Гном

ЦИВИЛИЗАTION

Часть первая

«Гном»

Глава 1

Ковш экскаватора в третий раз тяжело клюнул каменную плиту, отщепив, наконец, грязный осколок. Вниз, кувыркаясь, полетел полутонный кусок скалы, обнажив за собой темную пустоту. Начсмены лениво проводил взглядом скатившуюся глыбу и вдруг замахал руками, стараясь перекричать шум двигателя.

— Стой! Тормози!

Рокот, булькая, стал стихать. Огромный дизель остановился.

— Стой, говорю, — по инерции, казалось, уже в полной тишине произнес он.

Экскаваторщик, любопытствуя, вылез из кабины по пояс.

— Чего там, Дмитрич?

— Да погоди ты!

Дмитрич с осторожностью канатоходца, стараясь не поскользнуться на грязной земле, спустился на пару метров в карьер и заглянул в образовавшуюся каверну.

— Твою дивизию… — тихо прошептал он и полез обратно.

— Да что там, ты можешь сказать?

— Молодец, выходной заработал, — безрадостно буркнул Дмитрич, набирая полицию.

* * *

— Гена, признайся, ты позвал меня в свой кабинет, чтобы разыграть, да?

— Нет, Миша, все очень даже серьезно, — академик РАН Геннадий Андреевич печально смотрел на своего коллегу. — Никаких шуток.

— Послушай: может, он сам их туда подложил? Или кто-то из рабочих?

— Рабочие клянутся, что ничего не трогали. Власти с милицией тоже. Да и Харченко не похож на шутника. Когда я с ним виделся, он был удивлен не меньше твоего.

— Удивлен?! Я не просто удивлен! — Михаил Александрович даже позволил себе ненадолго повысить голос. — Я просто отказываюсь это понять. Глубина пять метров — то есть не менее двадцати тысяч лет. Ты говоришь, труп был забальзамирован?

— Похоже, что так. Сохранился прекрасно. И монеты лежали рядом с головой. Каждого номинала по штуке. В ряд, по порядку возрастания. — Гена поднялся и налил себе еще один стакан воды.

Михаил хаотично курсировал по кабинету, не выпуская полученные снимки из рук. Ноги, обутые в стоптанные, словно у пилигрима, сандалии, носили академика по сложно описываемым траекториям. Одаренная седая голова лихорадочно искала объяснение. Неожиданно ученый остановился, и лицо его озарила улыбка.

— Знаешь, это все ерунда. Ты понимаешь, что такой порядок придумали меньше пятисот лет назад? Не могло существовать монет достоинством 1, 5, 10, 50 и 100 не то что пять, а даже тысячу лет назад. Харченко нас дурачит.

Михаил Александрович, которому шел седьмой десяток, ждал, что сейчас его друг и коллега сменит выражение лица, хлопнет старого приятеля по плечу и, наконец, признается. Но вместо этого пасмурное лицо пожилого академика сделалось еще более угрюмым.

— Харченко послал две монеты в Принстон и Париж на элементный и изотопный анализ. Вряд ли он сошел с ума настолько, чтобы так шутить со всем миром. Наши в РАН тоже делают радиоуглеродное исследование, чтобы понять возраст мумии. Все это очень, очень, очень странно, — Геннадий сделал паузу и добавил еще раз. — Очень.

Мужчины замолчали. Михаил вертел в руках фотографию мумии, у изголовья которой, как разобранная матрешка, лежали пять монет. Через минуту он нарушил звенящую тишину.

— Ты помнишь, в восемьдесят втором Юрка Мочанов тоже нашел в Диринге стоянку с каменными инструментами, которой три миллиона лет? И что? Сначала не поверили, потом проверили, убедились, но сильно не афишировали. Сейчас уже почти забыли. К чему историю переписывать?

— Юра нашел подтверждение того, что там были древние племена. Да, он отодвинул время появления человека. Сенсация. Но объяснимая! Здесь же — невероятно развитая культура, цивилизация!

— Ну, хорошо, а Адамов болт из Калуги, которому триста миллионов лет? Или окаменелый след ботинка, наступившего на трилобита? — Михаил пытался найти объяснение не столько для собеседника, сколько для самого себя. — Это ведь тоже неопровержимые доказательства развитых культур задолго до каменного века. И мир с ними как-то живет. Возьми хотя бы камни Ики. Примеров полно.

— Миша, ты пойми: болт, камни, геоглифы Наска, Тисульская принцесса и все прочее можно объяснить очень просто, — Геннадий привстал и потянулся за граненым стаканом. Его сморщенные пальцы нервно дрожали. — Пусть невероятно, но просто. Были инопланетяне, была погибшая цивилизация. Но тут…

Еще одна пустая бутылка из-под минеральной воды отправилась под стол. Геннадий, держа пузырящийся стакан, подошел к окну. Снегоуборочные жуки скребли Лужнецкую эстакаду. За ними с похоронным унынием крались сотни автолюбителей. По ту сторону окна текла жизнь, не имеющая отношения к вопросам вечности.

— Что тут?

— Тут… Тут на монетах арабские цифры. Индусы придумали их вместе с нулем всего полторы тысячи лет назад. А в современном виде они появились вообще во втором тысячелетии нашей эры.

Геннадий Андреевич вернулся за пропахший советской наукой стол и бессильно опустился в кресло.

На этот раз молчание длилось еще дольше. Как будто сквозь пелену раздался сиплый голос Михаила:

— Если все так, как ты говоришь, то скоро мы выпустим новость: при постройке гостиницы в Крыму нашли мумию с приданым в виде монет, на которых арабскими цифрами написан номинал. Мумию возрастом двадцать тысяч лет. Полный атас!..

— Пятьдесят.

— Что?

— Пятьдесят тысяч лет. Полчаса назад прислали из Франции первые результаты по монете.

* * *

Я понимал, что море бесплатного пива вредно для здоровья, но остановиться было невозможно. Биржа устроила помпезный корпоратив в баварском стиле, позвав нас в качестве почетных клиентов. Наш столик стоял ближе других к разложенным парадными рядами мини-закускам и всего в пяти шагах от взмыленного бармена. Такое стратегически выгодное положение подталкивало нас со студенческим рвением уничтожать халяву. Рядом со мной сидел Седой, бывший ВДВшник, бывший коммерсант, бывший юрист и мой бывший начальник по банковской работе. На пиво Седой налегал с азартом только что вышедшего на свободу зэка, но у него была слоновья фора по массе, и потому, в отличие от меня, выглядел он еще вполне сносно.

— Ты ничего не понимаешь, Гном, правда, — он плевал мне в ухо, стараясь перекричать музыку. — У тебя взгляд на макроэкономику, как у моей бабули: «Главное, чтобы картошка уродилась…»

Гном — это я. И это унизительное прозвище появилось именно с легкой руки Седого, обозвавшего меня так в коридоре банка в первый же день моей там работы. Потом он извинится, мы подружимся, заработаем на бирже кучу денег и еще большую кучу потеряем. Но это будет уже совсем другая история. А сейчас мы уже полчаса дискутировали с ним о бедах России, надвигающемся экономическом кризисе и путях выхода из него. Однако истина рождаться не торопилась. Даже наоборот — ситуация только усугублялась. Спору не было конца.

— Что ты знаешь о денежной массе? Нет, ну что? — не унимался он. — Вот сейчас приватизацию надо делать или национализацию? Ну, скажи! А откуда берется инфляция, ты понимаешь?

— Да ну тебя, — мне уже порядком надоел этот бесполезный разговор. Где-то сквозь алкогольную пелену я понимал, что результатов его не будет помнить ни один из нас. Поэтому я просто засунул нос в гигантскую кружку нефильтрованного и сделал большой глоток. Когда я вынырнул из пшеничной пены, Седой тряс перед моим лицом зажигалкой «Зиппо» с эмблемой ВДВ и, пользуясь тишиной, возникшей в паузе между выступлениями, страстно вопрошал:

— Вот за сколько ты ее купишь? Какая ее справедливая цена, а?

Я молча забрал у него зажигалку и положил в карман.

— На-до-ел.

Седой посмотрел на меня искоса, как Хазанов, пародирующий попугая.

— Ты, Гном, как не познавший основ марксизма, не можешь претендовать на звание сколь-нибудь компетентного экономиста. Я прекращаю с тобой дебаты. Пойдем.

— Домой?

— Какой домой! Что ты дома не видел?

— Я б поспать…

— Пойдем, дружище. Длину жизни ты увеличить не можешь. Зато можешь ширину и глубину. Это мне бабуля говорила. Пойдем. Я покажу тебе Москву.

Мы оделись и, шатаясь, вышли на морозный воздух. Из фонаря пшенной крупой сыпался снег. Седой огляделся и заплетающимся языком старательно выговорил:

— Мы из лесу вышли, был сильный мороз…

Затем, заржав, он обнял меня локтем за шею и потащил в сторону набережной.

Статистика утверждает, что накатанный ноябрьский ледок и для трезвых пешеходов является причиной множества травм, умалчивая о пешеходах нетрезвых, подвыпивших, сильно пьяных и персонажах вроде нас. Последним, что я запомнил, были уплывающая из под ног земля, мелькнувший фонарь, нецензурный крик Седого и тяжелая тишина.

Очнулся я оттого, что нос что-то щекотало. Голова страшно болела. Я постарался приподняться на руках. Странно. Ведь падал на спину. Еще страннее оказалось то, что под ладонями была трава.

Я не понимал, либо я полностью ослеп, либо было так темно, что глаза не видели ни зги. Но руки точно чувствовали траву. А лицо ощущало влажный и теплый воздух.

— Седой, — прохрипел я, — и голос странно разнесся в пространстве, поглощаемый безмолвной тьмой. Вокруг было невероятно тихо.

Я сунул руку в карман пуховика и нащупал что-то тяжелое. Зажигалка Седого. То, что нужно.

Чиркнув пару раз и подняв в руке дрожащее пламя, я вскрикнул, увидев бородатое лицо в полуметре от меня. В ту же секунду тишина со всех сторон сменилась дьявольским воплем. Нервы не выдержали. Я закатил глаза и отключился.

Глава 2

Сквозь приоткрытые веки я увидел голубое утреннее небо. По-прежнему было необычно тепло. Голова гудела от похмелья и удара об лед, а движения давались с большим трудом. Пересиливая боль, я приподнялся и обомлел. Вокруг меня на корточках сидело около тридцати бородатых полуголых мужиков. Точнее сказать, практически голых, поскольку их бедра прикрывали лишь маленькие коричневые шкурки. Заметив, что я очнулся, люди встрепенулись. По кругу прокатились шевеление и легкий ропот, но все остались сидеть на месте.

Я был уверен, что сплю. Хотя все внешние ощущения говорили мне, что происходящее реально, но мозг однозначно утверждал — это сон. Приподнявшись на локтях, я осмотрел окружавших меня людей. На вид — племя туземцев с канала «Дискавери». Диковатые лица с любопытством и нескрываемым страхом рассматривали меня. Все грязные и небритые, у некоторых — бусы с когтями, в руках у большинства — дубины и палки с кремневыми наконечниками. Сидевший прямо передо мой, похоже, был вождем. Рядом с ним лежал топорик, а руки покоились на коленях ладонями вверх. Все выглядело удивительно реально. Приснится же такое…

Я сел, вызвав новую волну ропота у дикарей, и поймал себя на мысли, что в снах обычно не бывает запахов. Но в воздухе отчетливо ощущался аромат сухой травы. — Цага, — вдруг сказал вождь, приподнимая руки с волосатых колен и показывая на лежащую между ним и мной шкуру, на которой были разложены бусы из крупных зубов, нечто, отдаленно напоминающее нож из кремня и какие-то перья, сплетенные с сушеной требухой.

— Цага, — вкрадчиво повторил он, смягчая «г» на украинский манер, практически превращая ее в «х».

Я приподнял руку и понял, что все еще сжимаю в ней зажигалку. Выставив ее вперед и чиркнув колесиком, я вызвал приступ паники как минимум у половины собравшихся. Они отпрянули на несколько метров и остановились, с ужасом глядя, как из моей руки вырывается язычок пламени. Вождь остался сидеть на месте, лишь немного отшатнувшись.

Удивившись магической силе огня, я защелкнул крышку «Зиппо» и спрятал зажигалку обратно в карман.

— Цага, — в третий раз повторил вождь и указал на предметы столь красноречиво, что сомнений не осталось, — это подарок. Я привстал и подошел к шкуре. Видно было, что вождю стоило большого усилия воли остаться сидеть на месте и не удрать.

Нож на удивление хорошо лег в мою руку. Я убрал его в глубокий карман куртки. Затем взял бусы и под пристальные взгляды надел себе на шею. Оставшуюся хреновину даже не стал брать, не рискуя найти ей применение. В благодарность я медленно кивнул.

Вероятно, мои миролюбивые поступки несколько успокоили остальных, и цепь людей вокруг меня восстановилась. Я продолжал разглядывать аборигенов, пытаясь понять, что же со мной произошло. Если все это — не сон, то оставалась невероятная версия, что Седой, пользуясь моим забытьем, вывез меня куда-то на юг и ради шутки оставил с актерами. А может, и с реальными туземцами. Но тогда я нахожусь где-то очень далеко от Родины. Перевезти пьяное тело через границу — задача трудная даже для Седого, поэтому остаются актеры.

Теряясь в догадках, я смотрел на дикарей, а они на меня. Вглядываясь, я старался увидеть хотя бы одну деталь, связывающую их с современным миром. Кольцо на пальце, татуировка, бритая щека… Но не было ничего. А вот нервное поведение молодых членов племени, напряженно-испуганные лица, желтые сточенные зубы, наоборот подталкивали к невероятному чудовищному выводу, что все это не сон. Я машинально проверил телефон, в надежде обнаружить сигнал от вышки. Но мобильник был разряжен со вчерашнего вечера, поэтому ничего не оставалось, как убрать его во внутренний карман, словно бесполезный черный камень.

Стоять на месте смысла не было. Если меня привезли сюда — значит, где-то рядом цивилизация, актерам надоест шутить уже в ближайший час и вскоре мне покажут, где скрытая камера. Я сжал в кармане зажигалку и двинулся вперед, обходя вождя слева. Племя расторопно расступилось, и я беспрепятственно пошел по полю на запад, судя по разгорающемуся за спиной рассвету.

Отойдя шагов на тридцать, я обернулся. Дикари стояли и смотрели мне вслед не двигаясь и не пытаясь остановить. Я пожал плечами и пошагал дальше.

— Хэф! — раздался громкий крик, заставивший меня снова обернуться.

Вождь стоял и двумя руками указывал в противоположную моему пути сторону, будто призывая следовать за ним.

— Хэф!

Наверное, надо идти, решил я. Происходящее было настолько сюрреалистическим, что уже не пугало меня. В конце концов, эти ребята где-то живут и что-то едят. Главное, чтобы не человечину. А может, к ним в хижины и «Красный Крест» заглядывает.

Я подошел к племени, показал рукой в ту же сторону, что и вождь, и произнес:

— Хэф так хэф. Давай пойдем смотреть твой хэф, — после чего бодро зашагал навстречу показавшемуся над горизонтом солнцу.

Племя тихо семенило вслед за мной. В трех метрах от меня шел вождь, за ним — крупные мужчины с копьями, затем молодые воины с палками — дубинами и замыкали отряд совсем мальчишки лет десяти — двенадцати. У этих не было даже повязок.

В какой-то момент вождь снова окликнул меня:

— Хэф! — повторил он и показал двумя руками скорректированное направление. Я молча изменил курс и продолжил движение.

Примерно через час пути мы приблизились к невысоким горам. Растительность поредела, появилось больше камней, идти стало заметно тяжелее. Хорошо, что у меня были ботинки на толстой подошве, которые я носил, чтобы казаться выше. А вот мои провожатые топали по камням босиком. Интересно, сколько же им заплатили, чтобы разыграть такой спектакль?

Мы спустились с ровного плато и теперь шли вниз под уклон. Слева начинала расти стена известняковой горы, нависавшая мрачной тенью. Утреннюю тишину нарушал лишь хруст веток под моими ногами. Мужчины в повязках передвигались настолько тихо, что я то и дело оборачивался, чтобы удостовериться, сопровождают ли меня волосатые копьеносцы или уже разбежались, перейдя к следующему этапу программы «Розыгрыш». В какой-то момент мне показалось, что впереди какое-то движение. Я остановился, чтобы приглядеться. Похоже, это был лагерь.

— Хэф, — подтвердил мои догадки вождь.

Еще минута, и стала отчетливо видна пещера, а около нее несколько десятков женщин и детей. Одни что-то делали со шкурами, другие возились с младенцами. Малышня постарше играла. Завидев приближающихся мужчин, женщины вскочили и подались навстречу, но, увидев впереди шествия меня, с криком бросились в глубь пещеры. Версия об актерах постепенно теряла состоятельность.

— Ааато! — истошно гаркнул вождь, и женщины замерли. Дети боязливо попрятались за их ногами, движение мгновенно прекратилось. В наполненной испугом тишине мы вышли на площадку перед пещерой. Стоит отметить, что женщины, несмотря на гораздо более сильное, чем у воинов, эмоциональное потрясение, не смели двинуться с места. Вероятно, слово вождя для них было много выше животного страха.

Так мы стояли минуты три, пока все племя дотошно рассматривало меня. Устав от пристального внимания дикарей, я начал оглядываться по сторонам. Чуть ниже пещеры сгущалась зелень, и было похоже, что там есть вода. Я направился вниз, не обращая внимания на следовавший за мной эскорт из пары дюжин мужчин, и, правда, обнаружил речушку, скорее напоминавшую ручей. В месте, расположенном ближе к пещере, русло было расширено, а выкопанная яма образовывала небольшой бассейн, вероятно, предназначенный для купания. Я поднялся чуть выше по течению и напился, жадно набирая воду пригоршнями. Умыв лицо и утолив жажду, я снова почувствовал себя человеком. Похмелье почти отступило, ледяные капельки на лице бодрили, и настроение неожиданно улучшилось. Пора было налаживать контакт.

Вернувшись на площадку перед пещерой, я снова огляделся и понял, что огня у туземцев не было. Следов очага также обнаружить не удалось. Интересно, что же они тут едят?

Вождь, всегда находившийся ближе других ко мне, выжидающе смотрел, не пытаясь начать знакомство первым. Темные волосы этого крепкого воина были завязаны в пучок, половину лица скрывала короткая, но плотная растительность. Его грудь и плечи покрывала кудлатая шерсть.

Я взял воображаемую ложку и жестами показал, что было бы неплохо чего-нибудь съесть. Но тут же спохватился и изобразил кость, которую грызу, держа двумя руками. Вождь понял намек мгновенно. Несколько отрывистых указаний, и женщина расторопно принесла из пещеры кусок подвядшего мяса весом около килограмма. Она оставила его перед главарем и шустро удалилась. Вождь взял мясо и положил его в нескольких метрах от меня. Любопытно, что расстояние между мной и кем-либо из племени еще ни разу не становилось менее полутора-двух метров.

Мясо было сырым. А я был еще не настолько голоден, чтобы употребить его в подобном виде. К тому же в кармане лежала зажигалка Седого. Пора укрепить статус Бога, — решил я и подошел к сухому дереву, стоявшему на краю площадки. Сняв пуховик и оставшись в синем костюме и галстуке, я сломал несколько веток разной толщины и выложил из них шалашик. Племя, притихнув, с интересом наблюдало за мной. Поразительно, что даже младенцы не проронили ни звука. Пришла пора поджигать.

Глупо было упускать момент для небольшого шоу. Я вытянул руку вверх и чиркнул зажигалкой. Пламя крошечным язычком взметнулось над зиппой и, несмотря на светлое время суток, породило новую волну ужаса. Вождь остался стоять на месте не дрогнув, и, возможно, именно его спокойствие предотвратило панику.

Я зажег приготовленные кусочки коры, и пламя начало проворно лизать сухие палки, разгораясь все сильнее.

Полагаю, мало существует зрелищ, способных столь же сильно впечатлить современного человека, сколь ошеломляющим был эффект, производимый на дикарей разгорающимся костром. Наверное, левитация, телепортация и прочие фантастические фокусы не вызовут у нас подобного изумления, так как после изобретения шестого «айфона» с палкой для селфи человечество уже мало чем можно удивить.

Племя завороженно смотрело, как дрова превращаются в угли, а я тем временем подошел к дереву и попытался отломать пару палок с рогатинами на конце. Если с первой мне это удалось, то со второй возникли проблемы. В этом месте дерево уже не было таким сухим, и ветка не поддавалась. Я переглянулся с вождем и отошел на три метра назад, показав на дерево рукой. Он, на удивление, оказался сообразительным малым. Достав из-за пояса топор, вождь двумя сильными движениями перерубил ветку в том самом месте, где я безуспешно ломал ее минуту назад.

Я показал пальцем на топор и попросил:

— Дай-ка мне, пожалуйста.

Дикарь стоял не шелохнувшись.

Поняв, что слова бессильны, я выразительно ткнул пальцем в топор и протянул руку ладонью вверх. Вождь обиженно снял оружие с пояса и положил перед собой на землю, отступив назад.

Топор был кривой и несуразный: в расщепленное не до конца дерево был вставлен острый кремневый наконечник. Обух был замотан жилами или чем-то на них похожим, а рукоятка пропитана потом и кровью. Сразу видно, что оружие не болталось на поясе без дела. При всей кустарности исполнения, в руке этот топор лежал отменно. Я взял две палки и с помощью инструмента сделал клинышки на их концах, после чего вонзил получившиеся рогатины в землю по бокам от костра. Все-таки удивительно, каким острым может быть ломаный кремень. Топор я положил между собой и вождем и кивнул, говоря «спасибо».

Вождь, довольный, что избежал конфискации, молча, с достоинством взял его и заткнул обратно за пояс.

Прямую сухую ветку я заострил кремневым ножом, весьма кстати обнаруженным в кармане пуховика. Этим же ножом я разделил мясо на два довольно приличных куска и насадил их на шампур. После чего, отодвинув еще горевшие ветки чуть в сторону от рогатин, принялся за приготовление шашлыка.

Уже через пару минут послышался запах жареного, и я почувствовал, как сильно проголодался. Не желая съесть первобытного паразита, я заставил себя не предаваться спешке и прожарить мясо до состояния well-done[1]. Когда еда была готова, я разломил шампур по почти прогоревшей середине и взял палку с нанизанным на нее куском жареного мяса, как большое эскимо. Второй кусок я аккуратно положил на большой плоский камень и показал на него вождю. Он стоял не двигаясь. Тогда я откусил от своего куска и принялся жевать. Мясо было жесткое, но вполне съедобное. Не хватало лишь соли. Интересно, что это был за зверь? Я повторно указал пальцем на шашлык и сказал:

— Цага.

Это был первый осмысленный диалог с туземцем. Вождь, услышав от меня знакомое слово, просиял, подошел к камню и схватил дымящийся кусок. Стоит признать, что в этот момент меня немало удивили железная выдержка этого мужчины и пиетет перед пришельцем. Вместо того, чтобы бросить пышущее жаром мясо и закричать, он спокойно, насколько позволяла ситуация, положил его обратно на камень и сжал руку в кулак. Я понял, что туземцы никогда не ели горячую пищу. Пришлось демонстративно показать, что эту еду берут за палку, затем несколько раз дуют, и только после этого можно откусывать.

Вождь, смешно брызгая слюнями, дул на мясо с такой силой, что кусок едва не слетел с шампура. Затем он немного откусил и старательно прожевал.

Как минимум, не выплюнул, — довольно покачал головой я, увидев, что дикарь проглотил мою стряпню. Дальнейшее меня весьма удивило. Вождь стал отщипывать кусочки жареного мяса, а воины по очереди подходили пробовать. Мясо получили все, кто был сегодня в поле, включая десятилетних мальчиков, но ни одна женщина не сделала даже попытки подойти к еде. Оставшийся кусок размером с кулак вождь съел сам. К окончанию этой дележки я тоже доел свою порцию и бросил палочку в угли. Обед завершился, и нужно было что-то делать дальше. Я не оставлял надежды найти цивилизацию, поэтому единственное, что пришло мне в голову, — пойти по течению реки в надежде выйти к большой воде или к другим, более развитым поселениям.

Несмотря на то, что температура воздуха была градусов пятнадцать и в костюме мне было не холодно, я накинул пуховик и двинулся вдоль ручья. За мной тут же увязались десяток крепких воинов, включая главаря. Молодняк остался на стоянке. Пробираясь по ходу русла сквозь кустарники, я вдруг понял, что до сих пор не знаю, как зовут вождя, и остановился.

Замерло и мое сопровождение. Я подошел к вождю и, ударив себя в грудь кулаком, сказал:

— Юра.

Туземец с интересом смотрел на меня.

— Юра, — повторил я, и вождь сделал робкую попытку скопировать звук. Получилось не очень. Дикари не выговаривали букву «р». К тому же, гласные у них были грубые, поэтому «ю» превратилось во что-то вроде «у», и «Юра» получилось как «Угха».

Я решил зайти с другой стороны.

— Гном, — ударил я себя снова в грудь.

— Гным, — неожиданно четко скопировал вождь.

Ну вот. И здесь, похоже, не отделаться от прозвища.

— Гном, — хлопнул я себя еще раз и показал на вождя. — Ты кто?

Вождь помедлил несколько секунд и внятно повторил:

— Тыкто.

Затем он повернулся к воинам и, стукнув себя в грудь, громко прокричал:

— Тыкто!

Судя по всему, я произвел крещение, оказавшись в роли Бога. Ну, хорошо, пусть будет Тыкто. Я еще раз запустил процедуру идентификации, указав на себя, на вождя и произнося наши имена. Тыкто послушно повторил. Ну, вот и познакомились.

Мы продолжали идти вдоль реки. В какой-то момент деревьев стало меньше, и отряд вышел на открытое пространство. Вдали я увидел бескрайнее море, крутые берега и ни одного признака цивилизации. Я вглядывался в береговую линию и неожиданно остановился, словно сраженный молнией. От увиденного колени мои подкосились, и я сел на землю. Сомнений быть не могло. Передо мной были Медведь-гора и «Шаляпинская» скала. Я находился в Крыму. И, судя по окружавшим меня людям во главе с Тыкто, задолго до появления там русских, татар и украинцев.

Глава 3

Вот уже полчаса я сидел и смотрел на Черное море, погрузившись в размышления. В том, что это не сон, сомнений уже не было. Не ясно почему, но я оказался в прошлом, в котором люди хотя и имели представление о языке и примитивных орудиях, но еще не видели огня. По крайней мере, такими были мои новые друзья. Я оглянулся назад — туземцы сидели на коленях и смотрели на меня с кристально чистым любопытством, словно непуганые сурикаты.

Надо было возвращаться. Путь сюда занял около трех часов — значит, мы прошли километров десять. До моря осталось, наверное, еще час-полтора ходьбы. А обратно идти часа четыре или пять, все-таки в гору. Хорошо бы поторопиться, чтобы успеть до темноты. Я поднялся и пошел в сторону лагеря.

На обратном пути было время подумать. Нужно понять, как жить дальше, и я напрягал свой аналитический мозг для выработки стратегии. Независимо от того, как я сюда попал, надолго ли и смогу ли перенестись обратно, надо было решать насущные вопросы и строить дальнейшие планы.

— Итак, — бормотал я сам себе под нос, — что мне известно: Я нахожусь в Крыму. Вероятно, зимой, так как трава была уже пожухлая. Для удобства я стал считать, что сейчас 28 ноября 2014 года, как и в Москве. Температура днем — градусов пятнадцать, при этом на солнышке совсем тепло. Ночью будет прохладнее, возможно, ниже нуля, но это не страшно. Одежда у меня зимняя, огонь есть, так что эта проблема не являлась неразрешимой. Хорошо, что все-таки Крым, а не Лапландия.

Теперь пища. Судя по всему, племя не страдает от голода. Никого особо тощего возле пещеры я не заметил. Значит, умеют добывать и охотиться. Вряд ли я сходу найду что-то съедобное, чего они не нашли за несколько тысяч лет, так что на эту тему можно не заморачиваться. Поначалу буду жарить то, что принесут в клюве дикари. А в статусе Бога я вправе рассчитывать на приоритетную кормежку. Так что не пропаду.

Что дальше? Общение. Они умеют говорить, голова у туземцев соображает. Значит, их можно обучить как минимум базовым вещам. И это необходимо делать в первую очередь, иначе не получится ничего остального. Меня считают чем-то священным. Вождь выполняет мои просьбы, а племя беспрекословно его слушается. Стало быть, можно выстроить систему делегирования полномочий. Пока сплошные плюсы. Теперь подумаем о минусах.

Даже не считая того, что спать мне придется не в своей постели, и зубную щетку я не захватил, минусов было предостаточно. Если сейчас примерно декабрь месяц, то на растительную пищу рассчитывать особо не стоит. Ни грибов, ни ягод, ни фруктов. Все будет зависеть только от удачной охоты. Рискованно…

Я не знаю, какие дикие животные и другие племена обитают поблизости. Какие с ними отношения? Есть ли враги? Это еще один повод для беспокойства.

Подведем итог. Получается, что основной сценарий — это жевать полгода сплошное мясо, мыться в холодной воде и усовершенствовать быт дикарей. Если между делом не быть съеденным каким-нибудь саблезубым тигром, то, в принципе, терпимо. Почему-то вспомнился почти документальный фильм «Живые» про потерпевших авиакатастрофу в горах и проживших там кучу времени, пережевывая пилотов. Я поежился. Что ни говори, моя ситуация далеко не самая ужасная.

«Живы будем — не помрем», — улыбнулся я себе. План вырисовывался следующий: во-первых, подготовить себе ночлег. Во-вторых, начать обучение языку Тыкто, а, еще лучше, и остальное племя. В-третьих, понять, что можно улучшить из быта, благо кое-какие идеи у меня уже были. И искать, искать, искать, как попасть обратно.

С такими мыслями я подошел к стоянке дикарей.

Наше возвращение встретили бурно. Мужчины, оставшиеся в лагере, тут же принялись показывать вождю детей с красными ладонями, возбужденно тыча на остатки костра. Все понятно. Мерцающие угольки — отличная пища для детского любопытства. Я попытался взять ближайшего обожженного ребенка за запястье, но тот резко отшатнулся. Тыкто коротко прикрикнул, и пацан остался стоять на месте, хотя остальные отошли от меня на пару шагов.

Хорошо. Не хочешь меня касаться — не надо. Не дотрагиваясь до мальчика, я показал, что нужно идти к речке. Дойдя до ручья, я засунул свою руку в холодную воду, призывая к подражанию. Ребенок повторил. Убедившись, что парнишке это помогает, и он не пытается удрать, я достал свою руку из воды и отошел. Видя, что лицо ребенка приобрело довольное выражение, мужчины потащили остальных страдальцев к воде, и начали нехитрое лечение. «Еще одна монетка в копилку моей значимости», — подумал я.

На большом плоском камне, служившем, по-видимому, столом, лежал ужин. В центре красовались остатки какого-то животного, судя по копыту, косули. Похоже, именно ее мясо я и ел сегодня утром. Рядом расположился голубь, с десяток маленьких ящериц, полдюжины корешков вроде хрена и довольно внушительная кучка фисташек. Все стояли и смотрели на меня. Я остановился на голубе и взял горсть орехов. То, что здесь можно найти фисташки, и сейчас, по-видимому, сезон — это отлично. Будет хоть какая-то растительная пища. Корешки я пробовать пока не решался.

После того, как я выбрал пищу, к столу подошел вождь. Он разделил куски мяса между воинами и, сев на землю, позволил всем приняться за еду. После мужчин к каменной плите потянулись взрослые женщины и забрали корешки, ящериц и немного орехов, и отнесли их ближе к пещере. Женщины и дети ели там.

Пока проходила раздача снеди, я посчитал численность племени, которое четко делилось на мужскую и детско-женскую части. Мужиков было тридцать два человека: двенадцать крепких воинов, включая вождя, в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет. Еще из школы я помнил, что до сорока тогда мало кто доживал, и такой возраст считался старостью. Двое престарелых мужчин, один из которых сильно хромал. Десять человек молодежи, видимо, лет пятнадцати — двадцати — я так решил, оценив небольшое количество растительности на лице и теле. И восемь мальчиков-подростков лет до четырнадцати. Все они сидели около стола и ели те куски, которые им выдавал Тыкто.

Около пещеры находилось двадцать пять женщин. В дамской части племени тоже была своя иерархия. Сильная туземка, на вид около сорока лет, хотя, возможно, ей не было и тридцати, была кем-то вроде вождя. Она приносила Тыкто еду для меня утром, она же раздавала пайку сейчас. Женщины были грязные и несимпатичные. Скорее, это были изможденные трудом самки. С ними постоянно находилось около двадцати голых детей возраста от года до восьми. Таким образом, племя Тыкто состояло более чем из семидесяти человек.

Закончив подсчеты, я выкопал небольшое углубление в земле и снова разжег костер. Затем, не тратя время на ощипывание, просто опалил голубя и зажарил его на углях. Мяса было мало, но червячка заморил, плюс погрыз орешки на гарнир. После ужина я отломал немного веток и показал Тыкто, что мне требуется еще. Несколько мужчин тотчас принялись таскать мне палки самого разного размера, пока я не остановил их, удовлетворившись видом получившейся кучи. Сдвинув костер из выкопанного углубления в сторону, я положил в него бревно и поставил несколько толстых поленьев вокруг. В прогревшееся углубление я постелил шкуру, которую взял с молчаливого согласия присутствующих у входа в пещеру. Теплая земля грела снизу, костер — сбоку. Перспектива схватить воспаление легких в первую же ночь меня совсем не прельщала. Застегнув пуховик по шею, я лег на свое ложе. Рядом смиренно сел Тыкто.

Племя расположилось в пещере. В глубине лежали женщины с детьми, затем молодняк и воины, а с краю — двое престарелых. Тогда я еще не понимал истинного смысла такого расклада. Все спали кучей, накрывшись шкурами, и согревая друг друга. Я лежал отдельно с сидящим рядом персональным охранником. Любопытно, он и вторую ночь не будет спать?

Закрыв глаза, я моментально отрубился.

Утром я проснулся от холода. Тыкто, покрытый гусиной кожей, все так же сидел на прежнем месте. Бревно в костре еле тлело, дрова вокруг прогорели. Половина племени, очевидно, ушла на поиски еды. Остались только женщины с детьми и десяток воинов.

Я наломал мелких веточек и раздул костер. Надо научить их поддерживать огонь, подумал я. Часто использовать зажигалку — плохая идея. Затем я начал таскать средней величины камни и выложил их вокруг кострища. На втором камне, поняв, что я делаю, туземцы бросились мне помогать. Весьма похвальное обезьянничество. Закончив обрамление очага, я взял палку и демонстративно бросил ее в огонь. Взял вторую, показал ее Тыкто и сказал: «Палка». Для закрепления я показал на себя и произнес «Гном», затем ткнул в вождя со словом «Тыкто» и снова обозвал палку. После чего опять бросил ее в огонь. Третью палку я положил на землю, указав на нее вождю. Он взял ее и попробовал сказать «палка». В принципе, получилось что-то похожее. После этого он тоже метнул ветку в огонь. Видя мое одобрение, Тыкто схватил еще дрова и, называя каждую деревяшку «палка», стал швырять их в пламя. В какой-то момент я пресек его энтузиазм возгласом «эй-эй-эй». Такими темпами он бы спалил весь запас топлива за десять минут. Вождь нехотя остановился.

Я заставил любопытных зрителей принести еще дров и сложить их в кучу. Затем я попытался добиться того, чтобы ветки кидал не вождь, а кто-то еще из племени. Не тут-то было! Тыкто очень ревностно отнесся к тому, что великая честь кидать «палка» в этом племени будет отдана кому-то другому. Еще сложнее было объяснить, когда следует подбрасывать дрова, а когда уже хватит. Но мне показалось, что и это удалось.

Видя, что поленьев достаточно, я попросил еще фисташек (для этого я сохранил одну в кармане еще вчера), и пошел на разведку в сторону гор. Дружина двинула следом за мной, оставив одного из туземцев следить за огнем.

Взбираясь наверх, я увидел паренька лет семи, кидавшего камни в птиц. У всех свои обязанности, своя охота, — подумал я. Птицы сидели высоко, и взмах рукой перед броском распугивал их. Вероятно поэтому, несмотря на полдень, добычи все еще не было.

Мы поднимались по смешанному лесу, постепенно переходившему в сосновый. Затем деревья поредели и вскоре вовсе почти пропали. Началось предгорье. Воздух стал заметно холоднее. Мы поднялись на самую высокую точку в радиусе нескольких километров, и я огляделся. Не было никаких признаков цивилизации. Ни дыма от костра, ни следов самолета в небе, ни-че-го. Впрочем, дым все-таки был, и он поднимался с нашей стоянки. Что-то явно пошло не так. Дрова не должны так коптить. Надо было возвращаться.

— Хэв, — показал я рукой на дым. — Идем хэв.

Спускаясь с вершины, я заметил вдалеке горных козлов. Они ловко скакали по камням, удирая от нас. Неплохо было бы их поймать и приручить, — подумал я. Рука дернулась, чтобы записать эту мысль в заметки на телефоне. Чертовы рефлексы двадцать первого века!

— Козел, — показал я на них Тыкто.

— Кызл, — повторил тот.

Пользуясь моментом, я продолжил учить дикарей языку. Пока мы шли вниз, были выучены слова «камень», «лист», «орех», понятия «маленький» и «большой», показанные на примере булыжников. Слово «глаз», которое стало синонимом «видеть». Получалось «Гном глаз Тыкто» или «Гном глаз камень». Вождь охотно грыз гранит науки. Туземцы оказались способными. Я видел, как и остальные воины шевелили губами, повторяя слова, но не решались произнести вслух.

Подойдя к лагерю, я понял, что оправдались мои худшие опасения. Все дрова были сожжены, костер завален листьями и сильно чадил. Хранитель очага, похоже, надышался дымом, поэтому испугано сторонился кострища, потирая красные глаза. Я подошел и пинками раскидал листья. После чего, взяв палку и, собрав в кучу угли и дрова, привел костер в нормальное состояние.

— Палка — да, — показал я всем и бросил ее в пламя.

— Лист — нет!

Видно было, что до Тыкто и остальных начинает доходить, что к чему.

— Огонь! — показал я на языки пламени.

— Огонь мало — палка — да!

— Огонь много — палка — нет!

Прошел первый урок пожарной безопасности. А незадачливый хранитель получил солидную зуботычину от вождя.

Племя начало возвращаться с охоты. В этот раз птиц было много — целых пять. Другого мяса не было. Фисташек принесли килограмма три. Видимо, вождь предупредил, что они мне понравились. Поняв, что из ингредиентов имеется в наличии, я занялся приготовлением ужина. По старой схеме разжег костер в своем углублении и зажарил голубей. Одного съел сам, остальных отдал вождю. Наученные опытом туземцы голубей сначала обдули, затем с охотой слопали. Женщины и дети проглотили своих ящериц. Судя по тому, что ели они мало, основное питание проходило в течение дня. Найдя какого-то жука, ребенок съедал его, а более крупную добычу приносил в пещеру. Ужин, по сути, предназначался для остававшихся дома и воинов. Темнело рано, и племя после еды сразу принялось готовиться ко сну.

Вторая ночь прошла куда менее спокойно. Меня разбудил дождь. Расположившись под открытым небом, я не подумал об осадках. Стихия гигантскими пригоршнями щедро бросала на меня воду. В пещеру я перебираться не стал, чтобы не разрушать стереотип своей избранности. Поэтому оставалось только подкидывать дрова в огонь и греться подле него, смахивая капли, стекающие по лицу. Утром развешанные на палках вещи трепыхались около костра, а я, дрожа в одних трусах, твердо принял решение построить дом с крышей.

Дом — это было громко сказано. Мы натаскали камней, из которых я сделал пару стен высотой с метр, прислонив их к скале около пещеры. Щели я замазал глиной, которую нашел выше по течению. Крышу соорудил из веток, также смазав их глиной. Получилось такое спальное место площадью два квадратных метра. Рядом со стеной я развел новый костер: камни нагревались и отапливали мое жилище изнутри. Проблема ветра и дождя была решена. Но надо было закрыть еще один вопрос — гастрономический. Так что на следующий день я наметил поход к морю.

Глава 4

Проснувшись утром третьего дня, я с досадой убедился, что по-прежнему нахожусь в доисторическом Крыму. Жизнь и сон поменялись местами. Ночью я видел привычные современные картины: суетливую Москву, озабоченных коллег, банковскую столовую с холодными макаронами. Днем же все окружающее меня напротив походило на сновидение. Я закрыл глаза и попытался опять провалиться в грезы, чтобы еще чуть-чуть пожить в современном мире, но уснуть не получалось. Пришлось выползать из своего футляра на свет. Племя встретило мое появление внимательными взглядами. Кивнув всем, я прошлепал к ручью, умылся, затем молча взял из пещеры еще одну шкуру и, перекинув через плечо, пошагал в сторону моря.

На этот раз я старался быть более внимательным и замечать все, что видел вокруг. Такие старания и наблюдения очень скоро дали плоды. Я немного изменил путь и теперь шел не вдоль русла, а в стороне, по полю. Среди желтеющей травы я заметил колос. Зерна из него уже выпали, но растение точно было злаковое. Овес, ячмень, рожь, а может, даже и пшеница — это было не важно. Факт наличия колоска давал шанс на хлеб уже в ближайшей перспективе. Вскоре я нашел еще несколько таких же растений, и в некоторых зерна были на месте.

Я показал колоски Тыкто, выковыряв зернышко. Надо было как-то объяснить ему, что мне нужно добыть их как можно больше.

— Зерно — хэф, много, — повторил я несколько раз.

Надеюсь, он это понял. По крайней мере, двое из отряда остались искать семена, а мы двинулись дальше. Через четыре часа я уже был у «Шаляпинской» скалы. За тысячи лет величественные камни мало изменились.

Я нашел углубление в прибрежной гальке, после чего набрал в шкуру, как в мешок, морской воды и положил ее в яму. Получился небольшой бассейн. Эти действия выполнили основную задачу сегодняшнего похода. Я огляделся и из мальчишеского любопытства решил взобраться на скалу, как несколько лет назад. Со мной полез только Тыкто. Остальные смотрели на море с большой опаской и близко к воде не подходили.

Посмотрев с утеса в плескающуюся подо мной воду, я увидел рыбину средних размеров, граммов на двести.

— Рыба, — указал я на нее Тыкто.

— Ханан, — ответил он и отрицательно покачал головой.

Взгляд Тыкто не следил за рыбой. Судя по всему, «ханан» относилось к морю в целом. Я еще раз указал на снующих внизу рыбешек и повторил:

— Рыба!

— Ханан! — твердо повторил Тыкто и скрестил руки на груди, отказываясь смотреть вниз.

Может «ханан» — это вообще не вещь, а например, аналог слова «табу»? Как бы то ни было, я спустился, разделся и попробовал зайти в воду. Это вызвало бурю тревожных криков со стороны туземцев, после чего я окончательно утвердил себя в мысли, что море по какой-то причине является запретным местом. Презрительно посмотрев на скачущих, словно макаки, дикарей, я резко присел, обдав себя ледяной водой по шею. Но холод был пустяк по сравнению с тем, что я увидел еще будучи наверху. Заиленные стенки скалы облепляли рапаны и мидии. Я собирал их и выбрасывал на берег, пока окончательно не задубел. Стуча зубами, я вытерся пиджаком и, надев пуховик поверх рубашки, набил моллюсками полные карманы. Остальную добычу я сложил в кулек, сделанный из мокрого уже пиджака. Можно было возвращаться назад. День был потрясающе удачен.

