Бывали также периоды, когда Каран избегал ее, как будто внезапно вспоминал, что Анита была женой его отца.

Однако тесный мир Капурталы и почти ежедневные контакты только усилили сжигавшее их желание, от которого ни ей, ни ему не удавалось избавиться. Эта связь, столь опасная для обоих, в конце концов сковала их особым образом, как двух преступников, которые были посвящены в тайну греха, увлекавшего их в свободное падение. Падение, которое Анита рассматривала как необходимость, вызванную скукой, как редкое и исключительное удовольствие, способное пробудить в ее раненом сердце уснувшие чувства и напомнить забытую молодость. Она любила Карана всеми фибрами души, однако задыхалась в своем собственном презрении, поскольку понимала: то, что они делали, было слишком грязно, слишком недостойно. Анита металась между омерзением к себе самой и удовольствием, которому не было названия, но которое она воспринимала как злодеяние.

Эта сладкая преступная связь, начавшаяся в Париже, продолжалась во дворце Капурталы, в садах, оранжереях, заброшенных фортах и полях Пенджаба. Первая любовная встреча состоялась в комнате Карана после приема, на котором они пили и танцевали, пока не ушел последний гость. «Приходи, я тебя жду», — шепнул он ей на ушко. И Анита побежала на свидание, словно она сама хотела зла, которого никто не совершал, зла, заполнившего пустое существование и толкавшего ее в тот ад, какого она всегда боялась. Она делала это, совершенно не стыдясь, почти не скрываясь, забыв о самой элементарной предосторожности, какую обычно соблюдают те, кто совершает прелюбодеяние.

В первый раз ее раздел Каран. Он знал, что делал, его ловкие пальцы пробежались вокруг ее талии с врожденным и древним мастерством. Он распустил ей волосы, снял с нее украшения, разорвал шелк на ее корсаже и развязал нижние юбки, одну за другой. Увидев Аниту голой, Каран взял ее на руки и положил на свою кровать; он сделал это так, как будто переносил произведение искусства. А она, белая, доступная и запретная, горела желанием.

Вскоре любовники нашли более надежное место в развалинах индуистского храма, посвященного Кали, богине разрушения. Этот храм, покинутый людьми и захваченный растительностью, находился среди полей, в нескольких километрах от Капурталы. Словно огромные змеи, корни гигантских деревьев опутали разрушенные стены из обработанного камня… Спрятавшись внутри храма, они погружались в необычный мир растений, которые их окружали. Им казалось, что лианы с нежностью обнимали мощные стволы, что ветви деревьев были бесконечными руками влюбленных, искавших друг друга и переплетавшихся в сладострастных судорогах. Создавалось впечатление, что весь этот мир находится на небесах. Анита и Каран, насытившись друг другом, ощущали себя частью великолепной земной свадьбы. Когда смеркалось, ветви и лианы приобретали странные и двусмысленные очертания, живые изгороди из растений поскрипывали, туберозы вздыхали в экстазе, а ап-сары, нимфы, высеченные на храме, улыбались им из вечности. И они снова любили друг друга — с нежностью диких животных и с ощущением преступности их проклятой любви. Среди тысячелетних камней забытого святилища Анита и Каран вкушали любовь как запретный плод, спрятав в глубине души глухой страх перед последствиями ужасного деяния.

Несмотря на постоянное напряжение, Анита заметно похорошела и выглядела сейчас моложе своих лет; она была в самом расцвете красоты. Неистовая любовь разожгла в испанке пламя, которое сверкало в ее темных глазах и делало теплее ее смех. От махараджи не укрылись перемены, которые произошли с Анитой. Он сразу заметил искоркув глазах своей молодой жены.

— Ты сейчас как никогда красива, — однажды произнес он и с нежностью поцеловал ее в шею.

Она отстранилась, невольно вскрикнув, и попыталась засмеяться. Ее мысли были заняты другим человеком, и она неизменно думала о поцелуях Карана, вспоминая их вечерние свидания среди апсар и сладострастные улыбки, которыми они обменивались.

Как долго мог длиться обман? Больше всех эта ситуация печалила Далиму, верную служанку, свидетельницу всех ухищрений, к которым прибегала ее госпожа, тайно встречаясь со своим любовником. Она страстно желала, чтобы столь опасная игра побыстрее закончилась, и не упускала возможности, чтобы внушить Аните страх перед разоблачением их преступной связи.

— Сударыня, я слышала, что слуги видели, как вы скакали с господином Караном возле храма Кали.

— Кто тебе это сказал?

— Стремянные. Но об этом говорили и на кухне. Сударыня, будьте осторожны.

— Спасибо, Далима.

Сердце Аниты сильно забилось, появилось ощущение, что ее загнали в угол. На миг к ней вернулось просветление, и она подумала, что игру пора заканчивать, что это бессмысленное и безвыходное бесчестье. Ей удалось внушить Карану тот же ужас, и в течение нескольких дней они не встречались. Перестав видеться с любимым, Анита почувствовала, как ею овладевает глубокая тоска. Казалось, жизнь уходит из тела и покидает ее. Она смотрела в окна дворца сквозь полуопущенные жалюзи, бросавшие на стены и мебель решетчатую тень, и ее взгляд был пустым и унылым. «Как трудно бороться с любовью», — печально думала она. Не в силах противостоять чувству, которое взяло ее в плен, Анита понимала, что ей остается одно — продолжать плыть по течению. Пусть жизнь сама рассудит, пусть все идет своим ходом, и тогда, возможно, провидение, подобно Богу, явившемуся из небесных бурь, укажет ей путь, по которому следуетидти.

Пребывая в состоянии мучительного транса, она стала тайно надеяться, что Каран поведет себя более решительно и превратится в того бога, который сможет вылечить ее больную душу. Ведь если она виновата, что тогда говорить о нем? Его предательство такое же низкое или даже хуже, чем предательство Аниты. Что за человек Каран, который, несмотря на то что живет на средства отца, критикует его? Почему, пользуясь привилегированным положением, он в то же время презирает это положение? Ведь в его жилах течет кровь принца, а он от нее отрекается! Англичанин с желтой кожей индийца? Индиец с образом мышления англичанина, который влюбляется только в европейских женщин? Находясь в плену собственных противоречий, Каран перепрыгивает из одного мира в другой. Он поступал, как все, желая получить лучшее от обоих миров, но закончил тем, что запачкался в грязи ничейной земли, в пространстве, где нет ни закона, ни порядка и где правит измена.

Однажды Анита рассказала ему о поездке, которую она совершила в деревню Кальян вместе с Биби. Она говорила ему о чувствах, которые испытала, узнав историю принцессы Гобинд Каур и капитана Варьяма Сингха, и призналась ему, что умиротворенный вид этой четы всегда будет для нее символом истинной любви.

— Ты смог бы поступить так же, похитить меня и отвезти отсюда навсегда?

— Мой отец стал бы искать нас повсюду и не дал бы нам передышки. Он не успокоился бы, пока не поймал бы свою жертву. И у него есть возможность сделать это.

— Тогда… У нас нет надежды, не так ли? — печально спросила его Анита.

— Есть. Но она не может быть в Индии, здесь мы всегда будем прокляты. Надежда должна быть в Европе. Дай мне немного времени…

Но кольцо сжималось. Незадолго до новой поездки в Лондон махараджа обратился к Аните:

— Индер Сингх сказал мне, что видел, как ты скакала недалеко от храма богини Кали в сопровождении…

Анита почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине. На мгновение она подумала, что уже попалась, что муж все узнал и подготовил ей ловушку, пытаясь выяснить подробности. Тем не менее ей удалось сохранить невозмутимый вид.

— Иногда я встречаюсь с Караном, когда он возвращается после осмотра полей, и мы забавляемся, скачем на лошадях наперегонки… Это мог быть только он.

Ей удалось солгать, сказав правду. По выражению лица махараджи она поняла, что ответила правильно. На этот раз все обошлось.

— Мне не нравится, что ты уезжаешь надолго. Я бы хотел, чтобы тебя сопровождал эскорт. А если произойдет несчастный случай и ты упадешь с лошади?.. Кто тогда окажет тебе помощь?

— Ты прав, топ cheri.

44

Счастливые двадцатые годы. Лондон веселится, в гостинице «Савойя» нет свободных мест, на улицах полным-полно людей. Везде можно увидеть женщин, подстриженных под мальчика и в более коротких, чем принято, юбках; многие из них курят в открытую. Горожане наслаждаются заразительным воздухом свободы и непринужденности. Наконец-то Лондон забыл о войне.

Прибыв в Англию, Анита первым делом отправилась к своему сыну. Она предпочла поехать одна, чтобы получить наслаждение от столь долгожданной встречи.

— Аджит, детка, как я скучала по тебе…

— Ты бледная, мама, — сказал ей сын. — Но ты ведь не больна, правда?

— Нет, мой дорогой, со мной все в порядке…

Мысль о том, что внутреннее напряжение написано у нее на лице и что ее сын заметил это, обескуражила Аниту. Что будет с Аджитом, если вдруг разразится скандал? Откажется ли он от своей матери? Будет ли он ненавидеть ее? Сможет ли пятнадцатилетний мальчик понять, что с ней произошло? Аните не хотелось задумываться над вопросами, которые вызывали у нее стыд и сожаление. Ею вновь овладело чувство отвращения к себе, ставшее в последнее время уже привычным.

— Ко мне приезжал дядя Каран, — продолжал Аджит. — Он сказал, что останется жить в Англии.

В глазах Аниты появился блеск. «Значит, это не пустое обещание, он действительно ищет возможность остаться в Англии…» — подумала она, чувствуя, как бешено застучало сердце, обретая надежду. Решение Карана, которое дошло до нее через Аджита, подбодрило ее. Она уже представляла себе, как будет жить в Лондоне рядом с Аджитом. И с Караном…

«Я, наверное, сойду с ума», — подумала Анита, вернувшись в апартаменты после того, как она сопровождала мужа на нескольких светских мероприятиях: скачки в Эскоте, чемпионат по теннису в Уимблдоне, прогулки по садам Кью, чайная церемония в особняке его друзей-аристократов… Кроме приемов, на которых присутствовала королевская семья и на которые Аниту не приглашали, она была с ним везде. С одним из своих сыновей махараджа побывал в Букингемском дворце, где они посмотрели на свадебные подарки короля Георга VI и его невесты Изабеллы. Герцог Кентский показывал их с таким энтузиазмом, как будто он сам собирался жениться. Как всегда, находясь в Европе, махараджа светился от удовольствия. Напряженная светская жизнь была подтверждением того уважения, с которым относились к нему англичане. В столь бурное время ничто не могло сделать его более счастливым, потому что именно сейчас принцы Индии нуждались в британской защите.

Каран был в составе свиты махараджи, насчитывающей, как обычно, тридцать человек. Они занимали десятый этаж гостиницы «Савойя». Анита и махараджа спали в комнатах, разделенных маленьким салоном и коридором; их номер был известен под названием «королевские апартаменты». Комната, в которой жил Каран, находилась в конце коридора. Казалось, что обычаи Капурталы перенеслись в Лондон.

Однако ночная жизнь была здесь иной. По всему городу светились огни клубов любителей музыки, где слушали джаз, танго, латиноамериканские ритмы… Никогда прежде не было такого жанрового разнообразия, как в эти годы. Анита попросила махараджу отпустить ее с Караном и его английскими друзьями послушать музыку, словно она была подростком, нуждающимся в позволении отца. Махараджа неизменно соглашался с этим капризом жены, а сам предпочитал оставаться в гостинице, чтобы пораньше лечь спать.

Анита проводила незабываемые вечера, которые напоминали ей дни ее юности, когда она выходила на прогулки со своими сверстниками. В клубе под названием «Падший ангел», где пятеро цветных музыкантов играли так, как будто они обладали необычной магией, Анита услышала самый лучший джаз, какой она когда-либо слышала в своей жизни. Теперь эта музыка волновала ее больше, чем танго. Ей по душе был блюз «Камелия», унылый и грустный, что, вероятно, объяснялось странным предчувствием, тревожившим ее.

Ни она, ни Каран не подозревали, что за ними установлена слежка: верный помощник махараджи по имени Хушал Сингх все ночи напролет наблюдал за тем, что происходило в коридоре на десятом этаже гостиницы «Савойя». В последнюю ночь после возвращения Аниты и Карана из «Падшего ангела» помощник разбудил махараджу ровно в час тридцать.

— Ваше Высочество, настал момент, — коротко сказал он ему.

Джагатджит встал, снедаемый любопытством и в то же время обеспокоенный тем, что ему предстояло увидеть. Он набросил на себя домашнюю куртку гранатового цвета, надел туфли из оленьей кожи и пошел вслед за помощником по тускло освещенному коридору, бесшумно ступая по толстому ковровому покрытию. У самой комнаты Аниты Хушал Сингх подал ему знак, кивнув в сторону двери, как будто спрашивая позволения открыть. Махараджа позволил.

На первый взгляд, внутри не было ничего необычного. Анита, как всегда, закрыла жалюзи только наполовину, потому что ей не нравилось спать в полной темноте. Она всегда говорила, что боится тьмы. Махараджа увидел, что на расстеленной кровати кто-то мирно спит, но, когда Хушал

Сингх решительным движением сорвал покрывало, глаза Джагатджита расширились от изумления. Какое-то время он молчал, стараясь понять, что происходит. В постели никого не было — только одна подушка, положенная так, чтобы казалось, будто там кто-то спит. «Значит, это правда», — сказал себе махараджа, понимая, что всеобщие подозрения сейчас подтвердятся. Теперь до него дошло, почему Анита старалась держаться от него подальше и была холодна, почему она равнодушно отвечала ему, когда он хотел поцеловать или взять ее за руку. Он вспомнил ее отсутствующий взгляд и вздохнул… И все же худшее оставалось впереди.

У Джагатджита появилось ощущение, что у него так сильно бьется сердце, что вот-вот выдаст его присутствие. Он медленно приближался, теперь уже нетвердым шагом, к концу коридора, где находились комнаты его сыновей. Хушал Сингх указал ему на комнату Карана. Махараджа приложил ухо к двери и, должно быть, что-то услышал, потому что сразу же подал знак своему помощнику, который тактично постучал в нее костяшками пальцев. Через несколько секунд, которые показались вечными, Каран приоткрыл дверь и увидел своего отца, слишком разъяренного, чтобы говорить и слушать какие-то объяснения. Ни о чем не спрашивая, махараджа толкнул дверь, распахнув ее настежь. Постель была расстелена. Анита сидела в кресле перед зеркальным столиком, одетая так же, как и тогда, когда он видел ее несколько часов тому назад. Он хорошо помнил, в чем была его жена, придя просить у него позволения пойти в клуб «Падший ангел».