Придя в лагерь, я с одобрением отметил, что костер горит ровно и в меру. Туземцы справлялись с поддержанием огня.

— Огонь — хорошо, — улыбнулся я.

Вести с полей также были благоприятные: по моей просьбе принесли и высыпали на стол примерно полкило зерен.

— Зерно — хорошо, — снова поблагодарил я добытчиков. Неясно, правда, как его хранить, когда и, главное, куда сеять. Но пусть носят. Позже разберемся.

Меня сейчас занимала вполне приземленная задача: как сварить морскую добычу. Сырыми мидии съесть в принципе можно, но это уже крайность. Впрочем, решение пришло довольно быстро. Я нашел более или менее плоский камень известняка, вросший в землю, и, попросив кремневый топор, стал долбить в нем углубление. Через полчаса получилась чаша литра на полтора. Пока хватит, решил я, и, чертыхаясь, натаскал в эту кастрюлю пригоршнями (а потом и используя рот) воды из ручья. Затем я взял из костра небольшие камни, которые предусмотрительно бросил туда перед долбежкой, и начал класть их в чашу. Камни издали змеиное шипение и выпустили клубы пара, изрядно напугав окруживших меня дикарей. Вылавливая палкой камень, ускользающий, словно непокорный пельмень, и кладя на его место следующий, я очень быстро довел воду до кипения. Наступила очередь мидий, и уже через несколько минут все было готово для пира.

Съев первую мидию, я понял, что их вкус за тысячи лет нисколько не поменялся. Не хватало специй, но это дело наживное. Надо внимательнее рассмотреть травы. Вторую мидию я предложил вождю, положив ее на стол.

— Ханан! — решительно отказался он.

— Ханан нет! — попытался отменить я табу. — Ешь!

— Ханан! — упрямо повторил вождь. Видимо, это был сильный запрет.

Окей, мне больше достанется, решил я и до отвала набил брюхо моллюсками. По правде говоря, произошедшее меня расстроило. «Ханан» в отношении моря был проблемой. Выходит, что послать дикаря за рапанами не получится. Да и рыбу, получается, они не ловят. А терять весь день, лично топая за едой и обратно — удовольствие сомнительное. Надо будет что-то делать с этим табу.

Хэф быстро погружался в темноту. Я залез в свое логово, но заснуть не удавалось. Идеи и планы в великом множестве роились в моей голове. Я вдруг ощутил себя игроком в «Цивилизацию», открывающим новые «технологии». Лицо расплылось в улыбке. Когда-то, еще в начале девяностых, я был очень крутым игроком, пропадая часами за допотопным монитором. Теперь предстояло сыграть в реальности.

Такая параллель мне пришлась по душе, и я стал вспоминать, какие науки открывались в самом начале. На ум сразу пришло Pottery[2]. Это нужно. Без посуды даже воды не принесешь. Кстати, в горшках и зерно можно хранить. Значит, глина будет первоочередной задачей на завтра. Затем были Wheel, Masonry, Irrigation, Alphabet, Writing[3] — а вот это все ерунда ненужная. Ирригация — пока рановато, колесо — катать негде. Кирпичи — их тоже непонятно где сейчас можно использовать. Bronze Working[4] — вот это было бы кстати. Надо искать в горах руду. Только как ее искать, как выплавлять? Общее представление, что руда плавится в печах при помощи мехов, у меня было. Но на этом знания заканчивались. Очевидно одно. Для освоения этой науки потребуется не один месяц. Начнем с горшков.

Большим усилием воли я заставил себя уснуть. Несмотря на все эти мысли о прогрессе, я каждый день не расставался с мечтой, что завтра проснусь у себя в кровати. Или хотя бы на асфальте у бара. Накатывающие думы о том, что теперь я обречен, и остаток жизни пройдет здесь, заставляли меня тихонько скулить от отчаяния.

Глава 5

Глина, ранее найденная вверх по течению ручья, была беловатая и лепилась довольно хорошо. Я сделал четыре, с позволения сказать, чашки, ибо лепка посуды оказалась вовсе непростым занятием. Это может подтвердить каждый, кто попробует сделать из пластилина стаканчик крупнее наперстка. После того, как удалось подобрать влажность глины и чашки перестали расползаться, я приступил к обжигу. Несколько изделий позволяли искать оптимальный режим запуская одновременно серию тестов. Одну пиалу я поставил прямо на угли, другую рядом с огнем, третью засыпал золой, а четвертую просто оставил стоять на солнце.

Через несколько минут первый опытный образец приказал долго жить и покрылся паутиной трещин. Второй экземпляр присоединился к первому с небольшим опозданием. А вот чашка с золой продержалась, равно как и чашечка, стоявшая на солнце, и к концу дня они казались весьма крепкими. Вот только при попытке набрать в них воду глина стала размокать. Что-то я все-таки делаю не так. Пришлось начинать заново.

Первое, что удалось понять — сохнуть глина должна постепенно, поскольку быстрый нагрев приводил к трещинам. Но и то, что изделие придется обжигать, — тоже не вызывало сомнений. Решив, что солнышко — лучший инструмент для сушки, я принялся за работу и налепил уже с десяток чашек, когда к процессу примкнул мальчик лет восьми. Он находился в пограничном статусе — вот-вот должен был перейти из разряда детей в категорию мужчин, но пока занимался собирательством с женщинами. Вернувшись с промысла, парнишка сначала наблюдал за мной, а затем подошел к пласту глины, отковырял кусок и начал лепить. Тыкто, увидев это, покраснел от гнева. Он подскочил к ребенку и уже собрался ударить его за несогласованные действия, но я успел одернуть его возгласом.

— Хорошо, — сказал я, показав на побелевшего от страха мальчика, — хорошо!

Эти позитивные слова возымели эффект. Пацан, уже вжавший голову в плечи в ожидании удара, посмотрел на меня благодарным взглядом и продолжил лепку. На третьей чашке у него стало получаться не хуже, чем у меня. Парнишка оказался способным.

— Хорошо, — поблагодарил я его.

— Хорошо, — весьма внятно повторил юный падаван. Я удивленно посмотрел на него, поражаясь неожиданной чистоте произношения. Мальчик ответил долгим взглядом, а потом скромно улыбнулся и продолжил упражняться с глиной.

Чашки расставили сушиться уже на уходящем солнце, и мне пришлось отложить обжиг до следующего дня. Поужинав фисташками и моллюсками, я отправился спать. Никакого движения вперед в гончарном деле не произошло, но я обрел молодого помощника, а это, как ни крути, был плюс.

На следующее утро Тыкто, до этого не отпускавший меня ни на шаг, попытался заговорить.

— Гным, — позвал он меня, — сых! Аато!

Он показал на свой топор, затем на копье у ближайшего воина, затем двумя руками в сторону гор.

Судя по всему, он пытался объяснить, что уже пятый день они не охотятся, карауля меня. И, похоже, им захотелось-таки свежего мяска.

Почему бы и нет? Пока сушатся чашки, можно сходить с парнями на охоту, а заодно сделать еще одну вылазку. Может быть, встретится что-нибудь интересное.

— Идем, — согласился я и показал двумя руками в сторону гор.

Мы выдвинулись на север и через некоторое время отклонились немного левее. В небольшом овраге пришлось пробираться через заросли крапивы. Злая трава покусывала мои руки и щеки, напоминая о деревенском детстве. Удивительно, но голые туземцы не пытались обойти опасный участок, спокойно шагая сквозь двухметровые стебли. Дойдя до плато с небольшими островками рощ, дикари рассредоточились. В какой-то момент воины заметили косулю, и с этой секунды их действия стали решительными и скоординированными. Рассыпавшись широкой цепью, они стали окружать животное гигантским серпом. По его краям бежали самые молодые и выносливые. Мы с вождем остались по центру и просто двигались вперед. Через несколько мгновений животное заметило нас и рвануло от центра в сторону. Те воины, что были с краю, начали сильно кричать, и косуля изменила курс на параллельный нашему. Как только она отклонялась влево — левый загонщик криками возвращал ее обратно в центр огромного полумесяца из людей. Если бежала вправо — включался правый фланг. Серп постепенно сжимался. Я бежал изо всех сил, но все равно отставал от остальных. Не жалуясь на физическую подготовку, я все же выглядел начинающим любителем среди матерых профессионалов. Охотники бежали легко и ровно, как будто и не было за спиной километров погони. Я же в конец запыхался и остановился, согнувшись пополам от покалываний в боку, а, распрямившись, увидел, что племя гонит добычу к обрыву. В тот момент, когда кольцо преследователей почти сжалось, все воины разом издали такой дикий крик, что животное, не останавливаясь, бросилось вниз. Когда я подошел к обрыву, двое туземцев уже поднимали тушу косули, прыгнувшей с высоты около двадцати метров. Воины издали победный клич.

Честности ради отмечу, что не нашел нужным утомлять читателя детальным описанием целого дня охоты, ограничившись лишь удачной попыткой. До этого было пять или шесть погонь, в которых косули вырывались из окружения, поэтому мне пришлось набегаться так, что я не чувствовал ног. Вероятнее всего, подобная удача вообще могла сегодня не случиться, и радостный клич после поимки зверя был действительно искренним ликованием.

На ужин мне торжественно были предложены мозги зверя, но я предпочел зажарить ногу. Каковым же было мое удивление, когда несколько воинов поставили такие же, как у меня, рогатки и принялись готовить куски мяса на огне. Я помог новоиспеченным кулинарам не сжечь еду, и они благодарно закивали. Подобное обезьянничество польстило мне, несмотря на то, что большинство дикарей предпочло съесть добычу сырой.

После ужина пришла пора для моих чашечек. Мне казалось, что они отлично высохли и, взяв несколько штук, я положил их в угли. Еще часть засыпал горячей золой. Для того чтобы поднять температуру в костре, я минут десять махал сложенным пиджаком, нагнетая кислород. Одурев от жары и дыма, я сказал Тыкто:

— Помогать! — и выдал ему пиджак.

Стоило немалого труда объяснить бородатому балбесу, что от него требуется. Тыкто, наконец, увидел, что угли краснеют от каждого взмаха, после чего сразу крикнул что-то помощникам, и те притащили большую шкуру. Взявшись за углы и начав колыхать воздух, они создали такой ветер, что в Ялте затрясся самшит. Угли вспыхнули стоваттным светом и начали быстро прогорать. Жар стоял отменный.

На этот раз результат оказался приемлемым: из пяти чашек две не треснули. Когда они остыли, я постучал по краешку ногтем и услышал знакомый звенящий звук керамики. Неужели победа?! Набрав в пиалки воды, я окончательно убедился, что теперь все сделано правильно. Жидкость не протекала.

Оставалось попробовать обжечь те чашки, что ждали своей очереди, наполненные горячей золой. К моей бурной радости этот эксперимент закончился стопроцентным попаданием: пять из пяти вышли из огня без трещин. Бинго! В производственный процесс добавилась дополнительная горячая сушка, и мы торжественно вступили в эпоху гончарного мастерства.

Глава 6

Утром я посвятил два часа тому, чтобы сделать что-то похожее на кувшин (точнее, горшок литра на три), а затем обучить этому Тома. Так я назвал способного пацана, почему-то напомнившего мне Тома Сойера. После этого я попросил Тыкто «помогать» Тому сделать много таких кувшинов. К мальчику немедленно присоединились две женщины, а мы с вождем и командой снова отправились вниз, к берегу.

Этот поход к морю ничем не отличался от предыдущего. По дороге я опять дал задание по поиску и сбору зерна. Потом, у берега набрал моллюсков, но, самое главное, морская вода в оставленном углублении высохла, и в шкуре образовалось граммов пять соли. Я бережно собрал ее, оставив шкуру еще раз сохнуть. В следующий раз принесу горшки. Испаряться из них вода будет, конечно, дольше, но соли, по моим подсчетам, должно получаться не меньше десяти граммов на литр.

Вернувшись в лагерь, я обнаружил около двадцати горшков разной степени уродливости. Забраковав половину как совсем непотребные, я довел до удовлетворительного состояния оставшиеся, показав тем самым, что именно хочу получить. Прошедшие фейс-контроль изделия отправились в сушку. На следующий день они превратились в три крепких сосуда, которые сразу стали использоваться для хранения зерна. Остальные треснули, но меня это не беспокоило. На глиняном участке было три человека, включая Тома, которые начинали лепить все лучше и лучше. Немного обучения, и работнички приучились самостоятельно выставлять посуду на сушку, а затем и засыпать золой. Контроль за обжигом я все-таки оставлял за собой.

В обретенной посуде я варил себе мидии, раз в три дня пополнял их запас, отправляясь к морю за моллюсками, а заодно и за солью. В горшке получилось сварить и первый мясной суп. Оставшиеся кости и кусочки потрохов после приготовления дали наваристый бульон, и, разлив его по пиалам, я позволил племени отведать горячее и сытное питье. Жаль, не было картошки или морковки, но это уже мечты. Насколько я знал историю, их завезут в Европу ой как не скоро.

Голод обходил племя стороной. Раз в неделю, а бывало и чаще, охотники приносили дичь. Каждый день подростки добывали несколько птиц, а у меня был стратегический резерв моллюсков, которые жили в кувшине с морской водой. Принесенная соль делала еду не такой пресной. Но все равно эффективность труда была очень низкой. Практически все свободное время племя тратило на добычу еды, при этом запасов почти не оставалось. Нужны были улучшения, чтобы подняться хотя бы на одну ступеньку пирамиды счастья, описанной когда-то господином Маслоу.

Я решил начать с мальчишек, которые били птиц. Кидать камни можно было гораздо результативней и дальше: например, пращой. Но для обучения этому древнему искусству потребовалось бы несколько месяцев, а за это время они всех покалечат, — я вспомнил свои детские опыты в деревне. Так что, после многочасовых размышлений, мной был избран другой способ. Любой хулиган знает, что наколотое на палку яблоко после взмаха летит гораздо быстрее, чем просто брошенное рукой. По этому нехитрому принципу я решил смастерить камнеметалку. Первый же опыт с более или менее подходящей веткой показал, что затея перспективная. Мне пришлось перебрать несколько палок, пока я не нашел такую, чтобы с её конца не сваливался камень, удерживаемый крючковатыми сучками. Потренировавшись, я усовершенствовал конструкцию, прикрепив кожаную заплатку к раздвоенному кончику и примотав ее жилами, остававшимися после разделки туш крупных животных.

Через пару дней я собрал мальчишек и продемонстрировал им свое изобретение. Для этого я попросил их кинуть камень в стену с расстояния около пятидесяти метров. Почти все добросили, но, в основном, на излете. Затем я попросил повторить это подошедших воинов. Результат был гораздо лучше. После выступления племени я взял свою металку и запустил ею камень. Тренировки не прошли даром: первый же выстрел вышел отменным. Камень врезался в скалу с таким звуком, что было ясно — сила многократно превосходит все детские попытки и даже некоторые взрослые. А если учесть, что голой рукой я бы просто не докинул камень до стены — эта выдумка могла стать для мальчишек мощнейшим подспорьем в охоте. Теперь оставалось всего ничего: наделать еще металок, научить туземцев ими пользоваться и изготавливать самостоятельно, а также натренировать меткость до уровня броска рукой.

Я бросил все силы на выполнение этого плана, и уже через неделю появилась первая птица, сбитая новым способом. А через десять дней — первая лиса, убитая этим оружием. Добыча вроде лисы или зайца до сего момента была практически недоступна. К таким зверям нереально было подобраться ближе, чем на тридцать метров, а металка позволяла поражать цели на расстоянии до семидесяти метров. После убитой лисы Тыкто приказал четверым солдатам, которые плохо бегали на загонной охоте, приступить к обучению вместе с детьми. Все-таки Тыкто неплохо соображал и, я бы даже сказал, был способным менеджером.

Количество добываемых пернатых возросло. Я начал запекать их в глине — так было легче чистить перья, и пропекание стало более равномерным. Впервые за почти четыре недели пребывания здесь я сделал свой личный запас из нескольких зажаренных птиц. Но племя по-прежнему съедало все, что удавалось найти, поймать и подстрелить.

По моим подсчетам, оставалось два дня до Нового года, и ночи стали гораздо холоднее. Я еще раз промазал в своей хижине все щели и, после завешивания входа шкурой, в ней было вполне тепло. Проснувшись первого января, я хмуро поздравил себя вслух:

— С Новым годом, Гном! Надеюсь, что ты вернешься домой в наступившем году, а если нет, то не помрешь от какой-нибудь доисторической инфекции.

Выпить было нечего. Я чокнулся кулаком с каменной стеной и вышел на улицу. Перед входом уже смиренно стояла моя доисторическая тень в лице Тыкто.

Глава 7

Планов было много, но для их осуществления нужны свободные человеческие ресурсы. А мы все еще не могли выйти на уровень, когда племя тратит меньше восьмидесяти процентов времени на поиск пропитания.

Однажды, проходя в сторону плато через крапиву, я вдруг вспомнил детский мультфильм. Там девочка должна была сплести братьям-лебедям рубашки из этой жгучей травы. Это навело меня на мысль, что крапива является подходящим материалом для веревки. Изучив ее стволы, я понял, что их действительно покрывают довольно прочные волокна. Теперь осталось понять, как из всего этого сделать бечеву.

В нормальной жизни я очень любил логические загадки. Находить решение на первый взгляд невыполнимой задачи — это особый кайф. Азарт усиливается, когда знаешь, что задачка непременно имеет решение, и, например, твой не шибко смышленый коллега уже дошел до правильного ответа. Сейчас одной из таких головоломок для меня была веревка.

Я принес охапку стволов крапивы, очистил их от листьев и веточек и попробовал оторвать волокна. Но не тут то было! Они упирались, словно приклеенные, и рвались в самый неподходящий момент. Так что за день я сделал лишь небольшой пучок из ниток. Стало очевидно — выбранный путь не верен. Только что сорванная крапива была влажной, и, это сильно мешало. Разбросав растения около очага, я оставил их на солнце, и через пару дней попытался снова. Стало гораздо легче. Нити отслаивались от ствола, и кусочки сухого стебля осыпались. После нескольких часов мучений на ум пришло новое усовершенствование: волокна не обязательно отделять от стебля. Можно отделить стебель от волокон. Я разложил сухую крапиву на камне и принялся стучать по ней палкой. После такого обмолота получился солидный пучок, напоминающий грязный конский хвост с болтающимися на нем кусочками стеблей. Призвав на помощь несколько доисторических рук, я быстро добился подходящей чистоты продукта.

Для того, чтобы веревка получилась крепче, я начал плести волокна как косичку. Скорее, для простоты я закручивал нити пальцами, и только затем вплетал получавшийся шнурок в косу. Оказалось, это добавляло прочности. Когда волокна кончались, к ним подцеплялись новые, поэтому веревочка получалась достаточно однородной.

Уже через три дня я получил двухметровую косичку в полпальца толщиной. На удивление прочность была такая, что руками разорвать ее не сумел ни один воин из племени, включая здоровяка, которого я окрестил Быком. Выходило, что я могу делать веревки для любых целей. Даже если вдруг потребуется канат, переплетем три косички в одну большую косу, решил я.

Теперь надо было поставить процесс на поток. Четыре женщины и ребенок включились в сбор крапивы, обмолот и кручение нитей. В день получалось сделать около трех метров стандартной веревки, причем с наработкой опыта скорость производства все увеличивалась.

Мои гончары тем временем научились производить что-то вроде фляги, выковыривая глину палочкой из цельного куска. Затыкая горлышко деревянной пробкой, воины получили возможность брать с собой на охоту до трети литра воды.

Из мастерской выходили блюда, чашки, тарелки, большие и маленькие кувшины. Уровень мастерства, несмотря на отсутствие гончарного круга, неуклонно возрастал.

С появлением веревки эффективность охоты повысилась. Нет, лук я изобретать не стал. Его появление входило в мои планы, но явно не в ближайшие. На это могла уйти не одна неделя, а, вероятнее всего, месяцы. Основное применение веревки в охоте заключалось в помощи при ловле птиц. Петля, разложенная на земле, немного зерен, насыпанных на камне, и мальчик в засаде, — вот и весь секрет.

Добытых птиц стало еще больше, но главное, что наконец дала мне веревка, — это возможность ловить рыбу. Тонкий шпагатик, выдерживающий килограммов пять веса, крючок из отломанной косточки и наживка из мидии. Моя первая же рыбалка с утеса закончилась уловом в десяток рыб. Хорошо, что я взял запасные крючки и веревки: рыбалка остановилась именно потому, что весь инвентарь был испорчен.

Племя пускало слюни на запеченную в глине рыбу, но ханан не позволял им притронуться к ней. Так что морепродукты я ел в гордом одиночестве. Сделав заводь у ручья, я хранил там недельный запас рыбы и моллюсков, позволяющий мне не зависеть от результатов охоты.

Шел январь, и мне пришло в голову, что пора бы озаботиться и сельским хозяйством. Я нашел подходящее поле в километре от лагеря. Племя очистило его от камней и разрыхлило деревянными мотыгами. Собранные ранее три горшка семян были бережно посеяны на площади в треть гектара. Частые в это время года дожди, надеюсь, благоприятствовали прорастанию. Я наивно полагал, что озимые сеют именно зимой, и радовался, что не упустил время. Благо, мягкий климат Крыма позволил так ошибиться и не сильно меня наказал.

Через какое-то время случай преподнес на блюдечке еще одно изобретение. Веревки с петлями для ловли птиц на ночь развешивали на ближайших деревьях, чтобы утром забрать с собой на охоту. В какой-то день одну из них не сняли, и трехлетний мальчик, пробегая мимо, не заметил кольца и влетел в него головой. Петля тут же затянулась, и малыш упал. Племя занималось своими обыденными делами. Никто не обращал внимания на свалившегося ребенка. Я тоже продолжил крутить в руках веревки, придумывая хитрые узлы, но потом внутри что-то екнуло. Отложив занятие, я подошел к дереву и увидел, что лицо ребенка уже приобрело синюшний цвет. Слабые ручки не могли ослабить затянувшуюся удавку, и мальчик лежал без движения. Я бросился на помощь. Дрожащими пальцами старался распутать необычайно крепкий узел, но через несколько долгих секунд понял, что голыми руками мне это сделать не удастся. Крапивная веревка, в отличие от привычных нам синтетических, затягивалась намертво. Женщины, заметив мои манипуляции, стали собираться. У меня на руках лежал бездыханный малыш, и со стороны ситуация выглядела совсем не в мою пользу. Я полез в карман за кремневым ножом, но наткнулся на зажигалку. Подойдет. Чиркнув, я поднес пламя к детской шее. Ропот собравшихся перешел в натуральный крик, и небольшая кучка женщин привлекла внимание всех находившихся возле пещеры людей. Теперь за мной с подозрением наблюдало около двадцати взволнованных дикарей. От огня веревка наконец лопнула. Я наклонился и резко выдохнул в рот ребенку. Потом нажал ему на грудь, выпуская воздух, и снова повторил искусственное дыхание. На третий выдох малыш закашлял, и лицо его начало розоветь. Уже через минуту мальчик вырвался и убежал к матери, плача и потирая ожог. Племя разошлось. В нервном ознобе я вернулся к своим занятиям.

Этот чуть не ставший трагедией случай подсказал мне гениальную идею. Звери ходят тропами, и таких петель можно наставить достаточно, чтобы вероятность попадания туда животного была высокой.

Это был прорыв! Силковая охота моментально начала приносить плоды. Олень, две лисицы, волк, небольшой кабан и пять зайцев — такой улов мы получили в первую же неделю. После этого веревки были изорваны, изгрызены и приведены в полную негодность.

Свалившееся изобилие требовало перераспределения ресурсов. Во-первых, я усилил команду веревкоплетов. Крапивы поблизости уже не было, приходилось высылать экспедиции на ее сборы. Вследствие дефицита материала приходилось расплетать порванные веревки. Звучит забавно, но я изобрел первый пункт приема вторсырья.

Охотники больше не носились по полям, загоняя дичь, а расставляли и проверяли силки. У племени появилось свободное время и запасы мяса. Если время отдыха использовалось мною для обучения языку, а впоследствии — и счету до десяти, то с запасами надо было что-то делать. Мясо портилось.

Солить или вялить. Других идей мне в голову не приходило. С солью все еще были проблемы, так как проклятый «ханан» не позволял перепоручать ее. Оставалось попробовать сушку мяса. Я вялил куски на солнце, вешал их в сухой пещере, раскладывал на разных уровнях над костром и коптил в дыму. Последний способ оказался наиболее эффективным. После пары недель подобных попыток удалось сделать продукт, который не портился целый месяц. Несмотря на то, что мясо получилось жестким, как палисандр, его все-таки можно было съесть в случае крайней нужды. Особенно хорошо коптились олень и кабан. Остальных зверушек мы употребляли в пищу сразу в вареном или жареном виде.

Племя почти полностью перешло с сыроедения на мои рецепты, а я обучил готовке двух женщин, которые теперь занимались обеспечением двухразового питания. Был введен режим: еда до полудня и перед темнотой. В этот момент вся большая семья собиралась около стола. Женщины смотрели на меня с восхищением — благодаря мне они впервые стали нормально питаться. Для супа были сделаны тарелки. Из дерева выдолблено что-то похожее на поварешку. Пищевая ступень пирамиды Маслоу была мною если не полностью, то в большей части пройдена.

Глава 8

Параллельно с началом использования силков я начал изучать плетение из веток. Первый же попавшийся в снасть заяц навел на мысль о ферме, а, значит, мне нужны были изгороди. Как и в большинстве случаев, внедрение искусства плетения прошло по стандартной схеме. Выбор материала, постижение мною азов, оптимизация процесса, доведение его до автоматизма, обучение нескольких человек из племени, и в финале — получение конечного продукта при полном делегировании и периодическом контроле.

В середине февраля в загоне прыгали и грызли изгороди около двадцати зайцев. Как и следовало ожидать, в одну прекрасную для ушастых пленников ночь все они сбежали. Надо было придумать что-то покрепче. Но что? Не каменный же забор выстраивать. Идей не было, так что пока я не нашел ничего лучше, чем сделать двойную ограду. Как только заяц оказывался в буферной зоне, дикарь бросался чинить первую линию обороны.

Женщины и дети освоили лозоплетение и навалились на процесс. После изгородей, наловчившись, я сплел корзину, приделав к ней ручку из веревки. Так у племени появилась альтернатива мешкам из шкур в виде больших и прочных лукошек.

Одомашнивание зверья стало моей основной задачей. Были построены крепкие изгороди для диких поросят, которых мы нашли рядом с угодившей в силки матерью. Из них я надеялся организовать свиноферму. Были также сделаны вольеры для диких коз, но они, увы, пустовали. Козлы не ходили по лесу тропами, а в камнях мы не могли нормально закрепить силки. Много раз мы находили их сорванными, но я не оставлял надежды все же поймать козу, что дало бы возможность в итоге получать молочные продукты. К сожалению, неуловимые парнокопытные жили в горах, в трех-четырех часах ходьбы, и делать бесплодные вылазки охотникам очень не нравилось. Проще было наставить ловушек в радиусе пяти километров и практически гарантировать себе добычу.

Дней через десять бесплодных попыток попался первый козел. Но впоследствии удача отвернулась от нас окончательно. Коз не было.

В один из праздных дней, когда запасов стало столько, что племя даже решило устроить себе выходной, я неожиданно подумал: а не пришла ли пора спорту войти в жизнь доисторического человека? Надо было чем-то занять появляющихся бездельников и компенсировать потерю физической активности для воинов после внедрения силковой охоты…

Сказано — сделано! Мною были устроены своеобразные «Олимпийские игры». В разряд дисциплин попали бег, метание камней с помощью камнеметалки, поднятие тяжестей и подтягивание. Победители получали переходящие знаки отличия вроде лисьего хвоста или большого волчьего зуба на шнурке, которые они носили с превеликой гордостью. Туземцам нравилось соревноваться, в них пробуждался неукротимый дух соперничества. Популярность спорта стала столь высока, что впоследствии была организована даже «детская лига». На лицах дикарей все чаще появлялись улыбки, до этого возникавшие лишь только после удачной охоты.

Еще одна потребность человека была удовлетворена. На этот раз психологическая, а не физическая, и это было невероятно здорово. Все складывалось довольно гладко: прогресс в моем племени шел со скоростью тысяча лет в неделю, болезни не беспокоили, зима заканчивалась, а поле все-таки дало всходы. Умение делать веревки, горшки и плетеные вещи неуклонно совершенствовалось. Но стоило лишь подумать о том, что все складывается хорошо, как судьба моментально давала понять: расслабляться нельзя.

В начале марта меня разбудили панические крики. Поняв, что происходит нечто страшное, я, даже не думая об опасности, выскочил из своего домика. В слабом свете еле горевшего костра племя врассыпную разбегалось от пещеры, в которую лез проснувшийся после голодной зимы здоровенный медведь. Я схватил охапку заготовленных сухих крапивных волокон и бросил в костер. Пламя резко осветило площадку около пещеры, и косолапый испугано шарахнулся в сторону. Мое появление несколько успокоило дикарей, и мужчины стали окружать хищника, обращая в его сторону копья. Медведь рычал и огрызался, решительно отбивая лапой робкие попытки ткнуть его оружием. В какой-то момент он бросился на прорыв, повалив одного из дикарей и мгновенно вцепившись в него жуткой клыкастой пастью. Пользуясь тем, что хищник на секунду отвлекся, Тыкто подскочил сзади и с размаху ударил топором по медвежьему затылку. Топор разломился, камень с хрустом отлетел, но удар оказался оглушающим. Потапыч обмяк, и дикари моментально добили его копьями.

Можно было оценивать последствия. Подбросив дров и добившись, наконец, нормального освещения, я выяснил, что, пробираясь к пещере, зверь успел задрать одного калеку, лежащего возле входа. Только теперь я понял, какой естественный отбор предполагал Тыкто, раскладывая увечных в первых рядах. Второй воин погиб при прорыве кольца окружения. Больше потерь не было.

Наутро я увидел обряд захоронения. Тела, завернутые в шкуры, туземцы отнесли на восток. Примерно в паре километров от нас находилась еще одна небольшая пещера, куда сложили убитых, прижав их колени к груди. После проводов в царство вечного сна тела завалили камнями. Пещера была хотя и небольшая по диаметру, но довольно глубокая, и было видно, что каменные могилы уходят далеко вглубь. Этому кладбищу была, возможно, не одна сотня лет. За исключением накрывания шкурами и складывания тела в позу спящего, у обряда не было никаких дополнительных ухищрений вроде подкладывания оружия или бус, песен или плача. Человек просто отправлялся спать в другой мир.

Я уже собрался уходить, когда неожиданно Тыкто показал на могилу и начал что-то объяснять. Пантомимы вождя были бездарны необычайно, и мне потребовалось несколько минут, прежде чем я, наконец, понял, что он хотел донести. Оказывается, трупы заваливали камнями для того, чтобы мертвец не смог вернуться. Оригинально. Не это ли суеверие привело к появлению обряда захоронения под землей?

Мы вернулись в лагерь. Потеря полноценного бойца была крайне неприятной — сильных рук часто не хватало. Любимая поговорка Седого гласила, что после любого события нужно сделать выводы и принять меры, что и было исполнено. С этого момента у костра дежурил часовой, который поддерживал огонь достаточной силы, чтобы освещать все вокруг. Это должно было не только давать возможность наблюдать за окрестностями, но и отпугивать диких зверей. По крайней мере, больше нас никто не беспокоил.

Еще неделя, и весна окончательно заполнила собой все вокруг. Зайцы принесли первый приплод, к кабанчикам добавился еще один пойманный выводок, а ко мне в руки попал волчонок. Я ждал этого момента, и с самого начала строго-настрого запретил туземцам убивать маленьких волков, попадавших в ловушку. Из-за чего, к слову, мне часто притаскивали вполне себе взрослых и злых особей. Но на этот раз это был двухмесячный щенок. Заперев его в загоне и потчуя мясным бульоном, я вскоре добился, что он узнавал меня и разрешал играть с собой. Вскоре появился еще один щенок — самка. Туземцы с удивлением смотрели, как я вожусь с волками, и, видимо, приписывали это умение все той же божественной силе, которая позволяла мне добывать огонь и лазить в море. Наличие пары разнополых щенков давало надежду, что волк не убежит в лес, когда ему захочется создать семью. Я с детства хотел иметь собаку…

Глава 9

В конце марта мы с Тыкто и его отрядом двинулись в горы, чтобы еще раз проверить силки на наличие коз. Находясь на открытой местности, все заметили вдалеке какое-то движение. Через несколько секунд Тыкто засуетился и обеспокоенно обратился ко мне:

— Воин. Топор. Много, — нашел он правильные слова.

Это были охотники другого племени. Судя по тревожному настроению Тыкто, встреча не предвещала ничего хорошего. Вероятно, мы зашли на их территорию. Чужие дикари тоже заметили непрошеных гостей и теперь быстро приближались. Из оружия у нас была лишь пара копий, дубинки и камнеметалки. Но, несмотря на то, что отряд Тыкто состоял всего из десяти человек, а мчавшихся на нас дикарей было около тридцати, я решил принять бой.

— Бросать камень, — сказал я всем, а сам полез за пазуху за клоком сухой травы. Я давно носил ее на случай, если придется разжигать костер вдали от дома в сырую погоду. Теперь она была как нельзя кстати.

На наших «Олимпийских играх» мы уже больше месяца использовали гальку в качестве снарядов. Благо, на берегу она имелась в изобилии. У каждого воина было около двадцати камней размером с большое яйцо, которые лежали в заспинных мешочках из шкур. Эти рюкзаки сшили женщины, используя костяные иглы и нитки из крапивы, и в них туземцы кроме гальки носили запас копченого мяса и воду, обеспечивая себе тем самым возможность не возвращаться в лагерь в течение нескольких дней.

Мы приготовились к бою. Снаряды были выложены у ног, бойцы растянулись в цепь и зарядили камнеметалки. После многочисленных тренировок они попадали в глиняную тарелку в половине случаев с расстояния пятидесяти метров и практически наверняка с дистанции в тридцать шагов и ближе. Перезарядка занимала менее двух секунд. Получается, мы успеем сделать не более трех максимально результативных бросков, пока вражеское племя не подбежит на расстояние ближнего боя. Если повезет, — наши силы сравняются.

— Кидать голова! — крикнул я, когда до туземцев оставалось около ста метров. Мы дали первый залп.

Двое дикарей свалились с разбитыми лицами, остальные продолжали бежать, размахивая топорами. Тут же полетели новые камни, на этот раз уложив троих. Еще залп — еще пятеро. Несколько человек удивленно притормозили, видя, как падают их товарищи. Я зажег пучок травы.

Мои успели выстрелить еще раз, свалив пятерых, когда я быстро вышел вперед с горящей паклей в руке и что есть силы закричал:

— Аааато!

Оставшиеся десять бойцов остановились, словно налетели на стену.

— Нет кидать! — сказал я своим, понимая, что, выстрелив сейчас по неподвижным мишеням, они могут уложить всех разом. У меня была другая идея. До дикарей оставалось метров двадцать, и я уверенно пошел прямо на них. Я двигался вперед, словно ожившая Статуя Свободы, держа перед собой пучок горящего сена. Пламя страшно жгло руку, но надо было доигрывать до конца.

— Кава! — стукнул я себя в грудь свободной рукой, что на языке наших туземцев означало «божество». Надеюсь, у врагов схожие диалекты с моим племенем.

Мои чаяния были не напрасны. Один из дикарей что-то сказал собратьям, и они плюхнулись на колени, сев на пятки, точь-в-точь, как сидел Тыкто, когда впервые увидел меня. Заметив, что сено догорает, я хлопнул в ладоши, потушив огонь и вызвав сноп искр.

— Кава! — повторил я, ударив себя в грудь.

Дикари смотрели на меня с первобытным страхом. Можно было развивать ситуацию.

— Сказать они: Кава хотеть глаз их вождь, — попросил я Тыкто. Я с самого начала не стал мудрить и нагружать язык падежами, поэтому изъяснялся инфинитивами. Этого вполне хватало для выражения всех моих пожеланий, но вместе с тем превращало русский язык в какое-то извращение. Порой я даже ловил себя на мысли, что, разговаривая сам с собой, тоже коверкаю слова.

Тыкто перевел.

Туземцы послушно поднялись с колен и, озираясь, направились в сторону гор. Я отправил одного своего солдата обратно в лагерь, чтобы предупредить о произошедшем, и наша группа двинулась следом за побежденными. Покалеченные туземцы вставали, потирая голову. Многие были со сломанным носом, выбитым глазом или зубами. Трое остались лежать. Я потрогал пульс у каждого — все были живы. Тыкто приказал нашим новым знакомым взять их с собой, и три тела поехали в лагерь на плечах у своих соплеменников.

Через три часа ходьбы мы преодолели перевал и подошли к пещере чужаков. Уже издалека стало понятно, что их племя было существенно больше нашего.

— Много воин, — сказал я тихо Тыкто.

— Кава убивать нет, — успокоил он меня.

Навскидку в стойбище насчитывалось человек двести. Многие высыпали навстречу и, увидев чужаков, схватились за оружие. Несколько человек побежало к нам, но побитые дикари быстро предупредили, что агрессию проявлять не стоит.

— Сказать им, — обратился я к Тыкто, — я — Кава. Я — хорошо. Убивать — нет.

Судя по всему, язык Тыкто понимало довольно много чужаков, включая их вождя. Вероятно, на протяжении веков между племенами проходили кровосмешения, подумал я. В дальнейшем эта догадка подтвердилась.

После того, как меня представили, я взял зажигалку и чиркнул. Мрачная тень от горы придала дополнительный эффект моим действиям: пламя было отлично видно. Затем я поднял с земли сухие листья и поднес их к огню. Из рук повалил белый дым. Туземцы отшатнулись, как от нашатыря.

Я осыпал себя тлеющими листьями и стукнул кулаком в грудь, еще раз крикнув:

— Кава!

Сомнений в этом, похоже, больше не возникало.

— Сказать им: Кава давать еда, — кивнул я Тыкто, — много еда.

Пока он переводил, я бросил к ногам вождя двух зайцев, пойманных нами накануне.

— Цага, — кивнул я.

Их вождь был старше Тыкто. На вид — лет сорок. Сильно морщинистый и уже седой. На нем была накидка, сшитая из кусков козьих шкур, и длинные меховые чулки в виде цилиндров. Нитками служили тонкие сухожилия. Чулки были подвязаны к поясу, сделанному из кожи и надетому на набедренную повязку. Из-за того, что это племя обитало выше в горах, им приходилось одеваться теплее. По сравнению с ними наши воины казались почти голыми. Подле вождя супили брови двое молодых воинов, вооруженные маленькими топориками. Один из них утащил зайцев к пещере и быстро вернулся.

— Сказать им: вождь, он и он — идти наш хэв, — попросил я Тыкто, указав на эту троицу.

Тыкто чуть задумался и старательно перевел.

Двое молодцов около вождя, услышав просьбу, ощетинились, схватившись за рукоятки топоров. Один из них что-то возмущенно крикнул.

— Давать цага. Еда много. Нет убивать, — добавил я.

Вождь чужаков быстро обменялся со своим племенем короткими словами, резко отбросил руки молодцов с рукояток топоров и, сделав шаг вперед, что-то сказал.

— Ыката идти вместе с Кава, — перевел мне Тыкто.

Я кивнул и, развернувшись, пошел в нашу сторону. Скоро начнет темнеть, и надо было спешить. Дерзкие молодые люди и вождь нового племени пошли за нами, прихватив с собой двух девушек подросткового возраста.

— Цага, — тихо сказал мне Тыкто и заговорщически улыбнулся.

Глава 10

Мы быстро шагали по горам и уже вскоре миновали перевал. Спустившись, группа продолжала идти по равнинной местности, смотря на заходящее справа солнце. Иногородние туземцы то и дело поглядывали на наших бойцов, с интересом изучая палки — металки и рюкзаки за спиной. Заметив, что их вождю Ыкате непросто дается быстрый темп, и он немного прихрамывает, я остановил шествие и попросил Тыкто дать ему воды.

Он достал из рюкзака флягу и предложил коллеге.

— Вода, — сказал я, — пить.

Тыкто перевел, но Ыката стоял без движения, как восковой. Тогда Тыкто запрокинул голову и вылил себе в рот добрую треть, после чего снова протянул флягу вождю. Тот взял с большой опаской, но все же сделал несколько жадных глотков. Молодцам, которые, по-видимому, являлись детьми вождя, я воды не предложил. Эти Чук и Гек, как я их окрестил, были вполне здоровыми и сильными. Нечего баловать. Девушки тоже не выглядели уставшими.

Мы продолжили поход. Чук и Гек постоянно держались возле Ыкаты, почти касаясь его, а такое поведение характерно лишь для близких родственников. Любопытно, думал я, если это действительно сыновья вождя, то их семейный уклад отличается от нашего. У моего племени отец не знает своего ребенка; точнее, не отождествляет себя с ним. Женщины жили обособленно, и кому с кем быть — распределял вождь, часто в качестве награды после удачной охоты. Поэтому, если ты неудачник, — считай шанс оставить потомство невысоким. Вождь мог запретить подходить к какой-либо женщине, потому что считал ее своей. Строго говоря, отцом как минимум половины детей был сам Тыкто. У этих же, если допустить, что парни и вправду дети вождя, общество больше походило на семью. Наверное, это следующий шаг эволюции — обретение чего-то своего, родного… Впрочем, я не планировал социальных революций, поскольку меня не сильно волновало, кто с кем спит: лишь бы работало делегирование, осуществляемое мною через Тыкто. А оно, в условиях существующей субординации, работало отменно.

Интересно, что мне никто не предлагал жену. Еще более удивительно, что за четыре месяца нахождения здесь ни один из туземцев добровольно не дотронулся до меня и не взял что-либо из моей руки. Все происходило через землю: я положил — они взяли. И наоборот. Видимо, табу на прикосновение к Каве само собой подразумевало, что и местным женщинам меня касаться не следует. Ну и ладно. Положа руку на сердце, имеющийся в племени контингент меня все равно не привлекал.

В размышлениях о семейных ценностях я не заметил, как мы подошли к лагерю. Было уже совсем темно, и полыхающий костер заставил наших гостей остановиться.

— Скажи им: Кава велит не бояться, — попросил я Тыкто.

С осторожностью неопытного укротителя туземцы подкрались к нашей пещере и очагу. Чук и Гек, озираясь, держались отца. Девушки семенили следом, прижимаясь к земле. Вождь хотя и вел себя более достойно, но было видно, как тяжело ему это дается.

— Сидеть тут, — показал я на шкуры, расстеленные метрах в пяти от огня.

У очага было тепло, и туземцы сели на колени, поглядывая то на меня, то на потрескивающие ветки. Наша королева-мать, как я ее про себя называл, быстро забрала девушек и отвела в женский угол пещеры. Похоже, чужие женщины в племени не такая уж редкость. Остальные члены большой семьи стояли поодаль и с интересом смотрели на новых гостей. Они уже были предупреждены о встрече с соседним племенем, но все равно визит чужаков — событие незаурядное, и никто не спешил уходить в пещеру.

Я попросил принести мужчинам воды и бульон, а также жаренное на палке мясо. Все это женщины поставили перед нами, шустро накрыв стол. Показав пример и дав устные указания через Тыкто, я начал трапезу. Мужчины брали приготовленную еду осторожно, словно саперы, но в итоге съели все без остатка.

— Кава приносить огонь с солнца, — начал разговор я, и мой синхронист включился в беседу.