Наступило ужасное молчание. Анита не опустила голову и не отвела взгляда, продолжая смотреть на мужа широко раскрытыми глазами. Прямая, как статуя, она словно бросала махарадже немой вызов. Каран, в отличие от нее, стоял с поникшей головой и опущенными плечами — казалось, он был раздавлен под тяжестью своего собственного бесчестья. Махараджа, уязвленный ударом, который ранил его как отца и как супруга одновременно, не сделал больше ни шагу и оставался стоять на месте. Мертвенно-бледный, с горящим взором, как будто он хотел сжечь их огнем своих глаз, Джагатджит пристально смотрел на жену и сына.

После молчания, которое длилось бесконечно, махараджа обратился к Карану, не повышая голоса:

— Убирайся. Я не хочу тебя больше видеть. Не знаю, как у меня мог родиться такой подлый сын.

— Мы просто немного поговорили, — забормотал Каран. — Мы только что пришли… Не думай, что…

— Вон отсюда. Сделай это до того, как я прикажу тебя выгнать силой.

Анита закрыла глаза, ожидая своей очереди. Но она ничего не услышала — ни оскорблений, ни какого-либо звука борьбы. Она услышала только шаги Карана, уходящего по коридору, словно это были удары сердца, покидавшего ее. Снова открыв глаза, она увидела, что осталась одна. Все мужчины ушли. Во всяком случае, они не достали ножи, как поступили бы в Андалузии, подумала она. Не было ни ругани, ни возмущенных криков, ни насилия, кроме ярости, которую сдерживал в себе махараджа. В сумерках был слышен лишь приглушенный расстоянием гудок какого-то баркаса на Темзе и звуки музыки, доносившиеся из бара гостиницы, а может, с улицы. Драма закончилась? Ее преступление, поцелуи украдкой, ночи в храме богини Кали, проклятая любовь, которая владела ею несколько месяцев, завершилась таким образом: горько, бесславно и постыдно? Ее муж, переполненный презрением, даже не обратился к ней. А тишина обманчивого мира, воцарившаяся вокруг нее и изредка прерываемая сиренами кораблей, путала ее еще больше, чем шум скандала.

Повернув голову, Анита увидела собственный силуэт, отраженный в зеркале. Казалось, она удивилась, присмотревшись к себе, и сразу же забыла о Каране и о своем муже, пораженная видом странной женщины, которая стояла перед ней. «Я, вероятно, сошла с ума», — сказала она себе. Ее прическа — она постриглась по последней моде — показалась ей непристойной, морщины, появившиеся на лице, выделялись сильнее, чем обычно, бесцветные губы утратили свежесть, а глаза были мертвыми. Что за старуха! Как стыдно ей было за себя, какое бесконечное презрение она испытывала к своей персоне! Ей не хотелось лгать, она готова была признаться во всем и стать свободной как птица, раз и навсегда. Но Анита понимала, что ей придется защищать себя, что она вынуждена продолжать лгать хотя бы только для того, чтобы спасти Карана. Да, она будет защищаться, как львица!

Когда ее спросят, почему она оказалась в комнате Карана, ей придется сказать, что они собирались пойти выпить последний бокал в баре гостиницы, но, поскольку там было закрыто, они решили поболтать немного в комнате, и только.

45

Джармани Дасс, министр Капурталы и доверенный человек махараджи, который был в ту ночь в «Савойе», позже рассказывал: «Махараджа не спал всю ночь, а когда рассвело, велел позвать полковника Энрикеса, британского военного, который был наставником его сыновей и входил в свиту, и приказал ему в срочном порядке подготовить документы для развода с испанкой». Если бы невмешательство Али Джинны, мусульманского адвоката, впоследствии ставшего первым генерал-губернатором Пакистана, в то время жившего в этой же гостинице со своей женой Ритой, вполне возможно, что махараджа незамедлительно отправил бы Аниту назад, в Испанию, без денег и пенсии. Но Джинна и Рита были друзьями этой четы.

— Не торопись, — пытаясь образумить Джагатджита, сказал мусульманин. — Этот скандал повредит не только твоей репутации, но и репутации остальных принцев. Ты сейчас на грани безумия.

В эти дни в Лондоне завершался процесс против Хари Сингха, махараджи из Кашмира. Этот робкий и спокойный человек, женатый на индианке, владелец самолета с посеребренными крыльями и хозяин жемчуга размером с перепелиное яйцо, повел себя как настоящий простофиля, безумно влюбившись в одну англичанку, которая на самом деле хотела заполучить половину его состояния. Во время суда, чтобы избежать скандала, махараджа попытался спрятаться под чужим именем, но ищейки из британской прессы разузнали его настоящее имя. Это дело превратилось в светскую комедию, над которой потешались и в Лондоне, и в Калькутте. В результате махараджа был осмеян и унижен без сожаления, а враги принцев использовали этот случай, чтобы нанести ущерб репутации всех индийских монархов.

Кроме того, предупредил его Джинна, в Индии недавно стало известно, что раджа из Лимди, которого все восхваляли за то, что он истратил 150000 рупий из бюджета своего государства на образование, на самом деле направил эти деньги исключительно на образование наследного принца. Также был опубликован бюджет государства Биканер, высветивший странные приоритеты: свадьба принца — 825000 рупий; общественные работы — 30000 рупий; ремонт дворцов — 426614 рупий. При таком положении дел, предупредил Джинна махараджу, скандал в доме Капурталы стал бы роковым.

Джинна продолжал приводить аргументы, говоря, что ни донос Хушала Сингха, ни тот факт, что Карана и Аниту застали вместе в одной комнате, не являются убедительными доказательствами. Адвокат заявил, что на месте махараджи он не стал бы утверждать, что имела место супружеская неверность.

— У тебя нет права прогонять жену, на которой ты законным образом женат, без конкретного и определенного доказательства ее измены, — сказал он Джагатджиту в присутствии Дасса. — Она и Каран — люди одного возраста, друзья, которые вместе ходили в течение нескольких вечеров слушать музыку с бывшими товарищами по Харроу, но это не означает, что между ними что-то было. Кроме того, они это категорически отрицают.

— А подушка на кровати, чтобы симулировать, будто там кто-то спит?

— Ребячество… чтобы обмануть прислугу. Она просто хотела поболтать и выпить последний бокал с Караном, ничего больше это не означает.

Джинна, искусный и опытный в подобных делах, сумел успокоить махараджу, который в глубине души был готов отказаться верить в очевидное. Шок был таким, что он сам страстно желал опровергнуть собственные подозрения. Сомнение, которое Каран посеял в его душе, отрицая свою связь с Анитой, стало нишей, в которой махараджа нашел убежище. «Они были одеты, и Анита была в том же платье, что и несколько часов назад, когда пришла попрощаться со мной. Но правда ли, что они хотели всего лишь немного поболтать, прежде чем лечь спать?» Махараджа, охваченный животным страхом перед скандалом, заставил себя поверить в невероятное. Вскоре стало ясно, что миротворческое влияние его друга Джинны вместе с сомнением, посеянным в его сердце Караном, повлияли на то, что на следующий день он стал смотреть на происшедшее другими глазами. В результате махараджа не принял никакого радикального решения, не считая того, что отправил своего сына назад, в Индию.

— Я не хочу, чтобы ты снова маячил в Капуртале, — ска зал он ему. — Ты поедешь жить в Удх и там займешься семейными делами.

Каран не возражал и не выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Он даже не собирался спорить. Наоборот, он повел себя как воспитанный индийский сын, послушный и покорный. Возможно, он впервые увидел так близко опасность лишиться своих привилегий, и это вызвало в нем настоящий страх… Что бы он стал делать без денег отца, без титула принца, без родословной, благодаря которой отличался от остальных смертных и стал частью высшего общества, считая его своим? В противном случае он был бы обычным инженером-агрономом с прогрессивными и революционными идеями, еще одним членом зарождающегося индийского класса, который борется под руководством партии Индийского национального конгресса. Он был бы обычным человеком и шел бы по жизни в соответствии со своими идеями. Но от этой мысли ему становилось дурно. Ничто не дается так трудно, как отказ от привилегий. Каран был не таким, как его кузина Раджкумари Амрит Каур, превратившаяся в тень Ганди. Увы, он был слеплен из другого теста…

Прежде чем молодой человек успел выйти из комнаты, махараджа добавил:

— Ты женишься в сентябре. Мы начнем готовить свадьбу, как только вернемся в Индию.

Каран поднял глаза и встретился с надменным и холодным взглядом отца. Он хотел было что-то сказать, но в последнюю секунду передумал и промолчал.

Махараджа и Анита приехали в Капурталу несколько дней спустя. Во время морского путешествия испанка пребывала в меланхолическом настроении, казалась вялой и какой-то безжизненной. Она редко выходила из своей каюты и ни с кем не разговаривала. Она осталась без Карана и Аджита и возвращалась в большой пустынный дворец, чтобы жить, не получая от жизни удовольствия. Она спасла свое положение и замужество, но зачем ей теперь это нужно? Анита возвращалась, чтобы защитить Карана, а также своего сына, но ее дух витал в другом месте, вдали от всего, там, куда никто не мог вторгнуться. И об этом знала только она.

Едва они вернулись в Капурталу, Анита заболела. Убежденная, что это была инфекция, вызванная образованием новой кисты на яичниках, она слегла, готовая пройти тот же путь лечения, что и в прошлый раз. Доктор Доре говорил, что для этой болезни характерны рецидивы, но она предпочла забыть о его предупреждении. Несмотря на то усердие, с которым Дали-ма за ней ухаживала, Анита не поправлялась. У нее постоянно болела голова, часто бывали рвота и тошнота. Толстая мисс Перейра, новый гинеколог госпиталя Капурталы, подчиняясь приказу махараджи, пришла осмотреть ее. Она явилась в сопровождении медсестры, держа в руках чемоданчик с красным крестом. Слова, которые она произнесла после осмотра, прозвучали в голове Аниты, как взрыв бомбы.

— Вы беременны, — сказала врач на португальском с сильным акцентом Гоа. — В добрый час! Я пойду поздравлю Его Высочество…

Анита окаменела, побледнев еще больше. Беременная! Боже мой, нет!

— Нет, пожалуйста, не говорите ему ничего, — попросила она, прежде чем та успела выйти из ее спальни.

— Я должна это сделать, мадам… Вы не переживайте и сохраняйте спокойствие.

Анита больше не настаивала, она поняла, что уже не в силах остановить ход событий. Теперь скандал неизбежен и ей не удастся никого защитить — ни Карана, ни своего сына, ни себя. Собственное тело предало ее. Единственный выход — продолжать лгать, говорить, что она беременна от другого, чтобы спасти Карана… Но едва ли это поможет. Она знала, что вот-вот станет главным действующим лицом одного из наибольших скандалов в Британской Индии. Как будут торжествовать ее враги! Вскоре выяснится, что те, кто всегда видел в ней только Spanish dancer, девицу скрытную, без моральных принципов, короче говоря, выскочку, были правы. «Конечно, я же это говорила…» — станут повторять английские дамы, всегда смотревшие на нее через плечо.

Но когда она интересовалась тем, что о ней скажут? В глубине души — никогда, и только поэтому ей удалось выжить в чужом для нее обществе. Больше всех пострадает от скандала махараджа, столь ревностно относящийся к своей репутации. Она нанесет непоправимый ущерб его авторитету, и ее муж превратится в посмешище для своих соперников и возненавидит ее за это. Через призму своих злоключений Анита с неожиданной отчетливостью увидела, что восемнадцать лет их брака не прошли бесследно. Не напрасно они вместе выпутывались из непонимания, которое могло случиться в любой день, и старались не обращать внимания на минутные ссоры. Анита никогда не забудет те славные моменты супружеского единения, которые они с Джагатджитом пережили вместе. Остался след любви. Поэтому она чувствовала бесконечную вину перед мужем.

В таком состоянии Анита ожидала прихода махараджи, представляя, как он войдет в дверь с оскорблениями и угрозами, ведь ничего другого неверная жена не заслуживала. Но Джагатджит не пришел. Шли дни, а он не появлялся. Ее навестил только Индер Сингх, элегантный сикхский джентльмен, ее старый союзник.

— Его Высочество прислал меня сказать вам, что с сегодняшнего дня вы будете жить на вилле Buona Vista, — спокойно произнес капитан и, сделав паузу, добавил: — До тех пор пока не будут готовы документы по разводу. У меня есть приказ перевезти туда мебель и ваши вещи.

— Я хочу поговорить с Его Высочеством.

— Я боюсь, он не желает этого, мадам…

«Махарадже никогда не нравилось противостояние, в этом он такой же, как и все индийцы», — подумала Анита. Но она не хотела, чтобы все закончилось без единого слова. Анита подождала, когда наступит ночь и она останется одна. В это время махараджа обычно заканчивал ужинать и отправлялся в свои покои. Она решила перехватить его наверху лестницы, возле его комнаты.

— Ваше Высочество…

Джагаджит Сингх повернулся. В своем темно-синем тюрбане и рубашке, застегнутой до самого воротника, он казался выше, чем был на самом деле, и аристократичнее. Махараджа смотрел на нее со спокойным достоинством. Его темные глаза блестели, как четки из черного агата.

— Я только хотела сказать вам, что… — пролепетала Анита, показывая на свой живот. — Это не от Карана. Это был… это был один английский военный…

Махараджа метнул на нее взгляд, полный презрения и едва сдерживаемого гнева.

— Твои слова для меня уже ничего не значат. Я никогда не смогу поверить тебе, что бы ты ни говорила.

— Ваше Высочество, я клянусь вам…

— Не клянись напрасно. Я уже принял ряд мер, предшествующих нашему окончательному разводу. Первая заключается в том, что я не хочу, чтобы ты жила со мной под одной крышей. Поэтому ты уедешь на виллу завтра же утром.

— Вы наказываете меня еще большим одиночеством.

— Ты сама себя наказала за безответственное и скандальное поведение, недостойное того, что я для тебя сделал.

Наступило молчание, долгое и напряженное, как горячий воздух, поступавший во дворец через окна.

— Вы правы, Ваше Высочество… И все же, зная, что это бесполезно, я прошу у вас прощения… От всего сердца.

Как будто бы не услышав ее, махараджа медленно продолжал. Его голос звучал твердо, не допуская возражений:

— Вторая мера заключается в том, что ты должна сделать аборт.