— Кава делать еда с огонь, — я показал ладонями на их пустые пиалы и тарелки.

— Кава давать цага. Не убивать. Не враг.

В нашем общении не было слова «друг». Выражения «не враг» было достаточно. Теперь, похоже, надо будет ввести этот термин в обиход.

Пришлый вождь неотрывно смотрел на меня, и было видно, что страх постепенно уступает место любопытству.

Решив, что для начала впечатлений уже достаточно, я отправился спать. Гости, естественно, не сомкнули глаз, смотря всю ночь на танцующие языки пламени. Моим воинам тоже пришлось сидеть рядом и сторожить их. Так, в безмолвном бдении, они и просидели до самого утра.

Едва рассвело, я устроил экскурсию, показывая быт образцово-показательного первобытного племени. Были продемонстрированы гончарный цех в виде Тома и двух женщин, которые сидели на земле по локоть в глине. Также дорогим гостям были показаны кроличья и свиная фермы. Высоких похвал заслужил волчий загон, где иностранная делегация с восхищением отметила мое умение общаться с дикими животными. После продолжительной экскурсии гостей ждал обед из двух видов супа, шашлыков из дичи и нежной зайчатины. Рыбу я давать не рискнул, так как не знал, есть ли у них ханан. А подсовывание запретной пищи могло выглядеть подло в глазах Тыкто.

После обеда мы пошли в лес и вытащили из силков несколько зайцев. Туземцы долго крутили в руках петли, выражая крайнее удивление нехитрым, но эффективным способом ловли.

Презентация уклада, как мне показалось, превзошла все возможные ожидания. Их вождь оказался очень любопытным. Пока я только размышлял, как правильно показать ту или иную вещицу, он уже протягивал к ней завидущие руки. За что вскоре и получил ожог пальцев, засунув их в большой горшок с кипящим супом.

Прошла еще одна ночь, когда гости уже позволили себе уснуть.

Наутро настала пора договариваться о товарных отношениях. Мое предложение, звучавшее как не обсуждаемое условие, было следующим:

— Вождь Ыката и Чук идут обратно, и затем Чук возвращается к нам вместе с двумя мужчинами. Четверо из племени Апачи (так я решил назвать их прайд, чтобы отличать в разговоре) начинают работать здесь. Каждые пару дней двое людей берут еду и несут в лагерь апачей, затем возвращаются. Еще через два дня другая пара так же относит еду к себе и приходит обратно.

Предложение было обсуждено раз шесть, пока я не убедился, что вождь апачей его понял. В дорогу мы дали им рюкзаки с флягами бульона, жареное и копченое мясо, запеченных птиц. Нагрузили столько, сколько мужчины смогли унести. Невзирая на ворчание Тыкто, мы подарили в ответ двух девушек из своего племени. Смешанные браки полезны для генетики, решил я.

Через день Чук, сдержав обещание, вернулся с двумя воинами. Один из них был из числа тех, кому мои бойцы подбили лицо, и огромный синяк на всю щеку сразу позволял узнавать его среди прочих соплеменников. Битый зло смотрел на меня исподлобья, но я не придал этому значения. Нечего было тогда махать топорами.

Пришельцы апачи стали интенсивно втягиваться в уклад племени. Обязательными были час языка утром и вечером, обучение метанию камня, постановке силков. Мой план заключался в следующем: отправляемые обратно станут рассказывать о жизни своему племени, укрепляя веру в необходимость дружбы и сотрудничества. Но главный прорыв случился там, где я совсем не ожидал.

У апачей не было ханана на море. Чук и Гек вообще его никогда не видели. Их жилище располагалось примерно в сотне километров от берега. Убедившись в том, что никакие предрассудки не мешают апачам окунаться в соленую воду, я быстро обучил их собирать моллюсков, ловить рыбу и приносить ее в плетеных корзинах в наш лагерь.

В первый же вечер после успешной рыбалки я очистил приготовленного карася от костей и демонстративно съел вместе с новыми работниками.

— Ханан нет! — сказал я Тыкто набитым ртом. И впервые увидел в его лице сомнение. Вождь молча поджал губы и отвернулся.

Поняв, что мои свежие кадры незаменимы для работы с морем, я направил их именно на этот участок. Им не было смысла ночевать в лагере, поэтому со временем Чук, Гек и команда обосновались на берегу. Каждые три дня они приносили большую корзину рыбы, забирали новые снасти, отдавали порванные в починку и, после приготовления рыбы, захватив немного мяса, двигались в сторону своего племени. Экономический эффект от ребят был не шибко велик, если учесть, что тыктовцы рыбу не ели, однако мое личное время они экономили. Впрочем, уже вскоре представился отличный случай ослабить ханан.

Как-то после ужина я устало смотрел на полную луну и вдруг увидел, что ее край начинает закрываться тенью. Историю о том, как какой-то известный мореплаватель превратил затмение в шоу, я слышал еще в школе, так что идея родилась мгновенно.

Я созвал племя и, показав на приготовленную рыбу, сказал:

— Море — Ханан. Но рыба — не ханан.

Тыкто презрительно смотрел на меня и упрямо молчал.

— Если рыба ханан — луна нет! — произнес я свой ультиматум и ткнул пальцем в небо.

Туземцы с удивлением и ужасом стали смотреть, как от Луны остается половинка, а затем и тонкий серп. На мое счастье, лунное затмение было почти полным.

— Рыба не ханан! Ешь! — закричал я.

Тыкто подошел к тарелке, еще раз взглянул на небо и взял небольшой кусочек белого мяса.

— Ешь! — я смотрел на него максимально суровым взглядом, когда-либо мне удававшимся. Думаю, Седой, увидев эту картину, поразился бы преображению моего кроткого характера.

Тыкто положил кусок в рот и стал жевать с большой осторожностью, будто пробовал битое стекло. Поняв, что земля не разверзлась, челюсти вождя задвигались быстрее, и, наконец, он заставил себя проглотить запретную пищу.

Прошло несколько долгих минут и луна начала увеличиваться в размерах.

— Ханан рыба — нет, луна — есть, — кивнул я на небо.

Тыкто понимающе согласился.

— Ешьте, — велел я остальным.

Все стояли не шелохнувшись, пока Тыкто не благословил их трапезу коротким словом. Мужчины рванули к столу. Видно было, что многие уже давно хотели послать ханан к чертям, но позиция вождя была непоколебима. Дикари ели рыбу жадно, словно голодные каторжники, поминутно напарываясь на кости. Пришлось сделать паузу и провести очередной инструктаж по безопасному питанию.

Экономический эффект от Чука и Гека резко вырос. Запасы рыбы накопились к тому времени такие, что заводь просто кишела, и я даже собирался остановить лов. Но теперь у нас начались «рыбные дни». Кроме супов и жарки, я немедленно начал готовить рыбу для долгого хранения, натирая ее солью и оставляя в горшках. Такая же участь постигла и мясо. Туземцы на берегу могли добывать достаточно соли для того, чтобы поставить консервирование продуктов на поток. Бедный Том работал в две смены, вылепливая глиняные ведра. Запасы непортящейся еды стремительно росли.

Глава 11

Через месяц я решил снова навестить вождя апачей. Чук столько раз спрашивал, когда Кава снова окажется в его родных местах, что дальше игнорировать подобные намеки я уже не мог. Собрав свой отряд, подарки в виде еды и фляг с бульоном, а так же взяв около пятидесяти метров веревки, я двинулся в сторону гор.

В то время я уже осмеливался выпускать Клыка, а затем и Когтя (так я назвал щенков) на волю. Им было почти четыре месяца, и они откликались на свои клички, радостно прибегая на зов. Волчата свободно бегали по лагерю, воруя плохо лежащие кости, но теперь им предстояла первая серьезная вылазка на столь большое расстояние.

До лагеря апачей было около восьми часов бодрого ходу, поэтому выйдя рано утром, мы прибыли уже после обеда. Вождь радостно встретил нас, упав на колени и раскинув руки. Все племя также почтительно село на пятки при виде Кавы.

Раздав цагу, мы опустились на землю друг напротив друга. Я ничего не говорил и молча ждал диалога. Расчет оказался верен.

— Ыката спрашивать, можно давать вопрос? — Тыкто перевел слова вождя, робко нарушившего тишину.

— Кава слушать вопрос Ыката, — подтвердил я готовность к разговору.

— Ыката спрашивать: давать Кава огонь Ыката? Ыката давать Кава много цага, жена, шкура.

Я строго посмотрел на старика и замолчал. Мне стоило большого труда выдержать такую театральную паузу. Невольно вспомнилась игра «Цивилизация», где начинаешь вымогать у слабой расы максимальный выкуп за то, что поделишься с нею технологией. Эта мысль чуть было не заставила меня улыбнуться. После МХАТовского молчания я заговорил.

— Кава давать огонь Ыката. Но цага Ыката будет такая.

Я предвидел этот разговор, и у меня был четкий план, чего именно следует просить.

— Племя Ыката дает племени Тыкто два рука мужа и два рука жена. Они работать и давать еду племени Ыката.

Я говорил медленно, жестами показывая то на представителей одного племени, то на другого. Вождь смотрел на меня без тени возражения.

— Племя Тыкто дает три мужа и одна жена для племени Ыката. Они ловить зверь, стеречь огонь, готовить еда и учить говорить язык Кава, — закончил я свое условие.

Вождь не стал медлить с ответом.

— Ыката давать что хотеть Кава, — перевел его слова Тыкто, и я, наконец, улыбнулся.

На следующее утро мы выдвинулись обратно в свой лагерь, взяв с собой двадцать человек из апачей. Но, не пройдя и получаса, я потерял Клыка. Он погнался за какой-то мелкой зверюшкой в сторону высоких гор и никак не реагировал на мои истошные крики. Пришлось идти его искать. Примерно через пару километров пути я услышал вой, и Коготь рванула в его сторону. Клык, сам испугавшись одиночества, радостно прибежал и принялся с остервенением лизать мои руки.

Мы сильно отклонились на северо-восток, зайдя в горы, которые, по внешнему виду, заметно отличались от тех известняковых, по которым мы обычно ходили. Такое впечатление, будто в этом месте был разлом, и гора вывернулась наизнанку, показав черно-коричневые внутренности. Наполняя фляги, я заметил, что дно маленького ручейка, стекавшего с вершины, имело зеленоватый цвет, и это поселило во мне надежду.

— Гном искать камень Кава, — объяснил я Тыкто вынужденную задержку и пошел вверх по течению ручья.

Через два часа поисков я нашел то, что искал. Красноватый с зеленцой камень выступал из скалы. Я отбил его топором, и в моей руке оказался кусок самородной меди, граммов на двести весом. Это находка так взволновала меня, что я отправил основной отряд с людьми апачей в наш лагерь, оставшись с Тыкто и двумя бойцами. Им я приказал искать такую же медь, а сам принялся за дальнейшее изучение горы.

Похоже, нам придется здесь заночевать, решил я, когда через несколько часов поиска нашел тяжелый поблескивающий чернотой остроугольный валун и отколол от него небольшой кусочек. Так же я набрел на кристаллы темно-коричневатого цвета, отдававшие блеском. До наступления темноты я собрал около десяти образцов, которые, по моим подозрениям, могли быть рудой каких-то металлов. Больше всех туземцев впечатлил желтоватый минерал, переливавшийся голубой радугой, как бензиновое пятно на воде. Переночевав в горах, я продолжил геологические изыскания. Найдя еще с десяток различных кусков скалы, имеющих хоть какой-то блеск, я двинулся обратно. Мне хотелось бежать! Если удастся получить металл, то… чего только не сделаешь. Рюкзак с камнями больно бил по спине, но я не чувствовал этой боли. Впереди маячил медный век, и я торопился в него вступить.

Наступил май. Работы предстояло невпроворот, учитывая мои надежды на получение металла уже в ближайшем будущем. Через пару месяцев должны поспеть колосья, которые на вид были двух культур. Хорошо было бы успеть к тому времени сделать серп. Впрочем, какой там серп! Выковать бы для начала простой гвоздь. Еще надо готовить новое большое поле под посев. К тому же, я не оставлял надежды поймать коз. Короче, занятий хватало.

Свиньи выросли, зайцы давали новый приплод, и людей на мою ферму требовалось все больше и больше. Для этого очень пригодились женщины из племени апачей — я увеличил штат поваров, фермеров, добытчиков сырья для веревок и, главное, собирателей дров. Женщины и дети могли таскать только палки и небольшие поваленные стволы. А так как в ближайшей округе все давно собрали, то эффективность добычи дров постоянно снижалась. Успокаивало только, что наступившие теплые дни не требовали большого очага. Но ведь предстояла плавка руды. В общем, люди апачи были очень кстати.

Я начал готовить место для плавки. Честно говоря, этот процесс для меня являлся большой загадкой, так как в голове имелось лишь общее и весьма размытое представление о технологиях получения металла. Единственный самородок меди через холодную ковку превратился в подобие неровного ножа. Точнее, пластины, которую я заточил с одной стороны, но ею уже можно было резать. Камень Кавы поразил Тыкто, когда он увидел, как ловко я разделываю рыбу новым инструментом. Но, судя по всему, самородная медь была большой редкостью. Трое бойцов, отправленные в горы четыре дня назад, вернулись с множеством кусков радужного камня, но ни одного самородка среди них не было. Придется все же плавить.

Я сделал конусообразную яму, выложив ее глиной. После того, как она подсохла, той же глиной был выложен еще один слой высотой десять сантиметров. Получилась воронка примерно семидесяти сантиметров в диаметре и тридцати в глубину. Затем я разжег в яме костер и добился, чтобы она полностью заполнилась горячими углями. После этого положил наверх три кусочка радужного камня и прикрыл все новыми дровами.

Очевидно, что в огне при нормальных условиях плавятся только свинец да олово. Это мне было известно еще из босоногого шаловливого детства. Поэтому я пока не представлял, как можно выплавить металл из руды на простом костре. Но ведь люди его как-то получили? Чем я хуже?

Я поставил двух дикарей, которые начали нагнетать воздух размахивая шкурой. Каждые двадцать минут они, будучи все в поту, менялись на других рабочих. Было дьявольски жарко. Примерно через четыре часа угли окончательно прогорели, и я решил посмотреть, что же получилось. Перебрав золу, увидел, что крупные куски, размером с кулак, практически не изменились, разве что поменяли цвет на более серый. А вот мелкий, размером с орех, превратился в подобие шлака и стал гораздо легче. В низу печи, на растрескивавшейся глине, лежала слезинка меди. Капля оказалась перемешана с золой, из-за чего я чуть не пропустил ее, но сомнений не было. Отмыв слиточек и расплющив его камнем, я убедился, что держу в руках маленький кусочек красного металла. Это была победа, хоть и локальная. Я получил ответ только на один, зато принципиальный вопрос: возможна ли выплавка меди на костре? И этот ответ был «да».

Нерешенными пока оставались следующие проблемы: печь трескалась, и жар уходил, большие камни не плавились, неясно было, как отделять медь от золы. Кроме того, надо проверить остальные образцы камней.

Гончарное производство встало. Шестеро махальщиков постоянно дежурили у ямы. Глину приходилось каждый раз перекладывать заново — она не выдерживала температуры и трескалась после каждой плавки. Нужен был другой сорт, потому что эта, белая, подходила, похоже, только для керамики.

Всего я выделил семь типов камней, которые походили на руду. Синий радужный был рудой медной. Тяжелый с блестящими крупицами оказался свинцом и плавился спокойно, без махальщиков. Коричневые кубические кристаллики оплавились в олово. Остальные камни, как я ни пытался, ни во что не превратились. Или руда оказалась бедная, или температура не достаточно высокая, или это вообще была не руда.

Мои увлечения прогрессом настойчиво твердили мне: нужен новый визит к Ыкате. Две недели назад я, как и обещал, отправил к нему женщину и трех мужчин с горшками горячих углей. Женщина должна была обучить племя готовке на костре. Один из мужчин сносно говорил по-русски и был призван помимо охоты преподавать азы языка. Еще двое — охотники, расставлявшие силки и следившие за очагом, походя объясняли принципы обращения с огнем.

Мы вновь были встречены весьма дружелюбно. Племя апачей вышло на качественно новый уровень жизни, победив вечное недоедание. Как и в нашем племени несколько месяцев назад, женщины и дети перестали есть коренья, жуков и ящериц, перейдя на рыбу и мясо. Еды все еще было мало, так как сейчас в племени проживало около ста семидесяти человек (за вычетом тех двадцати четырех, живущих у нас), а горные ресурсы давали в основном козлов, косуль и иногда буйволов, поимка которых могла быть только загонной и удавалась крайне редко. Обычно около сорока воинов и тридцати человек молодняка занимались ежедневной беготней за дичью, но сейчас дюжина бойцов ходила с моими командировочными по силкам, постигая новую науку.

Я принес им двенадцать живых зайцев для того, чтобы апачи устроили с помощью моих миссионеров такой же загон, как и у нас. Затем предложил им работу, не связанную с охотой. Должностные обязанности оказались нехитрыми: апачи приносят мне камни тех типов, которые я показал, а взамен уносят еду. Если человек приносил одну корзину руды, то в обмен получал две большие корзины снеди.

Ыката покивал, так как не видел проблем, почему бы не поменять странному Каве пусть и необычные, но непригодные для пищеварения камни на вполне съедобную еду.

Мне пришлось потратить весь день, чтобы показать апачам, как искать подходящие минералы, как кремневыми топорами отбивать от скалы нужные куски, и какой камень не подходит. Процесс добычи руды открытым способом начался. Со временем около пятнадцати мужчин, назначенных Ыкатой, стали работать в горах, так как в этом случае эффективность добычи еды для племени была куда выше, чем при охоте. Куча камней в моем лагере росла, но я не останавливал «закупки» руды несмотря на то, что еще не научился ее плавить. Еды у нас полно, а сырье когда-нибудь, да пригодится. К тому же, собрав камни с поверхности, апачи стали приходить гораздо реже, порой принося всего одну корзину в три-четыре дня.

Общаясь с туземцами из другого рода, я узнавал все больше любопытных деталей. Новое племя не только знало своих родственников, но и отличалось еще одной интересной особенностью. Апачи были очень искусные кожевники. Из кожи и шкур женщины шили одежду и обувь мужчинам на зиму. Температура в горах была ниже, чем в нашем лагере, и это умение, видимо, развилось за столетия. Апачи дубили шкуры буйволов, получая плотный материал, шили накидки на плечи из мягкой козлиной кожи. Протыкая кожу костяными иглами и сшивая кусочки жилами, получали порой достойные вещи. Моя крапивная веревка сделала их еще более аккуратными.

Имея под рукой ателье, я, не долго думая, заказал себе сапоги. Ботинки за полгода ходьбы по горам почти полностью развалились. Удивительно, что этого не произошло раньше. Все-таки итальянцы знают толк в хорошей обуви.

Итак, я обеспечил поставки руды на участок. Осталось решить проблему с жаростойкой изоляцией. Расширяя круг поисков, я, наконец, нашел то, что искал: торец обвалившейся скалы с красной глиной внизу был найден в трех километрах к северо-востоку от лагеря. Опыты с ее обжигом показали, что при хорошей предварительной сушке и постепенном нагреве керамика не трескается при любой температуре. То, что нужно!

Несмотря на мое нетерпение, я старался не торопиться и сделать все качественно. Неделя ничего не решала, поэтому к новой серии попыток я подготовился максимально тщательно. Работяги натаскали большую кучу красной глины и дров на место будущей плавки, которое я выбрал немного в стороне от лагеря. Лишние глаза мне были совершенно ни к чему. Из минералов, принесенных мне апачами, процентов семьдесят составляли медные руды, всего около двадцати — свинцовые и только одна десятая часть — оловянная.

Я сделал новый конус чуть больше прежнего, обложил его хорошо прокаленной глиной и подготовил приличное количество угля, который пришлось научиться пережигать под слоем дерна без доступа кислорода. Затем я раздробил руду до состояния кусочков менее одного сантиметра в диаметре. Перемешав подготовленные три килограмма рудного щебня с углем, я засыпал полученную смесь на вершину горящего конуса. Сверху я положил еще слой угля с тонкими сухими дровами и поставил махальщиков. По мере прогорания я подкладывал новое топливо и перемешивал старые горячие угли, поднимая опустившиеся слои кверху. Процесс длился весь день, то есть около двенадцати часов, после чего я в нетерпении залил печь водой и бросился смотреть результат.

От быстрого охлаждения с шипением поднялись вверх огромные паровозные клубы пара. Туземцы кинулись врассыпную. Тем лучше, — подумал я, — нечего считать процесс доступным простому смертному. Глина от охлаждения треснула, но меня не волновали подобные мелочи. На дне ямы, под слоем шлака, находился конусообразный медный слиток весом примерно в триста граммов. Он был сильно перемешан с золой, но вскоре выяснилось, что при холодной ковке зольная примесь довольно легко отбивается. Металл выходил сносной чистоты. Я взял грязную медяшку и поцеловал. Это была полная победа! Можно начинать изучать кузнечное дело.

Глава 12

Из вновь полученного куска металла я изготовил еще один нож, подойдя к этому чрезвычайно старательно. Пока мои помощники дробили руду и выкладывали новую яму, я выковал вещь, гораздо больше напоминавшую кинжал, чем моя первая поделка. Получилась обоюдоострая пластина с максимально круглой ручкой, которую я смог сделать, обивая ее по периметру. Этот кинжал был торжественно подарен Тыкто в присутствии всего племени. Глаза вождя светились вселенским счастьем. Он, едва дыша, принял подарок так осторожно, словно получил стеклянного ежа. Мужчины племени в течение всего вечера подходили смотреть на огненный зуб, не решаясь потрогать его. Восхищенный Тыкто, казалось, источал гало.

Я понимал, что медь — это не лучший вариант для инструментов, уж больно она мягкая. Экспериментируя с подмешиванием олова и свинца, я получил бронзу. Даже с небольшими добавками металл выходил заметно прочнее и уже почти не ковался каменным молотком. Нужна была горячая ковка, то есть предварительный разогрев исходного материала. Две палки с вбитыми в их торцы медными лопатками вполне подошли в качестве первых щипцов. Затем они были заменены на более удобные — бронзовые, с гибкой перемычкой на основании. Я даже обзавелся веревочкой, подбирающей отросшие за это время волосы, и готов спорить, походил на мастера из древнерусских сказок.

Весь июнь я упражнялся в кузнечном деле, выплавив в общей сложности около трех килограммов меди и примерно килограмм бронзы. Долго терзаясь вопросом, стоит ли рассказывать кому-то технологию производства металла, я все же решился и взял себе в помощники Тома и еще одного смышленого парня из апачей. Вместе мы начали регулярное производство бронзовых вещей и инструментов. Первым делом я выковал еще один кинжал. Будет подарок Ыкате. Массовое изготовление подобных ножей я не планировал, пусть пока остаются чем-то уникальным. Но нож — вещь в хозяйстве незаменимая, поэтому были сделаны несколько заостренных пластинок для работы на кухне. Женщинам стало гораздо проще разделывать мясо и чистить рыбу. Но к металлическим инструментам допускались лишь три наиболее уважаемые хозяйки. Огромная привилегия, если учесть, что даже охотникам не полагались блестящие пластинки из камня Кавы.

Через три недели усердных попыток у нас получился первый топор. Отверстия в металле я делать пока не научился, поэтому лезвие по старинке было вставлено в расщелину древка и для верности обмотано просмоленными веревками. Этот топорик пошел на смену разбитому об голову медведя кремневому оружию Тыкто. Подарок вышел великолепный. Вождь меня боготворил.

С развитием мастерства стоило подумать и о больших топорах, предназначенных для рубки деревьев. Мы все сильнее смещались от охоты в сторону производства, и для поддержания этого движения требовались инструменты.

Сидя около своей берлоги, я чертил палочкой на пыльной земле расклад трудовых резервов моего племени.

Из двенадцати взрослых воинов один погиб в схватке с медведем, двое были в командировке у апачей. Тыкто постоянно был около меня, еще восемь человек занимались силковой охотой и составляли наиболее боеспособную часть племени.

Что касается молодежи: трое помогали ставить силки, один был у Ыкаты, один следил за костром, один занимался воспитанием мальчиков, еще двое носили тяжелые бревна на дрова, помогая женщинам, еще двое гнали воздух над костром.

Пятеро мужчин из апачей были заняты на ловле рыбы, четверо были махальщиками, еще один помогал мне в кузнице. Чук и Гек с двумя соплеменниками были переведены с моря на сушу. Они освоили камнеметалку, хорошо ставили силки и, что примечательно, были более ловкими, чем мои.

На этом факте стоит остановиться подробнее. Все чаще апачи побеждали в «Олимпийских играх», вызывая плохо скрываемую злобу у моих аборигенов. Да и с топором подчиненные Ыкаты обращались куда искуснее, в то время как наши лучше бросали копье и камни. Надо было что-то делать с этим растущим социальным напряжением, так что я ввел новые дисциплины: метание копья и жим штанги лежа. Ситуация немного выровнялась.

Мальчишки помогали таскать дрова и глину, колотили молотками по руде, дробя ее, и делали всякую мелкую подсобную работу. Том, как я уже говорил, начал помогать мне в кузнице, и у него отлично получались небольшие детали вроде гвоздей или пластинок. Кстати, все дети обязательно проходили практику по мужским занятиям и боевому применению копья, топора, камнеметалки, постановке силков. Обучению языку детей я придавал особое значение. Они легче схватывали науку, и в какой-то момент я с удивлением заметил, что Том, в отличие от взрослых, иногда правильно меняет падежи и спрягает глаголы. Поэтому я старался выделять хотя бы полчаса в день для бесед с детьми, причем говорил с ними уже не коверкая слова.

В женской части трое работали на кухне, еще четверо — на лепке посуды и ее обжиге. Пятеро носили дрова, четверо плели веревки, еще двое обмолачивали крапиву и двое приносили ее из леса. Пара женщин следила за фермой, еще две — за маленькими детьми. Объединение малышей в своеобразный детский сад под присмотром двух воспитательниц высвободило нескольких тружениц, каждая из которых раньше нянчилась только со своим ребенком. Три женщины носили красную глину и мяли ее, остальные были на поздних сроках беременности или только родили и занимались уборкой да помощью на кухне и ферме. Все, включая двадцать человек из апачей, были полностью заняты.[5]

А в конце июня случилось еще одно радостное событие. Мои командированные в племя апачей поймали живую козу. Место ловли оказалось отменным, и за две недели было поймано еще пять женских особей. Мой загончик наконец наполнился блеянием.

Популяция зайцев, тем временем, достигла такой высокой численности, что можно было съедать одного ушастого каждый день, не опасаясь ее сокращения. Шкуры мы отдавали апачам, которые по образу моего пуховика принялись шить одежду на зиму. Оплата была стандартной — корзина еды в обмен на сшитое платье. С третьей попытки мне справили ботинки на толстой подошве из кожи крупного оленя, которые я мог носить без риска натереть мозоли. Апачам требовалось много веревок, и в определенный момент я ввел давальческую схему. Женщины из племени Ыкаты раз в неделю приносили большие снопы крапивы и в обмен получали канатики, нитки и бечеву для силков. Примерно вполовину от того, что можно было произвести из предоставленного сырья. Это позволило в какой-то момент отказаться от сбора своими силами и увеличить штат плетельщиц.

Мы стремительно развивали кузнечное дело. В результате стандартизации производства и совершенствования процесса получалось делать примерно полкилограмма бронзы каждые два дня, то есть примерно пятнадцать килограммов в месяц. Сделав несколько топоров с длинными ручками, мы получили возможность рубить толстые стволы, а с помощью маленьких топориков производить более сложные деревянные изделия. Например, новое древко, изготовленное при помощи уже имевшегося топора, получалось куда как лучше и удобнее, чем отесанное кремневым инструментом. Из кузнеца я превращался в столяра. Были сделаны удобные носилки для носильщиков глины. В какой-то момент я даже сделал подобие шкафа для посуды с полками в три ряда и установил его в пещере. Но вершиной моих творений стал точильный камень! Большой кусок известняка мы обработали таким образом, что получилось почти ровное кольцо. После этого камень был помещен на деревянный постамент с бронзовой осью, обильно смазанной свиным жиром. Конец оси был загнут в рукоятку, которую вращал один туземец, а второй в это время точил топоры и ножи. Бронза являлась не самым крепким материалом, инструменты часто тупились, и хорошее точило было просто необходимо.

Глава 13

Мне катастрофически не хватало людей, поэтому пришлось снова отправиться к апачам. На этот раз я заявился с подарками, сделанными из камня Кавы. Кинжал из цельного куска металла и отполированный до блеска топорик с рукояткой, на которой вырезан орнамент, были торжественно вручены вождю в присутствии всего племени. Ыката настолько восхитился дарами, что немедленно отдал взамен трех женщин. Я поблагодарил и предложил еще одну сделку.

Наше племя дает апачам ножи для работы с мясом, иглы для шитья и топоры для рубки деревьев. Все — в качестве подарка. За это к нам командируют еще десять мужчин и десять женщин для работы. Причем труд будет оплачен. В ответ мы будем отправлять Ыкате одну корзину еды раз в день. При этом наше племя продолжает платить за руду с ценой уже три к одному, а также мы готовы обменивать одну живую козу на двойной эквивалент мяса.

Ыката безоговорочно принял условия — ведь он уменьшал число ртов в своем племени, при этом отданных работников мало того, что кормили, так они еще и зарабатывали корзину еды. Вскоре мы выковали ему необходимые инструменты, получив взамен людей.

Рыбная ловля стала заметно более эффективной — бронзовые крючки не ломались, как костяные, и прочнее держали рыбу. Добыча дров снова сделалась простым занятием, так как достаточно было свалить одно дерево около лагеря для обеспечения поленьями на несколько дней. Ковали мы теперь бронзовыми молотками, и я уже не проводил в кузнице столько времени, передав эту работу своим подмастерьям. Сборщики руды скоро получили заостренные молотки для долбления скал. На одну кирку, по моим подсчетам, пошло бы минимум килограмма три бронзы, что пока оставалось непозволительной роскошью.

Экономика эффективно работала на простейших безденежных принципах.

На участке плетения веревок у нас шла работа на «давальческом» сырье, когда производитель забирает часть принесенного материала в качестве оплаты.

У рыбаков была работа по принципу «оплаты продукцией». Работник получал часть того, что сделал, а так же был обеспечен питанием и инструментом.

Руда менялась и имела эквивалент по объему. В нашем случае в пропорции один к трем к еде.

С апачами были использованы такие экономические механизмы, как субсидии (предоставление бесплатных молотков для руды с целью увеличения выработки) и передача технологий (огонь, силки) для повышения работоспособности населения.

Несмотря на примитивность общества, в нем начинали зарождаться рыночные отношения, не сильно отличающиеся от сегодняшних. В роли универсальных денег выступала еда. Она всегда была востребованным и ликвидным товаром, поэтому я пока даже и не задумывался о выпуске металлических монет.

Теперь, когда появилось больше свободного времени, я решил усовершенствовать плавильную печь, что, как мне казалось, должно было повысить температуру и выход меди. Кроме того, у меня имелась еще одна дерзкая задумка, в реализацию которой я слабо верил, и поэтому не рассказывал никому, боясь сглазить.

Под новой печью выложили фундамент из камней, приподняв основание над землей сантиметров на двадцать. На нем соорудили сужающийся кверху круглый колодец, в диаметре примерно сто двадцать сантиметров и столько же в высоту. Размер колодца был таким, чтобы человек мог залезть в него и починить в случае появления трещин. Снаружи и внутри печь плотно обмазали глиной с целью предотвращения потерь тепла. На уровне примерно тридцати сантиметров от дна было проделано отверстие, в которое я планировал вставить меха.

Несмотря на кажущуюся простоту конструкции, которую все помнят из картинок с изображением кузницы, сразу сделать меха не получилось. Я сидел несколько часов, рисуя чертежи гвоздем на мокрой глине. Прикидывал необходимые детали. И, наконец, понял, что надо делать. Для начала мне потребовались плоские деревянные основания. И тут создание мехов уперлось в изобретение досок.

Однако проблема оказалось не такой уж неразрешимой. В попытках нарубить досочки из полена я пришел к простой и эффективной технологии, позволяющей расщеплять даже большие бревна. В дереве делались насечки в тех местах, где планировались расщепы. Затем в щели вставлялись деревянные клинья и легонько подбивались. Дерево начинало отслаиваться ровно по волокнам. Добавлялся еще один клин, потом следующий. Доски выходили хотя и не идеально гладкие, зато большие и прочные.

Из полученных досок были сделаны две основы — верхняя и нижняя часть мехов. Затем изнутри я обил их плотной кожей. По бокам из такой же кожи были сделаны треугольные волнистые стенки, как на баяне. Вроде бы все это пустяковая вещь. Но не тут то было! Гармошка не только с шумом выдувала плотную струю воздуха, но и всасывала его обратно через тот же носик. Пришлось потратить время, чтобы понять, почему в правильных мехах воздух выдувается в трубочку, но не входит обратно уже раскаленным. И как сделать так, чтобы происходило насыщение мехов свежим кислородом. Нужна была система «ниппель». Поломав голову я, наконец, нашел подходящее решение. На дне мехов было проделано отверстие диаметром около десяти сантиметров. Изнутри к нему приделана квадратная заплатка, закрепленная только с одной стороны. При раскрывании мехов она с легкостью откидывалась, открывая доступ кислороду, а при сжимании падала на отверстие, не давая возможности воздуху выйти. Для герметичности все соприкасающиеся части ниппеля были смазаны жиром. Собрав первый экземпляр, я испробовал получившееся изобретение. Струя воздуха оказалась очень мощной, при этом усилие на ручки мехов требовалось совсем небольшое. Ура!

Можно было начинать испытания новой печки. Я засыпал угли до середины, затем слоеным пирогом выложил дробленую руду, перемешанную с углем, и разжег костер на вершине конуса. Один из туземцев начал ритмично работать мехами, и поступающий снизу кислород стал опускать жар вниз. Потребовался примерно час, чтобы содержимое печи зажглось целиком (я понял это по горячим нижним кирпичам). Дальнейшее раздувание углей только увеличивало температуру. Учитывая динамику процесса, можно было отлучиться на несколько часов, но я стоял около качающего ручку мехов работника, ожидая чего-то нового. Печь дымила, словно маленькая ТЭЦ, и казалось, от жара светятся даже массивные глиняные стены. Чем больше проходило времени, тем силилось мое нетерпение. И вот примерно через восемь часов я увидел то, чего с таким вожделением ждал все это время. По желобку, проложенному в фундаменте конструкции, тонкой струйкой потек расплавленный металл.

Я специально сделал конусообразное дно и продолбил в нем тонкое отверстие по центру с выводом наружу в надежде, что разогретый желоб не даст сразу застыть жидкой меди. Подставив керамическую чашу с толстыми стенками, я смотрел, как она наполняется чистым металлом. Когда ручеек иссяк, у нас было около трех килограммов бронзы. Двухнедельная норма!

Но не объем меня обрадовал больше всего. Меха давали такую температуру, что появилась возможность в течение нескольких секунд получать жидкий металл, а это открывало двери литью. Значит наконечники копей, кирки, кинжалы и множество других вещей могли быть просто отлиты в заготовленные глиняные формы!

Том работы не лишался. Такой прорыв не отменял классической ковки. Литые изделия, как правило, требовали молотка для доведения их до ума. А такие вещи, как серп или тонкий бронзовый лист и вовсе создавались кузнецом с самого начала.

Тем временем на моем небольшом поле вовсю колосились злаки. Приближался сбор урожая, и вскоре из-под кувалды Тома вышло три вполне сносных серпа. Мы приступили к уборке. Зерно, как я и предполагал ранее, получилось двух культур. Поэтому детям была поставлена задача, требующая кропотливого труда, — сразу после срезания сортировать колоски. В следующую посевную я уже не хотел подобной мешанины.

Начался процесс обработки злаков, состоящий из множества проб и ошибок. Мы расчистили площадку на открытой местности и подмели ее вениками из прутьев. Затем двадцать человек из племени прыгали по ней несколько часов как зайцы, утаптывая землю, — я не хотел, чтобы зерно вминалось в почву после обмолота.

Срезанные снопы сносились на эту площадку и разбрасывались на солнце. Мое первое поле было небольшим, поэтому убрали его быстро: меньше чем за пару дней. Получились два приличных стога, которые равномерно раскидали для хорошей просушки. Через три дня я решил начать обмолот. Палками мы стучали по колосьям, с которых на землю падало выколоченное зерно. После продолжительного избиения растений я осмотрел стебли. Зерно было выбито примерно на 90 %, что я счел вполне приемлемым для перехода к следующему этапу. Солому отнесли под крытый навес (с появлением топоров такие хозяйственные постройки стали делом одного дня). Зимой пригодится для коз, — решил я.

Оставшийся на земле результат вместе с шелухой смели в кучу. Зерно мы получили, но встал простой, казалось бы, вопрос: как отделить мусор? Почему-то вспомнилась поговорка «отделять зерна от плевел». Может, это как раз мой случай, усмехнулся я. Первое, что пришло в голову — это флотация. То есть, я просто бросил горсть в воду. Но зерно, как и шелуха, в основном плавало. Утонула лишь малая часть. Я был очень близок к разгадке, но все равно ее не находил. Зерно лежало передо мной золотистой россыпью, но использовать его было нельзя.

Решение пришло неожиданно, и, как многие изобретения, случайно. Маленький ребенок, играя, бросил в другого пригоршню земли со всяким мусором. Ветер дул довольно сильный, поэтому в цель попала только тяжелая земля, а древесный мусор и листья отлетели в сторону. Это была идея! Я взял большой кусок коры в качестве лопаты и, дождавшись хорошего ветра, который в этих местах не был редкостью, стал подбрасывать зерно вверх. Легкая шелуха отлетала далеко в сторону, тогда как зерно падало почти вертикально. Через день весь урожай был провеян.

Глава 14

После того как зерно было разложено по горшочкам, получилось, что мы собрали примерно пятьдесят килограммов. Выходит, что урожайность составила меньше одного центнера с гектара. На Кубани получают по пятьдесят, вспомнилось мне. Есть куда расти.

Два килограмма зерна из каждой партии решено было истолочь. В конце концов, я уже больше полугода не пробовал хлеба. Так что можно побаловать себя и потратить немного семенного фонда.

Для толчения пригодилась моя старая чаша в камне, в которой я когда-то варил мидии. Зерно растиралось другим камнем, в результате чего получалась хоть грубая, но мука. Чтобы ее просеять, пришлось выдумать еще одно изобретение. У нескольких женщин были отрезаны длинные волосы и закреплены между деревяшками. Волосы служили отличным ситом, и мука получилась почти без шелухи.

Трем короткостриженным расстроенным женщинам пришлось подарить шнурки с кружочком из блестящей меди в знак благодарности за принесенную ими жертву. И уже через несколько минут почти все племя принесло мне отрезанные космы. Я не учел женскую психологию и посеял в их рядах еще большее расстройство.

Муку я настоял на воде и испек полученное тесто, используя глиняную сковороду. Получилось непонятно что, но племя съело этот странный блин с интересом. Для хлебопекарных экспериментов требовался объем, поэтому муку из второго типа зерна я, не фантазируя, употребил тем же способом, решив отложить кулинарные пробы до следующего урожая.

Все, что осталось от муки после просеивания, я заварил в кипятке и, наконец, поел каши. Она весьма отдаленно напоминала ту, которую мы готовим дома на молоке, но разбухшие кожурки зерен с солью были все-таки ничем иным, как кашей. Пока я пережевывал ее, мое сердце вдруг сжалось от тоски по цивилизации. Неужели всё это навсегда?!..

В стане женщин нарастало недовольство. Я принял новые волосы, принесенные мне для сита, но решил, что выдавать всем медальоны слишком щедро. У меня в голове крутилось три варианта: отобрать медальоны обратно, выдать их всем или оставить племя разбираться в конфликте самостоятельно. Я выбрал последний.

Более зрелые женщины кидали злые взгляды на своих молодых соплеменниц, носящих медальоны, иногда выкрикивая какие-то ругательства. Те огрызались, и в какой-то момент это все переросло в шумную перебранку, которую резко остановила «королева-мать». Ее решение конфликта было быстрое и радикальное. Все медальоны она повесила себе на шею, вызвав бурю радости у остальной части женского племени. Трое бывших обладательниц украшений ушли, как облитые водой кошки. Что ж, как я и предполагал, племя само нашло равновесие.

Следующее утро ознаменовалось новым скандалом. У Тыкто пропал кинжал. Он с шумом носился по лагерю, переворачивая и вытряхивая шкуры, на которых спал. Племя не ушло на охоту, все были направлены на поиски. Обыскивать кого-то было бессмысленно, так как в набедренной повязке оружие не спрячешь, поэтому поиски велись в основном в пещере.

Меньше всех искали апачи, которые в большинстве своем просто смотрели на раздраженного Тыкто, причем некоторые не без злорадства. Особенно мне не понравилось поведение туземца, которому мы сильно разбили камнями лицо при первой встрече. Он отворачивал глаза и совсем не участвовал в розыске. Я следил за ним до самого вечера, но подранок так и не дал повода его заподозрить.

Не найдя кинжала, взбудораженное племя улеглось спать, проведя довольно бесполезный день. Почти никто не работал. Тыкто был крайне раздражен и зол, в связи с чем пара молодых работников на ровном месте получила от него зуботычины. А я начал готовить форму для отливки нового ножа.

Ночью раздался истошный крик. Выскочив из своего шалаша, я увидел, что девушку Пхо, обыкновенно следившую за зайцами, другие туземки держат за короткие волосы, а за запястье ее крепко схватила «королева-мать». Ужас состоял в том, что в руке у Пхо был кинжал, которым она пыталась заколоть обидчицу. Подошедший Тыкто наотмашь ударил преступницу, забрал выпавшее оружие и, схватив дикарку повыше локтя, поволок ее по земле из пещеры. Я понял, что жить девушке осталось несколько секунд.

— ТамА! — крикнул я. — Нет! Убивать нет!

Мне нравилась эта трудолюбивая девушка, и жить дальше с тем, что из-за моей идеи с волосами погибнет человек, я точно не хотел. Но, с другой стороны, воровство с угрозой убийства должно быть наказано по всей строгости, с этим спорить нельзя. Было слишком мало времени, чтобы придумать адекватное решение, и я крикнул:

— Убивать тамА! Пхо быть хэв тамА! — и показал рукой на ночной лес.

Я спешно взял из пещеры кусок вяленого мяса, отдал его только что избежавшей смерти девушке и снова показал рукой в темноту.

— Уходи! Если придешь в хэв — убивать. Хоц!

Тыкто не стал спорить.

— Хэ! — Коротко рыкнул он и, отвернувшись, пошел к пещере. Дикарка бросилась в ночную темноту.

Тыкто подошел к «королеве-матери» и, протянув руку, что-то сказал. Она тотчас сняла с шеи медальоны. Забрав их, Тыкто бросил украшения на землю прямо передо мной.

— Жена цага тамА, — покачал он головой и отправился в пещеру спать дальше. Толпа зрителей последовала за ним.

Я поднял брошенные медальоны и вернулся в свою конуру. Мне не спалось: ведь по моей милости буквально за день племя обрело такие пороки, как зависть, воровство и месть. Слабая женская психика не смогла с ними справиться. Открывая дикарям новые ступени цивилизации, я сталкивался с новыми вызовами. И кто знает, сколько их еще впереди…

Глава 15

Заканчивался август. Все лето благодарные женщины племени апачей (мои были заняты на производстве и почти не выходили в лес) таскали нам ягоды и грибы. Рацион стал заметно разнообразнее. С деревьев собирали вкусные красные плоды, которых я раньше не видел, кое-где росла дикая малина. Иногда приносили корзину лесных груш. Грибы варились, жарились и вместе с фруктами использовались для фаршировки мелкого зверья. Сочные плоды были отличным гарниром. Но лето подходило к концу, и нужно было снова привыкать к мясо — рыбному меню. Впрочем, две козы должны были скоро родить, и я очень рассчитывал, что смогу заставить их делиться молоком.