Аните показалось, что ей в сердце вонзили кинжал. Не в силах произнести хотя бы слово, она подняла на мужа глаза, полные мольбы, но наткнулась на глыбу из камня и льда. Отобрать ребенка, которого она носила в себе, плод единственной в ее жизни любви, любви, которая свела ее с ума, было настоящим наказанием. От ее страсти к Карану не останется ничего, кроме воспоминаний. Но у Аниты не было иного выхода, как подчиниться этому приказу и остаться с разбитым сердцем, израненной душой и искалеченным телом. Жизнь всегда выставляет счет, и теперь придется платить за свое сумасшествие и бесчестье. «Это справедливо», — подумала она.

— Я поняла вас, Ваше Высочество, и подчиняюсь вашим требованиям.

— Третья мера заключается в том, что ты покинешь Индию, чтобы никогда сюда не возвращаться. Мне нечего больше добавить.

— Ваше Высочество…

Махараджа повернулся вполоборота.

— Я хотела сказать вам, что… что я никогда не отказывалась выполнять долг жены. Если бы вы не перестали выполнять свой долг мужа… Я чувствовала себя одинокой и всеми покинутой… и ничего более.

— Нет оправдания тому, что ты сделала. И не нужно строить из себя жертву.

Махараджа ушел к себе в комнаты. Анита, шатаясь, схватилась за перила. Внизу, в холле, висели портреты сыновей махараджи. Каран, одетый в парадный мундир, смотрел на нее из полутьмы.

Каким далеким кажется все в памяти!.. Анита снова была в своей прежней комнате на вилле Виопа Vistay где началась ее супружеская жизнь. Здесь она провела много счастливых дней, открыв для себя вкус к жизни в Индии, здесь родился ее сын Аджит. Теперь она вернулась сюда, но побежденная и униженная, чтобы избавиться от ребенка, которого носила в себе. Анита перебирала всевозможные варианты, чтобы избежать аборта. Она думала о бегстве, о том, чтобы попросить покровительства у британских властей и донести на махараджу за насилие… Находясь в полном отчаянии, она пришла к выводу, что самоубийство будет самым приемлемым в ее положении, поскольку это лучший способ искупить свои грехи. Честно говоря, эта мысль появлялась у нее не впервые. Она никогда не была хозяйкой своей судьбы, но теперь, заточенная в четырех стенах, подавленная, терзаемая чувством вины, Анита едва удерживала себя, чтобы не поддаться искушению. Но потом она вспомнила об Аджите и нашла в себе силы продолжать жить.

Чего ей не хватало, так это энергии, необходимой для борьбы. Возможно, если бы она была права… Но нет, она была виновата, как бы ей ни хотелось оправдать свои поступки. И то, что Анита осознавала свою вину, было для нее наихудшим. Ненавидеть ближнего легко, и это на какое-то время может принести облегчение. Ненавидеть себя саму гораздо труднее: это невыносимое страдание. Анита терзалась мыслями, что она не заслуживала даже воздуха, которым дышала. А если так, то зачем тогда упорствовать и защищаться? Она любила всеми своими силами, но не смогла победить судьбу. Тогда она поняла, что может только плыть по течению и отдать себя в руки провидения. «Пусть будет так, как угодно Богу… мне все равно — что жить, что умереть!»

Визит мисс Перейры, которого она опасалась, наконец состоялся. Это было спустя несколько одиноких и унылых дней, которые Анита провела на террасе. Жара стояла удручающая, с высоким процентом влажности, утомляя людей и изматывая животных. В доме уже не было пунков — ее друзей заменили электрические вентиляторы, висевшие на потолке. Что ж, Капуртала всегда шла в ногу с прогрессом… Медленное движение лопастей оказывало гипнотическое действие, которое было для Аниты все равно что бальзам.

У врача теперь был не такой певучий голос и веселый вид, как во время предыдущего визита. Мисс Перейра продолжала оставаться любезной, но ее вид посуровел. Она с недовольством восприняла зловещее поручение махараджи, но ей не пристало обсуждать приказы монарха. Согласно индийским традициям, идущим от Великих Моголов, аборт был разрешен до четвертого месяца после зачатия, но только в исключительных случаях. По мнению исламских юристов империи Великих Моголов, первых, кто создал законы об абортах, с четвертого месяца беременности душа начинает проникать в плод и он превращается в человеческое существо. Анита знала, что прошло уже три месяца, потому что она долго не могла забыть бурное любовное свидание на развалинах храма богини Кали. Когда она вспоминала испытанное ею наслаждение души и тела, невероятно яркую вспышку счастья, она утешала себя, говоря, что это того стоило. Но когда она думала, что плод этой страсти будет принесен в жертву на алтарь светских условностей, у нее не находилось слов, чтобы выразить свое отчаяние. Анита играла с огнем, она всегда это знала, и теперь настал час обжечься. Нельзя безнаказанно бросать вызов богине разрушения.

Мисс Перейра и медсестра с помощью пришедшей в ужас Далимы, которой казалось, что она помогает казнить свою госпожу, методично подготовили умывальный таз, ведра с водой, марлю, мази, медикаменты и инструменты. Они действовали хладнокровно, как будто готовились к языческому ритуалу, темному и насильственному

Крик, который вырвался из горла Аниты, когда она почувствовала, как холодная сталь начала выворачивать ей внутренности, был таким душераздирающим, что слуги, находящиеся этажом ниже, замерли от страха. Садовники и павлины повернулись в сторону дома, крестьяне из окрестных мест бросили свою работу, и даже птицы, кружившие над вязами на берегу реки, умолкли. Эхо ее крика наводнило поля и деревни и, как говорила народная молва, дошло до самого дворца, где Джагатджит Сингх, один в своем огромном кабинете, молча оплакивал утерянную любовь.

Несмотря на усилия мисс Перейры, остановить кровотечение, вызванное абортом, не удалось, и оно привело к такой потере крови, что полностью лишило Аниту сил. Ее губы посинели, глаза стали почти белыми. Она так ослабела, что врач испугалась и приказала перевезти ее в госпиталь Лахора. Но прошли часы, а за пациенткой, которой с каждой минутой становилось все хуже и хуже, никто не приходил. В конце концов выяснилось, что ее отправке в госпиталь противился махараджа. Он не хотел давать объяснения лахорским врачам, потому что это означало дать крылья скандалу, в результате которого он станет объектом всякого рода пересудов и злословия. От Лахора до Калькутты, от Дели до Лондона — весь мир узнает, что жена Джагатджита Сингха влюбилась в его сына. Какой стыд! Для Аниты никогда не имело значения, что будут говорить в обществе, но для махараджи это было важно, очень важно. Его репутация, возможно, была самым драгоценным из того, чем он владел.

Сидя в полутьме кабинета, Джагатджит Сингх обдумывал свое решение. Он осознавал, что его тщеславие могло стоить жизни той, которая пока оставалась его женой. «Но разве она этого не заслужила?» — спрашивал он себя в припадке гнева.

С ней умер бы и скандал. Разве это не самое лучшее решение?.. Отбивая время, часы с кукушкой, казалось, издавали звуки смерти. Гнев, который затуманивал ему рассудок, постепенно стал уступать дорогу сомнению. «Разве я недостаточно наказал ее?» — думал махараджа. Он вспоминал о любви, которая была у них столько лет, и обращался к учениям великих гуру сикхизма, пропитанных гуманизмом. Наконец, собравшись с духом, Джагатджит Сингх приказал:

— Пускай ее немедленно отвезут в Лахор! В «роллс-ройсе», чтобы доставить побыстрее!

Анита прибыла в госпиталь скорее мертвой, чем живой, и оставалась там под постоянным наблюдением врачей. Постепенно им удалось вернуть ей силы. По истечении нескольких дней, когда она поправилась, ее привезли назад, на виллу Виопа Vista, под присмотр мисс Перейры.

Но душевная рана казалась неизлечимой.

— Опусти жалюзи, — сказала она Далиме, — я не вынесу яркого света.

— Но они и так уже опущены… Мы не будем ничего видеть.

— Пожалуйста, закрой их совсем.

Мало-помалу Анита скатывалась к депрессии. Сначала она почувствовала отвращение к свету, потом к шуму. Любой звук казался ей невыносимо громким. Она просыпалась от грусти, но не вставала с кровати, а если и делала это, то даже не одевалась. Она не узнавала себя, когда смотрелась в зеркало. Темные круги под глазами еще сильнее подчеркивали ее зеленоватую бледность. Она стала худой, как жердь, потому что почти не ела. Махараджа не навещал ее, а о Каране она узнавала только от Далимы. Как-то служанка сообщила ей, что он собирается жениться. «Каран сдал свои позиции», — подумала Анита, но без ненависти и злобы. Ничего не поделаешь, такова жизнь в Индии. Каран выбирал между ней и своим кланом и отдал предпочтение второму. Анита не могла упрекать его, поскольку понимала, что при тех обстоятельствах, в которых оказался сын махараджи, она бы, вероятно, поступила так же. Просто Каран выбрал здравый смысл, отбросив все безумные варианты. А она надеялась, что он придет, чтобы похитить ее, как это сделал капитан Варьям Сингх!.. «Я поверила в придуманную мной волшебную сказку, — с грустью думала она. — Какая же я наивная…»

У нее оставалась только преданная Далима. Постепенно время, прожитое вместе, создало между ними душевные узы, которые были более крепкими, чем какие-либо другие. Кроме того, Далима была единственным свидетелем ее счастья и радости, когда они с Караном любили друг друга. Одно присутствие служанки напоминало о моментах веселья и удовольствия, умерших для нее навсегда. В эти часы слабости Аниту очень трогала преданность женщины, чье доброе сердце все поняло и простило. Глубоко раскаявшись, она была признательна Далиме за то, что та оставалась верной своей госпоже, хотя знала о ее позоре, и за то, что смогла подавить в себе отвращение, которое наверняка испытывала. По-прежнему почтительный и спокойный уход Далимы стал ее спасательным кругом.

Прошли недели, а потом и месяцы, но Анита не выходила из комнаты. Ее фиолетовые губы, прозрачная, как фарфор, кожа, через которую просвечивались синие вены, а также круги под глазами, гасившие взгляд измученной женщины и подчеркивающие ее бледность, свидетельствовали о недуге, который мисс Перейра не в силах была вылечить. Поразмыслив, докторша попросила пригласить других врачей. В диагнозе, к которому они пришли, говорилось о некотором роде анемии: «Осложнения от интересного положения в сочетании с недостатком крови». В качестве лечения предлагались отъезд пациентки из жаркой Капурталы, пребывание в горах с их животворным воздухом, а также диета, богатая далем[55], мясом и молочными продуктами.

Но у Аниты не было ни необходимого настроя, ни сил, чтобы предпринять поездку в высокогорье. Куда поехать? В Муссори, о котором у нее было столько воспоминаний и в котором, вероятно, находились сейчас остальные жены махараджи? В Симлу, в дом какого-нибудь друга, которому ей придется давать объяснения? Одна только мысль о переезде была ей так же тягостна, как и мысль о переходе через Гималаи. Она предпочитала тьму своей комнаты и тишину виллы.

Анита по-прежнему не распоряжалась своей судьбой. Врачи пришли к ней по приказу махараджи, принимавшего те меры, которые он считал наиболее подходящими. Он решил дождаться ежегодного приезда своего сына Аджита в Капурталу, чтобы организовать выздоровление Аниты.

— Хари Сингх, махараджа Кашмира, предоставил в распоряжение твоей матери дворец в Сринагаре, на берегу озера, — сказал он Аджиту. — Я хотел бы, чтобы ты отправился туда с ней и позаботился о самых лучших условиях, способствующих ее выздоровлению.

Казалось, ничто так не объединяло махараджей, как унижение, пережитое из-за боязни стать жертвой скандала. Хари Сингх, чья репутация сильно пострадала из-за связи с англичанкой, из кожи вон лез, чтобы помочь своему другу. Джагатджиту Сингху не удалось потушить скандал, который, к его большому огорчению, стал достоянием публики. Даже во

Франции вышла статья под заголовком «Индо-испанская Федра» с намеком на знаменитую греческую трагедию, в которой жена царя влюбилась в одного из его сыновей. Но этот скандал не произвел того действия, которого опасался махараджа. Хуже было бы потерять Аниту, потому что этого он не простил бы себе никогда. В конце концов, теперь его совесть была спокойна.

Когда Анита увидела вошедшего в ее комнату Аджита, она начала оживать. По ее словам, в свои семнадцать лет Аджит был красавец, внимательный и услужливый. Юноша не задавал вопросов, он слишком любил свою мать, чтобы осуждать или критиковать ее. Когда она попыталась объяснить ему, что произошло, он просто приложил палец к ее губам. Аджит не хотел ничего слышать, не хотел знать сверх того, что знал, не хотел видеть свою мать еще более униженной. То, что произошло, его не касалось. Единственное, о чем он заботился больше всего, — это трудный переезд. «Ты мое самое лучшее лекарство», — говорила ему Анита.

Анита провела три месяца в кашмирском дворце в обществе Далимы и еще двадцати слуг. Чистота воздуха, красота озера, изобилие цветов, горы, покрытые снегом, и отдаленность от Капурталы, что имело для нее огромное значение, медленно, но верно возвращали ее к жизни.

— В первый раз ты приехала к нам во время твоего медового месяца, — напомнил ей Хари Сингх в одно из своих посещений. — Помню, ты сказала мне, что Кашмир такой красивый, что кажется невозможным, «чтобы кто-нибудь мог чувствовать себя здесь несчастным».

— Я это сказала?

— Да, ты. Мне понравились эти слова и запечатлелись в моей памяти. Поэтому я пригласил тебя сразу, как только узнал от Джагатджйта, что ты плохо себя чувствуешь и что тебе нужен горный воздух.

— Теперь припоминаю, — улыбнувшись, произнесла Анита. — Вы сказали мне, что я могу считать этот дворец своим домом. Признаться, я никогда не думала, что вы говорили тогда всерьез.

Человек, который мог раздавить ее и вернуть к той нужде, в которой она жила, когда они познакомились, принц, наделенный властью даровать смерть или жизнь своим подданным, обманутый муж, имевший возможность удовлетворить свое ненасытное желание мести, оказался великодушным и незлопамятным. Когда махараджа убедился в том, что его испанская жена поправила здоровье, он вызвал ее в Капурталу, чтобы подписать бракоразводный договор. Это был последний раз, когда Анита появилась в L’Elysee. Она приехала во дворец с сокрушенным сердцем. Каждый уголок, каждый предмет мебели и каждая комната вызывали воспоминания, как будто это были ювелирные лавки, полные драгоценностей ее жизни. Переступив порог, она словно услышала крики маленького Аджита, гоняющего по саду. На лестничной площадке к ней вернулись воспоминания о праздниках и торжественных приемах, которые прошли в этих стенах. Анита вспомнила, с каким энтузиазмом и щепетильностью она руководила подготовкой к свадьбе Парамджита, визитам губернаторов и других высокопоставленных гостей. А неповторимый аромат туберозы и фиалок, проникающих через окна сада… Смешиваясь с запахом благородной древесины паркета и палочек благовоний, которые государственные служащие зажигали на своем этаже внизу, он, казалось, заключал в себе все ощущения, связанные с ее жизнью в Индии.

В кабинете на втором этаже Аниту ожидал махараджа, ее бывший муж. Ничто не осталось от напряженности их последней встречи в коридоре, когда раны еще были свежие и оттого болезненные.

— Аджит держал меня в курсе, и я знал, что ты выздоравливаешь. — Он улыбнулся. — Я рад снова видеть тебя в добром здравии.

— Спасибо, Ваше Высочество.

Наступило долгое молчание, которое Анита прервала, закашлявшись. Махараджа продолжил;

— Я был очень обеспокоен твоим здоровьем. Я не хотел зайти так далеко, но у меня не было выбора.

— Я понимаю, Ваше Высочество. Я тоже очень сожалею о том, что произошло, и снова прошу у вас прощения…

— Я приготовил это… — произнес он, показывая ей конверт со штампом королевского дома Капурталы.

Анита вздрогнула. Она знала, что в этих документах находится ее будущее.

— Я бы предпочел прочитать это вслух при свидетелях.

Махараджа приказал войти капитану Индеру Сингху и Джармани Дассу, его доверенным лицам; оба вежливо осведомились у Аниты о ее самочувствии, прежде чем присесть и выслушать. Документ о разводе представлял собой текст на трех страницах, напечатанный на французском языке. В нем махараджа обязался выплачивать своей жене солидную пенсию в размере тысячи пятисот фунтов стерлингов в год «для ее содержания и обеспечения ее семьи во всем, что касается питания, проживания и одежды, расходов и путешествий» в течение всего времени, пока она снова не выйдет замуж. Ей позволялось использовать титулы принцессы и ма-харани Капурталы, «несмотря на то что она получила их в морганатическом браке и они не принадлежат ей в качестве собственности и не могут быть переданы в наследство».

Шестой параграф особым образом освещал великодушие махараджи: «Во всем мире британские посольства и консульства будут тщательно следить за тем, чтобы Анита Дельгадо ни в чем не нуждалась. После смерти Джагатджита Сингха, которая, надеемся, будет легкой и нескорой, она унаследует все остальное со своим единственным сыном, Аджитом Сингхом из Капурталы, пятым наследником мужского пола по линии наследования трона».

Теперь Анита могла спокойно уезжать. Но прежде чем отправиться в обратный путь, махараджа пригласил ее на прощальный обед в честь нового английского гражданского инженера. В столовой дворца Анита не могла не задержаться и не посмотреть на стол из красного дерева, где при случае могли сесть восемьдесят сотрапезников. Стол был великолепно накрыт: блюда из лиможского фарфора, бокалы из богемского хрусталя, серебряные приборы с выгравированной буквой «К», льняные салфетки, подставки под приборы, цветы… Не было упущено ни единой мелочи. Она почувствовала себя чуточку гордой, потому что весь этот великолепный порядок существовал благодаря ей. Это было ее наследие.

Гости стали съезжаться. Некоторые из них стояли, оживленно болтая в ожидании махараджи. Кроме нового инженера был приглашен главный врач госпиталя вместе со своей женой, а также министр Джармани Дасс и капитан Индер Сингх. Через несколько минут появился махараджа, элегантный, вальяжный и совершенно спокойный. Он всегда привлекал к себе людей своей сердечностью и умением сохранять дистанцию. Джагатджит пришел не один, с ним была писаная красавица, его новая любовь, француженка по имени Арлетт Серри, которая приветствовала гостей слабым пожатием руки. Сначала сел махараджа, а потом все остальные. Арлетт была справа от него, на том месте, где всегда садилась Анита, а жена инженера — слева. Испанке досталось место в самом конце стола. Последнее унижение для Аниты, которая сейчас мечтала только о свободе.

Через восемнадцать лет и пять месяцев после своего прибытия в Индию Анита садилась на корабль в Бомбее, чтобы вернуться в Европу. Ей было тридцать пять лет. В ее багаже были украшения, документы, кое-что из мебели, личные вещи, и только один предмет, самый ценный для нее, она предпочитала носить всегда с собой, в своей сумочке. Это была фотография Карана с его подписью, фотография, которая до конца жизни будет с ней.

Перспектива встретиться со своим сыном в Лондоне и снова увидеть родителей по приезде в Испанию радовала ее сердце, но, оттого что она стояла перед фактом необходимости окончательно покинуть Индию, ею овладело смешанное чувство вины и страха. Анита прекрасно осознавала, что в последующем ей придется отказаться от того образа жизни, к которому она привыкла, будучи женой махараджи. На моле, где корабль «Кумбрия» торопился сняться с якоря, она простилась с Далимой, настоявшей на том, чтобы ей позволили сопровождать госпожу до момента их расставания.

— Это тебе, Далима, от всего сердца, — сказала Анита, вручая служанке толстый бумажный конверт. — Это жалованье за последние месяцы и моя благодарность. Слишком мало за то, что ты заслужила. Очень мало.

Далима не хотела брать конверт, но Анита настояла, засунув ей его в сари. Онемев от волнения, служанка стояла как парализованная, пока Анита ее обнимала, крепко сжимая в своих объятиях.

— Прощай, Далима. Если тебе что-нибудь понадобится, ты можешь связаться со мной через дворец. У них есть мой адрес, и они смогут написать тебе письмо для меня. Мне бы очень хотелось получать от тебя новости…

Далима оставалась спокойной посреди того хаоса, который творился на моле. Карканье ворон смешивалось с криками грузчиков и голосами пассажиров. Анита медленно поднялась по трапу. Прежде чем зайти в свою каюту, она снова помахала Далиме, теперь уже в последний раз. То, что увидела Анита, навсегда запечатлелось в ее памяти. Преданная служанка достала из сари конверт, который она только что получила, открыла его, бросила банкноты в море и разрыдалась. Потом, чтобы не видели, как она плачет, женщина закрыла лицо сари.

ЭПИЛОГ

«Кто утрет наши слезы?»

До самого последнего дня жизни Аниты на ее тумбочке стояла фотография Карана, на которой он был запечатлен в тюрбане, украшенном брошью и несколькими перьями, и мундире с поблескивающими наградами Капурталы. Каждый день, просыпаясь и ложась спать, Анита смотрела на мягкие черты дорогого ей человека. Несмотря на то что махараджа женил его в 1925 году, когда Анита покинула Индию, Каран продолжал тайно навещать ее во время своих поездок в Европу. Они встречались в Биаррице, Довиле, Лондоне и Париже. Это были скоротечные и скупые, как слезы святого Лаврентия, свидания, остатки той неистовой страсти, которая когда-то поглотила их. Мало-помалу визиты Карана становились все более редкими, пока он не перестал приезжать к ней, потому что влюбился в одну французскую киноактрису, которой едва исполнилось двадцать лет. Но в воспоминаниях Аниты Каран всегда был ее единственной любовью.

Щедрая пенсия махараджи избавила Аниту от проблем с привыканием к ее новой свободной жизни; она проводила время то в Париже, то в Мадриде, то в Малаге. Благодаря своему сильному характеру и необычному экзотическому прошлому она превратилась в персону, которую бы сегодня назвали jet-set. История женщины, полюбившей сына собственного мужа, придавала таинственность и некий оттенок болезненности образу этой интересной особы, но сама Анита избегала говорить о Каране. Это было ее тайной, которой она делилась с очень немногими и ревностно хранила в своем сердце до последних дней, делая вид, что ничего не произошло. Но ее чувства нельзя было скрыть, потому что фото, всегда стоявшее на прикроватной тумбочке, выдавало их. В 20-е годы Анита превратилась в неизменного участника светской жизни; она жила в ритме постоянных переездов, перелетая с места на место, как птичка: летом — на Лазурном берегу, зимой — в Швейцарии, несколько дней в Довиле. Аните доводилось встречаться с банкирами и состоятельными людьми, но сама она предпочитала общество писателей, художников, артистов и певцов, как и ее добрая подруга Жозефин Бейкер[56]. Ей нравилась богема. Аристократы ее ни во что не ставили, причем не только английские, но и испанские, потому что всегда считали выскочкой, пытавшейся покорить мир, который ей не принадлежал.

Будучи преданной своему андалузскому происхождению, Анита не пропускала ни корриду в Сан-Исидро, ни ярмарку в Севилье, а случалось, что совершала паломничество в Росио, где получала большое удовольствие, оказываясь в самой гуще своего народа. Лошади, набожность, музыка и танцы… Чего еще она могла желать?

Когда Анита окончательно обосновалась в Испании, она стала бывать в обществе тореадоров и, по слухам, которые она никогда не подтверждала, даже влюбилась в Хуана Бельмонте, знаменитого тореадора Севильи, тогдашнего мифа Испании. Но она старалась не разглашать свою личную жизнь из страха, что махараджа урежет или вообще отменит ей пенсию.

Уже привыкнув к новой жизни, Анита отдавала себе отчет, что не сможет забыть Индию. Обычные разговоры вперемешку с салонными сплетнями, которые велись на светских вечеринках в Европе, казались ей скучными по сравнению с историями об охоте на тигров или рассказами о поездках верхом по горам Кашмира, оживляющих время, проведенное ею на субконтиненте. В холодные туманные дни, столь частые в Париже и Лондоне, Анита вспоминала о колком и прозрачном воздухе зимнего Пенджаба; о бледно-зеленых рисовых полях; о ее саде, где розы, туберозы и бугенвиллеи росли в изобилии, а воздух был насыщен ароматом фиалок. Она вспоминала свои прогулки по полям, «время коровьей пыли», когда в деревнях от керосиновых ламп поднимался дым, огромные равнины, оглашавшиеся криками птиц и ревом животных, звон колокольчиков на повозках, запряженных быками, шум дождя, барабанящего по крыше во время сезона муссонов. Она часто вспоминала о Далиме и грациозных индианках, о попрошайках и отшельниках, о роскоши и грандиозных представлениях на спинах слонов. Постепенно стала забываться неприятная сторона жизни в Индии: нужда, жестокость каст и ужасная бедность. Стирались в памяти горестные ночи, когда она сидела возле Аджита, мучившегося от боли; одиночество жизни во дворце и нежелание женщин зенаны признавать ее; невыносимая жара; страх укусов змей и отравления; страх заболеть и страх перед самой Индией.

У нее была такая сильная ностальгия, что много лет спустя, уже будучи зрелой женщиной, Анита приказывала своим двум служанкам одеваться так же, как это делали слуги в Капуртале, и подавать ужин в ее мадридском доме в белых перчатках даже в разгар лета. Анита выходила к ужину, никогда не опаздывая, минута в минуту, правда, в халате и с бигуди на голове. Она ужинала сама, погрузившись в воспоминания о сказочной жизни, которая уже никогда не вернется.

Несколько раз Анита пыталась предпринять поездку в Индию, но ей так и не удалось получить визу у британских властей. Она никогда не узнала, что за этим постоянно отрицательным ответом стоял махараджа. «Его Высочество лично заинтересован, чтобы Прем Каур не приезжала в Индию, поскольку, как он говорит, она вызывает возмущение спокойствия в домашнем кругу. Таким образом, мы ходатайствовали перед министерством иностранных дел не предоставлять испанке возможностей для приезда», — говорилось в письме, подписанном неким М. Бакстером, руководителем политического отдела посольства Индии в 1937 году.

Но махараджа неустанно следил за ней, когда она ездила по Европе. В конце концов они стали добрыми друзьями, находились в постоянном контакте и обменивались новостями через Аджита, который часто путешествовал между Европой и Индией. Даже на расстоянии махараджа присутствовал в ее жизни до последних дней. Первые телеграммы с соболезнованиями, которые она получила по поводу смерти отца в 1931 году, а затем и в связи с кончиной доньи Канделярии, пришли от махараджи. Верный традиции защищать женщин, которые были в его жизни, Джагатджит Сингх всегда заботился о благополучии и безопасности испанской рани. Как только в Испании началась гражданская война, он поместил ее вместе с племянницей Викторией в одну британскую гостиницу, а позже, когда разразилась Вторая мировая война, через британское посольство организовал переезд обеих в Португалию, где они жили до конца конфликта. Недаром донья Канделярия любила повторять: «Этот человек — настоящий рыцарь».

До конца своей жизни махараджа не переставал делать попытки заменить Аниту другой европейской рани. Чувственный и влюбчивый, он был идеальной целью для некоторых беспринципных женщин, которые влюблялись в его деньги больше, чем в него самого. Арлетт Серри была одной из них.

Махараджа следовал за ней, как собачонка на поводке. Подолгу находясь в своем парижском особняке «Павильон Капурталы», Джагатджит Сингх, преданный Арлетт душой и телом, пытался убедить ее согласиться на брак с ним. Однажды ночью, в пятницу, министр Джармани Дасс застал Индера Сингха за чтением молитв. Капитан гвардии читал вслух абзацы из священной книги «Грант Сахиб». На вопрос, зачем он молится в столь поздний час, Индер Сингх объяснил по секрету, что он просит Всемогущего дать махарадже сексуальную силу и крепость, прежде чем тот проведет ночь с Арлетт. На следующий день Дасс не осмелился спросить, каков результат его молитв, но, получив чек в десять тысяч франков без всякого объяснения со стороны махараджи, он понял, что Бог услышал мольбы начальника его охраны. Будучи удовлетворен своими сексуальными успехами, махараджа разбрасывался деньгами в соответствии с чином каждого, награждая министров, секретарей, адъютантов и слуг. Арлетт, которая блистала в великолепных драгоценностях от Картье и купалась в роскоши, получала львиную долю.

В конце концов француженка устала обворовывать его и бежала в Париж с женихом, корреспондентом одной аргентинской газеты, о котором никто даже не догадывался, поскольку осторожная любовница махараджи держала свои отношения с газетчиком в тайне. Джагатджит Сингх остался с носом.