С появлением мехов освободившиеся махальщики были произведены в плотники. Помимо валки деревьев появилась необходимость в более сложных хозяйственных постройках и предметах. Стеллажи, носилки, ручки для инструментов, навесы от дождя. Постепенно молодежь втягивалась в профессию. Я отметил, что туземцы до двадцати лет лучше осваивают новое, в то время как «пожилые» (в возрасте двадцати семи и старше) успешно выполняют лишь однообразную и механическую работу, пасуя перед аккуратностью и творчеством.

Кстати творчеству, особенно детскому, я уделял особое внимание. Для развития молодых мозгов было введено рисование палкой на земле и углем на глиняных дощечках. Было забавно смотреть, как десятилетний пацан с трудом выполняет упражнение «палка-палка-огуречик», но наука постепенно постигалась. Если уж мне суждено закончить здесь свои дни, я хотел иметь достойное поколение помощников.

В развитии я старался не забывать и Ыкатиных соплеменников. Ему были сделаны загоны для коз, куда отводили вновь пойманных животных. Мне с большим трудом удалось убедить апачей не убивать блеющее мясо, а оставить и кормить непонятно для чего. В соседнее племя были отданы на откорм несколько поросят. Я также подарил ему пару кирок, что сразу привело к увеличению объемов приносимой руды, а женщин вооружил острыми пластинками. Тыкто ревновал и был против подобной щедрости, но я объяснил, что у Ыкаты много людей, которые помогают нам. Если они будут сытые и сильные — нам будет жить еще лучше. Не знаю, согласился ли вождь со мной, или только сделал вид, но я совершенно уверился в своей правоте.

Сам Ыката был безмерно благодарен подобной заботе. Слушая мои жалобы на то, что мне не хватает людей, он сказал:

— Там, где садится солнце, есть большое племя.

Сказал он это, конечно, не так складно, но смысл был именно таковым. Ыката продолжал говорить, что много лет назад они поймали охотника, забредшего на их территорию. Перед тем, как умереть от ран, пленный рассказал, что его племя большое и сильное. Много умелых воинов, множество здоровых женщин. Ыката считал, что надо придти к ним с Кавой, и они заживут так же хорошо, как зажил Ыката, а взамен дадут много людей в помощь. После моих пытливых расспросов было установлено, что это племя как минимум вдвое больше, чем апачи. Впрочем, что может понимать в трехзначных числах древний человек…

Это было настолько же заманчиво, насколько и страшно. Я ходил целый день, обдумывая слова Ыкаты, после чего принял решение. Идти искать большое племя все-таки нужно, но перед этим проработать как основной, так и запасной — силовой вариант. Если людей у них в два раза больше, то следует на голову превосходить их в плане вооружения, чтобы не попасть впросак. Самое время появиться луку со стрелами, решил я.

Согнуть палку, натянуть тетиву и сделать стрелу — это дело пятнадцати минут. На создание упругого лука, прочной тетивы и прямо летящей оперенной стрелы у меня ушло два месяца. За это время я прошел путь от простого лука из дуба с прицельной дальностью полета стрелы около пятидесяти метров до полутораметрового оружия из склеенных частей, стрела которого, имея тяжелый литой наконечник, летела уже на двести шагов и дальше. Технику стрельбы и то, что правильные луки делаются из нескольких слоев, я узнал, отдыхая в Турции в all-inclusive, где посещал «луковый» факультатив, устраиваемый аниматорами. Вопрос был в том, как склеивать части, так как простая стяжка кожей или веревками не давала нужного эффекта. На помощь неожиданно пришел Ыката.

Апачи в попытке утилизировать все части горных козлов, сварили их рога и копыта, получив что-то вроде холодца. Употреблять в пищу это было нельзя, зато любопытный ум Ыкаты обнаружил, что полученная масса здорово склеила друг с другом куски шкуры. Случайно пролив получившийся животный клей, он, сам того не подозревая, изобрел очень полезную вещь, о которой и рассказал мне при встрече.

Новое производство расширялось. Из поленьев тесались стрелы, из бронзы отливались наконечники, апачи варили столярный клей, а я делал все новые и более совершенные луки. Так как племя присутствовало на моих первых экспериментах со стрельбой, все уже понимали, что на этот раз задумал неугомонный Кава. Старые слабые версии луков доставались воинам, которые тренировались в натягивании тетивы и поражении близких мишеней. Свистящий звук рассекающей воздух стрелы тешил слух воинов, тренировки были добровольными, и очень скоро большая часть племени начала довольно неплохо стрелять.

К концу октября в «Олимпийские игры» была введена новая дисциплина, имеющая отдельный переходящий приз. Я уже сделал шесть вполне приличных луков и отдал три из них апачам. Желающих исполнить роль Вильгельма Телля было довольно много, поэтому стрельба по мишеням с расстояния пятидесяти метров велась по очереди. Туземцы терпеливо ждали, когда освободится оружие, чтобы выпустить свою порцию стрел. Постепенно начали выявляться успевающие и отстающие. Я выделил около двадцати мужчин, которые показывали хорошие успехи, и стал награждать их именными луками, поощряя тем самым более активные тренировки. Расстраивало лишь то, что скорость производства новых изделий составляла всего две штуки в неделю.

Но не только луками обзавелось племя за эти два месяца. Во-первых, у нас появилось молоко. Не буду описывать, каких титанических усилий мне стоило добиться, чтобы коза не лягалась при дойке, начатой сразу же после того, как родившийся козленок смог есть растительную пищу. Но постепенно животные привыкли, и женщины стали получать от двух коз около пяти литров молока в сутки. Вскоре в дойное стадо добавилось еще три особи. Молоко перестало быть чем-то эксклюзивным и мужчины начали пить стакан утром и вечером, а я мечтал когда-нибудь научиться делать творог, сметану, йогурт или даже сыр. Сейчас, из-за возни с луками, на это абсолютно не хватало времени.

Еще за это время было подготовлено большое поле для посева зерновых, которое расположилось около места первой встречи с апачами. Ровной земли было много. Рядом протекала речушка, поэтому в перспективе я мог рассчитывать не только на расширение угодий, но и на устройство ирригации.

Ферма цвела и пахла. Причем больше пахла. Мы зарезали первого кабана и начали получать еще один вид продукции от нашего скотного двора. Почти все самки были беременны, и я ждал большого прироста поголовья в следующем году. Проблем с едой не возникало: мы сделали большие запасы вяленой, сушеной и соленой рыбы, а также мяса. Апачи насушили целую кипу белых грибов. Будет чем меняться зимой. Несмотря на то, что работы по подготовке к походу было много, я решил еще больше времени выделить на «зрелища», а подтолкнул меня к этому следующий случай.

Вечером я услышал шум, напоминающий то ли коммунальную перебранку, то ли начинающийся дебош с дракой. Выскочив из своего домика, я увидел, что десять человек из числа апачей спорят с нашими, и только грозный окрик Тыкто смог остановить потасовку.

Я немедленно подошел и стал выяснять, в чем дело. Через несколько минут хоровых показаний (благо, все туземцы уже сносно могли объясняться на ломаном русском) выяснилось вот что. Из-за ввода в состав олимпийских дисциплин «метания копья» и «подъема тяжестей», первое место часто занимал воин по кличке Бык. По сумме очков он опережал всех, но апачи, как правило, занимали места со второго по пятое. Если бы не Бык, их преимущество было бы безоговорочным, о чем они и заявили нашему племени. Вот и получилось, что весь спор свелся к тому, что апачи круче, а мы выезжаем только на Быке.

Пришлось успокоить забияк, прочитав лекцию, что не только олимпиадой определяется величие племени. Все хороши по-своему. Апачи отлично шьют шкуры и стреляют из лука, а мы плетем веревки, лепим горшки и метаем копья.

— Скоро, — сказал я, — мы устроим еще одно соревнование, где смогут проявить ловкость все мужчины. А пока обнимитесь — вы же друзья. Ну а если кто-то еще раз начнет драку в наших племенах — Тыкто его убьет.

Я посмотрел на Тыкто, и тот понимающе кивнул, положив руку на рукоятку топора. Надо быть поосторожнее с юмором, шуток тут никто не понимает.

Глава 16

Мне пришлось изрядно поломать голову, придумывая командную игру для туземцев. Футбол отпал по причине отсутствия технологий для хорошего круглого надувного мяча. По этой же причине отвалились волейбол и баскетбол. Экзотика вроде гольфа или крокета не привлекала вследствие отсутствия зрелищности, и мой выбор пал на смесь регби и гандбола. Пятеро игроков на поле за каждую команду. Один вратарь, остальные пытаются закинуть руками кожаный мяч в виде дыни в ворота размером примерно три с половиной на два метра. Рядом с воротами есть зона, куда забегать игрокам нельзя. Тот, кто с мячом вылетел за пределы поля или в зону вратаря, отдает пас другой команде. Можно отбирать, толкаться, но нельзя бить и калечить. За увечье сопернику — дисквалификация в этой и следующей игре. Поначалу нарушений будет много, я в этом не сомневался. Так что для судейства пришлось смастерить свистульку из тростника. Свистеть в два пальца к тридцати годам я так и не научился.

Помимо таких нехитрых правил, я придумал еще два нововведения, призванные поддерживать равновесие в играх. Мне не нужны были фавориты и дополнительные конфликты на почве обид и воспаленного самолюбия.

В игре было три тайма примерно по двадцать минут каждый. В каждом периоде выходила играть новая пятерка. То есть априори были слабые и сильные отряды, и какой именно поставить в тот или иной период, капитан решал заранее, причем втемную.

Каждый забитый мяч обозначался камнем, выставленным на специальное место. И, если выигрывала команда апачей, то в следующей игре на полке нашего племени уже стоял один мяч — своеобразная фора. Если снова выигрывали апачи, мяча было уже два. Обратный же выигрыш нашего племени снимал один камень форы. Таким образом, результаты команд через пару месяцев уравнялись.

На первый матч пришли смотреть почти все туземцы обоих племен, включая женщин. Чтобы соблюсти справедливость, я предварительно провел две совместные тренировки, на которых объяснил и закрепил правила, а также снабдил минимальным тактическим набором обе команды. Впрочем, это не сильно помогло. В первом же матче было удалено четверо игроков, потерявших, в пылу азарта, контроль над собой. А основная тактика заключалась в хватании мяча в охапку и беге напролом, не думая о возможных пасах остальным членам своей команды.

И все-таки зрелище было великолепное. Болельщики ревели от восторга, когда их команда закидывала мяч в ворота. С минимальным отрывом все-таки победило наше племя, и опять благодаря неудержимому Быку, который просто сметал игроков могучими толчками в солнечное сплетение. Победитель получил подобие кубка, а проигравшие апачи — утешительные четыре горшка молока, две корзины еды и мяч для тренировки. Я на «отлично» выполнил второй пункт из списка «хлеба и зрелищ».

Жесткая игра навела меня на мысль о необходимости защиты в предстоящем походе. Поскольку ковать латы было выше моих сил, да и вес их был бы неподъемным, я решил попробовать сделать броню из шкуры горных буйволов. Редкая удача позволяла иногда отбить от стада одно животное и загнать его к обрыву, так что за долгие годы у горных кожевников скопилось пара дюжин больших выделанных кусков. Апачи дубили кожу диких коров так, что она выдерживала удар кинжала. Пробить ее можно было только копьем с бронзовым наконечником или стрелой с близкого расстояния. Поселившись у Ыкаты на неделю и проведя с портными десятки утомительных часов, я смог сшить что-то вроде защитной жилетки.

Затем из обрезков сделали наручи и поножи. Общий вес доспехов не превышал трех-пяти килограммов, защищал от большинства видов кремневого оружия и при этом не сковывал движения.

После того как апачи вышли на игру обряженными в кожаные жилеты, наши продули с позорным счетом. Причина была скорее психологическая — похожие на роботов соперники, не в пример голым нашим, смотрелись угрожающе. Но стоит признать, что броня дала не только моральный перевес: удары и толчки в живот теперь не вызывали у апачей перехватывания дыхания. Мое племя немедленно попросило такую же амуницию. Пришлось меняться, вооружив племя Ыкаты пятью бронзовыми боевыми топорами по курсу один к одному к комплекту из кожаных лат и защите на руки и ноги. Ыкатины работники рьяно взялись за изготовление новых костюмов, и окрестные буйволы немедленно ощутили повышенный интерес к своим толстокожим бокам.

Для себя и Тыкто я сделал усиленный бронежилет с легкой медной пластиной на груди. После того, как Бык, чтобы проверить прочность амуниции, проткнул кинжалом кожаный доспех насквозь (хорошо, что без человека внутри), я решил добавить брони топ-менеджменту.

По мере приближения похода я все больше осознавал преимущество защищенного и экипированного человека над обычным воином. Поэтому мы с Ыкатой организовали безвозмездное военное производство. Апачи делали доспехи и легкие круглые щиты, мы — копья и стрелы с бронзовыми наконечниками. Курса обмена уже не было. Все понимали, что это нужно для общего дела: требовалось снабдить амуницией воинов обоих племен.

Следующие два месяца были посвящены постоянным тренировкам: все бойцы занимались системным развитием навыков рукопашного боя с легкими деревянными топорами, обмотанными шкурами для смягчения ударов. Лучники, словно лесные эльфы, оттачивали умение стрельбы. Солдаты учились щитом отбивать летящее тупое копье или парировать удар топора. Отстающие перенимали боевые приемы у тех, кто интуитивно выполнял их хорошо.

Чук и Гек не даром были сыновьями вождя, получив от него сильнейшие гены, определившие и физическое, и интеллектуальное развитие. Парни не только стали главными тренерами по рукопашному бою, отлично справлявшимися с топором и щитом, но и во время нашего гандбола давали четкие указания своим игрокам, чтобы те пасовали мяч друг другу. Подобная тактика сразу же привела к тому, что точные передачи соперников через все поле оказались действеннее грубой силы наших бойцов. Хотя правила форы и не позволяли апачам постоянно забирать кубок, но я понимал, что стабильные шесть мячей, лежащие на полке еще до начала игры — это чересчур. Пришлось серьезно взяться за тренировки своей «дрим-тим».

После нескольких мастер-классов положение поправилось. Мои ребята уже не были столь прямолинейны. Использование простейших передач с фланга на фланг позволило выиграть несколько матчей подряд. Затем наступил черед обманных движений: туземец делал вид, что отдает мяч назад, а сам стремглав мчался с ним вперед к воротам. Поразительно, но соперники долго позволяли морочить их таким простым приемом и дружно поворачивали головы в другую сторону, позволяя провести результативную атаку. Преимущество апачей улетучилось, фора упала до нуля.

Благодаря запасам еды и наличию фермы я сократил время охоты до минимума, и пять дней из семи мы посвящали тренировкам. Игры в гандбол проходили раз в три дня, затем несколько часов были отведены урокам борьбы для бойцов и занятиям стрельбой для лучников. Было видно, как с каждой неделей росли ловкость и боевое умение племени. Я чувствовал себя по меньшей мере Спартаком.

Два раза в неделю лучники выходили в поле для оттачивания стрельбы по движущимся целям, но найти бегающее животное было непросто. Еще сложнее было попасть в него. Поэтому если первые полдня охотники искали зверя, то оставшееся время все собирали в траве свои стрелы, отчаянно споря, где чья. Нужна была искусственная мишень, и здесь впервые пригодилось колесо. До сего момента я не видел нужды в тачках или телегах, так как гористая местность и отсутствие дорог скорее затрудняли передвижение таких средств. Простые носилки были намного эффективнее. Но сейчас время пришло. Я сделал деревянные колесики, отрубив от круглого ствола толстые блины, прикрепил их к платформе, поставил на нее доску с нарисованным силуэтом человека и в завершение привязал к получившейся тележке веревки с двух концов.

Чтобы исключить случайное попадание в того, кто туда — сюда таскал мишень, пришлось перекинуть веревки через блок и вывести управление вперед, на уровень стрелка. В итоге у нас получилась своеобразная игра: один туземец сидел и держал в руках две веревки, которыми мог двигать мишень влево и вправо в диапазоне около двадцати шагов. Стрелок должен был поразить ее с расстояния пятидесяти метров. Задача первого — «бегать» чучелом так, чтобы стрел попало как можно меньше, но при этом ему следовало проявлять разумную аккуратность. Если из-за резкого обращения с веревками мишень падала, стрелок автоматически получал очко.

Как и следовало ожидать, сначала процент попадания был крайне небольшим, практический нулевым, но очень скоро туземцы освоили стрельбу с упреждением, «на ход», и ловили момент, когда нужно выстрелить, а когда стоит подождать. Лучшим из стрелков удавалось попадать семь — восемь раз из десяти независимо от того, насколько искусно хитрый игрок управлял мишенью. Постепенно я отодвигал мишень на большее расстояние, усложняя упражнение. Мастерство росло.

Глава 17

Приближался мой второй доисторический Новый год, когда я решил, что мы уже готовы для похода на запад. Я сформировал три отряда, сочтя подобную структуру оптимальной.

Фланговые отряды состояли из лучников, примерно по десять человек в каждом, плюс по пять бойцов с топорами и копьями. Командирами этих соединений были Чук и Гек. Фланги должны были держаться в стороне и по возможности не высовываться до условного крика.

Основная роль отводилась отряду, который возглавлял Тыкто. В нем было около двадцати обычных пехотинцев и пять лучников. Резерв состоял из десятка молодых бойцов в возрасте пятнадцати — восемнадцати лет. Все солдаты были облачены в кожаные доспехи и вооружены топорами или копьями с бронзовыми наконечниками. Также у парней на поясе были камнеметалки — по прошлому опыту я понимал, что до прямого столкновения с их помощью можно успеть вырубить одного — двух противников на каждую боевую единицу. Я прикидывал, что если противников будет менее пятидесяти, то потенциальный бой может пройти вообще без потерь с нашей стороны: всех перебьют лучники, и камнеметальщики еще на подходе. В случае, если врагов окажется около сотни — придется поучаствовать в рукопашном бою, который хотя и может повлечь за собой жертвы, но все же у нас будут прекрасные шансы на победу благодаря защите и умению драться. Более пессимистичный сценарий я предпочитал не рассматривать, предполагая, что все пройдет по отработанной схеме: приход Кавы, появление огня, преклонение и дружба.

В Новогоднюю ночь я поднял чашку молока и чокнулся с невидимым собутыльником:

— За удачу!

Надо признать, фортуна меня все-таки балует.

На следующий день мы вышли из лагеря задолго до рассвета. Январская ночь безжалостно покусывала оголенные части наших тел. Было зябко, как в мясном отделе. Забрав из племени практически всех мужчин, я оставил только кузнецов и столяров — было бы жалко потерять их опыт из-за какой-нибудь нелепой случайности. В утреннем сумраке войско выглядело грозно. Почти семьдесят человек в кожаной амуниции, увешанные оружием. Я был в сшитой апачами куртке, надетой поверх моего бронежилета. Отряды Чука и Гека сразу заняли фланговые позиции и шли чуть впереди. Молодняк нес за нами несколько факелов, обмотанных веревками и обмазанных смолой (их я планировал использовать для будущего шоу), а также носилки и несколько горшков с углями. Я старался поменьше использовать зажигалку Седого. Когда-то там должен кончиться бензин, и тогда Кава резко потеряет магическую силу.

Ыката хоть и указал направление движения, но с таким азимутом можно было промахнуться километров на десять. Поэтому каждые полчаса вперед по диагонали выбегало два разведчика, которые должны были заметить признаки поселения до того, как его жители заметят нас.

Около полудня был сделан привал. Мы уже прошли порядка тридцати километров, но пока никаких следов большого племени не обнаружили. Быстро перекусив, я поднял отдыхавших солдат. Нужно было двигаться дальше.

Зимой быстро смеркалось, и я уже приготовился искать место для ночлега, когда разведчик возбужденно доложил, что множество людей находится сразу за холмом.

Откладывать было нельзя, темнота в предстоящем огненном представлении играла мне на руку. Чук и Гек отправились вперед, занимая фланговые позиции, а я разжег факелы, сел на носилки, и четыре воина понесли меня, словно персидского падишаха. По краям шли колонны бойцов. Вся процессия, освещенная пламенем факелов, смотрелась довольно величественно.

У меня была заготовлена сухая трава, которую я планировал воспламенить в руках, так чтобы Кава явил свою колдовскую мощь во всей красе. Несмотря на уже хорошо проявивший себя сценарий и огромную подготовку, сердце бешено колотилось в ожидании неизвестного.

Мы перевалили через вершину холма и едва разглядели в темноте несколько пещер, расположенных друг за другом. Людей не было видно, и мы продолжили спускаться. Через минуту во мраке я увидел нечто такое, что заставило меня мгновенно покрыться ледяной испариной. На стенах пещеры мелькнули отблески очага. У этого племени уже был огонь.

Тыкто остановился, также заметив мерцание пламени. Глядя на вожака, остальные воины резко затормозили, в результате чего я чуть не слетел с носилок.

— Кава быть тут? — спросил он меня с удивлением.

Я на секунду растерялся. «Штирлиц был на грани провала…»

— Огонь падать небо, — я показал рукой траекторию падения. — Кава не быть тут.

Стараясь сохранять максимально равнодушное выражение лица, я повернулся вперед, показывая, что надо продолжить путь.

Между тем нас заметили. Перед пещерой вспыхнул и стал разгораться еще один костер, вероятно, подготовленный для отпугивания диких зверей. Свет его озарил силуэты десятков людей с копьями, которые стояли и смотрели в нашу сторону.

Увидев вооруженную толпу, я вдруг понял, что совсем не подумал о том, что если нам все-таки придется принять бой, то ночная стрельба будет не так эффективна, а в рукопашной куче-мале может быть много случайностей. Стало страшновато. Но пути назад уже не было.

Мы продолжали приближаться до тех пор, пока в свете костра не стали отчетливо видны мрачные лица людей. Я тихо попросил остановиться. Несмотря на огромную толпу, уходящую в темноту, в воздухе стояла звенящая тишина. Я слышал только звук своего бешено бьющегося сердца. Надо было брать инициативу в свои руки, чтобы всё не пошло не по тем рельсам, и я встал на носилках в полный рост, освещаемый факелами. Воины чужого племени вздрогнули, вцепившись в копья. Напряжение в воздухе можно было резать ломтями.

— Кава, — сказал я, привычно ткнув себя в грудь. Голос звучал нетвердо, и я откашлял хрипотцу.

— Хоц тамА. Цага ыын, — мне хватало словарного запаса, чтобы сказать «Убивать нет, дары давать» без переводчика.

Я взял приготовленную сухую траву, поднял над головой двумя руками, словно шар, и незаметно чиркнул зажигалкой. Огня не было.

Упс.

Дрожащими пальцами я чиркнул еще и еще. Искры от кремня блестели в темноте, но фитиль не загорался. Когда-то это должно было произойти, но почему именно сейчас? Я взял зажигалку, спрятанную в клубке травы, и провел колесиком по руке, долго рассыпая белые искры. Это произвело впечатление, но эффект был, конечно, не тот.

— Кава! — Я еще раз стукнул себя в грудь и спрыгнул с носилок.

Племя чужаков дернулось, расступилось и из глубины к нам вышли трое мужчин, одетые в одинаковые шкуры до пят. На головах у них были уборы из веток, перьев и других висюлек. Это напомнило мне непонятную вещь, поднесенную в качестве «цаги» от Тыкто в момент нашей самой первой встречи. Лица троицы украшал дикий белый окрас, делая их похожими на уродливых мимов. У среднего, похоже, был выбит глаз, и теперь он глядел на меня уцелевшим прищуренным оком, словно циклоп. В руках у него была короткая деревянная дубина с черепом птицы на конце. Палка была украшена такими же странными аксессуарами, как и голова шамана. Двое стоявших по краям держали руки под шкурой так, что их не было видно.

После паузы средний начал говорить, медленно протягивая звуки:

— Сыыхо Иилао Кава тамА.

— Сыхо верить нет, что ты Кава, — тихо сказал мне Тыкто, но я уже понял смысл фразы без перевода.

Жаль, что я не знаю, как сказать: «Каве плевать, верят в него или нет» мелькнула дерзкая мысль. Главный шаман был омерзителен необыкновенно. Редкие зубы цвета переспелого банана напоминали стену старого замка. Рыбий глаз смотрел не моргая. Безобразие Сыхо с легкостью дало бы фору таким образчикам красоты, как Фредди Крюгер или Азазелло. Но не внешность пугала меня. Оштукатуренный дикарь мог не думая отдать приказ лишить нас жизни, если я не найду мгновенного решения.

Я медленно наклонился и поднял камень размером с голубиное яйцо, после чего, выставив вперед левую руку с камнем, показал классический фокус, именуемый «французский сброс». Я сделал вид, что взял кусочек известняка правой рукой, и повел ее перед собой по дуге, провожая глазами. Пользуясь тем, что туземцы следили за правой рукой, на которую падал мой взгляд, я аккуратно положил камень, оставшийся в левой руке, в карман пуховика. После этого я медленно разжал пальцы правой ладони, показывая, что предмет исчез. Вздох изумления прошел по недоверчивой толпе.

Видя, что взгляд среднего шамана вцепился в мою левую руку, я точно так же медленно поднял ее и показал, что она пуста.

— Кава! — крикнул я еще раз, взял с носилок отполированный бронзовый топор и аккуратно положил его на землю, после чего отошел назад шагов на пять.

— Кава ыым цага, — повторил я и тихо велел Тыкто: «Скажи ему, что этот топор из камня Кавы горит, как солнце и острый, как зуб медведя».

Тыкто старательно перевел.

Сыхо взял топор, и лезвие блеснуло в лучах костра и факелов. Он подошел к двум другим ряженым, и те, вынув руки из-за пазухи, начали изучать диковинную вещь. Я молча смотрел, как инспектируется наше бронзовое творение. Один из шаманов провел пальцем по острию, и по металлу потекла капелька черной крови. Все трое тут же одобрительно забубнили. Похоже, подарок пришелся им по душе.

— Сыхо брать цага Кава, — Тыкто перевел мне слова шамана, который продолжал говорить, — Сыхо хотеть много такой топор. Что делать племя Сыхо для Кава?

Вот так с места в карьер. Сюда бы Седого, который был спец по жестким переговорам и встречам без репетиций. Мне же сейчас было очень непросто играть роль фальшивого божества, которому к тому же не сильно доверяли.

Я начал издалека, медленно подбирая слова и вытягивая время:

— Далеко есть хэв, в нем вождь Тыкто, — я показал на переводящего вождя.

— Кава пришел к Тыкто и научил его делать много новых вещей, — я подошел к носилкам и принялся доставать предметы.

— Канат. Фляга. Горшок. Оружие из камня Кавы, — я указал на топор в руках Сыхо.

Шаманы, на удивление, не спешили изучать вещи, по-прежнему глядя то на топор, то на наши копья, на которых так же блестели наконечники из бронзы.

— Делать топор из камня Кава надо много дней, — я старался подобрать правильные слова и донести мысль, которая, наконец, родилась в моей голове. — Племя Тыкто помогает делать топор. Но чтобы сделать его для Сыхо, мне нужно еще много людей.

Шаманы по бокам что-то постоянно мурлычили главному, и когда пауза в моих словах возникла такая, что окончание речи стало очевидно, он молвил:

— Сыхо давать муж, — он показал на свою ладонь с растопыренными пальцами.

— Всего пять человек? — тихо переспросил я Тыкто.

— Да, — подтвердил он мою догадку.

Я лихорадочно прикидывал, какая экономическая себестоимость топора. Только бы не прогадать…

— Одна рука муж не сможет помогать сделать топор, — и я поднял обе руки ладонями вперед.

— Мне нужно две руки муж и две руки жена. Они помогать Кава. Тогда Сыхо получать один топор через семь дней.

На этот раз переговоры внутри шаманской тройки проходили дольше. Я не знаю, какими были познания дикарей в математике, но после активного кудахтанья стало понятно, что предложение показалось им приемлемым.

— Ахомит! — резко крикнул один из шаманов.

Из толпы вышел ладный воин и сел перед шаманами на пятки.

— Сыхо сказать Ахомит брать две руки муж и две руки жена, — суфлировал мне Тыкто, — идти вместе с Кава.

Ахомит быстро умчался в темноту, и через пару минут вернулся с группой туземцев для депортации.

— Кава давать цага. Еда, — решил я добавить вишенку на торт, и мои подтащили три большие корзины, наполненные снедью. Но реакция шамана меня удивила.

— Племя Сыхо много еда. Кава идти делать топор, — сказал он и, развернувшись, ушел в сторону пещеры. С ним скрылись двое приспешников. Аудиенция была окончена.

Я чувствовал себя окунутым в дерьмо. По сути, шаман запряг меня, не взяв никаких подарков. Да, дал людей, но рабочей силы ему, похоже, не занимать. Что ж, надо возвращаться.

— Идем хэв, — скомандовал я Тыкто и залез на носилки. Факелы догорали. Мы скрылись за холмом, освещаемые тусклой луной. Вскоре к нам примкнули Чук и Гек, не выдавшие себя во время беседы с Сыхо.

Через час пути было решено сделать привал и расположиться на ночлег. Факелы давно потухли, и я с ужасом вспомнил, что зажигалка больше не работает. На мое счастье, в одном из четырех горшков остались красные угли. Раздув их, мы улеглись у костра. Тыкто посмотрел тем же взглядом недоуменного недоверия, которым он одарил меня, когда заметил огонь в пещере Сыхо. Я не стал ничего объяснять и молча лег спать, закутавшись в теплый пуховик.

Путь до команчей, как я обозвал племя Сыхо, занял около двенадцати часов. Наверное, найдя более удобные тропы, можно будет добираться быстрее. Примерно на середине пути апачи отделились и пошли в сторону гор.

Пока мы медленно пробирались через леса и быстро шагали по ровным горным склонам, я размышлял, куда определить свалившиеся на меня двадцать человек малограмотной рабочей силы. У меня давно зрел план строительства промежуточного лагеря между моим племенем и апачами. Там находилось засеянное поле, было ближе к горам, и относительно недалеко стоял лес. Можно направить людей на подготовку стройматериалов. Но перед этим следовало объяснить Тыкто и Ыкате, чего именно я добился этим походом. Четыре месяца изнурительной подготовки — и Кава идет обратно, делать топор местному вождю.

Глава 18

Поход к команчам завершился, и следовало подвести итоги. Были ли плюсы? Определенно. Мы нашли новое племя из нескольких сотен человек (эта прикидка была сделана на основе толпы мужских силуэтов около костра). Значит, с ними можно установить обменные отношения и получать от них помощь. Никто при этом не погиб, беседа была дружелюбной.

Тут я поморщился, вспоминая, как шаман повернулся задом и ушел в пещеру.

Впрочем, есть и минусы. Меня не признали Кавой так, как это сделали два других племени. Не было пиетета, повиновения. И, важный момент, отсутствовала нужда в еде. Интересно, как они охотятся, чтобы прокормить такую ораву?

В целом, все равно неплохо, решил я. Ведь наверняка команчи умеют делать что-то полезное. А после первого топора и восторженных впечатлений гостей о нашем высокоразвитом быте могут возникнуть новые темы для сотрудничества.

Людей, которых привел Ахомит, разместили в стороне от пещеры, сделав для них маленький очаг. Поскольку я планировал занять прибывших команчей исключительно работой на меня и пищу добывать они не будут — значит, придется их кормить. Так что двадцать новых ртов было приглашено к вечерней трапезе.

Насчет обилия еды шаман, похоже, лукавил. Люди Ахомита уминали куски мяса не жуя, как детдомовцы. Что ж. Тем лучше для нас.

Лишь после того, как все разошлись спать, я получил возможность спокойно поразмышлять над организацией труда. Не хотелось тратить время на обучение новичков, поэтому работа для них должна быть простая и тупая. Несколько вакансий нашлось сразу и уже утром они были благополучно закрыты новыми людьми.

Четверых я определил на добычу глины и ее транспортировку к месту нового строительства. Глина стала популярным расходным материалом — помимо новой печи или даже печей, которые я хотел соорудить, она пригодится и для кирпичного производства. Сырье поначалу просто сваливали на землю, однако частые дожди в это время года вынудили меня сделать ограждения из бревен для растущей рыжей кучи.

Еще двое принялись таскать рыбу и соль с моря. До этого двое рыбаков убивали целый день на путь туда и обратно, теперь же эффективность возросла. Я заменил квалифицированных рабочих простыми тружениками.

Три женщины отправились собирать крапиву, дав возможность одной из собирательниц продвинуться в плетельщицы — недостатка спроса на веревки никогда не было: чем их больше, тем больше силков, а значит, и пищи. Остальных женщин направил на кухню к «королеве-матери», чтобы помогали чем придется. Четверо мужиков за неимением подходящей работы были отданы Чуку и Геку для помощи в охоте.

Худо-бедно, но пришлые не бездельничали.

Определив гастарбайтерам занятия, я взял несколько моих бойцов с Тыкто и отправился с ними в горы, туда, где известняк лежал открыто, массивными слоями. Выбрав подходящий кусок, я начал тренироваться в профессии каменотеса, параллельно обучая четырех человек.

Острым концом молотка, изготовленным для рудокопов, я сделал бороздку, которой очертил периметр будущего блока и его боковые стенки. Затем, используя инструмент вроде бронзового клина или долота, начал углублять канавку. Известняк был довольно податливой породой, и за час я выломал кусок размером примерно в два раза больше стандартного кирпича по каждому измерению. Туземцы послушно наблюдали за моими стараниями.

Вспотев, я вдруг подумал: «Может, не стоило это затевать? Не проще ли было налепить кирпичей рядом со стройкой, благо глина недалеко и натаскать ее можно сколько угодно». Взвесив получившийся блок на руках, я стал размышлять. При должной сноровке и хороших инструментах туземцы начнут делать такой камушек за полчаса, производя в день около пятнадцати — двадцати штук. По объему он в восемь раз больше обычного кирпича, то есть дневная выработка будет эквивалентна примерно ста двадцати кирпичам. Пожалуй, один туземец в состоянии столько сделать, особенно если будет использовать большие ячеистые формы. Но ведь кирпичи еще надо высушить и обжечь. Затем выбросить треснувший брак. Получалось, что занятых людей на кирпичах будет значительно больше. Значит, продолжаем упражнение.

Туземцы начали тренироваться с молотком и зубилом. К концу дня каждый из них выстрадал небольшой блок. Обучение меня удовлетворило. На сегодня хватит. Надо было спешить: до лагеря около четырех с лишним часов ходу.

Выплавив в ближайшие пару дней кувалды и бронзовые клинья, я вооружил моих каменотесов инструментом и, проведя финальную тренировку, велел делать блоки размером примерно в тридцать сантиметров в глубину, пятнадцать в высоту и пятидесят в ширину. Так получался камень весом около шестидесяти килограммов. Его смело можно было нести вдвоем на носилках или в руках, чем и стали заниматься сначала двое, а затем четверо присланных работников. Еще через два дня я понял, что без телеги, похоже, не обойтись. На каменоломне скопилось уже несколько десятков готовых камней. Носильщики не успевали. Появилась реальная необходимость изготовления полноценного колеса.

Очевидно, что легкое колесо со спицами — это слишком долго и сложно. Круг от толстого пня тоже не подходил — колесо должно быть большим, около метра в диаметре, чтобы облегчить езду при отсутствии дорог. Я пошел по самому простому пути. Имея гвозди, мне не составило труда сделать круг из трех сбитых между собой досок.

Но тут встал второй практический вопрос. Вращается колесо, а ось фиксируется или вращается ось с приделанным намертво колесом. И тот и другой вариант мне не нравился по разным техническим причинам, но надо было что-то решать, и я выбрал жестко закрепленную ось. Для быстроты сделал ее из дерева, и первая запряженная туземцами телега поехала в сторону каменоломни.

Правда, радость длилась недолго — при первой же попытке нагрузить на телегу много камней деревянная ось отломилась. Для прочности требовался металл, причем много. Кроме того, нужно было придумать, как сделать глиняную форму для отливки. Таких длинных вещей мы еще не производили. Сложность заключалась в том, что лить придется «в торец», а значит, под желобок у печи форму просто так не подсунешь… Для изготовления бронзовой оси была разработана целая операция. Гладкую деревянную палку обмазали красной глиной и аккуратно обожгли. Получившийся полутораметровый сосуд был вертикально погружен в яму, выкопанную около слива металла из нашей печи. Руды загрузили под завязку, и в отверстие за пять плавок было залито около тридцати килограммов бронзы, которые превратились в тяжеленную ось для будущей телеги. Жуткая расточительность. Осознав, что вместо этого можно было сделать десять топоров, со второй осью я решил пока повременить.

Кстати, о топорах.

Неделя, отведенная мне для производства оружия из камня Кавы, подошла к концу еще в тот момент, когда появился первый прототип деревянной телеги. Топор, который я планировал отдать Сыхо, был сделан заранее, и по окончании срока я отправил с товаром в лагерь команчей двоих воинов из нашего племени и пару гастарбайтеров. Бегом они должны были обернуться меньше чем за тридцать часов, но по истечении времени никто не пришел. Не появилось никого и на второй день.

Когда подходили к концу третьи сутки, и мы начали подумывать о снаряжении новой боевой экспедиции, прибежал один из отправленных к команчам воин. Он, запыхавшись, сообщил, что Сыхо отправил еще сорок мужчин и сорок женщин, и теперь «ждать от Кава одна рука топор». Через полчаса к нашему лагерю подошла толпа голодных безоружных людей.

Вот это поворот! Для Сыхо, конечно, это был отличный ход. Он сгрузил нам довольно захудалых работников, которых ему так или иначе надо было кормить. Взамен же получал пять дивных топоров в неделю.

Команчи робко стояли в стороне, скучковавшись, вероятно, по каким-то родственным признакам. С этой гурьбой надо было что-то делать. В нашем лагере они уже просто не помещались.

Я забросил изготовление телеги — на повестке дня были более острые вопросы. Во-первых, племя, увеличилось почти в два раза, и теперь требовалось как-то удваивать производство еды. Во-вторых, следовало эффективно пристроить к делу все эти руки, чтобы не оказалось, что выплавка топоров занимает больше сил, чем экономят мне эти работники.

К проблеме с едой я решил подойти системно. Основные источники были такие: рыба и моллюски с моря, а также зайцы, молоко и кабанчики с фермы. Это то, что почти не зависело от обстоятельств и требовало минимум усилий. Но этой пищей я с трудом мог обеспечить даже половину своего племени. Оставшийся рацион — птицы и звери, попавшие в силки, плюс всякая растительная пища, которую таскали женщины. Как и где я мог увеличить производство?

Зайцев, конечно, нужно было больше, отдача от них довольно высокая. Только подноси траву, а остальное сделает природа. Нужно строить еще один загон. Это даст быстрый, но не мгновенный прирост припасов, а еда нужна прямо сейчас, максимум — через неделю. Да и загон, по-хорошему, надо строить уже на месте нового лагеря. Та же история с поросятами да козами.

Остаются собирательство, охота и рыбалка. Именно их эффективность и предстояло повысить.

С охотой многое упиралось в веревки. Дичи в лесу полно, но силковый лов осложнялся тем, что попавшие в капкан дикие звери часто перегрызали веревки еще до того, как придет охотник. Крапиву поблизости всю повырывали, и женщины уходили от лагеря до десяти километров в сторону, чтобы принести новые снопы. Рвались снасти и у рыбаков. С веревками была реальная проблема. Современный кризисный менеджер назвал бы это бутылочным горлышком.

На помощь, как обычно, пришел случай. Женщины команчей оказались сильно продвинутыми в части поиска съедобных растений. Рано утром или по пути с работы они приносили к столу корешки лопуха, клубни каких-то мелких кустиков, листья, которые можно было есть как салат и, кроме прочего, на кухню попадали корни иван-чая. В тот знаменательный день эти корни были принесены со стеблем, и я с удивлением обнаружил, что он тоже имеет волокнистую структуру. После стандартного процесса сушки из стеблей этого растения получилась сносная веревка. Она уступала по прочности крапивной, но вполне годилась для силков. Сырья для плетельщиц стало больше — иван-чая в округе хватало. Одно бутылочное горлышко расширили.

Видя, что в изучении съедобной флоры команчи были на голову выше наших, я попросил женщин принести все, по их мнению пригодное для употребления в пищу. Причем не только корешки, но и вершки, чтобы понять, как растение выглядит. К вечеру у меня была небольшая горка грязных кореньев с ботвой. Тыкто объяснил мне, что принесли мало, потому что женщины ждут теплой весны, когда можно будет есть молодые побеги, а сейчас можно найти только корни.

Экспериментируя, я выяснил, что вполне пригодными на мой вкус являются черешок от лопуха (верхняя часть корня), какие-то мелкие клубни, которых я раньше не видел, и камыш (точнее, рогоз), с его крупными клубневидными корнями. Остальное мне не понравилось.

Полученные корешки я пробовал жарить, варить и даже, высушив, разбивать в муку. На удивление, с камышом это получилось. В том смысле, что из муки, полученной перетиранием его корней, удалось испечь что-то похожее на оладушек, который не только выглядел съедобным, но и был таковым по вкусу. Черешки лопуха лучше всего жарились, и впоследствии, обильно посоленные, шли гарниром к мясу. Из размолотого в труху корня иван-чая получалось заваривать что-то вроде каши-киселя, весьма приятной на вкус.

Утвердив новое меню, я определил с десяток наименее сильных женщин на сбор указанных растений и их дальнейшую кулинарную обработку. Нормальных гарниров к мясу давно не хватало, растительная пища была под носом, и странно, что я не озаботился ее детальным исследованием раньше.

Нетронутым полем для оптимизации была рыбалка. Прибывшие команчи, оказывается, тоже ловили рыбу, которая и являлась их основным источником пищи. Причем ловили они, плавая на самодельных плотах-бревнах и кидая в добычу тонкие дротики-копья. Эффективность охоты на рыбу, плавающую около поверхности, была невысокой и уж точно ниже, чем у моих удильщиков. Поэтому сначала я решил обучить нескольких команчей ловить на крючок с бревенчатых плотов. Но затем мне вдруг пришла в голову идея получше.

Я сделал из заготовки для большой корзины почти законченный шар, а внутрь завел зауженное горлышко. Когда получившуюся корзину с приманкой опускали на дно, рыба, тыкаясь в прутья, быстро находила путь внутрь, но не могла найти его назад, так как выход уже отстоял от стенок ловушки. Это был прорыв, схожий с изобретением силков. В дальнейшем, конструкция упростилась (нужно было лишь сделать два плетеных конуса, вставленных один в другой), но суть осталась та же: рыбаки расставляли несколько десятков ловушек, затем объезжали их на плотах и доставали пойманную рыбу. Когда доезжаешь до последней западни, можно уже возвращаться за уловом к первой, поэтому процесс был непрерывным. Веревки не тратились.

Правда, своих рыбаков я оставил ловить по старой схеме, позднее пересадив их с утеса на большой плот. На крючок, вдали от берега, часто попадалась более крупная и вкусная рыба, не пролезавшая в ловушки. Потребовалось несколько дней, чтобы апачи научились управлять плотом, грести веслами и перебороли страх выхода в открытое море, поэтому на всякий случай с ними всегда был один из команчей, которые в плавании вели себя как заправские матросы. Морская группировка с учетом носильщиков выросла до шестнадцати человек. Пришедшие на этот участок восемь команчей и использование ловушек утроили объем добываемой рыбы. Вопрос с едой перестал быть острым.