Вскоре после этого он познакомился в Каннах еще с одной француженкой, Жермен Пеллегрино, женщиной, у которой было все: красота, ум и культура. Хотя она с самого начала предупредила его, что была помолвлена с самим Реджинальдом Фордом, наследником американской автомобилестроительной компании, махараджа пригласил ее в Капур-талу и принял там со всеми почестями. Долгими часами они разговаривали о политике, истории, искусстве и стали друзьями. Они продолжали встречаться в Париже, и вскоре махараджа по уши влюбился в нее. «Я хочу, чтобы вы стали моей махарани», — осмелился он сказать ей однажды. Жермен сделала вид, что очень удивлена, а на ее лице отразилось не то возмущение, не то оскорбленное самолюбие. «Как можно, сударь, если Реджи — мой жених?» — ответила она ему. «Махараджа был подавлен отказом Жермен, он пережил настоящую агонию любви, — вспоминал Джармани Дасс. — Он приказал мне сделать все возможное, чтобы убедить женщину выйти за него замуж, иначе он покончит с собой». У Дасса ничего не получилось, но махараджа не убил себя. Когда Джагатджит узнал о свадьбе своей любимой с Реджинальдом Фордом, он отправил ей из Капурталы необычайно ценное колье старинной работы как подарок ко дню рождения.

В благодарственном письме от Жермен говорилось: «Спасибо за великолепное колье, которое я с удовольствием принимаю как подарок к свадьбе».

В 1942 году махараджа все-таки женился. Его избранницей стала чехословацкая актриса театра, с которой он познакомился в Вене за шесть лет до этого. Евгения Гроссуп, высокая, светловолосая, с большими голубыми глазами, была, как и Анита, из бедной семьи и отчаянно барахталась, чтобы удержаться на плаву. Но она обладала совсем другим характером: слабая, робкая, не умеющая вести себя в светском обществе. Во всем остальном ее история очень походила на историю испанки: Евгению отвергали и презирали как члены семьи махараджи, так и англичане.

После смерти своей матери, жившей в одном из крыльев дворца, бедная женщина стала жертвой паранойи. Евгения была убеждена, что ее родительницу отравили, а она будет следующей. Одиночество, тоска и нервный характер довели несчастную чешку до сумасшествия. Она решила уехать в Соединенные Штаты, где, по ее словам, у нее был один родственник, еще живой. Евгения остановилась в гостинице «Мэйденс» в Дели, чтобы подготовить документы к путешествию. Однако англичане всячески препятствовали ей, мешая получить визу и обменять деньги. 10 декабря 1946 года, охваченная приступом тоски, она взяла такси и отправилась к одному из самых известных памятников империи Великих Моголов, к минарету Кутб-Минар, высота которого достигала более семидесяти метров. Евгения поднялась на самый верх со своими двумя пуделями, взяла их на руки и бросилась вниз.

Смерть Тары Деви — это имя Джагатджит Сингх дал Евгении после бракосочетания по сикхской традиции — была как раз той новостью, которая могла возбудить аппетит ищеек из желтой прессы. Сообщение о самоубийстве последней жены принца Капурталы появилось на первых полосах всех газет. Для махараджи это был второй скандал, повлекший за собой всякого рода сплетни и кривотолки, которые в конце концов привели его в состояние, близкое к депрессии. По словам Джармани Дасса, он постарел лет на десять. «Какая сложная смесь Востока и Запада, как воды и растительного масла…» — заметил Дасс.

Смерть Тары Деви привела к обмену письмами между махараджей и британскими властями, тон которых имел невиданную доселе резкость. Джагатджит Сингх обвинил непосредственно политический департамент, действия которого стали причиной отчаяния его жены, и возложил на него ответственность за ее смерть. Ответ вышеуказанного департамента в конфиденциальном письме от 19 декабря 1946 года, подписанном Дж. X. Томпсоном, секретарем департамента, не заставил себя ждать. «Если и существует какая-то ответственность за смерть Тары Деви, так она исключительно Ваша, — заявил секретарь. — Я бы не выпоянил своего долга, если бы не напомнил Вашему Высочеству, что, когда человек Вашего возраста женится на иностранке и эта иностранка на сорок лет моложе своего мужа, он подвергает себя риску. Риск, которому Вы подвергли себя, имел трагический финал, но за это Вы не можете обвинять политический департамент».

Именно в это время махараджа Капурталы стал свидетелем разразившегося в Индии конца света, который он предчувствовал и который, кроме того, совпал с его жизненным финалом. Как только отгремела Вторая мировая война, англичане объявили о своем окончательном решении предоставить Индии независимость. Хотя многие друзья махараджи так и не поверили, что англичане не выполнят исторических договоренностей, связывающих их государства с Британской Короной, Джагатджит Сингх не сомневался, что индийские принцы будут брошены на произвол судьбы. Ганди и Неру удалось сплотить массы вокруг партии Индийского национального конгресса, превратившейся в мощную организацию, которая ставила перед собой цель создать демократическое правительство Индии. После того как все попытки достичь договоренности потерпели неудачу, для принцев наступили тяжелые времена. Мысль об отказе от своих монарших прав и вынужденной интеграции в демократическую федерацию продолжала оставаться неприемлемой для большинства принцев. Им оказалось не под силу прыгнуть из средневековья в двадцатый век.

Бросать взгляд назад было гораздо удобнее, чем смотреть в будущее. Джагатджит Сингх был доволен достигнутыми результатами. Ему удалось превратить Капурталу в государство-модель в миниатюре, прекрасно управляемое и некоррумпированное. Он смог привлечь капитал для строительства трех фабрик и дать толчок расцвету сахарного производства. Практически все дети в Капуртале имели возможность получить школьное образование, благодаря чему махараджа заслужил похвалу со стороны европейцев. Уровень преступности здесь был крайне низким. Джагатджит Сингх так и не воспользовался своим исключительным правом приговорить кого-либо к смертной казни. Он испытывал особое удовлетворение от своей способности улаживать конфликты между различными религиозными общинами. Со временем махараджа превратился в настоящего жонглера, ставя одного мусульманина министром сюда, назначая другого индуса администратором туда… Иными словами, он переставлял фишки своего правительства так, что все были довольны.

В то время как в других частях Пенджаба часто случались беспорядки, Капуртала была образцом мирного сосуществования. Город, спокойный и чистый, как европейские города, с многочисленными садами и великолепными зданиями, был источником вдохновения для архитекторов и специалистов городского хозяйства, которые приезжали из других частей Индии. Когда какого-нибудь чиновника назначали на работу в другое государство, он нисколько не сомневался, что место, куда он направлялся, будет хуже.

Но то, чем больше всего гордился махараджа, была любовь, с которой к нему относился народ. Каждый год в марте, когда в Индии отмечают праздник начала лета, он прибывал на слоне в общественные сады Шалимара и встречался со своим народом, отвечал на вопросы, интересовался жизнью людей и наслаждался теплым отношением к себе своих подданных. Ему нравилось отмечать Рождество, на которое он приглашал около тысячи детей, чтобы подарить им пакеты с книгами. Он с завидным постоянством посещал суды, полицейские участки и госпитали. Эти визиты позволяли ма харадже контролировать действия его администрации. Он действительно много путешествовал, но всегда отвергал обвинения сторожевых псов, губернатора Пенджаба и высших британских чиновников, которые утверждали, что его поездки наносят вред управлению государства. С возрастом махараджа стал прикладывать все усилия для того, чтобы сделать Капурталу маяком цивилизации и культуры. Он хотел снискать расположение людей и Господа. Джагатджит Сингх мечтал о том, чтобы его запомнили таким, каким он был, — доброжелательным правителем, открытым и справедливым.

Самая трудная и сложная задача правительства была связана с появлением наследника для династии Капурталы. Невестка махараджи Бринда не смогла подарить ему внука, потому что операции, которым она подверглась в Париже, были неудачными и в результате женщина стала бесплодной. Махараджа сдержал свою угрозу женить Парамджита на другой. Он сам выбрал старшему сыну вторую жену, принадлежащую к благородному роду из долины Кангра, как этого требовала традиция. Бринда безуспешно пыталась воспрепятствовать браку. Она обратилась за помощью к своей свекрови, Харбанс Каур, которую она поддержала несколько лет тому назад в противостоянии Аните. Но свекровь отвернулась от нее. Если ей пришлось смириться с тем, что махараджа женился несколько раз, почему Бринда не могла сделать то же самое? Разве она не была такой же индианкой, как и она? Униженная и уставшая от борьбы, Бринда согласилась на развод, покинула Капурталу и уехала со своими дочерями в Европу.

В любом случае они с мужем уже долгое время не жили вместе. Парамджит влюбился в английскую балерину по имёни Стелла Мадж и жил с ней. История повторялась: сын делал то же самое, что и отец. Но Стелла была далеко не такой, как Анита. Холодная и расчетливая, амбициозная и целеустремленная, эта женщина, несмотря ни на что, хотела стать махарани Капурталы, а потому решительно возражала против замыслов махараджи. Поскольку Стелла была европейкой, ее не выбрали для рождения будущего наследника династии. В конце концов Джагатджит Сингх решил эту проблему, как он всегда умел это делать: с помощью денег. Он пообещал Стелле миллион долларов, чтобы она убедила Парамджита вступить в брак с девушкой из долины Кангра, «этой дикаркой», как ее презрительно называла англичанка. В результате их поспешно, почти тайком, женили.

Но Парамджит отказывался исполнять супружеские обязанности в новом браке. Его страстная супруга, которую служанки намащивали благовониями и массировали, ждала его каждую ночь, но всегда напрасно. Стелла буквально заставила Парамджита исполнить свой супружеский долг, потому что это было условием получения миллиона долларов. Однажды в семь часов вечера печальный и пристыженный Парамджит явился во дворец, где жила его новая жена и где собрались члены правительства и несколько священников, погруженных в свои песнопения. Он остался с «дикаркой» в комнате, из которой вышел тридцать пять минут спустя «задумчивый и усталый», по словам очевидцев. Исполнив свой долг, он вернулся в объятия Стеллы, и они уехали в Европу. Через девять месяцев его новая супруга родила мальчика. Радость махараджи не знала границ. В знак признательности сикхским гуру он пообещал воспитать внука в истинно сикхских традициях[57].

В феврале 1947 года лейбористское правительство Англии, открыто симпатизировавшее партии Индийского национального конгресса, назначило лорда Луиса Маунтбеттена, брата шведской королевы Луизы и дяди принца Филиппа, мужа королевы Елизаветы II, новым вице-королем, дав ему срочное задание — организовать уход англичан из Индии и смену власти. Как только Маунтбеттен приехал в Нью-Дели, он собрал махараджей на конференцию, которая должна была состояться в здании палаты принцев. Джагатджит Сингх с полной грудью орденов, седыми усами, худой, с тростью в руках, выслушал речь, ознаменовавшую конец его эпохи. «Жребий брошен», — веско произнес Маунтбеттен, давая понять, что времени для разрешения всех проблем, вытекающих из исторических договоров между принцами и Британской Короной, уже не осталось. Если они хотели сохранить независимость и право на управление в дальнейшем, им следовало подписать документ под названием «Акты присоединения», которые должны были «привязать» их к одному из государств: либо к Индии, либо к Пакистану, получавшим освобождение от Британского Раджа. Таким образом, Британская империя передавала принцев под знамя партии Индийского национального конгресса, возглавляемой Джавахарлалом Неру, или под опеку Мусульманской лиги, политической партии Пакистана, во главе которой стоял Мухаммад Али Джинна, адвокат, друг хмахараджи. Ни губернаторы, ни высшие английские чиновники, ни махараджи, присутствовавшие на этом собрании, казалось, не верили в то, что слышали. Одним росчерком пера вице-король отменял все договоренности и соглашения прошлого, защищавшие принцев и помогавшие увековечить Радж.

Это было неслыханным предательством, настолько невероятным, что махараджи онемели от изумления. Так вот как Англия отблагодарила принцев за те усилия, которые они прилагали во время двух мировых войн! Набоб Бхопала продал свои акции на американской бирже, чтобы оплатить самолеты, переданные им в Вооруженные силы Его Величества. Низам Хайдарабада оплатил покупку трех эскадрилий военных самолетов. Триста тысяч солдат-добровольцев, набранные в различных государствах Индии, были отправлены на фронт. Кроме того, принцы купили военных бонов на сумму, равную ста восьмидесяти миллионам рупий. А теперь Радж, который они так щедро поддерживали, отдавал их в руки врагов, республиканцев из партии Индийского национального конгресса и Мусульманской лиги, которые рано или поздно лишат их монарших прав.

«Есть ли какая-нибудь альтернатива?» — спрашивал себя Джагатджит Сингх. Да, есть. Он мог объявить Капурталу независимой. Но как долго продержится крошечное государство между двумя такими гигантами, как Индия и Пакистан? Смогут ли пять тысяч солдат его войска отразить агрессию? Выдержит ли оно бойкот? Несмотря на отделение, государства принцев были слишком слабыми, чтобы противостоять двум зарождающимся странам. А вместе они бы не смогли действовать согласованно. Да, Маунтбеттен был прав, жребий брошен.

Один за другим принцы стали сдавать свои позиции перед требованиями вице-короля — одни вынужденно, другие с желанием как можно скорее начать участвовать в новой жизни нации. Некоторые из них, подталкиваемые непреклонным ветром истории, отнеслись к переменам с опаской. Первым, кто поставил свою подпись, был Ганга Сингх, махараджа Биканера, который когда-то дал Аните рецепт фаршированного верблюда. Он верил в Маунтбеттена и лидеров новой Индии. Потом, словно спелые фрукты, попадали остальные: монархи Джодхпура, Бхопала, Варанаси, Патиалы, Долпура… Махараджа Капурталы не замедлил принять решение. Несмотря на то что большинство населения в его государстве составляли мусульмане, он склонился к вступлению в Индийский Союз, светское государство, каким он хотел видеть Капурталу. К тому же его конституция давала больше гарантий в плане защиты плюрализма их граждан, чем исламский Пакистан. Махараджа созвал общее собрание из представителей народа, деревенских старост, индуистских пандитов, мусульманских муфтиев и сикхских священников, чтобы объявить о своем решении, которое было встречено в обстановке полного молчания. Только один человек осмелился сделать замечание. Это был пожилой деревенский староста, который сказал: «Это очень хорошо, государь, но кто утрет наши слезы в будущем?» Махараджа, взволнованный, воспринял эту фразу как признательность не только ему за его долгое правление, но и всему роду, который на протяжении веков умел быть рядом с народом в самые трудные и тяжелые моменты.

Лишь трое принцев отказались подписать «Акты присоединения». Один из них — набоб Джунагадха, который организовывал собачьи свадьбы. Он захотел, против всякой логики, присоединиться к Пакистану, несмотря на то что территориально его государство находилось в самом сердце Индии. Когда его народ, в большинстве индусы, массово проголосовал на референдуме в пользу Индии, набобу пришлось поспешно бежать с его тремя женами, любимыми собаками и драгоценностями в соседнюю страну перед угрозой вторжения индийской армии.

Хари Сингх, махараджа Кашмира, оказался в противоположной ситуации: индус на мусульманской земле. Он не мог решиться на присоединение ни к тем, кто выступал за Пакистан, ни к тем, кто хотел войти в состав Индии, ни к тем, кто боролся за независимость Кашмира. Возможно, Хари Сингх и лелеял мысль о независимости, потому что у него было войско, способное защищать границы его королевства. Но он быстро очнулся от сна, когда мусульманские партизаны из Пакистана вторглись на его территорию, грабя и сжигая все на своем пути, а также терроризируя население. Тогда, вынужденный принять решение, он предпочел присоединить Кашмир к Индийскому Союзу в обмен на защиту от вторжения. Нью-Дели отправил воинские части и все военные самолеты, которые были в наличии, в Сринагар, Венецию Востока, в свое время ослепивший Аниту своим великолепием. Кашмир перестал быть землей мира и благоденствия, превратившись в поле боя между Индией и Пакистаном. Хари Сингх решил удалиться от военных действий и навсегда покинул свой дворец в Сринагаре. Отныне он наслаждался «золотой ссылкой» в Джам-ме, своей зимней столице. Интересен факт, что его сын был назначен правителем Кашмира самим Неру, большим врагом принцев и борцом за независимость, впоследствии победившим на выборах и ставшим премьер-министром нового государства.

Третьим несогласным был низам Хайдарабада, человек, влюбившийся в Аниту и в 1914 году забросавший ее подарками. Превратившийся в старика-карлика весом в сорок килограммов, Его Высочайшее Высочество продолжал оставаться самым эксцентричным из принцев. С годами его богатство выросло вместе со скаредностью, которая вызывала у окружающих неприкрытое отвращение. Рассказывали, что он собирал окурки, оставшиеся в пепельницах после гостей. Врач, приехавший из Бомбея, чтобы осмотреть низама, не смог сделать ему электрокардиограмму: чтобы сократить расходы, монарх приказал уменьшить напряжение на электростанции Хайдарабада. Как и у его друга Хари Сингха из Кашмира, у низама было многочисленное войско, оснащенное артиллерией и авиацией. Когда какой-то чиновник прибыл сообщить ему о решении британцев покинуть Индию, он подпрыгнул от радости, воскликнув: «Наконец я стану свободным!»

Не успели англичане уйти из Индии, низам объявил о независимости Хайдарабада. Ярый приверженец монархии, он не отдавал себе отчета, что все его могущество зиждилось на поддержке Раджа и что с уходом англичан исчезала также и сила, которая его защищала. Хотя по закону и конституции низам имел право сделать это, на практике его решение выглядело безумным, потому что он не только утратил связь с действительностью, но и не располагал главным — поддержкой народа. 13 сентября 1948 года правительство Индии начало «Операцию Полюс» (секретное название вторжения). Атака оказалась более мощной, чем предполагал Неру. За сорок восемь часов независимое государство Хайдарабад перестало существовать, а с ним и та особенная жизнь, которая была основана на любви к искусству, гостеприимстве, вежливости и эффективном управлении, не делавшем различия между кастами и религиями. Еще в течение нескольких лет низам занимал официальный пост в своем прежнем государстве, сохранив право на салют из двадцати одного залпа, но не имея никакой власти. Часть его богатств конфисковали, и у него не было иного выхода, как принять пожизненную пенсию свыше двух миллионов долларов в год. Он проводил целые дни, попивая кофе, примерно по пятьдесят чашек в день, сочиняя стихи на урду и пристально следя за успешным развитием основанного им университета. В конце жизни, чтобы не тратить деньги зря, он сам штопал свои дырявые носки.

15 августа 1947 года был избран астрологами как благоприятный день для того, чтобы Индия начала свое независимое существование. Вся страна жила речью Неру перед законодательным собранием, но Джагатджит Сингх из Капурталы предпочел не нарушать своего привычного уклада. После скромного ужина и прогулки по дворцовому саду он лег в постель в десять тридцать вечера. Речь, ознаменовавшую новую эру, он прочитал на следующий день в газете, сидя в японском салоне за завтраком. «В полночь, — сообщил Неру всему свету, — Индия пробудится к жизни и свободе. Приближается миг, который нечасто предлагается Историей, ибо наш народ выходит из прошлого, чтобы войти в будущее. Мы стали свидетелями окончания эпохи, когда душа нации задыхалась в течение долгого времени, и начала новой жизни…»

Это была неплохая речь для однокурсника его сына Па-рамджита, подумал махараджа, поднося к губам чашку с горячим чаем. В Харроу действительно хороший колледж, и у него было намерение отправить туда и своего внука, когда придет время.

Но махараджа не мог разделять энтузиазма прессы, которая взахлеб писала о настроении беснующейся толпы, отмечавшей это событие в обеих странах. У него не было никаких оснований радоваться, поскольку он предчувствовал, что независимость повлечет за собой трагедию. Разделяя Индию, чтобы удовлетворить требования его старого друга Али Джинны, англичане провели границу, выделяя индийцам зоны, в которых преобладали индусы, а пакистанцам — с преобладанием мусульман. На бумаге результат выглядел жизнеспособным, однако на практике это вылилось в катастрофу. В Пенджабе граница отдавала город Лахор Пакистану, а Амритсар с главной святыней сикхов, Золотым храмом, — Индии. Таким образом, были разрезаны надвое земли, населенные одной из наиболее воинственных и сплоченных народностей — сикхами. Лахор, Париж Востока, самый космополитичный и самый красивый город Индии, ее северная столица, превратился в маленький провинциальный городок, которому отныне было суждено жить под крик муэдзинов из мечетей. Мир Джагатджита Сингха остался изуродованным навсегда.

Несколько дней спустя его внимание привлекло другое известие, появившееся в прессе. В составе первого индийского правительства махараджа увидел имя своей племянницы, Раджкумари Амрит Каур, Биби, как ее называли в семье. Непослушная и строптивая дочь его двоюродного брата из Джаландхара, подруга Аниты, была назначена Джа-вахарлалом Неру министром здравоохранения, став первой женщиной-министром Индии. Так увенчалась жизнь приверженки делу независимости, что стоило ей двух арестов и заключений в тюрьму, а также избиений во время бесчисленных манифестаций. В 1930 году, во время знаменитого похода, который Ганди организовал, чтобы опротестовать закон, запрещавший индийцам производить соль без разрешения правительства, Биби прошла четыреста километров пешком с огромной колонной патриотов. Постепенно она превратилась в нечто большее, чем лидер кампании Ганди против англичан «Quit India» («Вон из Индии»). Она без устали боролась с социальными язвами, осуждая браки между детьми, систему пурдаха и неграмотность. Девушка из хорошей семьи, которая курила и вернулась из Европы с кучей роскошных подарков для своих двоюродных сестер и братьев, страстная почитательница лошадей, стала героиней для миллионов ее соотечественниц в Индии. Впервые в истории Амрит Каур на примере собственной жизни смогла доказать, чего способна добиться женщина в современном демократическом государстве.

10 марта 1949 года Джагатджит Сингх прибыл в Бомбей, чтобы отправиться в Европу. События, происшедшие после объявления независимости, вынуждали его оставаться в Капуртале, где сразу же после речи Неру мир, казалось, сошел с ума, как и предсказывал махараджа. Внезапно началось самое большое переселение в истории человечества.

Индусы, которые всю свою жизнь находились в Пакистане, искали убежища в Индии, а мусульмане из Индии — в Пакистане. Разделение страны, против которого всегда протестовал Ганди, стало настоящим катаклизмом: в результате погибло столько же индусов, сколько французов во время Второй мировой войны.

Пенджаб, горнило цивилизации, красивейшая страна, где протекают пять рек, превратился в кровавую бойню ужасающих масштабов. Махараджа Капурталы, ставший свидетелем этого краткого, но чудовищного конфликта, несмотря на все свои усилия помочь беженцам и успокоить их, ничего не смог сделать. «В моей памяти, — сказал Сукх-джит Сингх, внук махараджи, — эти годы запечатлелись как самые страшные». К счастью, Капуртала убереглась от наихудшего, а вот жителям Патиалы не удалось избежать зверских расправ. Каждое утро реки, вышедшие тогда из берегов, были окрашены кровью убитых накануне людей: их трупы сбрасывали прямо в воду.

Когда воды вернулись в прежнее русло, ничто уже не было таким, как раньше. Дух открытости, космополитизма, мирное сосуществование разных культур и религий, за которое в своем государстве так долго боролся Джагатджит Сингх, улетучился навсегда. Постепенно новое индийское правительство стало нарушать обещания, которые были даны принцам. Сорок одно государство на востоке Индии было лишено суверенности и объединено в штат под названием Орисса. Два месяца спустя земли Катхиявара, расположенные у Аравийского моря, постигла та же участь: они превратились в новый штат Гуджахарат. Затем очередь дошла до центра страны, где государства Раджпутаны слились в новый Союз Раджастхана. Теперь поговаривали о том, чтобы сделать то же самое в Пенджабе… «Почти шестьдесят лет я правил судьбами Капурталы, и весь труд моей жизни вот-вот превратится в прах», — с горечью думал махараджа, наблюдая за происходящим. Его рассудок, казалось, был помрачен, оттого что отцы нации, великие лидеры, не держали данного слова.

Из прежних императорских апартаментов, ныне переименованных в «президентские», с пятого этажа гостиницы «Тадж-Махал» в Бомбее, из той же комнаты, в которой останавливалась Анита по приезде в Индию, когда доктор Виллоуби сообщил юной испанке о ее первой беременности, махараджа смотрел вдаль. Перед ним возвышались Ворота Индии, величественная триумфальная арка, возведенная англичанами в память о визите короля Георга V и королевы Марии на великий дурбар в 1911 году. Каким смехотворным казался ему теперь этот символ самой колоссальной империи в мире! Через арку англичане входили в Индию, и через нее же должны были уйти все принцы, чтобы спрятать в надежное место оставшиеся богатства перед надвигающейся катастрофой.

Махараджа также видел стоявший на рейде корабль, который вскоре должен был отвезти его в Европу. Впервые у него возникло желание покинуть родину и никогда больше не возвращаться сюда. В свои семьдесят семь лет он чувствовал невероятную усталость и надломленность духа. Он прожил напряженную жизнь, наслаждаясь каждым ее мгновением, но последние события сбили его с ног и опустошили душу. В эти минуты меланхолии он вспоминал о тех, кого любил, прежде всего сыновей, которых потерял. Первым был Махиджит; находясь на подъеме своей политической карьеры, в 1932 году, когда ему едва исполнилось сорок лет, стал жертвой скоротечного рака. Вторым был Амарджит, военный, умерший в 1944 году в Сринагаре от сердечного приступа. Оставался Парамджит, наследник, который уже никогда не будет править Капурталой. Погрязший в пьянстве, он проматывал состояние вместе со своей английской любовницей.

И Каран… Джагатджит помирился со своим сыном, ставшим виновником самого большого скандала, который когда-либо случался в семье принцев Капурталы. Но Каран реабилитировал себя. Ему удалось повысить урожайность земель в Удхе до невероятных размеров. Он показал себя серьезным администратором, взявшим на вооружение настолько эффективные методы, что махараджа, поразмыслив, вызвал его в Капурталу, чтобы передать в его руки важные семейные дела. Именно Каран стал его опорой в старости… Как непредсказуема бывает жизнь!

Кроме этого, махараджа испытывал особую симпатию к своей невестке, жене Карана, известной под именем Чаран. Недавно она появилась на обложке журнала «Вог», щеголяя кольцом от Картье. В ней было все то, что ему нравилось в женщинах: красота, интеллигентность, ум. Да, Каран был его достойным наследником. Но скольких друзей он потерял на жизненном пути! Это было сродни постоянной капели, напоминавшей ему о бренности жизни. Больше всего его поразила смерть Бхупиндара Великолепного, махараджи Патиалы, который поклонялся богине Куль, закоренелого донжуана. Он умер от разрыва сердца очень рано, в возрасте тридцати восьми лет. Бхупиндар был верным себе до конца: через девять месяцев после его кончины наложница, с которой у него была связь, родила очередного отпрыска махараджи. Сыновья, друзья, любовь… Казалось, жизнь заключалась в одних утратах. Теперь он ожидал потери трона, а с ним и утраты смысла своего существования. Вскоре для него не будет места в мире.

Махараджа решил уехать куда-нибудь подальше. Бежать, бежать от тягостных мыслей, забыться. Посвящать себя своему истинному и основному призванию: женщинам, единственным существам, способным утешить его старое израненное сердце. И свет надежды замерцал на горизонте, давая основание для предвкушений от путешествия. Он рассчитывал увидеться в Лондоне с англичанкой, с которой познакомился в Калькутте. У них завязалась дружба, и, возможно, эти теплые отношения перерастут в нечто большее. Ах, эти европейки!.. Даже сам Неру стал жертвой очарования и ума одной из них, самой супруги последнего вице-короля, Эдвины Маунтбеттен. Ходили слухи, что они были так сильно влюблены, что стали любовниками и встречались во время заграничных поездок премьер-министра Индии. Время летело, жизнь продолжалась, менялись персонажи, но любовь оставалась. Восток и Запад, столь различные, стремились навстречу друг другу, как мужчина и женщина, как два лица одного и того же мира.

У махараджи было также намерение побывать в Испании, чтобы полюбоваться хорошим фламенко вместе с Анитой и со своим сыном Аджитом, работавшим атташе по культуре в индийском посольстве в Буэнос-Айресе, который должен был приехать в Мадрид на праздник святого Исид-ро. Аджит, как истинный сын андалузки, унаследовал от своей матери любовь к корриде и фламенко.

В тот вечер махараджа не хотел спускаться ужинать в ресторан. Он попросил помощника о том, чтобы ему принесли легкий ужин в апартаменты. Затем, желая видеть огни корабля, снимавшегося с якоря на следующий день, он приказал открыть настежь окна, выходящие на море. Как всегда, ночь была влажной и теплой. Джагатджит Сингх лег в кровать, слушая непрерывное карканье ворон Бомбея, смешивающееся с шумом вентилятора, лопасти которого медленно вращались под потолком. Ветер задирал трепещущие в темноте занавески, похожие на танцующих призраков. В углу окна была видна убывающая луна.