Что касается оставшихся свободных рук, то я распорядился ими следующим образом: Несколько людей Сыхо было привлечено к вытесыванию камней, еще двадцать человек занимались перетаскиванием блоков на стройплощадку вручную. Эти люди имели свой очаг, обосновавшись в районе перспективного строительства, и еду туда доставляли три женщины из нашего хэва. Время, которое раньше каменотесы тратили на хождение до лагеря, превратилось в рабочее.

Четверо лесорубов валили ровные деревья, превращая их затем в длинные бревна. Ветки женщины относили на дрова, а стволы, разрубленные на четырехметровые куски, десять мужиков начали таскать на будущую стройку.

Таким образом, новым туземцам мужского пола быстро нашли применение. А вот десять слабых женщин я отправил с пятью топорами обратно, сказав, что больше людей мне не требуется. Кава может делать только одну руку топоров в неделю.

Глава 19

Созданная экономическая модель исправно работала. Все были сыты и при деле. Примерно через месяц начнет теплеть, на площадку натаскают достаточно материала, и можно будет приступать непосредственно к стройке. А пока у меня была еще одна затея, которую очень хотелось воплотить в жизнь: переход через горы и поход ближе к перешейку, который отделял Крым от материка. Подобная экспедиция преследовала несколько целей. За горами будет немного другой климат, и поэтому меня могут ожидать любопытные находки. Я собирался найти месторождения руды, неизвестные растения, желательно с волокнами или съедобные, а также поискать новых животных, например баранов или лошадей. И, разумеется, попытаться встретить новые племена.

Учтя ошибки прошлого похода, в своем шалаше я научился добывать огонь с помощью трения, приспособив для этого лучок. Дым, не говоря уже о пламени, появлялся не мгновенно, зато это был процесс, который притягивал внимание. Минус состоял в том, что технологию было реально повторить. Но для одного представления вполне сойдет, — решил я. Кава снова научился приносить огонь.

Собрав лучших воинов, а также несколько лучников Ыкаты под предводительством Чука и Гека, мы приготовились к походу. На этот раз нас было человек сорок. Из моих в лагере остались лишь женщины, пара кузнецов и лесорубов и один каменотес. Остальные люди работали под их началом, выполняя простые задачи. В том, что работа не остановится, я не сомневался — за общим порядком своих соплеменников зорко следил Ахомит.

Это был очень смышленый воин, цепко схватывающий новые знания. Мы несколько вечеров подолгу разговаривали, и Ахомит рассказал много интересного о своем племени и устройстве его быта. Уклад отличался от того, что я видел в своем лагере или у апачей. Я узнал, что команчи живут большими семьями, родами, в которых бывает до десяти мужчин. Женщин берут из других родов, меняясь. Если не на кого менять — семья жениха должна принести много мяса. Прямо выкуп за невесту, — усмехнулся я. Каждый род сам добывает себе еду, но отдает половину добытого Сыхо и двум другим шаманам, которые защищают их от гремящего неба и помогают мертвым не просыпаться. Как я понял, все это у шаманов получается прекрасно: громом никого не убило, и зомби не разгуливают по улице. Поэтому авторитет Сыхо всегда на высоте. Главный вождь воинов — некто Ба-то. Он и его люди приводят в исполнение наказания, исходящие от Сыхо, и именно его солдатам Кава делает сейчас топоры.

Ахомит также сообщил, что туземцы, работающие здесь, Каву хоть и боятся, но любят. Только скучают по детям, оставленным в племени. Если и дальше будут кормить хорошо, Каву будут любить еще больше. Сам Ахомит не являлся исключением и при любом удобном случае старался выразить свою признательность и преданность. В общем, гастарбайтеры остаются под надежным присмотром, решил я по итогам очередной беседы со своим новым другом.

Рассчитывая, что буду отсутствовать не больше двух недель, я оставил Тому десять топоров, спрятав их в кузнице, с тем, чтобы он выдавал команчам по пять штук в неделю. Я объяснил ему, что без меня процесс плавки идти не должен, и Тому нужно просто заниматься починкой существующих вещей да подготовкой руды.

Перед тем как идти, я нарисовал на земле карту.

Рюкзаки были забиты снедью, колчаны — стрелами, и воины в полном обмундировании готовились выступить в новый поход с курсом на северо-восток.

Перед тем как дойти до гор, все члены экспедиции еще раз осмотрели образцы руды, на которые нужно обращать внимание. Обязательно следовало сообщать о наличии растений с волокнами и колосками. Большая географическая кампания началась.

Мы двигались цепью метров триста шириной, собираясь вместе, когда горные тропы сужались.

— Где твой хэв, Гным? — вдруг спросил меня Тыкто.

Вопрос заставил меня вздрогнуть. Тыкто вообще был неразговорчив и почти никогда не начинал беседу по собственной инициативе. Обычно он только переводил.

— Небо? — предположил он, подняв лицо и глядя на бледную целлофановую луну, взошедшую в начинающихся сумерках.

— Мой хэв здесь, — сказал я после долгой паузы, обведя все вокруг руками, — только не сейчас… Потом… Далеко.

Тыкто посмотрел на меня с недоумением. Как же ему объяснить? И надо ли…

— Мой хэв — там, — я показал в сторону нашего лагеря, — там, где твоя пещера. Там, где Тыкто, — заключил я, и почему-то к горлу подступил комок.

Вождь шел, о чем-то думая, больше не решаясь спрашивать.

С наступлением вечера в горах быстро холодало. Нужно было разжигать костер. Я достал свои приспособления, и через полчаса мы грелись у очага, разложив вокруг него шкуры. Горное небо было усыпано знакомыми звездами. Из ковша большой Медведицы лилась прямо в душу какая-то непреодолимая тоска.

* * *

Мы шли по горам, не встречая ничего интересного. Вдалеке было видно, как от нас, словно дразнясь, убегает зверье. Гек был не в силах больше наблюдать за ускользающей дичью. Он выдвинулся вперед и умудрился подстрелить небольшого козла. Благодаря ему мы пообедали свежим жареным мясом и двинулись дальше, продолжая безрезультатные наблюдения. К вечеру подъем сменился спуском. Хребет был пройден. Деревьев становилось всё больше, и мы, не жалея дров, развели большой костер. Камнеметалками бойцы подбили несколько птиц, которых запекли в глине. Несмотря на достаточные запасы вяленой и соленой еды, я предпочитал добывать свежую пищу, когда это было возможно.

Ночь прошла спокойно, и наутро, ориентируясь по солнцу, мы снова продолжили путь на северо — восток. Отряд брел по своеобразному ущелью, когда впереди послышался все нарастающий шум. Тыкто с несколькими людьми, ни слова не говоря, быстро забрался на высокий участок скалы, жестами рук настойчиво предлагая следовать его примеру. Остальные бойцы также постарались перебраться повыше. Я не понимал, что происходит. Сидя за камнем на высоте около шести метров и смотря туда, куда не мигая глядел Тыкто, я вдруг увидел огромную коричневую кучу меха, с треском идущую по бурелому.

— Мо-он, — тихо сказал мне Тыкто, показывая на источник шума.

Это шел мамонт.

Картина была фантасмагорическая. Волосатый слон с длиннющими бивнями легко валил небольшие деревья, продираясь через редкий лес. Хотя я давно свыкся с мыслью, что не сплю, мне все же трудно было поверить, что я, человек двадцать первого века, наблюдаю, как по Крыму топает мамонт. К счастью, мне не пришлось познакомиться с ним поближе, удовольствовавшись лишь наблюдением с расстояния около двухсот метров. Мамонт ушел своей дорогой, а мы, спустившись с камней, продолжили свой путь. Эта встреча заставила меня основательно задуматься: охотились ли наши предки на мамонтов? Даже на медведя здешние охотники ходили лишь в случае крайней необходимости или ради доблести, добывая бусы из когтей. Мамонт же являлся настолько рискованной целью, что проще обойти его стороной.

Вскоре показались равнинные места. Лес сменялся луговыми прогалинами, и я детально изучал растения в поисках чего-то подходящего для нашего быта. Прошло уже пять дней, но никаких практических результатов экспедиция не приносила. Настроение падало, и я даже подумывал повернуть обратно, когда вдалеке мы заметили стадо ослов. Ветер дул в нашу сторону, и нам удалось подобраться к пасшимся животным на расстояние около ста метров. Гек поднял лук и положил стрелу на оружие. Его примеру последовали и остальные.

— Подожди, — прошептал я, — не убивать!

Гек ослабил тетиву и вопрошающе посмотрел на меня.

— Давай камень. Кидать голова, — я показал на камнеметалку, висевшую на поясе.

Мне нужен был живой осел.

Трое туземцев разом метнули гальку, и один из снарядов достиг цели. Регулярные «Олимпийские игры» не давали навыку пропасть. Осел дернулся и свалился на землю, дрыгая задними ногами. Стадо, почуяв опасность, рвануло в сторону.

Мы бросились вперед. Животное начало приходить в себя и попыталось неуклюже встать, когда подбежавшие охотники навалились и придавили его к земле. Это был молодой самец. Камень попал ему прямо за ухо, и небольшая рана кровоточила.

Я сделал из веревки ошейник, а на морду накинул петлю. Сбруя пришлась в пору, но ишак вырывался и всячески отказывался идти. В конце концов, ему связали ноги, и животное потащили на себе двое мужчин.

Это была отличная находка, достойная целой экспедиции. Я сказал Тыкто, что эти ослы помогут нам в работе. Туземец внимательно посмотрел в глаза непокорному копытному и отрицательно покачал головой.

— Он не понимать, что ты сказать. Глупый зверь.

Осел, лежа на боку, таращил на вождя выпученное око, и мне вдруг стало смешно.

— Я покажу, как он будет работать. Отведем его в хэв — там увидишь, — заверил я Тыкто.

Нужно было поймать еще. Один самец погоды не сделает. Я попросил Тыкто, чтобы его люди глушили животных или ловили в силки, но не убивали. Мы разбили лагерь и начали операцию по поимке диких ослов. Охотники по следам нашли тропы, расставили ловушки. А Чук вскоре определил место ослиного водопоя. Неподалеку от него с камнеметалками разместились в засаде около двадцати воинов. Через пять дней мы поймали десяток особей, шестеро из которых были самками. Так как ослов придется нести на плечах двум людям, и им нужны будут сменщики, следовало возвращаться. Люди, сменяясь, тащили одиннадцать орущих ишаков. Это была дикая процессия, но я был безмерно рад.

Во время прохождения гористого оврага мне показалось, что впереди что-то мелькнуло. Я повернулся к Тыкто и увидел, что он уже стоит в напряженной позе, взяв топор на изготовку. Остальные воины тоже приготовили луки и крепко держали копья. Я понял, что происходит какая-то ерунда: бойцы выстраивались в круг спиной к центру, вглядываясь в темные заросли.

Под ослиное ржание я озирался по сторонам, не понимая, что мне делать, когда, как в замедленном кино, увидел, что в нашу сторону летят несколько копий. Одно из них предназначалось Тыкто. Инстинктивным движением он поднял руку со щитом, и копье, ударившись о медную пластину, прошло по касательной. Три других также не попали в цель, отбитые щитами наших ребят. Тренировки не прошли даром. Еще одно копье убило лежащего осла. Шестое попало в грудь молодому лучнику апачи.

В ту же секунду из леса на нас с шумом бросилась пара десятков дикарей, вооруженных дубинами и каменными топорами. Реакция наших лучников была мгновенной — первые ряды нападавших упали, бегущие получили от одной до пяти стрел каждый. Промахов не было. На расстоянии в двадцать метров ни один из воинов не мог позволить себе не попасть в цель. Несколько нападавших притормозили или вовсе остановились, удивленные неожиданной смертью соплеменников, но Тыкто не дал никому времени на размышление. Он в два прыжка подскочил к высокому вождю дикарей и, отбив щитом атаку его каменного топора, нанес смертельный удар своим бронзовым оружием. Остальные дикари повалились на пятки, раскрыв ладони кверху, тем самым признавая поражение. Битва в пять секунд была завершена.

Я не знал, что делать и говорить. Это был первый случай, когда я видел столько смертей одновременно. Мои воины беспечно вытаскивали стрелы из врагов, хвастаясь, кто куда попал, будто это был раунд стрельбы по мишеням на тренировке. Сдавшиеся сидели на пятках, понуро склонив головы.

— Их убивать? — растеряно спросил я Тыкто.

— Я убить вождь. Сейчас вождь Тыкто, — он смотрел на меня хищным взглядом победителя:

— Убивать или брать хэв?

— Брать хэв, — поспешил ответить я.

Хватит на сегодня убийств. Будут камни таскать.

Внезапно все резко вскинули луки, услышав шорох. Но опасности не было. Из кустов вышли около трех десятков женщин и детей.

— Брать хэв, — уже уверенно подтвердил я.

Тыкто одобрительно кивнул.

Похоронив в камнях убитого апачи и дав дикарям сделать то же самое со своими мертвыми, мы продолжили путь домой. Я шел в угрюмом расположении духа — кровавая битва стояла перед глазами и действовала на нервы. Единственным положительным моментом в этой истории было то, что пленные тащили почти всех наших животных. Племя было голодным и худым, поэтому отданный им на растерзание убитый осел сразу был с жадностью съеден.

Проходя по горам, я уже не отвлекался на руду, торопясь домой. Нас не было более двух недель, и мало ли что могли придумать команчи со своим взбалмошным предводителем. Первый тревожный звоночек прозвучал около каменоломен. Там никто не работал. Груда камней лежала не перенесенная.

Тыкто резко посерьезнел. Мы быстрым шагом поспешили в лагерь. Нагруженные пленники не поспевали. Тогда мы оставили пятерых воинов сопровождать ослиный конвой, а сами устремились в хэв.

Проходя перспективную стройку, мы увидели ту же картину. Бревен и камней лежало очень много. Глиняная куча тоже заметно выросла. Все было на месте. Не хватало только людей.

До лагеря оставалось около трех часов бодрого шага. Мы почти бежали. Уже на подходе было понятно, что случилось что-то страшное. Лагерь был разорен, на земле темными пятнами чернели лужи крови. Ни одной живой души вокруг не было.

Глава 20

Все, на что падал взгляд, несло в себе следы разорения. Загоны для зверей, навесы для сена, стеллажи для посуды — все было разбито и разрушено. У пещеры в неестественной позе, словно большая брошенная игрушка, лежала туша волка. Тыкто смотрел на хэв взором сумасшедшего. Если бы разум туземца начал, как мозг современного человека, искать корень зла, им, вероятнее всего, оказался бы я. Но для Тыкто злом было то, что уничтожило лагерь. И это убеждение, наверное, спасло мне жизнь.

Вождь сжимал кулаки, копя в себе эмоции и, в конце концов, взорвался. Его рев был смесью отчаяния и ярости, и именно в этот момент я кожей ощутил, насколько сильна первобытная человеческая энергия.

Стараясь не попадаться на глаза Тыкто, я подошел к очагу. Дыма не было, но зола в глубине еще сохраняла тепло. Значит, прошло не больше трех дней с момента нападения.

«Команчи вышли на тропу войны», — пронеслось у меня в голове. Доигрался я в торговлю и демократию.

Картина вырисовывалась достаточно ясно: Сыхо напал с желанием захватить много топоров или технологию их производства. Неясно было только, куда делись тела наших людей. Судя по обилию крови — многих из них убили. Но было бы странно, если воины Сыхо занимались погребением солдат противника.

Мои размышления прервал окрик из леса. Все повернули голову в сторону зарослей, и не успела оттуда показаться фигура человека, как тотчас же она стала походить на ежа, пронзенная множеством стрел.

— Не убивать! Я Ахомит! — раздался крик из кустов.

— Не убивать! — крикнул я Тыкто. — Не враг!

Солдаты ослабили тетиву, но не опустили луки. Действительно, только что убитый туземец был одним из команчей, работавших на перетаскивании бревен.

— Выходи, — сказал Тыкто, — не убивать.

Из кустов медленно показался Ахомит и еще один гастарбайтер.

Проверив, что в лесу больше никого нет, Ахомита окружили, и он начал сбивчиво рассказывать, что произошло.

С помощью перевода Тыкто удалось узнать, что воины Сыхо напали рано утром два дня тому назад, когда почти все племя еще было на месте. Команчи убили всех мужчин, которые были в лагере, за исключением Тома и еще одного кузнеца. Их вместе с женщинами нападавшие забрали с собой. Затем, судя по всему, были захвачены трудившиеся на стройке. Там в основном работали команчи, так что, вероятно, их просто вернули домой, но этого Ахомит уже не видел. Он вместе с двумя друзьями трудился в лесу и успел спрятаться, когда началась заварушка. После того как все ушли, Ахомит похоронил наших мужчин в камнях.

Солдаты отправились вытаскивать стрелы из убитого и, закончив с этим, быстро отнесли тело в пещеру смерти.

Я же думал, что делать дальше. Исходя из рассказа Ахомита, результат нападения можно было оценить так: из безвозвратных потерь — около двадцати человек мужского населения. Из потенциально возвратных — все племя женщин и детей. У нас сейчас меньше сорока вооруженных воинов да Ахомит с товарищем. Через полчаса подойдет балласт в лице пленных дикарей и десятка ослов. В такой компании идти в контратаку было безрассудно.

— Идем к Ыката, — я старался говорить уверенно, чтобы не давать ни малейшего повода для сомнений в моем авторитете.

— Брать воин Ыката и идти убивать Сыхо, — вот так кратко я резюмировал свой план.

Тыкто не колебался ни секунды. Он почти бегом двинул в горы. Через десять минут мы встретили процессию с ослами и, быстро объяснив ситуацию, развернули людей обратно.

Туземцы мало занимались рефлексированием. Для них важно было мнение вождя и их текущее физическое состояние. Так как они были живы и сыты, а вождь велел идти к Ыкате, то все смиренно шли. Тот факт, что лагерь перестал существовать, волновал, похоже, одного Тыкто.

Безумно уставший отряд, наконец, добрел до дружественных апачей. Мы двигались без сна последние двадцать часов, причем часть этого времени проходило в нервной беготне. Больше всего я боялся, что, дойдя до цели, мы увидим ту же печальную картину.

К счастью, лагерь был цел. Нас радостно встретили, с интересом взирая на пленников с ослами.

Ыката был в курсе нападения. Вчера его люди пришли к нам менять руду, увидели разруху и, вернувшись, рассказали о случившемся. Он покачал головой, вероятно, выражая соболезнования, но в целом выглядел довольно равнодушным.

Тыкто рвался начать переговоры об общем войске, но я остудил его пыл. Сгрузив ослов в загоны для овец, и объяснив апачам про плененное племя, я приказал идти спать. На свежую голову разговор будет лучше.

После воскрешающего сна мы стали держать военный совет. Я предложил Ыкате взять всех имеющихся мужчин и отомстить вероломному шаману. К моему удивлению, всегда покладистый и мягкий Ыката встал в позу.

— Если я отдам тебе людей, то как я смогу защитить свое племя? — так вкратце звучал перевод его речи.

Тыкто был вне себя. Большим усилием воли ему удавалось держать себя в руках. Я искал компромиссы, доступные доисторическому пониманию.

— Ты прав, что племя на время останется без защиты. Но с твоими людьми у нас больше шансов победить, а значит обеспечить безопасность всем, в том числе и тебе. Если же мы проиграем, то горстка оставшихся у тебя солдат все равно не сможет защитить лагерь, как не смогли наши люди противостоять войску Сыхо из пары сотен человек.

Ыката был непреклонен. Помимо того, что он не давал нам новых солдат, услышав про две сотни человек, он решил оставить у себя и не отпускать около двадцати воинов апачи, бывших с нами в экспедиции. Ситуация усугублялась. Воевать группой из оставшихся двадцати мужчин было вовсе безрассудно. Я не знал, как переломить ход беседы. Тыкто закипал. Еще немного, и у двух племен мог остаться только один вождь.

Ыката тоже прекрасно видел недобрый взгляд Тыкто и подозвал сыновей, чтобы обеспечить себе тылы. Чук и Гек спешно подошли, став невольными слушателями дипломатической беседы. И это дало неожиданный эффект.

Гек поддержал решение отца, а Чук, наоборот, неожиданно заявил, что после случившегося его племя не может бросить Каву и Тыкто. Отец гневно смотрел на красноречиво говорящего сына. А я молил только об одном, чтобы на моих глазах не повторился сценарий Тараса Бульбы. Но отеческая любовь возобладала, и Ыката вынес Соломоново решение: все те, кто сам захочет последовать за нами — могут идти.

С Чуком собралось двенадцать человек. Наш отряд вместе с Ахомитом теперь насчитывал тридцать пять бойцов. Себя я не считал.

После подсчета голов Тыкто скомандовал «в путь», понимая, что большего в этой сделке мы не получим. Я же выторговал небольшой бонус: Ахомита и его товарища нарядили в броню, а оставшиеся воины дали нам несколько своих стрел и копий.

Попросив Ыкату не убивать ослов и зорко следить за пленниками, мы отправились мстить.

Пройдя буквально несколько километров, все заметили группу людей, движущихся в нашем направлении. Лучники приготовились к бою.

Фигур было около пятнадцати, и я не очень опасался встречи с ними. Но сердце тревожно забилось.

Однако шедшие навстречу не проявляли никаких признаков агрессии. Еще пара минут, и мы поняли почему. Это шли рыбаки: восемь человек апачи и столько же работников из племени Сыхо. То, что добытчики рыбы жили отдельно на берегу, спасло им жизнь. Я же уменьшил счет безвозвратных потерь на восемь человек. Отличная новость!

Увидев живого и здорового Каву с отрядом, все искренне обрадовались. Но, узнав, куда и зачем мы идем, команчи резко посерьезнели. Перекинувшись парой слов между собой, один из них вышел вперед и сказал, что не пойдет убивать солдат Сыхо. Через секунду топор Тыкто разнес ему голову. Игры в демократию закончились.

Не стоит, наверное, говорить о том, что больше явных дезертиров не обнаружилось. Но это не означало, что они не появятся в дальнейшем. Поэтому Ахомиту было дано задание за время пути убедить соплеменников, что жизнь с Кавой для них будет лучше, чем со злыми и жадными шаманами. В противном случае за предателей он ответит головой. Ахомит все понял и немедленно занялся пропагандистскими увещеваниями.

Само собой, мы не стали рассказывать о решении Ыкаты и предлагать рыбакам возможность выбора. Каждый из воинов понимал, что чем больше нас будет, тем выше общие шансы на выживание и победу.

Несмотря на то, что людей в отряде стало пятьдесят, в своей атакующей силе он прибавил несильно: на команчей я надежду не возлагал, лишь бы не мешали. Да и оружия у них не было. Рыбаки апачи имели всего два копья и два каменных топора. Четверо вовсе были безоружны. Пришлось делиться снаряжением. Итого получилось пятнадцать лучников, из них некоторые с топориками, двадцать человек с камнеметалками, топорами и копьями. Еще четверо апачей были просто с топорами.

Мы бодрым шагом двигались по плоским горам, находясь на виду. Когда оставалась примерно пара часов пути, отряд свернул в лес. Идти было сложнее, но шансов, что нас заметят, стало гораздо меньше. Однако, как вскоре выяснилось, эти шансы все-таки были. Едва различимый треск ветки, который я даже не расслышал, подсказал опытным охотникам, что от нас убегает человек. Чук с двумя лучниками бросился вперед и через пять минут вернулся, держа в руках окровавленную стрелу и трофейный каменный топорик, который был вручен одному из безоружных команчей.

Сыхо расставил дозорных, которые должны были возвестить о приходе Кавы. Понимая, что разгромом лагеря он не уничтожил самую боеспособную часть племени, шаман постарался оградить себя от неожиданностей вроде той, что постигла хэв Тыкто. Надо признать, что древние дикари переигрывали меня в военной науке, и это ужасно злило.

После происшествия с дозорным пришлось двигаться особенно осторожно, высылая вперед несколько лучников во главе с Чуком. К лагерю врагов мы подошли, когда уже начало темнеть. Нужен был план нападения. Изначально я представлял себе, что мы, как спецназ в голливудских боевиках, проникнем в лагерь. Бесшумно снимая стрелами часовых, проберемся вглубь обороны и убьем Сыхо, двух других шаманов и военного вождя Ба-То. Лишившись руководства, задиристое племя должно перейти под наш контроль, как это произошло в ущелье пару суток назад с более мелким отрядом дикарей.

Я рассказал о плане Тыкто и Ахомиту. Знания последнего должны были помочь в ориентировании на местности и подсказать, где искать Сыхо. К тому же мне было интересно узнать их мнение, поскольку на свои тактические таланты я уже не полагался.

Ахомит задумался и сказал, что Сыхо спит в глубине средней пещеры. Около ее входа всегда горит огонь, и дежурят воины. Как только они заметят нас — поднимется крик. Ахомит пессимистично поджал губы. Тыкто от комментариев и вовсе воздержался.

Достойного решения я пока не находил и, сидя в траве, разговаривал сам с собой.

— Можно попробовать стрелять в пещеру издалека, в надежде убить вождя, — перебирал я варианты в поисках сценария оптимального нападения. Эта шальная мысль позволила мне не наступить еще раз на те же грабли.

— Что за бред, — пробормотал я, — стрелять в темноте и в темноту…

Мы снова подползли к краю холма и посмотрели на лагерь внизу. Зоркий глаз Тыкто заметил несколько человек, стоящих в дозоре метрах в пятистах от лагеря по всему периметру. До ближайшего от нас было не более двухсот шагов. Около пещер горело пять больших костров, ярко освещавших все вокруг. Незаметно подойти к лагерю было невозможо.

Мы отползли обратно к своим. После увиденного я окончательно решил, что во тьме атаковать не будем. Надо пользоваться умением убивать на расстоянии, которое в полной мере реализуется только при идеальной видимости. Хватит ночных вылазок.

Позвав Чука, я рассказал ему, Ахомиту и Тыкто о своем новом плане, который и был единогласно утвержден.

Глава 21

Рано утром племя команчей увидело стоящих на вершине холма Каву, Тыкто и троих воинов. Тыкто издал истошный рев, заставивший броситься задремавших дозорных в сторону лагеря.

— Кава-а-а-а! — разнеслось по просыпающейся долине.

Через полминуты в нашу сторону ринулось около тридцати солдат с топорами. Подпустив их метров до ста, мои камнеметальщики дали первый залп, а из травы поднялось еще пятнадцать человек, двое из которых были с луками. Через секунду бегущих в гору людей стало на восемь человек меньше. Еще через три секунды — бежало уже около пятнадцати, причем большая часть — в обратную сторону. Выжившие, продолжавшие по инерции мчаться в первых рядах и не видевшие, что стало с их товарищами, получили свою порцию стрел и камней.

Наши шансы возросли. Войско Сыхо сократилось на двадцать юнитов, и, судя по всему, далеко не самых худших.

После унизительного фиаско новые решения в стане врага принимались уже не так оперативно. Прошло долгих пять минут, а движений в нашу сторону все не было. Пока ситуация развивалась по плану, и я включил самое страшное оружие двадцать первого века. Пропаганду.

Мы с Тыкто приблизились метров на триста так, чтобы наши слова были отчетливо слышны во вражеском гнезде.

— Воины, — кричал Тыкто, проявивший в этот драматический момент всю силу своего голоса, — Кава дает еду, а не забирает ее. Ваши жены и дети будут много есть. Убейте Сыхо и Ба-то, и Кава сохранит вам жизнь. Кто посмеет подойти к Каве с оружием — умрет от тонкого копья.

В лучшей традиции немецкого репродуктора Тыкто повторил агитку несколько раз. В ответ были слышны истошные крики Сыхо, предназначавшиеся соплеменникам. Во вражеском логове намечается смута, радовался я. Идеальным вариантом будет вынос головы шамана на блюде. Мы ждали переворота. Но мои расчеты не оправдались.

Изо всех пещер стали высыпать люди, и от лагеря в нашу сторону рванула огромная толпа. Крича и размахивая топорами, копьями или просто дубинами, они быстро приближались. Похоже, что воинов у Сыхо было больше, чем пара сотен.

Мы бросились бежать к своим. Пятьсот метров, разделявшие нас, нападающие преодолеют за минуту. Я мчал со всех ног, но умом понимал: даже если нам дадут отстреляться, и все выстрелы достигнут цели, то нужного количества снарядов у нас просто нет. Надеяться можно было только на чудо.

Нападавших начали осыпать камни и стрелы. Кто-то падал, но, несмотря на активное пропалывание, масса людей не уменьшалась. По условному крику, который подал запыхавшийся Тыкто, с левого фланга поднялись лучники Чука. Первые два залпа этих пятнадцати человек, сидевших в засаде, остались незамеченными. Дикари не понимали, откуда идет стрельба, и в азарте бежали за мной и Тыкто, не обращая внимания, что падают их товарищи. Затем несколько врагов все же попытались добраться до отряда Чука, но были пронзены.

Нас от дикой толпы отделяли лишь пятьдесят метров, когда стало совершенно очевидно, что рукопашная схватка неизбежна. Войско Сыхо поредело, наверное, наполовину, но все равно оставалось еще более сотни человек, яростно желающих нашей крови.

— Гным уходить! — зло крикнул мне Тыкто. Затем он картинно поднял топор и, прикрываясь щитом, бросился на нападавших. За ним, сменив брошенные луки и камнеметалки на топоры и копья, последовали остальные воины. Я развернулся и побежал. За спиной была сеча.

* * *

Страх бил в виски и колотился в груди. Несколько секунд я бежал не оборачиваясь. Сначала потому, что не хотел видеть, как погибает все мое племя, а затем… Остановившись, я не верил своим глазам. В полном обмундировании, размахивая топорами, навстречу мне неслись Гек и пара десятков парней.

Его брат, в тот момент атаковавший врукопашную с фланга, тоже заметил подмогу. Кликнув двоих своих лучших воинов, Чук бросился с ними вниз по склону в сторону лагеря. У него оставалась одна стрела, и старший сын Ыкаты знал, кому она была предназначена.

На холме рекой лилась кровь. Кожаные доспехи, отлично гасящие удары дубин и даже кремневых топоров, к сожалению, не защищали голову. Завороженно глядя на яростный бой, я не переставал благодарить судьбу за то, что не уменьшал количество тренировок со щитами. Орудуя одновременно топором и кожаным кругом с медной пластиной внутри, один мой воин стоил четверых. Ловкости в уходе от ударов способствовала игра в гандбол. Но даже это преимущество в подготовке не позволило бы выиграть битву, не приди Гек на помощь.

Ворвавшись с отрядом в самую гущу врагов, он мгновенно свел на нет подавляющий перевес противника, сменив на передовой слабеющих и израненных бойцов. Наши бронзовые топоры не оставляли супостатам шансов. Отбрасывая тела щитом и нанося точные удары, Гек пробился к Быку, которого команчи со всех сторон били дубинами. Несмотря на десяток атакующих, Бык держался на ногах в гуще сражения, защищая левой рукой голову и нанося правой сокрушительные удары. Увидев поддержку, Бык как будто получил второе дыхание и, заорав, пошел в контратаку. Впервые в глазах нападавших появились сомнение и паника.

Ход битвы был переломлен.

Не зная этого, Чук продолжал приближаться к центральной пещере, около которой стояло пятеро воинов, держащих на изготовку бронзовые топоры. Сыхо и Ба-То находились внутри, Чук чувствовал это всеми фибрами своего тела.

Секунду защитники пещеры и Чук с двумя воинами смотрели друг на друга, после чего разом ринулись вперед. Несмотря на наши щиты и доспехи, перевес у обороняющихся был значительный. Латы не останавливали бронзовые топоры, и подготовка этих воинов была, похоже, не хуже нашей. Чук убил двоих, когда, стоя на карачках, он обернулся и увидел, что оба его товарища лежат без движения, а двое команчей бегут к нему, занеся топоры с окровавленными лезвиями.

Не успевая встать, сын Ыкаты зажмурился в ожидании удара и мысленно приготовился отправиться в страну спящих, но удара не последовало.

Открыв глаза, он увидел, что, презрев всевозможные табу и правила, а также инстинкт самосохранения, пленные женщины толпой снесли вооруженных мужчин и яростно колотят их камнями.

Чук вскочил и рванул в пещеру. В полумраке стоял безоружный Сыхо, держа в руках лишь украшенный скипетр. Шаман выставил вперед жезл и бормотал то ли проклятия, то ли заклинания. Бросив на землю топор, Чук взял болтавшийся на ремне лук, единственную стрелу и стал медленно натягивать тетиву, целясь врагу в точно лоб.

Сыхо прекратил заговор и не шевелился. Наконечник стрелы коснулся пальцев левой руки, и холодный металл передал коже, что лук натянут до предела. Воин отпустил тетиву, но раздался предательский звук лопающейся веревки. Стрела упала на землю.

В ту же секунду из темноты с рычанием бросился Ба-то. Второй раз за последнюю минуту Чук понял, что страна спящих готова принять его, но и в этот раз боги решили иначе. Словно напоровшись на невидимую стену, Ба-то оступился и упал к ногам Чука, ломая торчащую из груди стрелу. У входа в пещеру, крепко держа свой лук, стоял брат.

Чук бросился к шаману и одним сильным ударом в лицо свалил его на землю. Вырвав из рук колдуна посох, воин, словно убивая вампира, вонзил его врагу в самое сердце и тем закончил жизнь этого подлого человека. Взяв Ба-То и Сыхо за волосы, он вытащил тела из пещеры и бросил на землю, под утренние лучи февральского солнца. К центральной площадке уже подходили наши уцелевшие бойцы. Из соседних пещер осторожно выглядывали женщины. Чук и Гек крепко обнялись. Битва была окончена.

Трудно передать словами радость, которую я испытал, увидев живого Тыкто. На его доспехах было множество вмятин. Медные пластины, похоже, не раз спасли ему жизнь. Кровь из отрубленного уха капала на плечо, левый глаз заплыл в огромном синяке, но Тыкто улыбался и, кажется, был готов драться дальше.

У нас осталось около тридцати пяти воинов, крепко стоящих на ногах. Кто-то наверняка не смертельно ранен. Потери казались ужасны, но потери команчей были, по меньшей мере, в пять раз больше.

Ахомит, на удивление, тоже остался жив. Его команда из нескольких людей не принимала участия в битве, предпочтя покориться победителю. Как выяснилось в дальнейшем, этой парадигмы придерживались не только они. Множество мужчин поднимались с поля боя и понуро брели в сторону лагеря. Часть из них была легко ранена, другие вообще не имели видимых повреждений. Рядовые команчи не желали битвы и предпочли симулировать, падая на землю вместе со своими собратьями.

Поверженные мужчины не смели подходить к нам близко, робко кучкуясь метрах в ста от главной пещеры. Раздавать ордена надо было незамедлительно. Я сказал Тыкто, что Чук должен стать новым вождем племени, и об этом нужно объявить всем. Был, конечно, риск, что Тыкто воспротивится, все-таки старшим по званию здесь был он. Но первобытные понятия были достаточно серьезными, чтобы довлеть над самолюбием. Показывая топором на Чука, Тыкто заорал:

— Кава сказал: он убил Сыхо! Он новый вождь!

Ответом ему стал радостный возглас десятков наших воинов.

— Он ваш вождь! — закричал еще раз Тыкто, обращаясь на этот раз к поверженной толпе, и ликование поддержали уже несколько команчей.

Чук, еще не осознав, что стал главой племени, превышавшего по численности племена Тыкто и Ыкаты вместе взятые, поднял вверх руки и издал звериный крик.

На этот раз поддержка населения была почти полной.

Тыкто, похоже, понравилось толкать публичные речи. Перевод его дальнейших фраз был смесью примитивной пропаганды и предвыборных обещаний. Опасаясь, что вождь наговорит отсебятины, я включился и стал подсказывать тезисы.

Тыкто объяснил, что племя теперь под надежной защитой Кавы. Те, кто слушался злого шамана, лежат мертвые. Новый вождь любит Каву и поэтому победил Сыхо и Ба-то. Еду отбирать никто не планирует: племя будет охотиться и кормить свои семьи тем, что добудет.

Воины команчи кивали, сев в знак повиновения на пятки и подняв ладони вверх. В результате битвы в племени на триста с лишним женщин и детей осталось около восьмидесяти мужиков.

После коронации Чука нужно было заняться скорбной работой и привести поле боя в порядок. Примерно двадцать тяжелораненых команчей передали семьям. Троих наших еще живых бойцов я перевязал, используя кожаные ленты, нарезанные из рюкзаков. Главное было — остановить кровотечение. Показав команчам на примере, что надо делать, я успокоил свою совесть. Дальше лечение зависит от них. Перевязывать недавних врагов не было ни малейшего желания.

В пещере, где были пленные женщины, нашелся Том. Ему не давали ни еды, ни воды, но он был жив и даже сделал попытку улыбнуться, узнав меня. Еще одного кузнеца найти так и не удалось. Наши женщины и дети были живы и невредимы если не считать небольших ссадин и синяков. Они плакали от счастья, видя вождя своего племени, который пришел их спасти.

Весь оставшийся день команчи занимались тем, что хоронили убитых собратьев. Я не видел ненависти в их глазах. Скорее покорность. Покорность новому вождю и судьбе. Древний человек принимал факты и жил исходя из случившегося. Что произошло — то произошло.

Наш гарнизон занял отдельную пещеру. Попировав остатками украденных у нас же запасов, которые мы нашли в пещере шамана, племя улеглось спать, чтобы завтра начать новую жизнь с новым вождем.

Двоих приспешников Сыхо так и не нашли.

Война была окончена, настало время возвращаться домой. В лагере команчей остался Чук с десятком верных бойцов, призванных обеспечить военное прикрытие, и Ахомит, выполнявший роль связи с общественностью. Он, как миссионер, ходил по родам, разговаривая с главами и выясняя настроения. Новый вождь должен быть не только сильным, но и чувствовать желания населения, завоевывая его любовь. Многие семьи остались вообще без мужчин, и им нужна была поддержка, обеспечивающая лояльность. Ахомит стал необходимым связующим звеном между молодым вождем и его народом.

Гек с пятью бойцами отправился к Ыкате, известить его о победе и новом статусе своего старшего брата. За ними неспешно двинулся и я вместе с Тыкто, оставшимися пятнадцатью воинами и женщинами с детьми. Сейчас надо было налаживать нормальный быт, а у Ыкаты нас ждали сорок пленных голодных ртов, десяток непокорных ослов и полное непонимание, с чего начинать мирную жизнь.

Глава 22

Первочередной задачей, стоявшей перед нами, было обеспечение себя продовольствием. Команчи уничтожили огромное количество запасов и разорили нашу ферму. Если за пару дней не наладим снабжение, то придется резать кабанов, зайцев, ослов и коз, а этого нельзя было допустить.

Без чужой помощи я обойтись не мог, и перед тем как уйти от Ыкаты, мне пришлось согласовать с ним несколько условий и правил, определяющих жизнь в первые месяцы после войны. К счастью мы сошлись в понимании того, что сейчас важнее всего создать запас еды, а уже после можно вернуться к производству посуды, веревок, топоров и других вещей. Общество вновь было отброшено в каменный век, с ВВП на сто процентов состоящим из сельского хозяйства.

Взяв с Ыкаты обещание не убивать ослов и других домашних животных даже в случае голода, я оставил ушастых тварей ему на попечение до лучших времен. Шестеро из апачей отправились на море ловить рыбу. Благо ловушки и плоты были нетронуты. Пленные мужчины должны были заниматься доставкой морепродуктов с моря в наш хэв и в лагерь Ыкаты. Никаких обменов или торговли с апачами не было. Добычу делили поровну.

Все женщины первое время были заняты розыском съедобных кореньев, отобранных как особо привлекательные накануне нашего похода на север. Лишь девушки — гончары не отвлекались от работы: готовить без посуды было очень неудобно, а при нападении побили много утвари.

Одного мужчину пришлось занять на рубке деревьев. Пленные женщины носили дрова и давили на меха, обжигая керамику.

Подростки и дети били птиц и искали корешки, а мои воины проверяли силки, которых за неимением достаточного количества веревок явно не хватало. Пришлось даже возобновить загонную охоту.

Через неделю подобного антикризисного менеджмента мы начали накапливать запасы. Появилась возможность переключить часть женщин на веревкоплетение. Еще через некоторое время началось изготовление корзин и починка изгородей. А спустя неделю я забрал у Ыкаты двух беременных коз и десяток поросят в починенный загон. Туда же отправилась пара дюжин зайцев. За год мы должны были восстановить прежнюю популяцию фермы.

Жизнь постепенно налаживалась. И если о выплавке руды и о возобновлении стройки я даже не помышлял, то вопрос с продовольствием был практически закрыт.

В середине марта мы приняли делегацию от команчей. Чук явился в забавной боевой раскраске, которой подданные наградили его в соответствии с новым статусом. Месяц правления нового вождя в целом прошел нормально: несколько его воинов нашли себе жен, о битве не вспоминали, еду никто не отнимал, но вопрос с питанием был далек от решения. Охотников не хватало, и племя с трудом обеспечивало себя рыбой и растительной пищей. Чук понимал, что ему нужны были силки и рыбные ловушки для полноценной охоты, но никто кроме нас делать их не умел. Команчи пришли договариваться.

Мне требовалось больше материала для веревок, и я хотел усилить группу рыбаков, поэтому предложение было простое: Чук дает нам пять женщин на сбор крапивы и иван-чая и столько же мужчин для ловли рыбы. Взамен он получает четыре метра веревки в неделю (веревка считалась кусками примерно по два метра — столько получалось от земли, если поднять кверху руки) и две сплетенные ловушки для рыбы.

Несмотря на грабительские условия, Чук согласился не торгуясь. Он по-прежнему относился ко мне и Тыкто с необычайным пиететом, как и много месяцев назад. Состоялся первый обмен с новым правительством команчей. Я возлагал большие торговые надежды на крупнейшее племя в регионе, поэтому дал Чуку в подарок две корзины мяса и отправил его домой в крайне приподнятом настроении.

Лучшие времена, наконец, настали, посему пришла пора для перегона ослов. Ыката недвусмысленно дал понять: ему надоело, что его люди тратят время на сбор травы для шумных тварей. Мы взяли самое тихое животное и повели его за узду. Путь до своего лагеря удалось проделать часов за восемь. Ушастый негодяй поначалу брыкался, упирался передними ногами и иногда, усыпив бдительность, бросался в сторону, пытаясь вырваться. Но все же, регулярно стегая упрямый зад палкой и дергая за веревку, удавалось направлять осла на заданный курс.

Пройдя этот нелегкий этап, я отправил шестерых людей перегонять животных, а сам принялся учить осла послушанию. Через неделю тренировок ишак уже почти не брыкался, а смиренно шел вперед за уздой. После этого я начал учить животное таскать тяжести. Так как до телеги нам, похоже, было еще далеко (я еще даже не начинал плавить руду), то ослов нужно было приучить таскать тюки на спине. Любая вещь, даже не тяжелая, поначалу приводила скотину в то же бешенство, как и при первых попытках заставить ее двигаться в нужном направлении. Но терпение и труд перетерли даже упрямство ослов, и через пару месяцев к апачам рыба ездила в кожаных мешках, висящих на боках животных.

Тыкто, да и остальной части племени, ужасно нравилось, что работу выполняют безмозглые твари, и поначалу эффект от перевозки на ослах был даже негативный. Рядом с животным шел десяток зевак, удивленно рассматривая, как на серой спине едут мешки, и радуясь, что теперь человеку не нужно таскать тяжелую поклажу. Но вскоре все привыкли, и маршруты до моря, апачей и команчей стали практически регулярными. Тропы облагородились, мешающие заросли были расчищены, время в пути сократилось почти на треть.

Прошло уже около двух месяцев с момента окончания войны. После восстановления силковой охоты, я пришел к Ыкате с предложением снова поставлять мне руду. Ыката, имея в распоряжении опытных рудокопов, не отпирался, но попросил вместо еды давать ему веревки и инструменты вроде скребков для шкур, шил и ножей, которые его люди видели у наших женщин. Это был сложный обмен. Я не понимал, сколько я трачу сил для производства бронзовых вещей и какова истинная ценность приносимой руды. Придется вводить некую систему подсчета трудозатрат, — решил я. Договорившись, что сначала руда, а потом веревки, мы вернулись к себе, поменяв несколько вновь пойманных коз на разделанные туши оленя и кабана.

Первое, что пришло на ум для измерения ценности вещей, — это труд. Как единицу труда я принял дневную норму простого рабочего, который не требовал усиленного обучения. Стандартная работа — что-то перемещать. Транспортировки требовали, например глина, рыба или дрова. Квалификация здесь не требовалась: встал и понес. Доказательством этому были ослы, таскавшие часть грузов на себе.

Но так как работали и женщины, и подростки, пришлось за базу взять именно их труд. Я обозначил его за единицу, а работу взрослого глупого мужчины — за две единицы.

Всех тех, кто хоть немного работал головой, и на обучение которых требовалось несколько дней или даже недель, я оценил в четыре условных единицы за сутки. К ним относились гончары, плетельщицы веревок, рудокопы, лесорубы, ловцы рыбы. Тут уже не было деления на мужчин и женщин: работа, как правило, не предполагала грубой силы и требовала хоть какого-то умения. К «человеку умелому» я также отнес охотников, плетельщиков корзин, кухарок и каменотесов.

Высшая каста пока была представлена только мной и Томом и оценивалась в двадцать условных единиц в день. Так оплачивалась работа, которой надо было учиться месяц и более, совершенствуя мастерство. Это было уникальное занятие, которое пока не могли повторить никакие другие жители полуострова.

Забавно, — подумал я, — что, оценив каждого по способностям, я мог посчитать ВВП племени. Так как лентяев у меня попросту не было, можно было присвоить каждому жителю выпуск в размере 1, 2 или 4 у.е. и понять, какой он в сумме.

Ради любопытства я начал считать стоимость бронзового топора, который когда-то изготовлял для команчей.

Расчеты Гнома, выполненные им на глиняной табличке

Топор состоял из древка и лезвия. С древком было все просто. Выточить ручку и крепко насадить на нее бронзовую часть — четыре часа работы. Четверть дня труда человека умелого, то есть 1/4 х 4 = 1. А вот с лезвием у меня получилась сложная структура себестоимости.

Очевидно, что нужна была руда, работа на мехах, починка печи перед каждой плавкой, дрова, создание формы и сама отливка. Затем полученное изделие надо было доковать и заточить. Уфф…

Самое простое — это меха: двое рабочих на день. Итого 2 человека х 1 день х 2 = 4.

Дрова носил один работник или две женщины и тоже целый день, то есть 2 у.е.

Глину принести — это четверть от целого дня, то есть половинка у.е., и еще обмазать печь: половина от четырех, то есть два. Итого еще два с половиной у.е.

Подготовить форму и отлить медь, а затем привести изделие в должный вид — нужен был я или Том на целый день. Берем двадцать.

Итак, топор без затрат на руду стоил 1 + 4 + 2 + 2.5 + 20 = 29.5. Для ровного счета тридцать.

Теперь надо было прикинуть стоимость руды. На топор требовалась примерно одна корзина. Раньше я платил за нее Ыкате 3 корзины с едой. В пайке был микс рыбы и мяса, поэтому надо было посчитать и то и другое.

Рыба ловилась на крючки и веревки. Крючков на корзину надо было две штуки, а веревки примерно пара метров (снасти периодически рвались). С крючками засада, подумал я, циклическая ссылка. Поэтому принял их просто за 1 у.е.

С веревками проще: женщина в день делала около четырех метров. Насобирать материала, высушить, и вытрясти волокна — это еще 1 у.е. + 1 у.е. Таким образом четыре метра стоили 6, а два метра — 3 условных единицы. Труд рыбака — это 8. (Корзина ловилась примерно за два дня). Носильщик — еще полдня х 2 = 1. Да, еще надо посчитать саму корзину. Ее ведь тоже надо было сплести, и возврат тары происходил далеко не каждый раз. К тому же руда разламывала корзины очень быстро. Корзинка — это два дня работы умножить на четыре, то есть восемь.

Итого, получалось, что корзина еды стоила для меня 1 + 3 + 8 + 1 + 8 = 21 условную единицу. Если учесть, что в корзине было примерно пятнадцать килограммов, или семь килограммов очищенного от требухи рыбьего мяса, то выходило 3 условных единицы за килограмм рыбы.

С животными получилось примерно так же: веревки на силки уходило столько же, труд охотников я оценил как и труд рыбаков, мясо в мехе обращалось в съедобное по похожей пропорции, поэтому килограмм мяса так же стоил 3 у.е.

Эти расчеты крайне занимали и увлекали меня. Работая в банке, я имел дело с производными финансовыми инструментами. Опционами, фьючерсами, акциями, облигациями и прочими вещами, весьма далекими от реального сектора. В попытках сделать деньги из воздуха я никогда не задумывался, из каких кирпичей строится фундамент экономики. И вот сейчас пришлось заняться этим вопросом вплотную.

Я расчертил углем всю стену около пещеры. Получалось, что обычный мужчина, таская тяжести, эквивалентен почти семистам граммам высококалорийной еды в день вроде мяса или рыбы. В принципе, похоже. Столько, наверное, ему и надо съедать. А вот человек умелый «стоил» вдвое больше еды, чем мог съесть, значит все верно: эффективность таких людей должна быть выше, чем простых работяг.

Итак, я вплотную подошел к стоимости топора. Корзина руды стоила 21 х 3 = 63 единицы, а все остальное 30 единиц. Итого 93 единицы. Ого… получается, что руда занимала две трети в себестоимости. Что-то уж очень много. Не переплачивал ли я Ыкате? Пришлось пересчитать прямым методом: пять человек трудились два дня, чтобы добыть одну корзину руды. Итого 5 работников х 4 у.е. х 2 дня = 40. А я плачу 63. Переплатил? Наверное, нет. Ведь работникам нужны молотки, которые сделаны из бронзы. То есть в нормальной экономике им бы потребовались начальные инвестиции на инструмент и дальнейшие затраты на его обновление. Получалось, что в целом все было сбалансировано.

Раз уж зашла речь о дополнительных расходах и износе, надо добавить в затраты амортизацию печи, мехов, кузнечных инструментов. Тогда себестоимость топора будет около ста. Так не прогадаю.

Я продолжал свои изыскания, чувствуя себя Адамом Смитом. Сыхо давал мне десять мужчин и женщин на неделю, получая в ответ один топор. Работники они были довольно примитивные, поэтому пользы было 10 х 2 + 10 х 1 = 30 у.е. в день. Или 210 в неделю. Получается, при моих затратах на топор в 100 у.е., я получал больше чем сто процентов прибыли на этом обмене.

— Хо хо! Да ты неплохой коммерсант, Гном, — похвалил я себя, но тут же, вспомнил, чем все обернулось, и улыбка мигом сошла с моих губ.

Теперь, после того как я вывел себестоимость всех товаров в условных единицах, стало понятно, что и как надо менять. Можно начинать осмысленный товарообмен с Ыкатой, подкрепленный простейшей экономической теорией.

После математического упражнения с топором я нарисовал табличку себестоимостей и продажных цен. Само собой, обладая монополией на знания и технологии, я не собирался торговать в убыток и менял вещи как минимум с наваром в два конца. Имея такую табличку, глупо было оттягивать неизбежное, и я решил, что буду вводить деньги. Наличие промежуточного звена при обмене наглядно показывало ценность работы и давало возможность вести более справедливые переговоры с вождями.

— Пора входить в эру капитализма, — хлопнул я себя по коленям и, встав, пошел в сторону кузницы. Нужно найти удобную технологию для эмиссии. Проект «Карл Маркс», как я его шутя окрестил, должен быть хорошо подготовлен. Меня ничего не торопило, так как натуральный обмен уже успешно шел по моим правилам и мог, теоретически, продолжаться сотни лет. Но раз деньги на планете Земля в итоге прижились, значит, их появление — это прогресс, и грех не подняться еще на одну ступеньку.

Глава 23

Самые простые монеты я начал изготавливать из меди. Тонкий прут расковал в проволоку и, отрезав от нее полсантиметра, расплющил этот кусочек молотком. Получился овал неровной формы. В принципе, можно было бы ограничиться и этим, не задумываясь о средствах защиты. Ведь технологией производства меди обладал только я. Но вдруг кто-то освоит процесс или научится отщипывать медь от других изделий?

Пришлось сделать бронзовую подставку-наковальню с выемкой в виде палочки. Расплющивание на ней давало узнаваемую щербинку, напоминавшую единичку. Такая защита меня вполне устраивала.

Поскольку первые деньги предполагалось вводить для обмена между племенами, а торговля с Ыкатой включала в себя оптовые поставки, то нужны были крупные номиналы. Совершенствоваться в быстром счете чешуек желания не возникало, поэтому логично предположить номиналы в виде «одна рука», «две руки» и «две руки, две ноги». То есть те числовые понятия, которые вполне сносно воспринимали дикари.

В качестве исходного материала я взял легкоплавкое олово. Его было мало, зато предоставлялась возможность чеканить настоящие монеты. Из бронзы отливался штемпель, а под него — основа. Вложив в круглую выемку кусочек горячего олова, достаточно было одного — двух ударов по штампу, чтобы отчеканилась монета с изображениями на обеих сторонах.

В качестве обозначения номинала пришлось ввести простые символы: рука для пяти, галочка как две руки для десяти и крест для двадцати.

Будет, конечно, легкий диссонанс с римскими цифрами, — подумал я, — но ничего, привыкну.

Размер монет был от современных 50 копеек до двух рублей. Только толщина чуть больше: уж больно хорошо гнулось олово. На обратной стороне я сделал солнышко. Свой профиль или двуглавого орла выточу после следующей денежной реформы.

Пару дней я занимался эмиссией первых в истории наличных денег. Прикинув, что стоимость пяти мирных медных вещей не превышает 500 у.е., я наклепал двадцать двадцаток, по десять десяток и пятерок и около пятидесяти единичек. На первое время должно хватить.

Я сидел, глядя на металлические столбики, стоящие у меня на столе, и неожиданно понял: сейчас я первый в истории планеты человек, который владеет всеми деньгами мира! Эта веселая мысль запрыгала в моей голове как каучуковый мячик. Страшно захотелось поделиться, опубликовать в фейсбуке, написать в ЖЖ… Но… Пришлось вернуться с небес на землю и обратиться к насущным проблемам. Монеты следовало ввести в оборот.

Оставалось всего ничего: придумать название для денег и донести смысл концепции товар — деньги — товар до мозгов вождей. Если с первым я разобрался моментально, решив назвать монеты чатлами, как и в моем любимом фильме «Кин-дза-дза!», то со вторым возникли реальные проблемы.

Ыката не понимал, почему он должен отдавать выделанную шкуру оленя за десять чатлов, а пойманную козу — за пять. Железячки в моих руках выглядели красиво, но смысл торговли до дикаря не доходил. Печально было и то, что сидящий рядом Тыкто также не разделял моих взглядов на упрощение товарооборота и не мог оказать поддержку. Аргументация меня подвела. Первый разговор закончился ничем.

Я решил не сдаваться и провести второй раунд переговоров уже в присутствии старшего сына Ыкаты, поэтому послал гонца за Чуком. Молодой вождь прибыл на следующий день в сопровождении пяти своих воинов и пятерых мужчин из команчей. Узнав, что я в гостях у апачей, Чук решил предложить мне еще один обмен рабочей силы на товары. Это желание было как нельзя кстати. Пришлось немного поменять тактику.

После радостной церемонии приветствия я начал рассказывать алгоритм нашего взаимодействия. Для убедительности у меня был готов прайс-лист, написанный углем на глиняной дощечке размером с журнал «Огонек». Там красовались изображения веревки, ловушки для рыб, пяти тарелок, большого горшка, наконечника для стрелы, корзины со слабосоленой рыбой и нескольких предметов из бронзы. Напротив были проставлены значения в чатлах.

На второй дощечке были те цены, которые я сам готов платить за работы или услуги. Простые: сбор крапивы, переноска каменных блоков, глины, дров и работа на мехах. А также более сложные: вытесывание блоков, рубка деревьев, добыча руды и ловля рыбы. Эти схематично изображенные действия тоже имели стоимость.

Стараясь не перегружать туземцев информацией, я начал последовательно описывать этапы зарабатывания денег и процесс покупки.

— Вот ты привел пять мужчин, — начал я втолковывать экономику в Чука, — они работают и носят мне дрова. Каждый день я плачу им два чатла.

Две монетки перекочевали из моей руки в сторону потенциального работника.

— Еще один день — еще два чатла, — я перекладывал монетки.

— Итак, пять дней — две руки чатлов, — я показал обе растопыренные пятерни.

Тут снова пришлось потратить время, объясняя, что десять — это и десять медных, и две маленьких оловянных или одна средняя оловянная монета. Но вожди на то и были вождями, чтобы обладать лучшим интеллектом в племени. Через пару часов кое-как удалось втолковать, что такое заработок и номиналы денег.

Затем началось преподавание искусства шопинга. Полученные чатлы можно было поменять на веревки или, например, скребки для шкур. Стандартный кусок бечевы в два метра стоил пять чатлов при себестоимости в три. Значит, пятеро мужчин за неделю простой работы должны были заработать семьдесят чатлов и купить четырнадцать кусков веревки. При том что сейчас Чук получал всего два куска по два метра, это было отличным предложением. Молодой воин взбудораженно вскочил и снова сел. Похоже, мы договоримся.

Продолжив обсуждение, я посчитал, что женщины Чука, уже работающие на меня, получают по одному чатлу в день, а рыбаки — по четыре. То есть суммарный заработок существующей команды был равен сумме 140 и 35 или 175 чатлов в неделю. Ловушка для рыб могла быть куплена за двадцать пять, что также показалось Чуку невероятно выгодным.

Ыката проявил взвешенную сдержанность и пока не стал соглашаться ни на какие новые условия обмена, сохранив все существующие. При этом он старательно переписал на стену углем все таблички, коряво копируя рисунки.

Я же ушел в свой хэв с новой пятеркой работников. Колесо капитализма со скрипом начало вращаться.

Объяснив новейшую экономическую политику пятнадцати команчам, я с нетерпением стал ждать результатов первого капиталистического дня. Впрочем, его окончания ждать не пришлось. В обед ко мне пришли каменотесы и носильщики с просьбой дать им еду. Вот эту «маленькую» деталь я что-то не просчитал. Когда все работники были внутри системы — еда производилась на всех и, по сути, являлась оплатой труда. Монетизировав эту оплату, я должен исключить кормежку, чтобы работник сам выбирал, на что потратить деньги.

Сделав исключение на первый день и накормив тружеников, я бросился спешно придумывать меню. Учитывая, что еда стоила недешево, большую наценку на нее делать нельзя, иначе простые работяги просто не прокормят себя. Набросив немного на свои затраты, я предложил за одну монету на выбор пару небольших шампуров шашлыка, две запеченные рыбины, горшок наваристого бульона или примерно килограмм вареных корней.

Вечером меня ждал еще один сюрприз. Рыбаки пришли с моря. Сначала я подумал, что они тоже явились за едой, что было, конечно, странно. Обычно группа рыбаков сама добывала себе пропитание. Но оказалось, команчи пришли получить свои деньги. Учитывая, что дорога в одну сторону занимала часа четыре, было потеряно восемь часов рабочего времени. Что за чертовщина!..

Сначала я пообещал им, что отдам деньги в конце недели. Но несмотря на отсутствие бурного протеста, команчи не собирались уходить, пока им не заплатят, и топтались у границ лагеря. Пришлось выдать жалование, сказав, что в следующий раз зарплата приедет вместе с носильщиками.

Учитывая, сколько было работников на море, я должен был получать минимум пять корзин с рыбой каждый день. В действительности же сегодня принесли только три. Время было потрачено на бестолковую ходьбу. Пришлось установить планку минимальной выработки. Платить за простои я не собирался.

На следующий день мои труженики на каменоломне были озадачены двумя вещами. Во-первых, те, кто носил камни, были явно не довольны, что получили две монеты, в то время как их соплеменники — четыре, и пожелали также стать каменотесами. Что ж, это желание профессионального роста было весьма похвальным. Я подумал, что будет правильно увеличить отряд тесальщиков, взяв носильщиков из числа пленных дикарей, которые сейчас работали бесплатно. На обучение, правда, уйдет время, но это полезные инвестиции. Так после первого же дня работы у двоих команчей произошло повышение по службе.

Вторым моментом, вызвавшим недовольство, оказалась необходимость покупать еду и отдавать за нее только что заработанные монетки. Час ушел на то, чтобы показать и объяснить, что можно купить на один чатл. Туземцы жадничали. Те, кто получил вчера четыре монеты, отдавали одну из них за еду довольно легко, а вот с носильщиками пришлось повозиться.

В конце концов, мы также договорились и о том, что за зарплатой каменотесы не приходят в лагерь, а получают её на месте. Еду на каменоломню доставляет женщина, которая и приносит деньги. Меню на завтра рабочие определяют с вечера, передавая заказ все той же женщине. За три дня схему обкатали, и вроде она заработала. Я успокаивал себя, что на старте не может быть легко и то, что люди все-таки стали трудиться за зарплату, — это большое достижение.

По прошествии недели Чук со свитой лично явился, чтобы прочувствовать все блага от новой экономической доктрины. Результат был, мягко говоря, разочаровывающий. Практически полностью оправдали себя рыбаки. Они не тратили деньги и отдали вождю сумму, близкую к ожидаемой. Женщины сдали от двух до пяти монет каждая, хотя должны были семь. Питаясь в лесу кореньями, они экономили на еде. Однако делали это не всегда, позволяя себе покупать что-то в нашей столовой. Чук был зол, но главный сюрприз ждал его впереди.

Каменотесы чуть было не угробили зарождающуюся экономику. Их заработок составлял от семи до пятнадцати монет. И это вместо ожидаемых двадцати восьми! Все остальное они проели, начав заказывать с каждым днем все больше. От мордобоя незадачливых транжир спасло только то, что общий доход составил 180 монет, которые поменяли на шесть ловушек и двенадцать метров каната. Это было значительно больше, чем получал Чук при натуральном обмене в прошлые месяцы, и его гнев улетучился.

Похоже, колесо капитализма начало набирать обороты, — подумал я, — провожая нагруженных команчей.

Однако новые проблемы не заставили себя долго ждать. Рыбаки стали заказывать мясо. Им справедливо показалось, что они имеют право тратить часть денег на еду. Их коллеги апачи, которые тоже ловили рыбу, не стали долго пускать слюни, и пришли договариваться о схожих условиях. Но платить им и забирать всю рыбу себе означало пойти на конфликт с Ыкатой, который получал половину от пойманного его людьми. Апачи ушли злые, улов снизился.

Каменотесы, поняв, что минимальная норма на человека — это пятнадцать блоков в день, стали выдавать ровно ее. Если раньше передовики производства могли делать до двадцати пяти, то теперь, сделав пятнадцать, они падали загорать. Отстающих, которые в тот момент едва накололи десять изделий, подобное страшно раздражало. В команде нарастал конфликт.

Напрягало еще и то, что все денежные операции вроде выдачи зарплаты, продажи еды, контроля за выработкой приходилось вести мне. И как человек, ведущий расчетно-кассовое обслуживание нашего общества, я таскал все золотовалютные резервы с собой. Это ужасно бесило. Я стал тихо ненавидеть тяжелый мешок. Пришлось спрятать кассу в лесу за кузницей.

Мое племя, как оказалось, тоже решило подкинуть мне проблем. Дикарям нравился процесс ежедневной выдачи медных овальчиков и обмена мелких номиналов на крупные. Мои мужики начали ненавязчиво просить Тыкто уговорить Каву давать им такие же за охоту. Я видел, что только кротость и смиренность женщин удерживала их от идентичных просьб. Отказы же воспринимались с плохо скрываемой обидой.

Кульминацией всего стала кража кассы. В очередной раз пойдя в лес за разменом, я не обнаружил тайника. Решив, что просто ошибся местом, я прочесал добрую сотку земли, но сомнений быть не могло. Кассы не было.

Я не стал говорить о пропаже Тыкто, решив, что вор сам себя выдаст, но сам факт стал последней каплей.

Проект «Карл Маркс» был остановлен.

Глава 24

С Чуком были проведены еще одни переговоры. Новые условия закрепляли за мной обязательства по кормежке работников и предоставлению инструмента, а также еженедельную плату команчам в виде ловушек и веревок. Трудяги должны были выполнить недельную норму работы, иначе оплата не производилась, что в свою очередь грозило для них физической расправой со стороны вождя.

Попытка засчитана, общество к капитализму не готово, — решил я, наградив туземцев такими грехами, как лень, жадность и корыстолюбие.

Пережив неудачный опыт с внедрением денег, я решил сосредоточиться на улучшении текущего уклада. Накопив запасов примерно на месяц существования своего племени, я освободил часть добытчиков еды, перебросив их на другие занятия. Теперь мы добывали ровно столько пищи, сколько потребляли.

Прошло уже почти полгода, как я задумал стройку нового лагеря, но единственное, что сейчас делалось — это вытесывание камней для будущих зданий. Я твердо решил, что возведение нового лагеря и (наконец-то!) моего нормального дома станет первоочередной задачей на ближайший месяц.

Первым делом наверху, около речки, была сделана еще одна печь для обжига. На этот раз — для обжига известняка. Предстояло изобрести раствор для скрепления блоков. К счастью, это был один из немногих технологических процессов, который я знал довольно хорошо. Два года назад моей приятельнице потребовалось создать презентацию по продаже цементного завода, и я, разумеется, вызвался помочь. Пришлось даже посетить производство и обложиться книгами, чтобы ориентироваться в терминах. Поэтому когда встал выбор: делать деревянный лагерь или кирпично-каменный, я особо не раздумывал.

Цемент в классическом виде сделать было нереально. Во-первых, нагрев известняка и глины должен происходить при температуре выше полутора тысяч градусов, что в моих условиях было практически недостижимо. Во-вторых, измельчение смеси в порошок требовало создания мельницы или привлечения десятков рук. Поэтому я пошел по простому старинному методу и изготовил обычный известковый раствор: обжег куски известняка при той же температуре, что и керамику, а затем бросил их в деревянное корыто с водой.

Гашение извести сопровождалось сильным бурлением и паром, что изрядно напугало Тыкто. Я страшно развеселился, поняв, что добавил еще один фокус в арсенал первобытного мага. Залитая водой сухая негашеная известь шумно клокотала и нагревалась. Вода превращалась в известковое молоко, которым можно было белить заборы.

Был бы забор, а Том Сойер у меня уже есть, — усмехнулся я.

Увеличивая пропорцию извести, я получил тесто, которое при смешивании с песком и кусочками измельченной керамики должно подходить для укладки кирпичей и блоков. Глиняного боя было полно, и дети молотками раздробили его в мелкую крошку. А вот песок, несмотря на расположенное недалеко море, нашелся не сразу — ближайшие пляжи в районе Гурзуфа были галечными. Но все-таки участки с кварцевой крошкой удалось обнаружить. Снабдив туземцев корзинами, выстланными шкурами, и выковав некое подобие лопаты, я отправил дикарей на добычу еще одного важного стройматериала.

На стройку было привлечено около пятнадцати человек. Помимо обжига извести они лепили из глины кирпичи, которые, кстати, тоже требовалось прокаливать. Для этого была построена еще одна печь, и потребность в дровах тут же увеличилась вдвое.

Глядя, как рядом с речкой два туземца синхронно и ритмично жмут меха, мне пришла в голову идея, реализация которой хотя и отодвинула стройку дома примерно на месяц, но приблизила нас к прогрессивному обществу на несколько тысяч лет.

Целую неделю туземцы копали обводной канал, не понимая смысла работы. Почва была мягкая, но на глубине около сорока сантиметров стало попадаться довольно много камней, поэтому приходилось работать кирками. Пустив воду течь по каналу, я начал готовиться к тому, чтобы перегородить плотиной русло ручья. Предполагалось, что потребуется поднять уровень воды всего метра на два, но, просчитав последствия, я понял, что из-за рельефа местности должно образоваться пусть и мелкое, но довольно-таки приличное по площади водохранилище. Ширина плотины в этом случае составит как минимум пятьдесят метров. Пришлось перенести место предполагаемой запруды на двести шагов вверх по течению, где перепад высот был естественным. Опять моя спешка украла неделю времени.

Туземцы принялись копать еще один обводной канал, все больше недоумевая от странных желаний Кавы. Я ничего не объяснял.

Еще через неделю площадка под плотину была осушена. На каменном основании началось строительство стены толщиной около двух метров у подножья и с сужением кверху. Я впервые испытал свой известковый раствор в промышленных масштабах. После экспериментов с добавками глиняной крошки, золы и песка получилась вполне пригодная для работы смесь. Застывала она, правда, около недели, но держалась так, что склеенные камни было не разорвать без помощи инструмента. На постройку ушло более половины блоков, подготовленных для моего дома. Пришлось усилить команду каменотесов.

Туземцы расширяли котлован перед плотиной, используя полученную землю для укрепления стены, укладывая и утрамбовывая ее под наклоном. Получалось озерцо метров двадцать на двадцать, которое должно было начать заполняться после переключения потока воды со обводного канала в старое русло. Работы было много, и некоторые команчи стали строить деревянные шалаши наподобие вигвамов, селясь поближе к строительству. Я почти все время проводил на площадке, поэтому решил перевести туда двух кухарок и организовать полноценную доставку продуктов.

Для удобства я перетащил часть коз и кроликов, сделал отдельный загон для кабанчиков. Пришлось следом забрать из пещеры четырех женщин, необходимых для обслуживания этой небольшой фермы. Новый лагерь начал жить.

Тыкто не нравилось подобное отделение. Он пытался поговорить на эту тему, спрашивая, хочу ли я, чтобы его хэв был тут, и если это хэв Гныма, то заберет ли Гным его людей к себе, оставив его, вождя Тыкто, без своего народа. Я отмахивался от него, успокаивая, что никто никого забирать не будет. Мне было не до этих глупых социальных проблем. Лишь впоследствии я понял, насколько важно было проявить житейскую мудрость и разглядеть за этой искрой возможный пожар. Но тогда меня волновало только одно — мое новое изобретение.

Изрядно намучившись работая топором, я сделал колесо с лопатками и насадил его на ось от несостоявшейся телеги. От колеса, посредством полоски ремней, вращалось еще одно, повыше, уже находящееся рядом с будущими печами. На край второго колеса крепился шест, который, опускаясь и поднимаясь через кулачковую передачу, толкал вал, и он уже, в свою очередь, опускал и поднимал меха.

С трепетом я ожидал запуска. Механизм колеса был уже давно проверен, и основное опасение заключалось в следующем: пойдет ли вода куда нужно и не будет ли протекать плотина. Камни, сдерживавшие поток, были убраны, а обводной канал, наоборот, закрыт. В яму перед стеной стала поступать вода. Когда примерно через сутки рукотворное водохранилище заполнилось, вода стала переливаться через край и потекла по заранее заготовленному желобу, падая с него на лопатки колеса. Устройство пришло в действие.

Все племя пришло посмотреть, как без помощи человека от качающегося вала трое мехов ритмично гонят воздух. Механизация потрясла не только туземцев. Я стоял минут десять, не в силах оторвать взор от работающих частей большой машины. Затем, переключив воду на второй желоб, я остановил колесо и глазами, полными счастья, посмотрел на племя. Вместе с водой из этого изобретения вытекало, что шестеро работников на мехах могли быть переведены на другие участки. А какие перспективы!.. Трудно описать радость, которая охватывает тебя, когда за месяц проделываешь путь, которым человечество шло не одну сотню лет.

Глава 25

Май был в самом разгаре, когда я решил устроить субботник. Поле с моими злаками зарастало сорняками, и единственным средством борьбы с ними были старательные женские руки. То, что я сеял зерна в канавки с интервалом примерно по сорок сантиметров, было очень кстати. Я делал это, считая, что так будет удобнее убирать урожай. Но оказалось, что теперь проходы сильно упрощали прополку. Полсотни женщин за три дня вырвали сорняки, и мои стройные всходы приняли вполне цивилизованный вид.

Зерно должно было поспеть месяца через два, и за прошедшие несколько дней, посвященных сельскому хозяйству, я понял, что совсем не уделял должного внимания столь важному занятию. Если все будет хорошо, то в августе я соберу до полутонны урожая. Его уже получится посеять гектарах на двадцати (я сеял не очень густо, считая, что так у колоса будет больше солнца и питательных веществ). Так что необходимо не только начинать готовить новые поля, но и озаботиться удобрениями. Увеличив урожайность хотя бы в два раза, я и усилия сокращу ровно вдвое. А потенциал был огромный.

Из естественных удобрений я знал только перегной, навоз и золу, поэтому было сделано несколько выгребных ям, куда мы начали сепарировать мусор. Забавно, подумал я, в Москве я не могу заставить себя отделять бутылки от бумаги, а здесь старательно отношу рыбные кости в определенную компостную яму.

Туземцы сваливали отдельно пищевые отходы (в основном кости и хрящи), заячий помет, свиной навоз и золу. Чтобы устранить запах, новый слой закрывался травой, но, несмотря на удаленность помойки, во всей округе стояло зловоние.

Закончив с сельским хозяйством, я перешел к промышленности. Получив механизированные меха, я построил три печи: для керамики, кирпичей и извести, а также в стороне — четвертую, для руды. К ней шел отдельный привод. Не желая посвящать никого из дикарей в процесс выплавки металла, я возвел небольшую закрытую кузницу, в которой работали Том и еще один человек. Сама печь с мехами была за стеной. Там же располагалась и наковальня. На первых порах сооружение не имело крыши, так как мне важно было лишь спрятаться от любопытных взглядов, да и жара стояла страшная. Дополнительно кузницу обнесли забором, призванным донести до всех и каждого: посторонним вход запрещен!

Стены строения получились кривые, причем не столько по вертикали, сколько по горизонтали. Камень, начинавший ряд, мог в итоге оказаться выше сантиметров на двадцать, чем уложенный в том же ряду, но в конце пятиметровой стены. Я возводил на глаз, без строительного уровня, и получившаяся конструкция, имевшая всего пару метров в высоту, наглядно показала, что спешить не следует.

В очередной раз я поблагодарил судьбу, что не решил строить свой дом в первую очередь. Пришлось бы отдать под хлев.

Как-то раз, будучи у пещеры, я двинулся к своему тайнику. Не знаю почему, но ноги сами несли меня в том направлении, где я когда-то был обворован. Преступника так и не нашли, деньги не всплыли, да и нужды в них, кроме как переделать на украшения, уже не было. В густой растительности я не сразу нашел место, где прятал мешочек с монетами. Просунув руку в небольшую нору у основания дерева, я с удивлением ощутил, что рука привычно уперлась в мех. Я вытащил тяжелый кулек на свет. Сомнений быть не могло: это моя касса. И все деньги на месте. Но я точно помню, что ощупывал это дупло много раз, и оно было пустым.

В лесу было пронзительно тихо. Я встал во весь рост, держа в руке увесистый груз, и странный холодок волной пробежал от плеч до самых икр. Шестое чувство настойчиво твердило: за мной кто-то наблюдал.

К тайнику я всегда ходил один, и сейчас мне очень не хватало моей второй тени в лице Тыкто. Озираясь по сторонам, но не находя ничего подозрительного, я побежал в сторону лагеря, подгоняемый животным страхом. Ветки стегали меня, и я ждал, что сейчас кто-то прыгнет мне на спину и…

Я выбежал на площадку перед пещерой. Лагерь жил своей жизнью, и, оказавшись среди людей, я почувствовал себя в безопасности. Мне никогда не нравился лес. Сейчас же он впервые сильно испугал меня. Я был уверен, что там, около тайника, кто-то следил за мной. И этот кто-то — был человек.

— Надо перебираться наверх, — пробормотал я вслух сам себе. — И как можно скорее.

Следуя своему решению, я в тот же день приступил к намеченному плану. Уяснив основные ошибки, допущенные при строительстве кузницы, я начал строить дом лишь после того, как сделал чертежи и основательно подготовился. По проекту он получался примерно пять на шесть метров. В доме предполагалась одна жилая комната, большая печь и гордость моей инженерной мысли — ванная.

Перед строительством в земле был выкопан котлован глубиной в один метр. Дальше углубиться не вышло: начинались скальные породы. Разметив периметр будущих стен, мы стесали кирками верхний слой камня и посадили на раствор первую ленту фундамента. Нужно было обеспечить ровную горизонтальную кладку, и тут мне на помощь пришел закон сообщающихся сосудов. Длинная кабанья кишка заполнялась водой, ее концы разносились по краям стен, после чего на вкопанных по углам дома палочках отмечалась высота столбика воды и натягивалась веревка. С таким гидравлическим уровнем удалось сделать очень ровное основание. Для вертикальности использовался простой отвес. Стройка шла медленно, зато получалось очень аккуратно.

В центре дома, используя глиняные кирпичи, я принялся выкладывать печь. По завершении она должна была стать главной деталью интерьера, выступая в качестве зимней кровати, плиты и батареи. А главное — печь должна была давать горячую воду.

Оставив подпол примерно в метр, я положил черновой пол из досок, на который собирался насыпать известковой крошки, чтобы постелить сверху еще один пол, уже чистовой. В подвальчик вело несколько вентиляционных отверстий. Дом должен был получиться сухим.

В тот день я вышел на уровень «ноль» и, перед тем как заснуть в своем временном шалаше, долго ворочался, пребывая в приподнятом настроении. Но глубокой ночью я вдруг проснулся с чувством необъяснимой тревоги. Это было необычно и страшно: я всегда спал крепко, устав после трудного дня. Пробуждение с колотящимся сердцем не предвещало ничего хорошего. Я прислушался, но в ночной тишине раздавались только звуки сверчков.

Осторожно выглянув из шалаша, я удивился необычной темноте: небо затянуто и безлунно, а костер, призванный отпугивать животных от нашего лагеря, еле тлел, почти не давая света. Рядом с костром в неестественной позе неподвижно лежал дежурный.

Я закричал.

Из соседних шалашей начали выбегать туземцы, зашевелился и костровой, задремавший на посту. Похоже, это была ложная тревога. Взяв себя в руки, я указал Тыкто на заспанного караульного и потухший костер.

— Враги или звери всех убьют ночью, если он будет спать!

Тыкто, недолго думая, поступил так, как, вероятно, и следовало. Караульный, лишившись нескольких зубов, приобрел бесценный опыт и передал науку остальным. Рука у вождя была тяжелая, и больше подобных инцидентов не повторялось.

Несмотря на отсутствие опасности, я так и не смог заснуть, и на следующий день сказал Тыкто, что нужно выставить еще одного караульного, немного сбоку от лагеря, чтобы наблюдать со стороны. На одного человека полагаться было нельзя. Не знаю, что послужило началом моих фобий, возможно, случай в лесу у тайника, а может общая утомленность, но спать я стал очень беспокойно, словно предчувствуя что-то тревожное.

Глава 26

Размечая даты и планируя свои действия на ближайшее будущее, я заметил, что за мной с интересом наблюдает Тыкто. Пользуясь моментом, я решил создать с туземцами единую временную систему координат и объяснил принципы счета дней. Для дикарей был изготовлен календарь, не включавший в себя месяцы или числа. Использовались только дни недели и номера этих самых недель. За время нахождения здесь я старательно высчитывал даты с 28 ноября 2014 года, но понятия не имел, суббота сегодня или среда. Пришлось расписать все числа, и вычислить, что на дворе понедельник.

Получив простейший календарь, я постарался сделать его общедоступным. На бревне я начертил семь цифр, поставил бревно на подставку и каждое утро сдвигал деревяшку — указатель в сторону. Названия вроде «понедельник» были излишне сложны, поэтому мы обходились простым «день один», «день два» и так далее. Имея циклы, можно было усовершенствовать уклад и вводить традиции, чем я незамедлительно и занялся. Помимо составления меню на все дни недели я решил вернуть спортивные игры по воскресениям. На этот раз в состязания должны были быть вовлечены все мужчины окрестных племен старше шестнадцати лет. Таким образом, я устраивал своеобразный смотр войск, заодно радуя общество зрелищами.

Каждое воскресенье был командный гандбол человек на сорок, а каждые десять недель — большой турнир, на который обязательно являлись все. Гандбол проходил по олимпийской системе среди восьми команд по пятнадцать человек в каждой. Две команды были из нашего племени. Их капитаны не играли и принимали участие только в тренировках. Нашу основную «дрим-тим» тренировал, конечно же, Тыкто. Сборную команду из пленных мужчин, которые к этому времени уже основательно обжились, возглавил Бык.

Апачи также выставили две полноценные команды под предводительством Гека и еще одного крепкого воина возрастом за тридцать. Команчи, как самые многочисленные, собрали четыре команды. Одна из них была под предводительством Чука и состояла почти полностью из бывших апачей, еще одну тренировал Ахомит. Две другие были отданы в управление наиболее лояльным к нам воинам, имевшим уважение в племени. Должен был получиться отличный четвертьфинал.

Первые три воскресенья прошли в тренировках — опытные игроки доносили до начинающих правила и минимальный набор тактических приемов. Проводились короткие матчи, в которых была запрещена жесткая игра. Новички постепенно постигали науку, втягиваясь в процесс. Сто двадцать атлетически сложенных мужиков резвились на поле под руководством восьми начальников, каждый из которых подчинялся мне. Надо будет подумать о погонах, — улыбнулся я, глядя на сформировавшуюся армию с выстроенной субординацией.

В день соревнований, пользуясь таким удобным случаем, все приносили товары на обмен. Апачи — кожу и руду, команчи — сырье для веревок, иногда шкуры. В племени Чука не было изобилия, и они не умели делать ничего особенного, уникального. Ничего, что нам интересно было бы выменять. Поэтому я скорее дотировал их едой и использовал труд отданных мне гастарбайтеров. Кроме обмена товарами на высоком уровне, племена начали меняться между собой всякими мелочами: бусами из когтей, хорошо сделанными копьями или стрелами, вяленым мясом. Так, стихийно рядом со стадионом возникла воскресная ярмарка.

Но выходной заканчивался, племена расходились по домам, а я продолжал строить свое каменное жилище. За печью была организована ванная комната, которая, согласно проекту, должна резко повысить комфорт моего проживания в первобытном мире. От реки был прокопан арык, закрытый сверху каменными блоками и снова присыпанный почвой. Вода незаметно втекала в помещение и, проходя вдоль одной из стен, уходила в канализацию. Так решалась проблема и с подачей питьевой воды и с удалением нечистот. Опасаясь, что ко мне в дом будет затекать всякая грязь, я установил для туземцев четкую границу, после которой в реку нельзя было соваться и тем более бросать что-либо. То, что эта речка шла в нижний хэв, меня уже не сильно беспокоило. За пять километров течения должно было произойти какое-то очищение. Хотя сам я в лагере Тыкто воду пить перестал.

Внизу печи был сделан зольник, который отделялся от топки десятком медных прутов. На своеобразной решетке полыхали дрова. Пруты выходили с задней стороны печки и опускались в сделанную из известняковых блоков ванну. Я мог набирать ее, переключая заслонку в проточной воде, а затем сливать воду в канализацию. Из-за небольшого перепада высот, в ванне удалось сделать глубину набора только сантиметров тридцать, но и этого было вполне достаточно.

Когда стены дома были построены еще только на полтора метра, я затопил недоделанную печь и принял первую за полтора года горячую ванну. Моментально раскалившиеся пруты обжигали ноги будто кипятильник. Приходилось постоянно подливать свежую горную воду, чтобы не свариться. Но Боже, что это были за ощущения! Я блаженно плескался, наверное, с час и вылез из бани отмокший и разомлевший, словно яблоко в школьном компоте. Неземное удовольствие моментально омрачила треснувшая печь, которую следовало бы досушить на слабом огне, а не раскочегаривать сразу на полную мощность. Пришлось убить еще неделю на ее перекладку.

Стройка постепенно подходила к концу. Мощные лаги я вмуровал в стены, сделав основу для крыши. К ним плотным слоем прибил толстые доски — сразу не оторвешь. Дом должен быть крепостью, а потолок в нем являлся самым уязвимым местом.

Для защиты от дождя была построена односкатная крыша, которую я покрыл черепицей. Изготовив форму под изделие, напоминавшее в профиль букву «Г», мы начали производство нового керамического продукта. И в результате уложили черепицу на параллельные дощечки так, что она крепко держалась под собственным весом.

Окна были сделаны узкие, как бойницы, сантиметров пятнадцать шириной. Залезть в них было нельзя, а свет все-таки проходил. На случай холодов они закрывались деревянной ставней изнутри.

Неожиданно много времени ушло на дверь. Ее обили медными листами и повесили на простые петли, вмурованные глубоко в камень. Дверь должна была запираться, поэтому изнутри поставили засов, который, впрочем, получалось открыть и снаружи. Для этого требовалось просунуть в маленькую дырочку и провернуть бронзовую палочку в виде уголка. Секрет открывания знал только я, поэтому такая простота замка меня не пугала.

Я сделал себе стол, табурет и кровать. Была середина августа, когда я впервые заснул в собственном доме на своей постели. На этот раз мой сон ничто не тревожило. Я чувствовал себя защищенным.

Начали поспевать колосья. Сделав приличные запасы еды, я переключил племя на сельхозработы. Две недели мы собирали, сушили, молотили и провеивали злаки. После того как зерно было упаковано в большие глиняные горшки, я прикинул, что мы собрали килограммов двести пятьдесят — триста. То есть снова около одного центнера с гектара. У меня мелькнула мысль, что хорошо бы отобрать самые крупные зерна с целью проведения селекции, но, с другой стороны, я склонялся к тому, чтобы на следующий год посеять весь семенной фонд.

Уж лучше иметь на двадцати гектарах и крупные, и мелкие зерна, чем на пяти гектарах только крупные. Сеять нужно все, — твердо решил я. После чего не удержался и снова размолол часть урожая в муку.

На этот раз мне хватило пространства для эксперимента. Я замешивал тесто на молоке и на воде, пек блины, лаваши, оладушки, подбирая нужные пропорции. В итоге получались вполне съедобные, хоть и неказистые изделия. Не знаю, овсяными они были, ржаными или из проса, но точно не пшеничными. Удачные рецепты я записал углем на глиняной дощечке и спрятал у себя в доме. За год точно забуду.

Все, что оставалось после помола, заваривалось в кашу. Таким сокровищем я с племенем делиться не собирался и рядом с моим домом вырос амбар, в котором я хранил зерно, муку и отруби после помола. Утренняя кашка на молоке, которую я мог сделать на плите, горячая ванная, мягкая кровать, устеленная шкурами. Не хватало только кофе и Интернета.

В моем доме появилась библиотека. Вместо книг на шкафу стояли глиняные таблички с черными угольными каракулями. На полках были труды по экономике в виде таблиц по себестоимости, кулинарные рецепты по выпечке хлебобулочных изделий, а теперь еще и пособие начинающего агронома.