Когда его помощник вернулся в сопровождении официанта, везущего тележку с ужином, он застал махараджу в том же положении с застывшей улыбкой на лице. Несмотря на то что старик неподвижно лежал в кровати, у него был такой же величественный вид, как и всегда. Взгляд махараджи, казалось, был устремлен к горизонту. Очевидно, он перестал дышать за две-три минуты до появления помощника. Махараджа, проживший долгую жизнь, скончался спокойно, без шума и страданий. Смерть была благосклонна к нему, как и он был благосклонен к жизни.

Несколько дней спустя в Капуртале внук махараджи и его старший сын Парамджит открывали траурный кортеж, за которым тянулся бесконечный поток людей, пришедших отдать последние почести человеку, который правил ими почти шестьдесят лет. Лавочники, коммерсанты, крестьяне, старики и сикхи с длинными белыми бородами безутешно пла кали. Один пожилой индийский священник едва доковылял, чтобы выразить соболезнование семье, собравшейся у безды ханного тела в садах Шалимара, в пригороде Капурталы. Тело принца лежало возле погребального костра, на ложе из соломы, в строгом соответствии с сикхской традицией, согласно которой человек рождается без ничего и умирает без ничего. Почтенный старик был старым другом покойного и советником по делам религии, истории и ведическим текстам. Он сидел на корточках и тихо плакал. «От нас уходит великий человек, — сказал он внуку махараджи. — Джагатджит Сингх поднял государство, а теперь уходит вместе с ним».

Анита получила это известие, находясь в своем роскошном особняке на улице Маркиза де Уркихо в Мадриде, в салоне которого висел великолепный портрет ее мужа в праздничном костюме. По словам служанки, Анита оставалась перед портретом целый вечер, не сводя с него глаз и сложив руки, как будто молилась за человека, который превратил ее в принцессу вопреки тому, что было предназначено ей судьбой. Она искренне скорбела о махарадже, чья покровительственная тень исчезла навеки. Анита принимала соболезнования от друзей со всего мира; сам генерал Франко удостоил ее аудиенции во дворце Эль Прадо, чтобы выразить сочувствие от лица испанского правительства. Но пустоту, появившуюся в ее жизни после ухода махараджи, невозможно было заполнить.

Ностальгия, которую она испытывала по Индии, никогда не покидала ее. Поскольку в стране уже не было англичан, Анита пыталась приехать туда несколько раз, но положение в Пенджабе оставалось опасным. Кроме того, ее сын был против этой поездки. «Зачем возвращаться?» — спрашивал ее Аджит, который превратился в плейбоя и блуждал по свету, держа ее в курсе всех перемен, происходивших в мире. «Тебе лучше не возвращаться, мама, — писал он ей в 1955 году, — пусть у тебя останутся воспоминания о тех прекрасных временах, когда ты здесь жила. Все очень изменилось, зрелище удручающее. Я спрашиваю себя, что бы почувствовала моя мать, если бы увидела то немногое, что осталось от королевства. Печальные и пустые комнаты дворца, накрытая грязными тряпками немногочисленная мебель, которую не удалось продать… А окна, сделанные в стиле Великих Моголов, выходящие на север, у которых ты, мама, стояла, мечтая стать свободной как птица, сегодня остались без стекол. Через них в дом проникает зимний холод и снег, а в сезон муссонов — дожди…»

Анита никогда больше не вернулась в Капурталу. Она часто обращалась к своим воспоминаниям и жила последние годы в ожидании новостей из Индии. Партия Индийского национального конгресса приняла постановление, лишающее принцев всех их привилегий и пенсий. Аджит был прав, какой смысл возвращаться в мир, который уже не существует?

7 июля 1962 года Анита умерла в своем доме в Мадриде на руках у сына, который приехал, чтобы побыть с ней в ее последние минуты. Когда Аджит собирался похоронить ее в святилище Святого Юста, ему пришлось столкнуться с неожиданной проблемой.

Католическая церковь отказывала ему в позволении похоронить свою мать на католическом кладбище. Клир объяснил свой отказ тем, что, выйдя замуж за махараджу, Анита отступилась от католической веры. Даже после смерти эту женщину преследовали те же силы, которые поносили и делали ее изгоем при жизни. Аджиту пришлось приложить неимоверные усилия и потратить уйму времени, чтобы убедить клир в том, что его мать никогда не переставала быть католичкой. Он предъявил сертификаты и документы и обратился к слугам и друзьям Аниты, чтобы они подтвердили его правоту. Накидка для Богородицы, которую Анита пожертвовала своим землякам и которую впоследствии достали из коробки, куда ее засунул епископ, такой же скудоумный, как и клирики, преследовавшие ее, послужила доказательством того, что, даже будучи замужем за индийским принцем, она продолжала оставаться преданной Снятой Деве Победоносной. Накидка попала в соборный м; лей Малаги, и Святая Дева так никогда и не покрасовалась в ней, несмотря на пожелания Аниты.

В конце концов Аджиту удалось убедить церковное руководство, и ему дали разрешение на захоронение при условии, что в могиле не будет символов какой-либо иной религии. Соблюдя указания клира, через неделю после того, как его мать испустила последний вздох, Аджит похоронил ее. Анита Дельгадо Брионес смогла наконец упокоиться.

Что с ними стало

Парамджит, наследник, который никогда не правил, умер в 1955 году в возрасте шестидесяти трех лет в постели своего дома в Капуртале. До самого конца за ним ухаживала его любовница Стелла Мадж. Постель была в форме гондолы, в память о Венеции, городе, в котором они познакомились.

Его брат Каран умер в 1970 году в Нью-Дели от сердечной недостаточности. Мартанд и Арун, сыновья, родившиеся у него от леди Чаран, прекраснейшей супруги, которая была моделью журнала «Вог», занимаются сейчас активной политической деятельностью.

Аджит, сын Аниты, жил в свое удовольствие, как и его предки. Он полностью посвятил себя женщинам (о нем говорили «ladies man»[58]), джазу и гастрономии. — Он собрал огромную коллекцию дисков с джазом и прославился как прекрасный саксофонист. Он хотел стать актером и некоторое время жил в Голливуде, где познакомился с Джин Хэрлоу и другими звездами того времени. Вернувшись в Индию, Аджит обклеил стены своей спальни обоями с фотографиями знаменитых актрис, но сам так и не женился. Аджит не смог осуществить свою мечту — побывать на чемпионате мира по футболу в Испании в 1982 году, потому что заболел раком и 4 мая этого же года умер в клинике Нью-Дели в возрасте семидесяти четырех лет.

Биби Амрит Каур умерла на два года позже Аниты, 5 февраля 1964 года, от болезни дыхательных путей. Ей было семьдесят пять лет. Она так и не оправилась после убийства Ганди в 1948 году и говорила, что без него она чувствовала себя как «без руля». Ее кремация состоялась на берегах Джамуны, в индийской столице, где собралось огромное количество людей, часами стоявших перед ее прахом.

В 1975 году Индира Ганди одним росчерком пера отменила последние привилегии, которые махараджи сохраняли в обмен на мирное присоединение их государств к Индийскому Союзу. Освобождение от налогов, пожизненные выплаты и титулы были отменены. Бывшие принцы превратились в объект безжалостных полицейских и фискальных расследований и в результате вынуждены были отказаться от своего имущества, продав за бесценок дворцы, мебель и драгоценности. Те, кто все же устоял после удара, нанесенного Индирой Ганди, пытались приспособиться к новым временам, как могли. Некоторые, например махараджа Удайпура, перестроили свои дворцы в отели класса «люкс», другие стали коммерсантами, а прочие начали служить интересам новой Индии. Махараджа Джайпура и его жена Гаятри Деви стали послами в Испании, а махараджа Ванканера занялся защитой животных, посвятив себя охране тигров, которые, как и принцы, оказались на грани исчезновения.

Славные дни господства махараджей, низамов и набобов кажутся сейчас такими же далекими, как и времена империи Великих Моголов, но память о них навсегда останется на небосводе истории как сияние драгоценностей, хранящихся в футлярах из сандала и продолжающих сверкать, несмотря на пыль и старость.

Осенняя любовь?

Сразу после публикации первого издания этой книги мне позвонила по телефону пожилая сеньора и сказала, что ее зовут Аделина и она живет в Мадриде. — Я — племянница Аниты Дельгадо, — промурлыкал в трубку тонкий голос. — Я хотела бы с вами поговорить.

Мы договорились встретиться на следующей неделе. Перед встречей с ней я попытался выяснить, кто мне звонил. Я никогда ничего не слышал и не читал об Аделине Родригес. Однако тон ее голоса и те подробности, которые мне удалось выяснить во время нашего разговора, не оставляли сомнений, что речь шла о человеке, очень близко знавшем принцессу Капурталы.

Меня приняла элегантно одетая женщина, жившая в собственном доме в центре Мадрида. Хрупкая, высокая, худощавая, с очень тонкими пальцами и мраморной кожей, с нежной улыбкой и андалузским акцентом. На ней сверкали драгоценности, унаследованные от Аниты. Ей должно было быть более восьмидесяти лет.

Она сказала мне, что познакомилась с принцессой в 1927 году в Малаге, когда та окончательно уехала из Индии. Эта родственная связь была по линии доньи Канделярии, матери Аниты и бабушки Аделины; Аделина, таким образом, приходилась Аните двоюродной племянницей. В 1935 году они встретились снова, на этот раз в Париже. Анита, благодаря щедрой пенсии, получаемой от махараджи, жила в роскошном особняке на проспекте Виктора Гюго, Аделина жила со своим отцом, республиканцем, которому пришлось поспешно бежать из Испании.

Но сюрприз, приготовленный мне Аделиной, заключался в четырех толстых фотоальбомах в кожаных переплетах, украшенных серебряным гербом Капурталы. Альбомы, которые не открывались с тридцатых годов. Некоторые из этих фотографий Аделина и ее сестра Пепита любезно предоставили для напечатания в этом издании.

В одном из альбомов я увидел довольно много фотографий одного человека, выглядевшего несколько моложе Аниты.

— Это мой отец, — прошептала Аделина, — секретарь принцессы.

Хинэс Родригес Фернандес де Сегура, уроженец Малаги, был из хорошей семьи. Овдовев после смерти двоюродной сестры Аниты Дельгадо, он сам воспитывал трех дочерей. Биржевой агент, образованный человек, прекрасно говоривший на нескольких языках, Родригес был депутатом в кортесах при правительстве Лерру до того, как гражданская война вынудила его бежать во Францию. Аделина вспоминала этот период как «золотую ссылку».

— Мы жили на проспекте Морсо, совсем недалеко от Аниты, и виделись почти каждый день, — рассказывала моя собеседница. — Вместе ходили за покупками, вместе праздновали Рождество. Поскольку праздник Поклонения волхвов там не отмечается, мы отправлялись в Булонский лес кататься на лошадях, но особенно часто я и Анита ходили в театр. Мне было пятнадцать лет, а принцессе за сорок. Она была очень красивой и доброй.

— Ваш отец и принцесса стали любовниками? — осмелился спросить я у нее.

Аделина застенчиво улыбнулась, как будто устыдившись.

— Он был ее секретарем, — настойчиво повторила она.

Но фотографии не лгали. На них видно, как Хинэс с Анитой смотрят друг на друга, выходя под руку из гостиницы «Дворец» в Биаррице, как они идут по улице Лондона или Мадрида. Помявшись, Аделина призналась, что Анита Дельгадо была большой любовью ее отца. Их идиллия началась в 1936 году. Оба были одиноки в Париже. Она разведенная, он вдовец. Анита неожиданно нашла семью и человека, которые пообещали ей стабильность и любовь. Ее прежняя одержимость Караном превратилась в призрачный сон. Они перестали видеться после того, как он женился на индийской принцессе. Это продолжало оставаться платонической любовью и ничем больше.

С Хинэсом она поддерживала зрелые и стабильные отношения. Он всегда играл большую роль в жизни Аниты, встречался с ней каждый день и в конце концов безумно влюбился в нее. Постепенно он превратился в ее преданного товарища, всегда внимательного и заботливого. Когда война в Испании закончилась, оба вернулись в Мадрид. Официально они жили в разных местах; Хинэс со своими дочерями — на проспекте Росалес, а Анита — на проспекте Маркиза де Уркихо, 26. Аделина вспоминала, как по воскресеньям они выезжали на 180-м «мерседесе» Аниты, чтобы покататься по окрестностям Мадрида. По рассказам Аделины, эта пара держала свою связь в секрете, потому что Анита боялась, что махараджа, узнав о ее романе с Родригесом, урежет ей пенсию или совсем отменит ее.

На протяжении 1962 года Анита Дельгадо постепенно угасала и в конце, по словам Аделины, «была безжизненной».

— Когда она умерла, мой отец был подавлен. Это он ездил с Аджитом сражаться с клиром католической церкви, чтобы убедить похоронить ее на католическом кладбище. Отец так и не оправился после того, как потерял Аниту.

У Хинэса пропало желание жить, и вскоре после этого он заболел. «Сердце… От чего же еще?» — говорила Аделина с меланхолической улыбкой на губах. Шесть лет спустя, 21 февраля 1968 года, ее отец скончался в возрасте семидесяти двух лет.

Я понял, что Аделина любила Аниту как мать и что лучший знак уважения, который ока могла оказать ей и своему отцу, — это вспомнить несколько счастливых моментов из прошлого. Желание рассказать об истории любви, которая не должна кануть в вечность, натолкнуло ее на мысль позвонить мне.

МОЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

В начале восьмидесятых годов мой друг, кинопродюсер Феликс Тусэлль, впервые заговорил со мной об истории одной испанки, которая вышла замуж за махараджу Для человека, влюбленного в Индию, как я, эта тема была очень привлекательной. Феликс вручил мне папку для бумаг, полную старых фотографий, газетных статей, и копию книги Аниты Дельгадо «Impressions de mes voyages en Inde»[59] и предложил мне написать сценарий для его будущего фильма. Я принялся за работу, и, пока Феликс возил свою семью на отдых в Кению, написал первый черновик. Но он его так и не прочитал, поскольку не вернулся из поездки в Кению. Феликс погиб в дорожной аварии на шоссе, соединяющем Момбасу и Найроби. На этих страницах я с волнением вспоминаю о нем.