Если не случится непредвиденного и на следующий год получится засеять двадцать гектаров, то, по моим подсчетам, это даст около шести тонн зерна. Правда, только при условии, что я добьюсь урожайности в три центнера с одного Га. Но после того, как я несколько месяцев дышал запахом компоста, ставить менее амбициозные цели — форменное малодушие.

Шесть тонн зерна — это примерно три тонны муки. Численность всех племен в округе составляет около шестисот человек, получалось по десять килограммов муки на человека в год, включая младенцев. И еще столько же отрубей на кашу. Этого, конечно, не хватит для перехода только на сельское хозяйство, но как минимум получится питаться в течение нескольких месяцев. То есть уже на следующий сезон можно будет забирать больше половины урожая в помол, что, несомненно, радовало.

Поля были размечены маркированными кольями и образовывали гигантский прямоугольник, в котором насчитывалось двадцать квадратов. Измеряя землю шагами, я прикинул, что площадь каждого поля будет как раз гектар. На очередном субботнике поле очистили от камней, а еще через неделю мужчины получили отличную возможность похвастаться физической силой. Сделав из дерева что-то вроде сохи с бронзовым наконечником, я впрягал двоих солдат, а третий управлял процессом, не сильно заглубляя, но и не поднимая плуг. Обратив труд в соцсоревнование и посулив лучшей команде пахарей двойную пайку за обедом, я в течение недели перепахал все поле.

Использовать для этой цели ослов, увы, не удалось: животные оказались уж очень упрямыми. Пока сделали ярмо и заставили осла пропахать хотя бы сто метров, троица пахарей заканчивала обрабатывать четвертый гектар. Поэтому ослы продолжили таскать грузы между племенами: дорога стала для них такой привычной, что можно было посылать с двумя животными одного подростка для контроля движения.

Свежевспаханное поле следовало удобрить, но пока я не был уверен, чем и в каком количестве, поэтому оптимальный состав мог быть получен только путем эксперимента. В каждый квадрат вносилось определенное количество одного типа удобрения или их смесь. Где-то зола, где-то зола с навозом, где-то только перегной из веток. Все зловонные коктейли я старательно занес в табличку и поставил в библиотеку. Теперь полям предстояло насытиться полезными веществами, чтобы быть засеянными через три месяца.

Глава 27

Была середина сентября второго года, когда я решил, что пришло время для первого большого чемпионата по нашему гандболу. Подготовка была масштабной. Такого сборища людей доселе еще не случалось, ведь на игру должны прийти практически все.

Мы притащили несколько бревен и положили по периметру поля, устроив сидячие места. На них и на траве будут располагаться женщины и дети. Практически все мужчины окажутся в зоне для команд. По центру была VIP-трибуна для тренеров, Ыкаты и меня. Сколоченная из досок, она позволяла смотреть игру с высоты примерно двух с половиной метров, что, безусловно, было очень удобно.

Наступило воскресенье. Люди подтягивались к месту игры. Многие из них вышли из племени еще затемно, некоторые — вечером прошлого дня. Ыкату привезли верхом на осле — вождю апачей было трудно ходить, и, судя по всему, у него наблюдались какие-то проблемы с суставами. Большими семьями приходили команчи. Многие женщины несли на руках маленьких детей. Примерно к одиннадцати часам утра кворум был достигнут, а значит, пора начинать.

Команды новичков заметно нервничали. Очень бросалось в глаза, что для древнего человека ожидание боя гораздо волнительнее, чем сам бой, и такая долгая подготовка расшатывала их нервы. Первыми на поле вышли апачи под предводительством Гека и одна из сборных команчей. Для того чтобы отличать игроков, пришлось применить природные красители. Волосатые тела одной команды были натерты ягодным соком, из-за чего они стали похожи на окровавленных зомби, другие остались в естественном обличье. Из красок еще были уголь и гашеная известь, так что расцветок хватало.

Защитные латы применять было нельзя — на всех бы их все равно не хватило, а упакованный игрок получал весомое преимущество при столкновениях. Поэтому бегали в одних повязках. Неплохо было бы официально открыть эти игры, — решил я. Придется выступить перед толпой. Как же не хочется… За все эти месяцы практически всё население, включая команчей, научилось если не говорить, то довольно сносно понимать меня. Поборов некоторое стеснение, стоя перед такой массой людей, я начал с общих слов.

— Игра — это не война. Мы все не враги, — после этой патетической фразы я замолчал. Де Кубертен из меня получался неважный. Я перешел к правилам.

— Не бить в голову, не бить ногами, можно только толкаться и отнимать мяч. По моему свистку игра останавливается. Нарушители удаляются. Счет ведет Том, — я показал на моего помощника, стоявшего около доски с камнями. — Играем три тайма. Тайм идет, пока вода не вытечет из этого кувшина, — я ткнул пальцем в сосуд, в дне которого была проделана маленькая дырочка. По моим подсчетам, вода вытекала около пяти минут.

— В каждом тайме игроки меняются на новых. Замен нет. Тот, кто первым набирает десять очков — выигрывает матч. Если по завершению третьего тайма счет равный, играем до первого забитого мяча.

Туземцы молча смотрели на меня. Надо было сворачивать выступление.

— Понятно? Начали!

Я бросил мяч в середину поля, и игроки рванули к нему, поднимая пыль. Это была жесткая куча — мала. Так как туземцы редко играли в пас, то ситуации, когда на поле возникал клубок из тел, происходила довольно часто. Временами мне казалось, что без выбитых глаз не обойтись, и пару раз я останавливал игру, чтобы разобраться в травмах. Но все заканчивалось лишь ссадинами и синяками, так что по принятым на тренировках правилам игроки обнимались и бежали играть дальше.

Зрители выли от восторга. Сейчас, когда команд стало много, в каждой схватке болели по-разному. В первом матче команчи все как один поддерживали свою, хоть и проигрывающую команду. Когда во второй игре вышли подшефные Ахомита против еще одних команчей, в их секторе произошел раскол. Играли чьи-то мужья, сыновья, братья, и женщины, конечно, болели за них. Симпатии нашего племени и апачей распределялись хаотично. Стадион гудел так, что зверей, наверное, не было в радиусе десяти километров.

Я специально поставил двух команчей вместе, чтобы в полуфинал вышла хотя бы одна команда от их племени. Было очевидно: несмотря на хорошую физическую форму, опыт в тактике дает ощутимое преимущество нам и апачам.

В третьей игре схлестнулись команды Тыкто и Быка. Обожавший своего вождя Бык впервые смотрел на хозяина как на соперника. В момент игры не существовало своих соплеменников или чужих. «Своими» для Быка были десяток пленных дикарей и пятеро воинов из нашего хэва. Всех остальных следовало крушить. Беснование переживающего громилы в какой-то момент превысило разумные величины, и Тыкто спустил его с трибуны. В азарте это могло кончиться разрушением конструкции.

Несмотря на то, что один Бык болел за десятерых, его команда проиграла досрочно со счетом 10:3. Тактическое преимущество Тыкто не вызывало сомнений. Мы переглянулись, и вождь едва заметно улыбнулся мне уголками глаз. Команда Быка в полном составе убежала в противоположную сторону от трибун, не дожидаясь разбора полетов.

Четвертый матч был выигран командой Чука с сумасшедшим отрывом уже во втором периоде. Ыката был необычайно горд за своих сыновей, проходящих в полуфинал.

В следующем раунде Чук обыграл команду Ахомита, а Тыкто с трудом одолел Гека. Мужчины выкладывались на полную катушку. Я видел, каких трудов им стоило не начать играть жестко. Предстоял убойный финал.

Чтобы дать командам отдохнуть, среди проигравших в четвертьфинале были проведены еще три игры, которые выявили лучшего из худших. Им все-таки стал Бык. Мне показалось, что его команда вырвала победу только потому, что боялась расправы сурового тренера. Для победителя «второй лиги» было предусмотрено третье место в общем зачете, в то время как матч за первое и второе только начинался.

Я не зря делал жеребьевку сам, предполагая исходы игр. В финале встретились действительно две лучшие команды, и игра получилась очень яркая и насыщенная. Чуковцы почти не держали мяч в руках, постоянно делая точные пасы и производя молниеносные рывки к воротам. Не раз вратарь Тыкто чудом спасал команду от быстрого разгрома. Трибуны жаждали гола в наш створ. Команчи болели за своего вождя, апачи — за бывшего соплеменника. Наша поддержка была заметно слабее.

Но надо признать, что бойцы Тыкто вовсе не смотрелись бледно — обманными ударами и пасами назад за спину (признаюсь, этому их научил я) мы держали счет почти равным, и в третьем периоде он был 6:7, хоть и не в нашу пользу.

В середине игры произошло то, чего я так долго опасался. Игрок Чука сделал подножку бегущему к воротам сопернику, что, в принципе, разрешалось правилами. Наш игрок покатился по земле, обняв мяч, и, вскочив, резко кинул плотную кожаную дыню в лицо подбежавшему обидчику. Тот сел от удара, из его разбитого носа хлынула кровь. Зрители охнули, а я громко засвистел. Чук, находившийся около своих ворот, рванул к месту конфликта. Это же сделал спрыгнувший с трибуны Тыкто.

В две секунды они оказались напротив друг друга вместе с подбежавшими игроками обеих команд. Попахивало потасовкой в лучших традициях хоккея. Воцарилась тишина. Тыкто, тяжело дыша, смотрел на Чука, насупив брови. Затем коротко размахнулся правой рукой и ударом в скулу свалил на землю бросившего мяч игрока своей команды. Лицо Чука просияло. Вожди обнялись и вернулись на свои места. Игра продолжилась в составе пять на четыре.

После этого случая я зауважал Тыкто еще больше. В этом человеке, несмотря на первобытность, скрывалась какая-то правильная внутренняя справедливость.

Игра окончилась нашим поражением со счетом 6:8. Этот результат для первого турнира устраивал, похоже, всех. Наше племя любило Чука, который прожил у нас довольно долгое время. Как вождь команчей и выходец их апачей он порадовал победой и тех, и других.

Чук получил три больших корзины еды и шнурок, на котором красовалась желтая бронзовая медалька около двух сантиметров в диаметре. Тыкто получил такую же, только оловянную. Бык — красную медную. Церемонию награждения провел я лично, обнявшись со всеми победителями. Это было первое публичное проявление телесного контакта с Кавой и являлось, по сути, частью награды. Племя, до этого бурно радовавшееся за победителей, притихло, но после завершения процедуры объятий разразилось еще большим одобрительным криком. Несмотря на естественность моего жеста, он был довольно серьезной вехой в отношениях. Объятия были одним из ключевых проявлений уважения, любви и дружбы. Ко мне за последние два года один раз случайно прикасался Тыкто и несколько раз Том при работе в кузнице. Но обнять Каву означало перейти особый рубеж. Думаю, этот день победители запомнили надолго.

Весь турнир занял около пяти часов, и время было далеко за полдень. Мне страшно хотелось есть, и сложно представить, каково было игрокам. Я подготовился заранее и по окончании турнира устроил небольшой пир. Накормить пятьсот человек было непростой задачей, поэтому я предполагал дать людям просто «заморить червячка». Из продуктов были диковинные кусочки хлебных лепешек, размером не больше половины спичечного коробка. Их раздавали по одному в руки. Еще одна очередь выстроилась на раздачу бульона. В маленькую чашечку наливали из половника, после чего напиток выпивался на месте, и чашечка передавалась следующему желающему. Для игроков были зарезаны и зажарены на вертеле кабан и две косули. В нескольких горшках варилась уха, так же раздававшаяся в чашечках с возвратом. Команчи принесли кучу грибов и ягод.

Праздник прошел с размахом, и я начал сомневаться, стоит ли делать большие игры столь часто. С подготовкой на это уходило два рабочих дня, не считая потерь в запасах. Но что бесспорно было плюсом — это тот эффект тимбилдинга, который проявился практически сразу. Воины из разных племен обсуждали интересные игровые моменты, женщины рассматривали друг друга, одежду, волосы, украшения из растений. Дети весело играли. Я смотрел на эту большую первобытную толпу, и вдруг мне показалось, что я люблю всех этих грязноватых и волосатых людей, словно это была моя семья.

Мои размышления прервал Ахомит, попросивший разговора.

Я хотел позвать Тыкто для перевода, но он остановил меня. Разговор предстоял приватный. С моим пониманием языка туземцев и знаниями Ахомита в русском удалось понять, что в племени команчей происходят некоторые странные вещи, в которых Каве требуется разобраться. Деталей добиться не удалось. Подошел Тыкто, и я кивнул Ахомиту в знак того, что понял его просьбу.

После окончания пиршества я взял Тыкто, Быка, четверых воинов в полной боевой экипировке и отправился с Чуком в его племя — разбираться в неведомых странностях.

Глава 28

Огромная толпа возвращалась к себе домой. Мы шли впереди, не ожидая отстающих, поэтому группа в несколько сотен человек растянулась, вероятно, километра на три. Заночевав в поле, мы рано утром подошли к лагерю.

В племени команчей оставалось всего около сорока человек — сильно беременные женщины, младенцы, хранитель очага и пятеро воинов для охраны. Возвращавшиеся люди сразу приступали к работе. Рыбаки уходили на море, женщины разбредались собирать плоды и коренья, охотники снаряжались в лес. Через три часа стойбище вновь заметно опустело, люди разошлись, чтобы вновь собраться ближе к вечеру, но уже с добычей. Я улучил момент и остался наедине с Ахомитом.

— Что тебе не нравится? Что плохо? — снова попытался выяснить я.

Ахомит начал сбивчиво рассказывать.

— Воин несут много еда, жена несут много еда, — Ахомит активно жестикулировал, дублируя свои слова. Из таких, наверное, впоследствии получились итальянцы, ухмыльнулся я.

— Но еда хэв мало мало, — продолжал тараторить он.

Конечно, мало, подумал я, вас же здесь человек четыреста. Надо еще постараться прокормить такую ораву. Но Ахомит продолжал уверять, что баланс не сходится.

— Хорошо, — сказал я ему, — я посмотрю. Разберемся.

Ахомит, как мне показалось, удовлетворенный, ушел на море проверять ловушки, а я принялся наблюдать.

Наблюдение оказалось довольно скучным занятием. Я уже не помнил когда бесцельно бродил и смотрел за происходящим, не занимаясь физическим трудом или изобретениями. Были, конечно, и интересные моменты, на которые я раньше не обращал внимания. Пещеры команчей делились на сектора, каждый из которых был занят одной семьей. В центре пещеры была общая зона, около стен сваливали шкуры, принадлежавшие разным родам. Это отличалось от нашего уклада: у команчей, помимо четко выраженной семьи, был сильнее развит собственнический инстинкт и желание защищать личное пространство. За пару дней, проведенных в племени, я не раз видел, как одна женщина вцеплялась в другую или рявкала, когда возникало подозрение, что соседи покушаются на ее шкуры. Чем не коммунальная квартира, подумал я.

С едой, правда, порядок был другой. Собиратели наедались в момент лесных вылазок, а всю оставшуюся добычу приносили в общак. Так же поступали и рыбаки с охотниками. Пища готовилась на костре, и наступал момент дележа, который шел по принципу значимости родов. Чук и его дружина получали лучшие куски и затем делили их со своими семьями. Главы родов по некоей внутренней иерархии получали остальное. Около пятой части добытой рыбы и мяса засаливалось и уходило в запасы. Племя начинало готовиться к зиме.

Мой прогрессивный взгляд не переставал подмечать слабые места. На кухне можно произвести серьезные улучшения: у команчей почти не было посуды, поэтому не варили супы, не отваривали корни и грибы. Надо будет заняться бытом Чука, а то он совсем застрял в каменном веке, — решил я. Не отходя от кассы, я показал, как правильно нанизывать грибы на веревку и сушить их рядом с костром. Заготавливайте! Потом пригодятся для грибного супчика.

Продолжая наблюдать за бытом, я с удивлением увидел, как вечером женщины, собравшись вместе, брали жир, оставшийся после пойманного кабана, и втирали его в волосы. Я подошел поближе ровно настолько, чтобы не смущать чуковских красавиц. Закончив натирание головы грязным салом, дамы совершили еще более странный поступок, полностью поглотивший мое внимание. На жирные слипшиеся волосы они стали сыпать золу из прогоревшего костра, растирая ее резкими движениями рук. Через некоторое время эта кучка женщин стала походить на грязных замарашек, но вскоре ситуация начала проясняться. Закончив этот странный обряд, посыпанные пеплом ушли в сторону ручья и через полчаса вернулись с чистой головой. После этого женщины принялись расчесывать длинные волосы, используя как гребни подходящие для этого кости животных, и через некоторое время я убедился, что вся процедура этого древнего салона красоты явно пошла на пользу.

Обтирание жиром делали только женщины, обладавшие, по-видимому, статусом любимых жен, или каким-то иным, более привилегированным, чем остальные. Волосы тех примерно тридцати туземок, прошедших эту процедуру, выглядели значительно более красивыми, чем у остального племени. Я бы даже сказал, мягкими и шелковистыми. Никогда бы не подумал, что жир с золой могут оказывать такое воздействие. Нужно будет попробовать это у себя, когда вернусь. Несмотря на почти ежедневные ванны, я остро ощущал нехватку мыла и шампуня.

Вернувшись к наблюдениям за складом, я был вынужден признать, что Ахомит оказался прав. Притом, что запасы должны были расти каждый день, они, похоже, оставались статичными. Мешки из шкур, набитые соленой рыбой и мясом, занимали больше половины специально выделенной для них сухой пещеры. Там же находились съедобные корни, лежащие в своеобразном гнезде из соломы и веток. Навскидку, с точностью до одного мешка определить объем резервов было нереально. Но познания в элементарной математике помогли выявить, что на четвертый день моего пребывания число мешков уменьшилось на один. Похоже, в племени завелись «крысы».

Все мое внимание переключилось на пещеру с запасами. Поскольку к ней имело доступ весьма ограниченное число людей, я вскоре выяснил, что есть два сменяемых охранника и три женщины, которые приходят с кухни. Изредка в пещеру заходят те, кто эти запасы доставляет. Два дня наблюдений ничего не дали, запасы исправно пополнялись. Похоже, что мое особое внимание не осталось незамеченным. Ночью дежурил Бык, которому было велено никого не выпускать из пещеры, если он идет со съестным, и поднимать в случае чего тревогу.

На третий день безрезультатной слежки я понял, что в лоб ничего не добьюсь. Пришлось пойти на хитрость.

Утром я отправился вместе с Быком и Тыкто к морю, оставив двух воинов наблюдать за пещерой. Они спрятались в траве и смотрели на склад с расстояния около двухсот метров. Вернувшись вечером, я слушал крайне любопытный доклад моих соглядатаев. Примерно через два часа после нашего отбытия к пещере подошла женщина, которая сначала поговорила с охранником, а затем они уединились в близлежащих кустах. В момент отсутствия охраны в хранилище пробралась еще одна женщина, которая и вышла с мешком еды. Затем она передала мешок одному из команчей, который убежал с ним на северо-запад. Мои воины пытались проследить за мужчиной, но не слишком в этом усердствовали, так как боялись быть обнаруженными, поэтому вскоре потеряли его из виду.

Стараясь не привлекать внимания, мы вышли из лагеря и осмотрели тропу, по которой ушел солдат с ворованной снедью. Наметив места для засады, мои бойцы начали дежурство, чтобы понять, наконец, куда пропадает наша еда. Дабы ускорить момент кражи, я попросил Чука совсем снять охрану со склада.

Через пару дней «шпики» нашли меня в лагере, пребывая в чрезвычайно взволнованном состоянии. Не рассказывая подробностей, они требовали взять оружие и идти за ними. Но даже нескольких слов объяснения хватило, чтобы меня затрясло мелкой дрожью. Я быстро подошел к Чуку, попросил взять троих его лучших бойцов и договорился встретиться в условленном месте. Мы ушли из племени в разные стороны, чтобы не вызывать подозрений.

Встретившись в лесу, наша группа из одиннадцати человек тихо двинулась за провожатыми. Стараясь идти как можно бесшумнее, мы прошли около десяти километров, когда впереди показалась большая скала. Провожатые сделали знак: цель близка. Аккуратно зайдя немного со стороны, мы приблизились. Сквозь листву показалась пещера. Около нее ходили люди, до нас едва доносились их голоса. Пригибаясь, мы постарались подойти поближе, когда один из людей обернулся к нам лицом, и меня прошиб холодный пот. Около пещеры стоял Сыхо.

Чук туго натянул тетиву, целясь в шамана. Конечно, это был не Сыхо, а один из его приспешников, одетый и покрашенный в белое в стиле его мертвого босса. Я положил свою руку на готовую вылететь стрелу, призывая не торопиться. Обойдя пещеру сбоку, мы нашли отличную точку обзора, оставаясь незаметными на довольно близком расстоянии. Около пещеры суетились два знакомых нам шамана и пара мужчин, в одном из которых я узнал вороватого охотника команчей. По их действиям было видно, что люди к чему-то готовились. Шепотом я объяснил Тыкто и Чуку, что приготовления, вероятно, предполагают появление других приглашенных и нам следует дождаться общего сбора.

Долго ждать не пришлось. Примерно через час мы услышали условный крик, и со стороны нашего лагеря подошли трое мужчин и восемь женщин. Через некоторое время сборище гостей пополнилось еще восемью туземцами из племени команчей. Все они припали на пятки перед изгнанными колдунами, и те начали какой-то обряд. Поняв, что больше посетителей ждать не стоит, я сказал Чуку, чтобы заходил с другой стороны от пещеры, окружая предателей.

— Не убивать, — сказал Тыкто ему вслед и мотнул головой в сторону лагеря, — хэв.

Чук понимающе кивнул.

Не дожидаясь, чем закончится церемониал приспешников Сыхо, мы с криком выскочили из укрытия. Вид появившихся из ниоткуда вооруженных до зубов мужчин привел команчей в такой ужас, что они даже не попытались сопротивляться, так и оставшись сидеть на пятках. Связав всем руки найденными тут же веревками, мы двинулись в сторону лагеря.

Через два часа главная площадь команчей стала свидетелем зрелища, которое я еще сегодня утром никак не мог ожидать. Подталкиваемые конвоирами, на нее вернулись сбежавшие помощники Сыхо и двадцать один сочувствующий им человек, включая девятерых женщин. Все племя собралось посмотреть на бывших вожаков. Было заметно, что многие до сих пор испытывают трепет при виде этих ряженых морд. Дождавшись, когда вокруг изменников соберется достаточно народу, Тыкто закричал:

— Эти люди считают своим вождем белолицых! Эти люди нашли себе новых вождей!

Толпа молчала. Тыкто продолжал:

— У вас есть только один вождь! — он показал на Чука. — У нас есть только один Кава! — теперь его топор показал в мою сторону. — Кто считает иначе — должен умереть!

По толпе прошел гул, не то одобрения, не то протеста.

В этот момент от пленников резко отделилась женщина и бросилась мне в ноги.

— Не убивать! — кричала она, размазывая слезы грязными руками. — Не убивать!

Нога Тыкто грубо оттолкнула ее назад.

Я смотрел на кучку людей, трясущихся от страха. Мужчины не поднимали взгляд, уставившись в пол, в то время как женщины умоляющими глазами следили за мной, понимая, что спасти их сейчас может только один человек.

Я отозвал Тыкто и Чука в сторону. Оглянувшись, я увидел, что в глазах женщин блеснула надежда, кто-то даже попытался улыбнуться.

Мы втроем зашли в пещеру.

— Ты тоже думаешь, что надо их всех убить? — спросил я Чука.

Он утвердительно кивнул.

Я взглянул на Тыкто. Тот легонько опустил подбородок и закрыл на секунду глаза, подтверждая свое решение.

— Ничего не делайте, пока я не скажу.

Я быстро вышел из пещеры и побрел в сторону от лагеря. Все племя проводило меня молчаливым взором, но особенно меня жег взгляд тех, кто стоял в круге из охранников.

Это было самое сложное решение в моей жизни. Конечно, эти люди были виноваты, но настолько ли велика их вина, чтобы прекратить их жизнь? Заслуживают ли предатели смерти или ограничиться изгнанием? Вправе ли я решать их судьбу?

Я брел по лугу, трогая кончики высокой травы руками. Начинало темнеть.

Взвешивая все «за» и «против», я понимал: нужно выбирать из двух зол, и оба были настолько огромными, что непонятно, как я буду жить с одним, и буду ли жив с другим.

Темнота быстро наступала. Следовало возвращаться.

После получасового отсутствия я подошел к пещере. Тыкто и Чук были там же, где я их оставил.

Быстрым шагом, смотря только перед собой, я подошел к вождям и сказал всего два коротких слова, после чего так же быстро, не оборачиваясь, пошел прочь. Через минуту я уже не мог сдерживать себя и упал на колени. Меня вырвало.

На главной площади приговор приводился в исполнение.

Глава 29

В свой дом я вернулся, ни сказав по дороге ни слова. Мне хотелось закрыть дверь, накрыться шкурой и никого больше не видеть. Впервые дикари меня раздражали. Было ужасно тошно, но где-то из глубины разум говорил: совершив тот поступок, я выбрал свой путь, и теперь должен следовать ему, а не пытаться вернуться на альтернативный, от которого отказался. Нельзя было показывать Тыкто свою моральную слабость. Нельзя было жалеть. Нельзя было даже вспоминать о содеянном, как о чем-то плохом. Но я вспоминал и жалел. Молящие глаза еще долго преследовали меня, наводя тяжелое уныние.

Чтобы хоть как-то отвлечь себя, я начал эксперименты по созданию моющего средства. Смесь жира и золы действительно очищала кожу, но на мыло это не было похоже даже отдаленно. Итак, передо мной снова стояла задача, однозначно имеющая ответ. Имелись ингредиенты, но не был понятен процесс. Признаюсь, мне пришлось здорово помучиться, чтобы решить эту загадку.

Я походил на древнего алхимика. Было понятно, что для получения мыла мне нужны жирные кислоты и щелочь, которая их нейтрализует. Еще из советского набора «Юный химик» я помнил, что именно щелочь дает то самое мыльное ощущение на руках. И если с жиром проблем не возникало, то, как получить второй компонент, идей не было. Пришлось искать наобум и экспериментировать.

Для начала я хотел понять, какое вещество содержится в золе, благодаря которому она чистит волосы. Для этого я сделал систему фильтров в виде каскада набитых золой горшков с отверстиями на дне каждого. Вода медленно сочилась из одного в другой, а когда достигала нижнего горшка, ее вновь переливали в верхний. Через несколько часов раствор стал густым, и я поставил его выпаривать. Получилась белая соль.

Полагая, что нашел искомый ингредиент, я сварил эту соль вместе с жиром, но результат меня не обрадовал. Раствор хоть и получался чище, чем с пеплом, но все равно не мылился. Нужно было что-то еще. Химических компонентов у меня было немного, и в одну из попыток, добавляя в бурлящий коктейль известковое молоко, я с удивлением обнаружил, что получилась довольно грязная, но все же немного мылящаяся субстанция. Это дало надежду, что ингредиенты правильные. Неверен лишь порядок действий.

Водный раствор соли, полученной из золы, я проварил с известковым молоком, и два изначально жидких раствора дали осадок. Если что-то выпало, то что-то осталось растворенным, решил капитан Очевидность и выпарил прозрачную жидкость в отдельном сосуде до появления белых кристаллов. Дальнейшая варка полученного порошка со свиным салом дала удивительный эффект. В горшке стала образовываться белая масса, а затем полезла пена. Под пеной был клеевидный раствор, а на дне горшка скопилась какая-то грязь.

Сняв верхний слой и разлив полученную жижу в чашечки я с радостью обнаружил, что она почти застыла, став похожей на размякшее на солнце масло. Но главное — она вполне себе мылилась и пенилась! Победа!

С учетом времени, требуемого для получения нужной соли из золы, эти три небольших куска я варил два дня. Дело полезное, но затратное по времени. Поэтому готовое мыло я забрал к себе в дом, оставив пока эту ступеньку прогресса (как, впрочем, и горячую ванну) только для личного пользования.

Заканчивался теплый сентябрь, а в новом лагере не прекращалась стройка. Амбар рядом с моим домом пришлось расширять, достраивая еще одно здание по размерам никак не меньше моего особняка. Туда была перенесена часть старых запасов из пещеры Тыкто, а под крышей развешены бесчисленные гирлянды сушеных грибов. Этот год снова принес огромное количество диких груш, половину из которых я попытался засушить, а другую половину залил кипятком в желании сварить что-то вроде компота для длительного хранения. Последняя попытка, увы, закончилась неудачно. Вероятно, не хватало герметичной крышки или консерванта вроде сахара. Порядком сгнило и сушеных фруктов, но по сохранившимся я понял правильную технологию сушки, которой и следовал в дальнейшем. Груши были горьковатые, но я успокаивал себя, что какие-никакие витамины там все-таки имеются, и зимой грызть их будет полезно.

В ноябре, после обильных дождей, я засеял половину своих полей зерном, а также посеял пару гектаров иван-чая. Это удивительное растение оказалось настоящей находкой. Молодые побеги шли в салат, корни перетирались в муку. Кроме того, их можно было заваривать, жарить, варить, а из стеблей растения вились веревки. Жаль, что собрали так мало семян — на следующий год надо будет засеять гектаров десять, решил я.

Жизнь более или менее устаканилась, все были при деле, я же занимался небольшими усовершенствованиями. Мои работники с глиной наконец получили гончарный круг, приводимый в движение ногами. Потребовалось немало времени, прежде чем с традиционной лепки, или лепки через «шнурок» девушки перешли на выведение нужной формы из вращающегося куска. В будущем это сильно ускорило производство небольших вещей и повысило аккуратность посуды, но крупные горшки по-прежнему вылеплялись накладыванием новых слоев глиняной колбаски друг на друга.

Еще одно огромное подспорье дала одноколесная тачка. Удивительно, почему я раньше до этого не додумался, пытаясь сразу изобрести телегу. Простое деревянное колесо, две ручки — и блок в шестьдесят килограмм уже не несут с каменоломни двое, а везет один. Моментально был облегчен труд носильщиков глины и руды, а три тачки, полные керамической посуды, я отправил Чуку. Как-никак приближался Новый год, пусть порадуется.

Я ходил по лагерю, пытаясь придумать себе какое-то грандиозное занятие. У меня был кризис изобретателя: я не знал, куда себя применить, и как дальше развивать цивилизацию. В период творческого кризиса мною были сделаны и умывальник, и солнечные часы, и даже столовые приборы. Я ведь не собирался превращаться в дикаря. Но кризис не отступал. Хотелось чего-то большего.

В качестве одного из новых усовершенствований я решил провести ирригацию полей. Она должна помочь посадкам в случае долгого отсутствия дождя. Система арыков требовала не только выкапывания канавок по намеченным линиям, но и расчета перепадов высот, чтобы вода не застаивалась где-то в одном месте. Пришлось вспомнить свое алма-атинское детство.

Рабочих рук не хватало. Для рытья арыков я попросил у Тыкто еще троих мужчин и дополнительно женщину для помощи в готовке еды и неожиданно получил отказ.

Точнее, не отказ. Тыкто долго подбирая слова, довольно деликатно сказал, что Гным, видимо, хочет забрать у него всех людей и построить свой хэв. А значит, Тыкто не будет больше вождем. И поэтому он не понимает, за что Кава так не любит своего верного вассала.

Подобная наивность и искренность изумила меня, и я растянулся в улыбке. Но Тыкто и не думал смеяться. Кажется, для него это было очень серьезно. Видя, что я продолжаю настаивать на своей просьбе, в его глазах вдруг загорелся нехороший огонь. Я мигом вспомнил, как игнорировал недовольство Тыкто, когда только начинал строить дом, и, похоже, он этого не забыл.

Пришлось присесть и начать разговор, тщательно выбирая выражения. Благо меня никто не торопил, и я уже привык говорить очень медленно, иногда делая многосекундные паузы после сказанных трех слов. В силу того, что туземцам требовалось время понять чужой язык, обдумать сказанное, потом правильно сконструировать свой ответ и перевести его на русский, беседа часто растягивалась очень надолго. Этот случай не стал исключением.

— У твоих людей — только один вождь. Это Тыкто. Они знают это, — я поспешил обозначить основные аксиомы и успокоить собеседника.

Тыкто внимательно смотрел на меня, не моргая.

— Новый хэв нужен всем. Там растет зерно. Там крутится водяное колесо.

— Мы можем ходить к зерну и колесу отсюда, — не раздумывая, ответил он и показал на родную пещеру.

— Ходить наверх отсюда — тратить много времени. Если у нас будет больше времени — мы сможем сделать больше.

— Больше еды?

Беседа заходила в тупик. Я, кажется, терял аргументы.

— Больше всего. Я хочу сделать твоих людей счастливыми.

На этот раз надолго задумался Тыкто. Челюсти его сжимались, как будто что-то пережевывали. Взгляд то задумчиво поднимался кверху, то бегал по сторонам. Наконец он ответил:

— Мы счастливые. Что ты можешь еще сделать? Ты принес огонь, который греет нас. Научил ловить много зверей. Мы едим рыбу, пьем молоко козы, Тыкто счастлив. Люди Тыкто счастливы.

И действительно: что еще я мог дать этому обществу? В сравнении с двумя годами ранее они улучшили свою жизнь в десятки раз. Огонь отпугивал диких животных и грел дикарей зимой. Зверь и рыба попадались в ловушки в избытке, домашний скот давал мясо, шкуры и молоко. Чем соблазнить дикаря, если у него есть все, в чем он нуждается? Ведь если подумать, то даже сейчас многие люди живут, удовлетворяя лишь потребности в еде, одежде и теплом жилье. А этим дикарям даже не с чем сравнивать. Им не представить костюм от Zegna или новый iPhone, подогреваемый руль или новую плазму с ультра-HD. Да что там плазма, если даже горячая ванна была им недоступна. Но человек в шкуре сидел напротив меня и говорил, что он счастлив. И очень похоже, что не врал.

Я перебирал в голове варианты. Тыкто можно попробовать соблазнить тем, что мы захватим много новых племен, и тогда его величие как вождя усилится. Но та ли это цель? Я не видел в его глазах зависти к Чуку, который завладел племенем в пять раз большим. Увлечь Тыкто обещаниями по повышению уровня жизни его собственного племени? Выковать ему корону и блестящие латы? Провести водопровод? Что дальше?

Самое ужасное, что, задавая этот вопрос, я не мог ответить и самому себе: «Что дальше?» К чему я толкаю прогресс? Не пора ли остановиться? Зачем все это? Я понял, что в этом мыслительном тупике сошлись и терзания Тыкто, и мои тягостные думы последних дней, и весь этот душевный кризис. Разобравшись в себе, я, видимо, разрублю этот гордиев узел. Но ответ не приходил.

— Попроси своих людей мне помочь. Обещаю, я объясню тебе, зачем я все делаю. Но не сейчас. Потом.

Я встал и повернулся к Тыкто спиной. Это означало, что разговор окончен. Без этого жеста мы могли просидеть еще несколько часов молча.

Взяв с собой четырех человек, я двинулся в свой дом. Погода портилась, но я шел не торопясь. Сегодня атмосферный столб давил на плечи особенно сильно. Мне предстояло найти ответ на Вопрос.

Глава 30

Лежа на кровати, я размышлял, в чем смысл моего пребывания здесь. Будучи полубогом, я мог и знал очень многое, особенно в сравнении с тем, что имело здешнее человечество. Значит, от моих решений круто зависит развитие мировой науки, а следовательно, и цивилизации в дальнейшем. Уж если мне суждено было творить альтернативную историю, то нужно делать это максимально эффективно.

Я ломал голову, по какому пути развивать прогресс, пока в один из вечеров снова не решил вспомнить старую добрую игру «Цивилизация». Возможно, она подскажет если не ответ, то хотя бы направление мысли. Я вновь начал перебирать последовательность открытия наук, необходимых для максимального прогресса. Строительство, земледелие, работу с керамикой я уже, можно сказать, открыл. Колесо, бронзу, кирпичную кладку — тоже. Из элементарных наук оставался нетронутым алфавит, позволявший затем открыть письмо, но зачем он мне? Писать-то особо не на чем, бумагу я вряд ли сварю, да и чернила не сделаю. Причем для меня этот этап пройден — ведь я писать умею. Также в игре был «обряд погребения», который в перспективе давал «религию». Может, в этом ключ? Да нет, бесполезная наука. Я сам тут религия.

Получалось, что все базовые технологии я открыл. Дальше начинались нужные для сценария захвата планеты, но не востребованные мною «астрономия» и «навигация». «Письмо» давало «литературу» и «математику». Это открывало, в свою очередь, путь к «денежному обращению», «торговле», «университету». Дальше начиналась эра изобретений: «порох», «металлургия», «мануфактуры»… Дойду ли я до такого прогресса в течение своей жизни? Что может помешать мне сделать это максимально быстро?

И тут меня осенило. Я вскочил и нервно заходил по темной комнате. Конечно же! Гениальный Сид Мейер, придумывая игру «Цивилизация», учел то, что я столько времени упускал из виду. Алфавит, письмо, литература — вовсе не бесполезные науки. Это те вещи, которые сохранят мои достижения, ускорив дальнейшее развитие человечества. В одиночку я уже сделал почти все, что мог. И поэтому уперся в стену. Дальнейший прогресс должно делать общество, а я обязан ему в этом помочь. Пусть не это поколение, а через сто, да хоть тысячу лет потомки прочтут об авиации, телевидении, космосе. Но без умения хранить информацию все мои достижения, вероятнее всего, пропадут после моей смерти.

Меня переполняли идеи. Обладая элементарными знаниями, я все-таки смогу нарисовать самолет, танк, подводную лодку, вертолет или велосипед. Да мало ли вещей, которые для нас кажутся обыденными, я смогу описать.

Стоп! Второй раз за вечер я остановился, словно пораженный молнией.

Вертолет, парашют, танк. Это ведь те вещи, которые нарисовал Да Винчи. Гений изображал изобретения, ставшие доступными через пятьсот лет, возможно, руководствуясь теми же принципами, что и я. А может, он был вовсе не гений? Ни путешествие в космос, ни телевидение, ни какие-нибудь лазерные лучи предсказаны не были, но были и танк, и парашют, и вертолет. Возможно, в прошлое попал, скажем, мальчик из 1950-х годов? Скажи мне кто-то о такой версии пару лет назад, я бы покрутил пальцем у виска. А сейчас мне это казалось практически очевидным.

А Уэллс? Как можно было написать про мощную бомбу, которая высвобождает энергию при расщеплении атомов, когда в Англии его времени дома освещались свечами? Или предсказать посудомоечную машину, траволатор или центральное отопление? Погодите, ну а Жюль Верн? В середине девятнадцатого века предсказывать авиацию на основе алюминия, космодром во Флориде и видеосвязь с телевидением? Возможно ли это сделать, не будучи очевидцем? Или все они были? А скольких еще подобных предсказателей мы не знаем, потому что они не удосужились задокументировать свои фантастические мысли, или попросту были сожжены на кострах?

Я понял, что мне нужно было делать, и объяснения для Тыкто явились сами собой. Получив четкое описание своего предназначения, я как будто открыл дверь в новую эру. Мне хотелось бежать и строить новый мир прямо сейчас, и с большим трудом удалось заснуть только под утро.

Позже, сидя напротив Тыкто, я старался донести до его сердца то, что понял ночью сам.

— Когда я пришел и стал кидать дерево в огонь, никто не знал, зачем это. Но сейчас вы всё понимаете. Когда я бил крапиву палками и делал из нее нити — никто не понимал, что я делаю. А сейчас вы ловите веревками зверей и рыбу. Когда я клал в огонь руду — никто не думал, — я продолжал приводить примеры моих простых действий, приводивших к прогрессу. Видно было, что Тыкто понимает, о чем я говорю, но не догадывается, куда я клоню. Простыми словами я старался объяснить ему смысл своего монолога.

— Там, откуда я пришел, люди умеют очень многое. Они видят и слышат друг друга на расстоянии, носят оружие, которое пробивает любую броню, летают по небу как птицы. Я хочу научить твое племя удивительным вещам. И если я делаю то, чего никто не понимает — это потому, что я делаю что-то новое. Вот для чего я прошу помощи твоих людей и буду просить в дальнейшем. Ты их вождь, они покорны тебе. И если веришь мне, то помоги. Чтобы ты тоже смог делать удивительные вещи.

Произнося эти пафосные слова, я старался делать большие паузы, но когда закончил, Тыкто все равно задумался очень надолго. Видно было, что мозг старается изо всех сил понять больше, чем то, на что был способен. Наверное, это как если бы мне кто-то рассказывал теорию струн, убеждая, что именно эта система объясняет устройство мироздания. Я бы понял каждое слово в отдельности, но общий глубинный смысл…

Тыкто внимательно посмотрел мне в глаза преданным взглядом и, наконец, сказал:

— Гным, я хочу летать по небу, как птица. Я верю тебе.

Я не удержался и крепко обнял его.

Часть вторая

Лиа

Глава 31

«Зеленый свет» был получен, и теперь предстояло разработать план для интеллектуального рывка вперед.

Очевидно, что ставку следовало делать на молодое поколение, которое и должно было построить новый мир уже через пару десятилетий. Сравнивая здешних обитателей с современными людьми, я уже давно понял, что самостоятельно взрослый туземец доходит до уровня развития пятилетнего ребенка. Нет, физическое развитие было на высоте. Наблюдалось даже превосходство в реакции, выносливости и силе по сравнению с нынешним, ослабленным вредными привычками и диванным образом жизни населением. Но вот интеллектуальный рост был ограничен: как и пятилетние дети, туземцы умели считать до ста, обладали простыми эмоциями и скудным словарным запасом. При этом у меня была уверенность, что возьми я шефство над младенцем, через пять лет он начал бы считать не хуже Тыкто, а вдобавок выучил алфавит и русский язык без акцента.

Но обучение карапузов хоть и значилось в списке моих задач, сконцентрироваться я решил на подростках. Буквально через пару лет от них можно ожидать серьезного подспорья в быту и производстве. Юный Том был тому наглядным примером. Я решил повторить историю успеха и объявил интеллектуальную мобилизацию.

По всем трем племенам был брошен клич, что мальчики и девочки от десяти до пятнадцати лет должны прибыть на вступительный экзамен. Через три дня около моего лагеря толпилось примерно восемьдесят подростков, которых я расселил по специально построенным шалашам. Во избежание конфузов, были организованы женские и мужские кампусы.

Для начала мне нужно постараться отделить сливки. Подросток проходил десятиминутный тест, в котором я определял его потенциал. Система баллов была простая. Знаешь, сколько тебе лет, проходишь дальше. На глаз сравниваешь кучки из пяти и шести зерен, отвечая, какая из них больше — еще один балл. В куске глины я проделал отверстия, в которые требовалось вставить цилиндр, кубик, треугольник и еще пару форм. Справился за полминуты — отличные мозги. Не понял, что от тебя хотят — возвращайся в кампус.

Подобная методика давала примерно двадцатипроцентный фильтр. Имена тех, кто проходил тест, я записывал в свою глиняную табличку и затем переселял умников в другие шалаши. К концу второго дня я обработал почти всех абитуриентов и уже имел семнадцать или восемнадцать поступивших. Утомленный долгими упражнениями с весьма слабыми интеллектуальными визави, я устало попросил зайти следующего кандидата. Это была девушка. Лет тринадцати.

«Четырнадцать» — показала она на пальцах, когда я спросил ее о возрасте. Довольно легко были пройдены и остальные тесты, порой ставившие в полнейший тупик моих собеседников. Я заинтересовался этим подростком. Девушка из племени команчей была спортивного телосложения, как и большинство дикарей, проводящих время в поисках еды, но не худющая, как многие недоедающие подростки. Правильные черты лица я бы назвал даже симпатичными, особенно по контрасту с виденным здесь за последние пару лет.

Не желая отпускать ее, я предложил еще несколько тестов. Зерна были разложены на столе в определенном порядке, затем я убирал их, предлагая восстановить фигуру. Сначала зерен было три, затем четыре, пять, шесть… Похоже, что я имел дело с доисторическим вундеркиндом.

— Как тебя зовут? — спросил я, приготовившись вписать ее имя в свою таблицу.

— Лиа, — ответила она и подняла на меня глаза.

Луч заходящего солнца прошел через узкую щель моего окна и осветил ее лицо. По моему телу пробежали мурашки. На меня смотрел тот взгляд, который сложно перепутать. С этим ощущением иногда сталкиваешься, находясь за рубежом. Ты встречаешься глазами с человеком и понимаешь, что перед тобой именно русский. И, более того, ты точно знаешь, что про тебя думают точно так же, нисколько не сомневаясь в наличии краснокожей паспортины в твоем кармане. Не знаю, описал ли я этой аллегорией свои чувства в тот момент, но этот взгляд как будто заглянул в мое сознание.

«Я тебя понимаю, — говорили эти глаза, — и гораздо больше чем остальные».

— Лиа, — повторил я, — ты молодец. Тебя проводят в новый дом.

Следующие собеседования я провел как в тумане, не выпуская из головы эту встречу. В результате экзамена я отобрал двадцать человек, включая Тома, которым предстояло пройти обучение многим вещам — элементарным и не очень. Оставшуюся молодежь я определил в подмастерья к своим отцам, если таковые у меня где-то работали, или на те участки, где не помешала бы помощь. Вот так, походя, было изобретено ПТУ.

Новый подход к подросткам требовал новой дисциплины. Помимо основной работы мальчики каждую неделю проходили двухдневную практику, добывая пищу рыбалкой или охотой. Вечерние часы были посвящены спорту. Девочки же факультативно работали со шкурами (для этого пришлось убедить Ыкату разрешить подобную практику), делали веревки, посуду, готовили еду и плели корзины. А раз в месяц, по воскресеньям, все могли видеться со своими семьями на большой ярмарке.

Быт простых подростков стал более упорядочен, а двадцать самых смышленых получали вместо трудовой повинности дозу интеллектуальных инъекций. Я не стал мудрить и, по сути, скопировал начальную школу. Были обязательными русский язык с алфавитом, русский язык с изучением слов, письмо — пока через рисование палочек и кружочков. А также математика и что-то вроде труда с природоведением. Последний урок был подобием внеклассной прогулки с учителем. Мы ходили по различным производствам, где объяснялись основные истины — почему что-то делается именно так, а не иначе. Я объяснял принцип палки — металки, вращения водяного колеса, кипения воды от костра и множество других бытовых вещей. Дети с любопытством внимали.

Не буду скрывать, что я часто обращал внимание на Лиу. У меня появились к ней скорее отеческие чувства, ведь, по сути, я годился ей в папы, а она была еще ребенком. Но это были именно чувства, которые я не испытывал уже очень давно. Частое общение в течение нескольких месяцев, проведенных мной в качестве учителя начальных классов, невольно сблизило нас. И Лиа нередко оставалась после уроков.

Это был тот тип ученика, который всегда хотел знать больше других. Учащимися, как и через много тысяч лет, окончание урока воспринималось с радостью. Лиа же была жуткой «почемучкой». Она задавала вопросы, не желая ограничиваться стандартными объяснениями. Писала, читала, считала и говорила вдвое больше, чем остальные ученики. Пытаясь найти пределы ее логического мышления, я загадывал ей загадки, ребусы с палочками, вроде таких:

Переложить две спички, чтобы получилось четыре квадрата. Незаконченных квадратов и других фигур быть не должно.

И прочие головоломки и шарады.

В какой-то момент я научил Лиу играть в крестики-нолики и вызвал искреннее ликование, когда, поддавшись, позволил ей зачеркнуть три символа.

Так у меня появился соперник по примитивным играм. Начав с бирюлек, где из кучи палочек нужно доставать верхние, не тревожа остальные, я через некоторое время сделал из глины домино, а затем и нарды. Жизнь обогатилась игровым общением. Это было потрясающее чувство отрешения от доисторической реальности.

Впрочем, моя программа интеллектуального развития общества вовсе не ограничивалась Лией. Поняв, что игры вроде домино — это не шахматы, и даже элементарные навыки позволяют с интересом соревноваться, я ввел дополнительный игровой урок для всех студентов. Забавы с кубиками, в которых фишкой следовало дойти до финиша, позволяли быстро освоить счет в уме до двенадцати. Игры на реакцию, где нужно схватить деревяшку после выпадения определенной суммы на кубиках, тоже развивали скорость счета. Через полгода мои двадцать подростков уже были вполне интересны как общество. Я бы оценил их навыки на уровне современных семилетних детей, способных к логическим выводам и непрямолинейному мышлению. Проводя время с учениками, я то и дело ловил себя на мысли, что не чувствую гигантской временной пропасти. Конечно, были свои лидеры, вроде акселерата Валу, который в свои четырнадцать выглядел на все двадцать и при этом отличался довольно приличным интеллектом. Были и отстающие, которых я планировал оставлять на второй год. Но в целом я оставался доволен результатом.

Понимая, что с двадцатью даже самыми смышлеными помощниками продвинутое общество не построить, я обратил свои силы на массовое воспитание детей. Все, кто был еще мал для поступления в мой университет, разбивались на три группы. Двух — трехлетние дети, способные ходить и отлученные от материнского молока, сдавались в ясли, где основное обучение сводилось к игре в деревянные кубики, сортер, перебирание зерна, развивающее мелкую моторику, а также к демонстрациям табличек с гласными буквами. Подобные ясли были организованы в каждом племени. От двух до пяти женщин следили за детьми и кормили их.

По соседству находился детский сад для детей четырех — шести лет. Это уже были довольно активные ребята, у которых помимо игр в племени, состоящих из догонялок, пряток, возни со всякими предметами вроде детских тачек, посуды, игрушечных инструментов (я сразу приучал детей к взрослой жизни) проходили занятия с учителем, где требовалось зубрить все буквы и учиться считать до пяти. Также организовывались вылазки на практику, как и у более старших товарищей. Я ломал стереотип тотального мужского превосходства, устроив так, что девочки и мальчики учились вместе. Различия были только в трудовом воспитании, в остальном же программа особо не отличалась.

Дети от семи до десяти были уже практически полноценными членами общества, поэтому их учебная программа походила на ту, которую я преподавал в своем вузе, с одной лишь разницей, что учителя у них были мои же студенты. Обучая детей, я готовился к тому, что по достижении десяти лет ко мне в классы будут приходить уже умеющие читать и считать лицеисты, что должно сильно ускорить дальнейший учебный процесс.

Детей было много. Очень много. Так что пришлось создать целый архив с личными делами. Учет мне нужен был прежде всего для того, чтобы понять их склонности и потенциалы. Общество неизбежно ждало расслоение на ремесленников, управленцев, воинов и, увы, бездарей, и я не хотел тратить время на последних.

Мой новый лагерь все больше разрастался. За полгода с момента, как я понял, что необходимо обучать молодое поколение, в нем появились еще две большие каменные постройки. Сначала был выстроен учебный класс со светлыми окнами, небольшой керамической доской, на которой я писал углем, и лавками с партами. Следом была возведена кухня, на которой женщины занимались готовкой уже не под открытым небом, а на плитах, используя разделочные столы, доски, острые ножи и прочую кухонную утварь. Питание также происходило по распорядку, сидя за столами и с использованием приборов. Это был прогрессивный центр цивилизации. Я планомерно повышал культурную планку.

На кухню, как и в мой дом, была проведена вода — она постоянно требовалась для готовки и мытья посуды, а часто таскать ее неудобно. Чтобы не снижать давление на колесо, я подключил кухню к своему водопроводу, разделив потоки. Что-что, а с едой у меня был полный порядок. За два с половиной года готовка блюд стала комплексной, с фаршировкой и использованием трав. Методом проб и ошибок я, наконец, получил из молока кислые продукты, и теперь в арсенале поваров находились простокваша, кефир и даже сметана с маслом. Нагревая кислое козье молоко, я изобрел что-то вроде сыра, и моя кухня по праву могла считаться лучшим доисторическим общепитом. Не хватало, конечно, специй и пшеничного хлеба с макарошками, но в остальном рацион отличался завидным разнообразием.

Помимо студентов, в новом лагере жили около десяти женщин, обслуживающих кухню и смотрящих за скотом, больше пятнадцати работников, связанных со стройкой или стройматериалами. А также два человека для выплавки руды и четверо охотников, выполнявших роль ночных сторожей. В общем, более полусотни жителей. Все они строили свои шалаши неподалеку от моего дома, делая их из жердей и веток. В каждом из таких строений спали от двух до шести человек. Делать традиционные вигвамы было расточительно — шкуры использовались лишь как одеяла, чтобы не продрогнуть ночью.

Тыкто все чаще оставлял меня одного, следя за порядком в своем племени, но такое поведение вовсе не означало, что мы отдалились друг от друга. Он все равно оставался для меня самым близким человеком в этом мире, и я периодически делился с ним своими решениями и донимал просьбами. Каждый раз я настойчиво предлагал ему переехать наверх и построить отдельный дом, и каждый раз получал отказ. Тыкто ссылался на то, что в этой пещере жили все его предки, и покинуть ее означает проявить к ним неуважение.

— Мертвые могут отомстить, несмотря на гнет из камней, — объяснил он мне как-то раз свое решение. Против этого довода аргументов у меня не нашлось.

Я хотел как можно скорее придумать способ переманить Тыкто и всех его жителей к себе, но пока не понимал, как.

Глава 32

Шли месяцы, и я видел, как моя образовательная программа приносит плоды. Усердное обучение молодого поколения привело к тому, что даже те, кто не были напрямую связаны с уроками, получали свою толику знаний. Общество взрослело: дети определенно становились смышленее, сельское хозяйство постепенно вытесняло охоту, и на первое место выходило умение делать что-то полезное для использования в быту. В племени Чука благодаря трудовой практике часть подростков начала плести веревки. Качество было пока слабое, но кое-куда они все же годились. Чуть позже подобное произошло с лепкой из глины и плетением из прутьев. Продукты производства менялись внутри племени на еду. Появлялся класс ремесленников.

Несмотря на то, что терялась моя монополия на создание некоторых продуктов, мне не только не хотелось пресекать эти процессы, но я даже поощрял их. Например, предварительная сушка и обжиг керамики требовали точного соблюдения технологий и детального объяснения, которое я незамедлительно предоставил Чуку, узнав о высоком проценте брака в его продукции.

Племя команчей за год сильно прибавило в уровне жизни: продовольственной проблемы больше не существовало, началось производство различных товаров, а авторитет нового вождя был на высоте. С полными амбарами общество все больше внимания уделяло играм — как спортивным, которые традиционно проходили каждое второе воскресенье, так и настольным. Было очень смешно видеть, как четверо дикарей забивают вечером «козла», или, бросая кубик, ходят фишками по нарисованной карте с кружочками. Нередко дело доходило до драк, но, как правило, все заканчивалось полюбовно.

Мои ученики меж тем получали специализацию. Так как я готовил менеджеров высшего звена, управленцев, то они должны были уметь организовать процесс и следить за его выполнением, осуществляемым менее смышлеными руками. Ясно выделились аграрный, строительный и кулинарно — бытовой факультеты. Производство металла было по-прежнему засекреченным видом деятельности, и мастерам под страхом смерти запрещалось раскрывать технологию. Лишь после долгих просьб Тома, к двум кузнецам я добавил одного подмастерья.

А вот аграрная тематика с наступлением лета стала наиболее обсуждаемой. По росту всходов было уже понятно, какие составы удобрений наиболее целесообразно применять. На практике отрабатывались прополка сорняков, использование ирригации, создание и установка пугала и подготовка к сбору урожая. Примерно треть студентов была ориентирована на эту деятельность. Еще пятеро — само собой, мужчин, были сконцентрированы на строительстве. Использование извести, камня, постройка стен по отвесам и уровням, производство и укладка черепицы, расщепление досок из бревен и забивание гвоздей молотком — все это и много другое было специализацией будущих прорабов. Они учились набирать бригады, обучать их и контролировать процесс строительства от начала до конца.

Девушки осваивали все то, что они и так получали в племени в качестве наставлений от своих матерей. Только в нашем случае упор делался на новые технологии, оптимизацию процесса и качество продукции. Ну и, само собой, менялась широта охвата — каждая студентка обязана разбираться во всех женских ремеслах, а не только в одном.

Лиа не примкнула ни к одному факультету. Она, как и Валу, были моими особенными учениками. Обладая незаурядными способностями в устном счете, она готовилась к тому, чтобы сыграть ключевую роль, когда дело дойдет до создания экономики. Я не оставлял идеи когда-нибудь повсеместно ввести деньги. Валу хоть и не являлся гением, но все же был весьма способным, особенно когда дело касалось организации процессов. Развитая не по годам мускулатура и волевой взгляд позволяли ему поддерживать дисциплину среди подростков, всегда получая необходимый результат. Обладая харизмой и настойчивостью, он за месяц двигал младшие классы вперед так, как другим удавалось лишь за три.

Глава 33

Приближался август, который принес новую проблему. Погода стояла настолько сухая, что горная речка практически полностью пересохла. Через какое-то время вода перестала литься на колесо и поступать ко мне в дом. Единственным источником осталось небольшое водохранилище, образовавшееся за плотиной. Земля трескалась, колосья жухли, урожай оказался под угрозой гибели. Похоже, мы столкнулись с настоящей бедой.

Через несколько дней похудевший и мрачный Тыкто пришел просить помощи.

— Мои люди хотят пить, разреши взять несколько горшков воды.

Иссохший вид некогда грозного вождя дал мне ужасное представление о том, как обстоят дела у его племени. Нисколько не колеблясь, я наполнил все свободные емкости и попросил людей помочь отнести их в племя Тыкто. Вождь, жадно напившись, ушел, но через пару дней вернулся снова.

На этот раз я был готов использовать сложившуюся ситуацию в полной мере.

— Твои люди страдают от жажды. А у меня есть вода, потому что я построил плотину. Я хочу, чтобы ты со своим племенем пришел жить сюда. Мой хэв — это твой хэв. Ты здесь вождь.

Тыкто колебался. Было видно, что умом он понимает разумность переезда, но не может проститься с колыбелью предков. Я поспешил развеять эти страхи.

— Мы поставим охранника около пещеры. Никто не зайдет туда. Ты сможешь вернуться, когда захочешь.

Видя, что осталось добить совсем чуть-чуть, я продолжил:

— Духи твоих предков будут рады, если ты переедешь в новый хэв и сохранишь жизнь племени. Духи расстроятся, если вы все умрете без воды.

Тыкто сломался. Жажда была сильным аргументом.

Мы сделали большие шалаши, в которых расселили еще около пятидесяти человек. В течение дня на некотором удалении от моей фермы было построено еще несколько загонов для коз, свиней и зайцев. Я не хотел рисковать и селить всех зверей вместе. Будет обидно, если какая-то болезнь однажды выкосит все поголовье. На следующий день переезд завершился полностью.

Вода в озерце быстро испарялась. Я распорядился сделать максимальные запасы в горшках, закрыв их крышками, но подобных резервов хватило бы лишь на несколько дней. Если дождя не будет еще недели две-три, появится опасность просто умереть от жажды. Поэтому я решил подождать неделю и в случае продолжения засухи идти искать родники или думать, как выпаривать и конденсировать морскую воду.

Ночью к водохранилищу пришло небольшое стадо антилоп. Я не спал, размышляя, как можно добыть пресную воду, и заметил движение через окошко. При полной луне животных было отлично видно. Выйдя из дома, я увидел Тыкто, молча стоявшего и смотревшего на пьющих копытных.

— Неси лук, надо убить их, — негромко сказал я.

— Нет, — ответил Тыкто, не поворачиваясь ко мне и смотря на большого оленя, жадно всасывающего влагу, — его племя тоже умирает. Убивать, когда другому плохо — ханан.

Почему-то я почувствовал себя пристыженным. Наверное, Тыкто прав. Антилопы выпьют два-три ведра, а уже завтра злое солнце выпарит в разы больше. Можно позволить себе проявить благородство. Я постоял еще несколько секунд и молча ушел в свое жилище.

Племя перешло в режим выживания. Из еды ловили лишь рыбу, не тратя сил на охоту. Никакого производства не было, все сидели в тени и молча смотрели на желтеющие растения. Стихия в очередной раз показывала, насколько человек слаб и беспомощен. Интересно, что творится в других племенах?

Через несколько дней я впервые серьезно заболел. Нет, конечно, у меня случались и насморки и температура, но, как правило, все проходило меньше чем за неделю — промыл нос морской водой, попарил ноги — и бегай дальше. А тут я почувствовал себя совсем худо. Трясло нескончаемым ознобом, живот раздирали резкие боли, голова раскалывалась. Я бегал в близлежащий лесок раз по двадцать за день. Через два дня подобных мучений силы совсем оставили меня. Температура была, вероятно, за сорок. Я лежал в своем доме способный лишь дотянуться до чашки с водой.

Видеть больного Каву племени не следовало, поэтому еще в самом начале своего недомогания я заперся и сказал Тыкто, чтобы меня не беспокоили, так как я буду просить духов о дожде. Заодно я отправил его с несколькими людьми проведать Ыкату и Чука. Набрав с собой запасов воды, Тыкто удалился в сопровождении десятка воинов. Водохранилище уже совсем обмелело, вода у дна стояла мутноватая, поэтому я пил лишь из припасенных горшков. На пятый день болезни сознание оставило меня, и я отключился.

Не знаю, сколько я пролежал: несколько часов, а может, дней, но очнулся оттого, что по сухому горлу текла вода. Не в силах открыть глаза, я глотал живительную влагу, даже не пытаясь думать о том, кто пришел меня напоить, и как открылась запертая дверь. Через несколько секунд мои обсохшие губы почувствовали прикосновение других губ. Женских губ.

В полубреду я приоткрыл рот, и в него немедленно попала пережеванная горькая кашица. Я инстинктивно попытался выплюнуть ее, но сильные руки пресекли эту попытку, после чего мне дали запить зелье. Что я и сделал с невероятным трудом. После этого голова бессильно упала на кровать и вскоре заполнилась чудовищным бредовым сном.

Следующее пробуждение было точным повторением предыдущего. Вода, губы, передающие мне горькую субстанцию, и забытье, в котором я видел глупые, как у рыбы, сны. После третьего дня подобных процедур я почувствовал, что уже в силах открыть глаза. Но, сделав это, понял, что можно было и не стараться. В комнате стояла кромешная ночная тьма, и я не разглядел даже силуэта таинственного гостя.

Между тем мне явно становилось лучше. Я понял, что жутко хочу есть, и, словно угадав мои желания, на следующую ночь после порции мерзкой кашицы я получил еще одну. К счастью, вполне съедобную, напомнившую мне вкус корня рогоза. На этот раз мне удалось схватить незнакомку за запястье.

— Кто ты? — прошептал я, и это были мои первые слова за много дней.

Девушка легко вырвала руку и поспешно скрылась на улице, оставив дверь открытой настежь. Я лежал на кровати и смотрел в темноту. Тяжело вдыхая свой отвратительный запах вперемешку с доносившимся с улицы свежим воздухом, я стремительно поправлялся.

В этот день сон отступил, когда на улице было уже светло и я слышал, как рядом с моей лачугой ходят люди. Похоже, вернулся Тыкто, вроде бы даже говорили про меня, но в дом никто не заходил. Не желая пока привлекать внимания, я не без труда сел, жадно напился из горшка с водой и сбросил с кровати пропахшие грязные шкуры. Без них лежать было жестко, но психологически куда как комфортнее. Слушая раздававшиеся за стенами голоса, я незаметно для себя уснул.

Уличные крики снова разбудили меня. На дворе уже стояла глубокая ночь. Кричали несколько мужчин и женщина, причем совсем рядом с моей дверью. Я накинул небольшую повязку на бедра и, пошатываясь, вышел. Увидев меня на пороге, туземцы притихли. В пяти метрах от входа в дом стояли трое воинов с горящим факелом и Тыкто, который держал за волосы туземку, резко закинув ей голову назад. Женщина попыталась повернуть лицо в мою сторону, и я узнал ее. Это была Пхо, изгнанная из племени много месяцев назад за попытку убийства.

— Отпусти ее, — раздался мой хриплый голос.

Тыкто разжал руку, и дикарка почти упала на землю, после чего быстро вскочила и попыталась броситься прочь.

— Стой, Пхо! — как можно громче постарался крикнуть я, и уже тише добавил: — Подойди сюда.

Девушка медленно приблизилась ко мне, и в ночном воздухе я ощутил тот же запах, что был у моего исцелителя. Однажды сохранив ей жизнь, я получил бумерангом ответное спасение.

— Пхо больше не враг, — обратился я к Тыкто, — она вернется в племя.

В слабом свете горевшего полена я не увидел на его лице эмоций, говоривших о несогласии вождя. Не объясняя причин своего решения, я показал девушке на дверь, приглашая зайти внутрь. В ту же минуту над горами сверкнуло, и далеко-далеко белая молния разорвала небо пополам. Все повернули головы в сторону вспышки.

— Кава говорит: будет дождь, — спокойно произнес я.

Издалека донеслись глухие раскаты грома.

Глава 34

Долгожданный ливень принес спасительную прохладу, и с гор потекли грязные ручьи. Водохранилище наполнялось мутной, но после отстоя и кипячения вполне пригодной для питья водой. Жить захочешь — еще и не такое проглотишь. Племена наших соседей также смогли пережить этот катаклизм почти без последствий — Ыката знал, где находилось небольшое горное озерцо, и ходоки по ночам таскали оттуда горшки с водой. Команчи, живущие рядом с морем, использовали довольно любопытный способ добычи. Они копали ямки на берегу, метрах в пятидесяти от моря, и ждали, когда начнется появляться вода. Как только влага проступала, они пили первый слой, толщиной в два-три сантиметра, прекращая копать дальше. Питье на вкус было немного солоноватое, но все же не такое вредное как из моря. Вероятно, более тяжелая по плотности, соленая вода опускалась ниже в песчаные слои, выталкивая легкую дождевую воду на поверхность. Ее-то и собирали находчивые туземцы.

В целом, не считая наполовину сдохшего скота у команчей и чуть не сгинувшего от дизентерии меня, все благополучно пережили засуху. Часть зерновых практически полностью погибла, зато другая перенесла капризы погоды вполне стойко. После того, как прошли дожди, и колосья подсохли, я стал готовиться к сбору урожая.

Признаюсь, что обработать столько гектаров полей было не такой уж простой задачей. Пообещав Чуку десятую часть урожая, я призвал около пятидесяти женщин из его племени на полевые работы. Под тщательным присмотром и при активном вовлечении студентов моего аграрного факультета колосья срезали и относили к месту сбора. Серпов было мало, поэтому использовались они по максимуму и без простоев. Жали одни, носили другие, снопы вязали третьи. На большой вытоптанной площадке все собранное сушили, молотили, провеивали и складировали в большие глиняные горшки.

Несмотря на засуху, удобрения сделали свое дело, и урожай составил почти центнер с гектара, то есть около двух тонн. На простой земле уродилось бы в несколько раз меньше. Чук лично присутствовал на последних этапах сбора. Я настоятельно рекомендовал ему не съедать все зерна, а подождать поздней осени, чтобы посадить их и получить через год в десять раз больше. Благо трое студентов-агрономов были родом из его племени и должны были помочь сделать все правильно.

Чук не мог ослушаться, но по глазам я видел, как ему хотелось насладиться добычей. Понимая, что силы воли до сева может и не хватить, я предложил ему каждый раз приходя ко мне получать в качестве угощения лепешки и кашу, а этот урожай целиком сохранить для посева. На том и порешили.

Отложив примерно треть зерна под посадки (а я планировал засеять примерно сорок гектаров), племя принялось толочь муку. Наверное, можно было подумать о создании водяной мельницы, но пока не было ни воды на колесе, ни представления, как сделать два крутящихся камня-жернова и каким образом засыпать между ними зерно. Поэтому терли каменными, а затем и медными пестиками. Благо работа не шибко интеллектуальная.

С этого момента на столе появились хлеб и каша. У меня — каждый день, а у племени — по воскресеньям.

После моего чудесного исцеления Пхо стала жить рядом, в небольшом шалаше. Селить в своем доме женщину было, во-первых, чересчур вызывающе для племени, а, во-вторых, я не питал к ней никакого влечения. Но все равно это была единственная женщина, регулярно появляющаяся в моем жилище. Пхо готовила, мыла посуду, стирала шкуры и подметала полы веником. В какой-то момент я даже разрешил ей воспользоваться своей ванной. Показав на примере рук и предплечий, как пользоваться мылом и настояв, что нужно будет намылить себя целиком, я удалился. Не для избавления Пхо от стыда, а скорее, чтобы не смущаться самому.

Вымытая Пхо была куда как более похожа на человека, нежели на самку. Я даже подумал сделать ей какое-нибудь украшение или хотя бы медную заколку для волос, но вспомнил историю с медальонами и наотрез отказался от этой затеи. Тот факт, что она жила рядом с моим жилищем, уже превозносил ее среди остальных женщин племени. Мне даже показалось, что Лиа смотрит на нее с ревностью, и, признаться, я был рад этому. Не решаясь открыто ухаживать за лучшей ученицей, я получал определенное удовольствие в том, что она испытывает какие-то душевные терзания, не имея возможности реализовать свои чувства. Впрочем, были ли у нее чувства или девушка демонстрировала простой интерес ко мне как к человеку другого, высшего порядка, сказать трудно. Может быть, я лишь выдавал желаемое за действительное.

Тыкто явно привыкал к жизни на новом месте и уезжать, похоже, не собирался. Видя это, я предложил построить ему дом.

— У меня большое племя. Мы не поместимся в доме из камней, — решительно отверг эту идею Тыкто.

— Поместитесь. Мы построим большой дом, — заверил я его и приступил к выбору места для строительства.

Барак для пятидесяти человек выходил у меня размерами примерно двадцать на восемь метров. Посередине должны были стоять три колонны, подпиравшие крышу. Посоветовавшись с Тыкто, я спроектировал несколько комнат — большую для женщин, такую же для мужчин, среднюю — персонально для вождя и еще одну маленькую, на всякий случай. Тыкто не объяснил зачем, но все же попросил ее предусмотреть.

Воду и туалет я делать не планировал, так как добиться нормальной гигиены, имея в доме полсотни человек было бы невозможно. Пусть по старинке бегают в лесок к ручью, — решил я.

Для студентов-строителей начались жаркие дни. Помимо теоретических знаний, они не хуже своих подчиненных должны были освоить все тяжелые работы от вытесывания камней до обжига извести и обрубания суков на стволах деревьев.

Наблюдая, как через месяц после старта строительства от фундамента начали расти стены, я стал свидетелем очень странной картины. Громко выкрикивая ругательства, Тыкто бил Быка, стараясь попасть то по высоко расположенной голове, то по печени. Бык покорно принимал удары, обхватив голову двумя руками и не решаясь дать сдачи. Я поспешил к ним, пытаясь понять суть конфликта. Оттащив запыхавшегося вождя от Быка, я не заметил на последнем каких-либо серьезных повреждений. Разве что на лице виднелись небольшие размазанные следы крови. Впрочем, оказалось, что и это кровь с разбитых кулаков Тыкто. Воистину, этого громилу уложить мог только метеорит.

Тыкто, весь в поту, с оторванным ухом и бешеными глазами выглядел очень грозно. Вероятно, провинность была серьезной. Я подождал минуту, пока дыхание вождя не пришло в норму, и спросил, что произошло.

— Он, — Тыкто взмахнул рукой и ткнул пальцем в лицо провинившемуся, — не хочет жить в моем племени!

Бык виновато смотрел в пол.

— Говори ты, — обратился я ко второму участнику конфликта.

— Я хочу жить в шалаше с женой, — тихо, но очень красноречиво сказал великан, — рядом с домом Тыкто.

Кажется, я начинал понимать. Бык давно присмотрел себе женщину из числа плененных в ущелье и после ухода из пещеры решил больше не съезжаться со строптивым вождем, полагая, что может рассчитывать на отдельную жилплощадь. А Тыкто усмотрел в этом предательство по отношению к прайду. Мне стало жалко Быка. Я отвел Тыкто в сторону.

Увещевание дикаря заняло не менее получаса. Я использовал все возможные аргументы: и невероятную преданность Быка, и его полное отождествление с племенем, и то, что жизнь будет проходить вместе, разве что спать Бык будет отдельно. Ну и еще то, что право на свою женщину он закрепляет за собой. Поймав гневный взгляд Тыкто, я вдруг понял, что именно последний пункт волновал его больше всего. Причем явно не сама женщина — на нее вождь бы вряд ли позарился. Беспокоил прецедент, который мог развалить его большую семью на множество маленьких.

Напоровшись на это препятствие, я с досадой осознал, что ломать нужно племенной уклад, сложившийся тысячелетиями. Одним разговором тут не обойдешься. Пришлось снова идти на хитрость и лесть.

— Ты вождь, и тебе решать, кто может взять себе жену навсегда, а кто должен остаться в племени. Эта женщина не из твоего рода, и Бык может забрать ее, если ты разрешишь. Только в случае твоего согласия.

Похоже, это были верные струны, и я продолжал:

— Я прошу тебя разрешить ему взять эту жену. После этого Бык не сможет брать других жен, а эта жена не сможет принадлежать никому, кроме Быка. Ты так решишь, и они будут слушать тебя, потому что ты их вождь.

Тыкто, поразмыслив, поморщился, но все же одобрительно мотнул головой. Через несколько минут состоялось первое благословение и иже с ним венчание. Я объяснил Быку принципы уз брака, и они с невестой быстро и согласно закивали.

— Что ж, совет да любовь, — буркнул я, покидая поле недавнего конфликта. — Дело хорошее.

Глава 35

В сентябре я набрал новых студентов из числа лучших выпускников школы. Семеро одиннадцатилетних ребят погрузились в углубленное изучение ремесел. Ничто так не передает опыт, как постоянная практика с более умелыми работниками, поэтому на стройплощадке помимо студентов постоянно присутствовали и выполняли мелкие поручения дети. Но только те, которые, по словам воспитателей, проявляли склонность к созиданию. Играли в кубики, дощечки, что-то лепили из глины. Отчаянные сорванцы и задиры проходили иную школу, обучаясь в интернате Быка.

Несмотря на то, что все мужчины по умолчанию обязаны уметь охотиться, ловить рыбу и держать в руках оружие, именно ученики Быка должны были стать воинами, причем лучшими. На тренировках будущего спецназа особое внимание уделялось не только владению копьем, топором, камнеметалкой, луком и кинжалом, но и стратегии с тактикой. Кроме уже ставшего привычным для всех гандбола, где атака и защита проходили в несколько секунд, появилась игра по захвату флага.

Пятнадцать человек, находившиеся в подчинении у своих капитанов, должны были, охраняя свой тотем, выкрасть чужой. Причем не только выкрасть, но и суметь донести его обратно на свою базу. Для максимальной достоверности игры пришлось серьезно поработать с холостым оружием. Деревянные топоры, обернутые шкурой, тупые стрелы с намотанным мехом вместо наконечника, копья в виде обычных жердей. Кроме использования подобного реквизита, были установлены строжайшие правила: обозначать удары, а не бить. Ну и, конечно, следовало «умирать», если получил «смертельную» рану. Команды с азартом втянулись в новое состязание.

Мальчишки гурьбой наблюдали за этими играми со стороны. Им строжайше запрещалось издавать какие-либо звуки, обнаруживая тем самым маневры команды, в противном случае их ждала болезненная порка. Солдаты выполняли прорывы, засады, отвлекающие выпады, намеренную сдачу, а затем перехват украденного тотема и прочие уловки. Капитаны проводили успешные операции и увеличивали количество знаков отличия на своих бусах. А я с удовлетворением смотрел, как растет боеспособность моей армии почти в полтораста человек.

Однажды посетившая меня мысль, что духовное развитие общества не должно ограничиваться спортом, привела к размышлениям о музыкальном искусстве. Не будучи Шопеном, но в состоянии сыграть «Собачий вальс», я решил создать группу, а в дальнейшем, возможно, и хор. Идея была настолько задорная и так заняла меня, что следующую пару недель я провел в создании всевозможных предметов, издающих сколько-нибудь благозвучные трели.

Первое, что родилось в моей мастерской, — это, конечно, барабаны. Обтянутые кожей бочонки давали разнотонный звук, и мой двор наполнился дьявольскими ритмами. Вокруг забора то и дело останавливались туземцы, но заходить за плетень было запрещено, поэтому ничто не мешало мне создавать новые инструменты.

Используя стебли сухого камыша, я сделал что-то вроде свирели из нескольких трубочек. Если подуть в их торцы, получался гудящий звук. Мне удалось подобрать длины и диаметры так, чтобы настроить эту дудку на пять нот от «ре» до «ля». Проверив несколько раз, что настройка верная, я сыграл «Подмосковные вечера». Не знаю, откуда во мне вдруг появилось столько сентиментальности, но слезы застлали мои глаза. Я ушел играть к себе в дом, повторив там мелодию, наверное, раз пятьдесят.

Сидя вечером на крылечке и наигрывая трели, я заметил Валу, который смотрел на мои музицирования с необычайным любопытством. Жестом я пригласил его подойти. Он легко перепрыгнул через забор и приблизился ко мне, не отрывая взгляда от моих рук.

— Смотри, это музыка, — я сыграл ему «Подмосковные вечера», — несколько звуков складываются в мелодию, как буквы в слова.

Я провел губами от «ля» до «ре», получилось похоже на начало ламбады. Валу смотрел на меня как на волшебника.

— Держи, — я протянул ему инструмент, — учись.

Валу осторожно взял связанные тростинки и приложил их к губам. Вскоре у него получилось выдуть первую ноту.

— Иди тренируйся, Моцарт, — улыбнулся я.

Парень тотчас убежал в свой шалаш, а я пошел делать более сложный инструмент, с диапазоном в пару октав.

Работа спорилась. В планах было сделать металлофон, подвесив медные пластинки на веревочках, маракасы из дерева или глиняных горшочков, а если удастся выковать или вытянуть проволоку — то чем черт не шутит, — замахнуться на гусли, гитару или хотя бы балалайку. Так и до рок — концерта с дискотекой доберемся.

Проходя теплым осенним вечером по своей деревне, я услышал знакомые трели камышовой дудки. Двинув на звук, я вскоре увидел Валу, развалившегося на камне и водящего дуделкой по губам. Перед ним, обхватив колени руками, на земле сидела Лиа и вдохновленно смотрела на новоиспеченного музыканта, выдувавшего какофоничный бардак.

Я постоял несколько секунд, решая: показаться и разрушить эту идиллию или уйти прочь. А потом, поджав губы, выбрал второе. В таких делах эмоциональные решения — всегда не верные.

Я мерил комнату шагами, описывая овалы вокруг стола. Итак, у меня появился соперник. Молодой, по-своему красивый, сильный и гораздо более близкий Лие по социальной лестнице, чем я. С другой стороны, я был умнее и обладал властью, поэтому проигрыш одной битвы не означал поражения в войне.

— Она еще даже не началась, — сказал я вслух и стукнул кулаком по столу.

Пока Лиа была никому не нужна, я относился к ней с простой симпатией. Сейчас же я понял, что не потерплю других самцов на этой территории.

На уроках я стал замечать, что голубки и впрямь часто стали тайком посматривать друг на друга и улыбаться. Пришлось сделать замечание Валу, чтобы не отвлекался, и отсадить его подальше. На этом мои мелкие пакости в отношении конкурента не закончились. Пользуясь правом учителя, я задавал переростку задачки, на которые он не мог ответить.[6]

Валу, а тем более Лиа, вскоре почувствовали, что я сознательно заваливаю его, и отношение ко мне стало как будто холоднее. Если чувства моего оппонента меня не сильно беспокоили, то прохладность Лии была досадна. Похоже, я выбрал не ту тактику. Верно говорят: держи друзей близко, а врагов еще ближе. Надо было срочно мириться с Валу.

В тот день я попросил его остаться после уроков и предложил решить особо сложную задачу.[7]

Как и представлялось, Валу не знал, как подступиться к решению, и насупился, решив, что я снова его принижаю. Тогда шаг за шагом я показал решение и сказал, что завтра задам эту задачу в классе, и, если никто не сможет с ней справиться, то он выйдет и покажет что нужно делать. Валу пожал плечами, вроде соглашаясь с предложением.

Но на следующий день меня ждал сюрприз. К доске вышла Лиа, которая с помощью таблицы квадратов планомерно пришла к верному ответу. Я похвалил ее и спокойно попросил сесть на место, но внутри меня все клокотало и кипело. Учитывая, что до вечера мы все были в полях, наблюдая, как вносятся удобрения, а уроки начинались утром, Валу мог рассказать ей решение только ночью. Мужской и женский лагеря были разделены. Значит… Или она сама справилась с этим примером? Мог ли туземец, даже гениальный, дойти до ответа самостоятельно?

Я вдруг понял, что уже минуту стою перед учениками погруженный в свои мысли. Моральных сил вести урок не было, поэтому я предложил классу сложить все числа от одного до ста, после чего решивший мог считать урок оконченным. Дав задание, я вышел во двор.

Осень стремительно наступала. Был поздний октябрь третьего года, и ночи становились гораздо прохладнее. Я смотрел, как некоторые семьи обмазывали свои шалаши глиной, утепляя их, на копошащуюся стройку огромного дома Тыкто, на начавшее крутиться водяное колесо, и вдруг понял, что все эти достижения перестали меня радовать. На душе сидела большая холодная жаба с лицом Валу. И до тех пор, пока я не придумал, как аккуратно от нее избавиться, не навредив своим отношениям с Лией, весь этот прогресс был мне до лампочки.

Размышления прервали вышедшие из здания гении-отличники. Они молча показали мне таблички, на которых красовалось одно и то же число 5050 и, дождавшись моего кивка, пошли в сторону реки. Хоть они и не держались за руки, но смотреть на это становилось уже невыносимо.

В институте я много читал о решении подобных треугольников. Чего стоил один Стендаль или «Герой нашего времени». И сейчас, имея все карты на руках, я понимал, что нужно отбросить эмоции и составить четкий план. Я находился в положении жертвы, которая все сильнее заглатывала крючок. Лиа невольно вынуждала меня нервничать и усиливала мою к ней привязанность. Но без хладнокровия и расчета отношения будут неуправляемые. Или я заставлю ее страдать и полюбить себя, или буду страдать сам.

Вернувшись в класс, я застал всех остальных учеников кропотливо складывающими числа столбиком. Интересно, кто из этих двоих мозгляков дошел до метода маленького Гаусса?

Распустив студентов на практику, я побрел в сторону гор, размышляя о стратегии. Задач виделось несколько. Сначала нужно расстроить связь Валу и Лии, да так, чтобы в этом не было моей вины. Затем заставить Лиу захотеть отношений со мной, при этом не позволяя ей реализовывать их. Ну а когда душевные терзания достигнут высшей точки, пойти любви навстречу и узаконить этот союз с Кавой. Последнее было вовсе не элементарно, но всяко решаемо. Пройти бы первые пункты!..

Цели были обозначены, и я стал строить коварные планы. Валу следовало поставить в такие ситуации, когда его поведение было бы воспринято негативно. Он сам должен пожелать вести себя неподобающе. Снижение внимания, переключение на что-то другое? Может, другая женщина? Или пусть Лиа думает, что появилась другая женщина?

Идя вверх по реке, я все ближе подходил к горам. Несмотря на рой амурных мыслей, мозг невольно отвлекался на всякие технические штуки. Здесь, например, надо будет построить еще одну плотину, — отметил я про себя, проходя удобный изгиб реки. Получится большое озеро. Можно будет даже рыбу запустить. Впрочем, вернемся к нашим баранам.

Я зашагал назад.

Глава 36

Решив начать с сокращения времени досуга молодого ловеласа, я обратился к Быку:

— Тебе же нужны хорошие игроки?

Бык, обладая командой, способной иногда занимать третье место, разумеется, развернул уши.

— Я хочу дать тебе парня, который сможет быстро стать отличным нападающим. Только нужно его хорошо потренировать. Возьми его к себе. Прошу как лучшего учителя.

Человек-гора растекся от подобной лести и был преисполнен готовности тренировать хоть ленивца.

— Я приведу его завтра. Только полегче. Не убей пацана, — зная крутой нрав Быка, я решил перестраховаться. Мне вовсе не нужны лишние сцены жалости и заботы. Да и Валу должно понравиться играть.

Хлопнув громилу по мясистому плечу, я пошел в сторону стройки — искать будущую звезду гандбола.

Валу стоял на краю почти оконченной стены и руководил укладкой балок. Я окрикнул его, и он легко спрыгнул на землю с трехметровой высоты.

— Ты ведь знаешь Быка? — спросил я его.

— Конечно, это самый большой человек, которого я видел.

Выражение лица Валу ясно говорило: «Кто же не знает этого великана!»

— Так вот, он видел, как ты работаешь, и хочет, чтобы ты играл в его команде. Говорит, из тебя получится отличный нападающий.

— Бык хочет, чтобы я играл в его команде?!

— Да, вместе с остальными воинами. Завтра тренировка. Придешь?

Пятнадцатилетний парень во взрослой команде, играющий с матерыми мужиками, у которых тела в боевых шрамах и не смыты следы крови на оружии — стоит ли говорить, что ответ Валу был более чем предсказуем, поэтому я спрашивал просто для проформы.

— Утром ждем тебя на поле. Посмотрим, на что ты способен.

За прошедшие месяцы процесс тренировки сильно поменялся. Внемля моим советам, команда разминалась, бегала, толкала деревянные щиты друг на друга и отрабатывала длинные пасы. Благодаря тщательной репетиции отдельных элементов игры, прокачке нужных движений и приемов команда Быка, хоть и более слабая физически, не редко побеждала команчей и апачей. Бойцы Тыкто с таким же подходом к тренингу давно были вне конкуренции, лишь изредка занимая второе место.

Три утренних часа, отведенные каждую среду под тренировки команды Быка, показались Валу вечностью. Несмотря на мои просьбы, суровый наставник практически не делал новичку скидок и гонял его по-взрослому. Я всерьез боялся, что после подобных упражнений помятый и взмокший Валу откажется от предложения, но, похоже, это был упрямый боец.

После тренировки он подошел ко мне и со страхом спросил:

— Я плохо бросал мяч. Теперь Бык не возьмет меня в команду?

— Ты все делал хорошо, — успокоил я его, — будешь продолжать заниматься — через две недели сможешь участвовать в большой игре.

Глаза Валу светились от счастья. Похоже, я нашел, чем занять его голову и сердце.

Участие подростка во взрослой команде не осталось незамеченным для одноклассников. Я подлил масла в огонь и попросил Быка зайти на урок, чтобы похвалить Валу за хорошее начало. Появление сильнейшего воина племени вызвало необыкновенный ажиотаж в классе. После этого события все свободное время после занятий новоиспеченный гандболист провел с «корешами», рассказывая о впечатлениях. Лиа стояла в стороне и смотрела на счастливого спортсмена. Вид у нее был грустноватый.

Несмотря