Я отложил этот проект более чем на двадцать лет, пока Ана Роса Семпрун снова не засадила меня за письменный стол, за что я ей очень признателен, как и моим издателям, Адольфо Гарсиа Ортеге и Елене Рамирес, которые оказывали мне моральную поддержку в течение долгих месяцев написания книги.

Такая книга не пишется без помощи и поддержки множества людей. Я хочу по-особому поблагодарить мою жену Ситу за ее терпение и доброе расположение духа. Будучи на шестом месяце беременности, она стойко переносила сорокаградусную жару, которую мы вынуждены были терпеть во время наших поездок по Пенджабу.

Я благодарен Доминик Лапьерр за поддержку, постоянно оказываемую мне при написании страниц, посвященных махараджам, а также Ларри Левену за то, что он подгонял меня и подсказывал, что необходимо исправить.

Я хочу выразить мою бесконечную признательность Элисе Васкес де Хей, автору книги «Анита Дельгадо, махарани Капурталы» (Планета, Барселона 1997) за то, что она великодушно делилась данными, идеями и контактами. Без сотрудничества с ней моя работа была бы гораздо более тяжелой. Спасибо также Лауре Гарридо, Бернадетт Лапьерр, Карлосу и Каролине Моро, Кристиану и Патрисии Буаер и Кристине Ригере из представительства «Эр Индиа» в Мадриде.

В Нью-Дели я хочу особо отметить Амитабха Канта, помощника министра Индии по туризму, за его ценную и всегда действенную помощь, а также наших старых знакомых: Камала Пареека, Арвинда и Джаю Шривастава, Ашвини Кумар, Френсиса Вакзиарга и Амана Натха, Нилуфар Хана и Шахерназа Масуда. Спасибо Карану Сингху, сыну махараджи Кашмира, и Мадхукару Шаху, наследнику дома Ор-чи, за их горячий прием. Я очень благодарен всем членам королевской семьи из Капурталы, которые вызвались поделиться тем, что они знали: принцессе Уше, Мартанду Сингху, Аните Сингх, Вишваджиту Сингху, Сукхджиту и Сатруджиту Сингху… Спасибо также Ракешу и Сушиле Дасс за то, что позволили мне опубликовать некоторые неизданные фотографии. Я благодарю Шри Мадан Гопал, бывшего начальника полиции Капурталы из Пенджаба, Шивдулару Дхиллону из Патиалы и Джагатджита Пури, руководителя туристического бюро Чандигхара. Я очень признателен Делне Джасоомони из Бомбея и сети гостиниц «Тадж» за поддержку и сотрудничество.

Я очень благодарен Чарльзу Алену из Лондона, автору самой исчерпывающей книги о принцах Индии. «Lives of the Indian Princes. Raj, a scrapbook of British India»[60], а также за предоставленные им контакты, советы и дружеский прием.

И наконец, я должен поблагодарить Педро Фернандеса и Пилар Ортегу за их помощь в своевременном предоставлении фотографий Аделины, а также Орели Маронье, Сюзанни Гарсес и авиакомпанию KLM, сделавшую так, чтобы все исследования для этой книги стали возможны.

БИБЛИОГРАФИЯ

Allen, Charles, Plain Tales from the Rajy Nueva York, Holt, Rinehart and Winston, 1975.

Allen, Charles, Raj, a Sarapbook of British India, Londres, Penguin, 1987.

Allen, Charles, у Diwedi, Sharada, Lives of the Iridian Princes, Londres, Century Publishing, 1984.

Ballhatchet, Kenneth, Race, Sex and Class under the Raj, Londres, Weindenfeld and Nicholson, 1980.

Bawa, V. K., The Last Nizam, Nueva Delhi, Penguin, 1991.

Copland, Ian, The British Raj and the Indian Princes, Hyderabad, Orient Longman, 1982.

Copland, Ian, The Princes of India in the Endgame of Empire, Cambridge University Press, 1999.

Curry, Steve, Monsoon, Nueva Delhi, Timeless, 1988.

Dalrymple, William, The Age of Kali, Londres, Flamingo, 1998.

Dalrymple, William, White Mughals, Nueva Delhi, Penguin, 2002.

Dass, Jarmani, Maharajas, Nueva Delhi, Hind Books, 1971.

Dass, Jarmani, Maharani, Nueva Delhi, Hind Books, 1975.

Devi, Gayatri, Recuerdos de una princesa, Barcelona, Juventud, 1993.

Diwedi, Sharada, The Maharaja &amp; Princely States of India, Nueva Delhi, Roli Books, 2001.

Dubbois, Abbé, Hindu Manners, Custom and Ceremonies, Nueva Delhi, Book Faith India, 1999.

Fischer, Louis, The Life of Mahatma Gandhi, Londres, Harper-Collins, 1997 [Gandhi, Madrid, Punto de Lectura, 2001].

Forbes, Rosita, India of the Punces, Londres, Travel Book Club, 1939.

García Márquez, Gabriel, El amor en los tiempos del cólera, Barcelona, Círculo de Lectores, 1985.

Golish, Vitold de, La India impúdica de los Maharajás, Barcelona, Euros, 1974.

Gupta, Hari Ram, History of the Sikhs, Nueva Delhi, Munshi-ram Manoharlar, 1995.

His Highness Sirlagatjit Singh Maharajah ofKapurthala (Diarios del Maharajá de Kapurthala), Biblioteca Británica, Londres.

Jaffrey, Zia, The Invisibles, Nueva York, Vintage, 1996.

James, Lawrence, Raj, the Making of British India, Londres, Abacus, 1997.

Kamasutra, the Erotic Art of India, Londres, Pavilion Books, 2002 [Kamasutra, Madrid, Edaf, 2005].

Lapierre, Dominique y Collins, Larry, Esta noche la libertad, Barcelona, Plaza y Janés, 1975; Círculo de Lectores, 1994.

Lord, John, The Maharajahs, Nueva York, Random House, 1971

MacMillan, Margaret, Women of the Raj, Londres, Thames and Hudson, 1996.

Masani, Zareer, Indian Tales of the Raj, Londres, BBC Books, 1987.

McLeod, W. H., Exploring Sikhism, Oxford University Press, 2000.

Meyer-Stabley, Bertrand, Edwina Mountbatten, Paris, Bartillat, 1997.

Mittal, Kamla, History of Bhopal State, Nueva Delhi, Munshiram Manoharlar, 1990.

Moore, Lucy, Maharanis, Londres, Viking, 2004.

Moore, Susanna, One Last Look, Nueva York, Knopf, 2003.

Moreno, Antonina, La maharaní española, Madrid, Historia y Vida, 1976.

Morrow, Ann, The Maharajas of India, Nueva Delhi, Srishti Publishers, 1998.

Mourad, Kenizé, De parte de la princesa muerta, Barcelona, Muchnik Editores, 1988; Círculo de Lectores, 1993.

Natwar-Singh, K., The Magnificent Maharaja, Nueva Delhi, HarperCollins, 1998.

Puhraj, Malkha, Song Song Trae, Nueva Delhi, Kali for Women, 2001.

Royle, Trevor, The Last Days of the Raj, Londres, John Murray, 1997.

Singh, Ganda, Sardar Jassa Singh Ahluwalia, Patiala, Punjab University, 1990.

Singh, Kushwant, Train to Pakistan, Ravi Dayal, 1988.

Singh, Patwan, The Sikhs, Nueva Delhi, Rupa, 1999.

Spear, Percival, The Nababs, Londres, Oxford Paperback, 1963.

Stronge, Susan (ed.), The Arts of the Sikh Kingdoms, Londres,

V&amp;A, 1999.

Vazquez de Gey, Elisa, Anita Delgado, Maharaní de Kapurthala,

Barcelona, Planeta, 1997; Círculo de Lectores, 2001.

Williams, Elaine, Maharann Nueva York, Henri Holt, 1954.

Younger, Coralie, Wicked Women of the Raj, Nueva Delhi,

HarperCollins, 2003.

ФОТОГРАФИИ ПРЕДОСТАВЛЕНЫ

1: The Royal Archives©Her Majesty Queen Elizabeth II 2: © Collection of Andrew Word

3,9 (внизу) © Sushila &amp; Dewan Jarmani Dass Foundation, Nueva Delhi.

4: © BBC

5, 8: © Derechos reservados 9 (верх, лев.) © Historia у Vida № 51

Романы серии сага — это потрясающие жизненные истории о людях разных стран и исторических эпох, которые жили, дышали и воспринимали мир по-своему. Но герой каждого из них — пример силы духа, верности убеждениям, умения находить выход из сложных ситуаций и щекотливых положений. Эти истории рассказаны писателями, вложившими в свои произведения то, что подсказывало им сердце. Романы удостоены не только официальных литературных наград, но и премий, учрежденных читательскими клубами.

Хавьер Моро родился в 1955 году в Мадриде, много лет работал журналистом. Его книги многократно издавались во Франции и Испании, а также в странах Латинской Америки. Моро выступил сопродюсером и сценаристом фильмов «Valentina» и «Crónica del alba». В Испании роман «Индийская страсть» стал бестселлером — был продан тиражом более 400 000 экземпляров.

Вскоре поклонники творчества автора смогут насладиться экранизацией романа с участием Пенелопы Крус и популярных актеров Болливуда.

Великая история любви в стране сказочных принцев.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Договорились? (фр.) (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное)

2

Церковный гимн, посвященный Богородице, который исполнялся при различных торжественных событиях, в том числе и на свадьбах (исп.).

3

«У Липпа» (название кафе) (фр.).

4

Фразы из дневника являются отрывками из книги Элизы Васкес де Хей «Анита Дельгадо», Планета, 1997. (Примеч. авт.)

5

По-испански слово «жердочка» звучит как «перча», отсюда и название квартала.

6

Дельгадо по-испански означает худой.

7

Навечно (лат.).

8

Лягушка (исп.).

9

Великая магистраль (англ.).

10

«Ким-индус» (англ.).

11

Да, госпожа… Добро пожаловать в Пенджаб (англ.).

12

Испанская танцовщица (англ.).

13

Индийская политическая служба (англ.).

14

Называй меня «дорогой» (фр.).

15

«Приятный вид» (итал.).

16

Какая прекрасная судьба у вас… (фр.).

17

Слово «зенана» персидского происхождения. «Зен» означает «женщина», а слово «зенана» может быть переведено как «рай для дам». (Примеч. авт.)

18

Слово раджпут означает «сын раджи». (Примеч. авт.)

19

Дурбар — слово персидского происхождения, этимологически означавшее «собрание при дворе». Термин, широко распространенный в Индии, используется для обозначения любого вида важного собрания.

20

Прерванный половой акт (лат.).

21

От лат. paternus — отцовский, pater — отец; покровительство, опека старшего по отношению к младшим.

22

Людовик XIV (1638–1715) — французский король из династии Бурбонов.

23

Александр Марсель войдет в историю французской архитектуры за оригинальный парк в Молеврье, считающийся великолепным примером японского сада, который он спроектировал в городе Анжу. (Примеч. авт.)

24

Несколько лет спустя бельгийский рисовальщик Эрже был вдохновлен им для одного из своих персонажей в знаменитой серии «Тантан».

25

От греч. dichotomia — разделение надвое.

26

Белая горячка (лат.).

27

«Парижская жизнь» (фр.).

28

Слово пунка, которое первоначально означало человека, тянущего за веревку, перешло на электрический прибор, вентилятор. (Примеч. авт.)

29

Резидент был главным представителем Британской Короны.

30

Монотеизм — система религиозных верований, основанная на представлении о едином Боге. К монотеистическим религиям относятся иудаизм, христианство и ислам.

31

«У Пакена» (название магазина в Париже).

32

Редкая птица (белая ворона) (лат.).

33

Канте хондо — андалузское горловое пение.

34

Ну разумеется, мой дорогой (фр.).

35

Эта история вдохновила Киплинга на написание книги «Человек, который хотел быть королем». (Примеч. авт.)

36

Поэтический концерт на открытом воздухе. (Примеч. авт.)

37

Марвари — представители касты торговцев, в основном состоятельных.

38

Всего Парижа (фр.).

39

«За Короля и Родину» (лат.).

40

Атласный ковер, бархатистый, произведенный в городе Обюссон. (Примеч. авт.)

41

Старый Императорский театр (англ.).

42

Нашей испанской рани (фр.).

43

Здание Правительства (англ.).

44

Несколько лет спустя раджа узнал, что лорд Кармичэл получил «строгий официальный выговор» за то, что нарушил ограничения, наложенные на Аниту. (Примеч. авт.).

45

Proceedings ot the Foreign Department № 46. (Примеч. авт.).

46

«Шикар» на хинди означает идти на охоту. (Примеч. авт.)

47

Sweepers (англ.) буквально означает «подметальщики». Самая низшая каста среди домашних слуг. (Примеч. авт.)

48

Туберкулез. (Примеч. авт.)

49

«Боже, храни короля» (название британского гимна) (англ.).

50

Несколько месяцев спустя низам отправил телеграмму махарадже, в которой сообщал ему, что собирается нанести им ответный визит, но Джагатджит Сингх ответил, что он уезжает в Европу и не может его принять. С этого момента разрыв отношений между двумя монархами был полный. (Примеч. авт.)

51

Каста воинов. (Примеч. авт.)

52

«Сфера» — мадридская газета.

53

Боши — презрительное прозвище немцев. (Примеч. авт.)

54

Особая леди (англ.).

55

Дал — чечевица, которая была основным блюдом ежедневного питания индийцев. (Примеч. авт.)

56

Знаменитая черная артистка 20-х годов, танцевала с Хемингуэем и Ле Корбюзье, защищала Францию от фашистов и боролась с расизмом.

57

Сын от этого непродолжительного союза — Сукхджит Сингх, нынешний махараджа Капурталы, генерал индийской армии, награжденный несколько раз за свой героизм в войне 1972 года между Индией и Пакистаном. Для этой книги он был проинтервьюирован в мае 2003 года в Чандигархе (Пенджаб).

58

Дамский угодник (англ.).

59

«Впечатления о моих путешествиях в Индию» (фр.).

60

«Жизнь индийских принцев. Радж, фотоальбом Британской Индии» (англ.).

Content

Хавьер Моро
Индийская страсть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Жизнь — волшебная сказка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Господин мира

13

14

15

16

17

18

19

20

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «Я — принцесса Капурталы»

21

22

23

24

25

26

27

28

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Колесо кармы вертится для всех

29

30

31

32

33

34

35

36

37

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Сладкое преступление любви

38

39

40

41

42

43

44

45

ЭПИЛОГ

«Кто утрет наши слезы?»

Что с ними стало

Осенняя любовь?

МОЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания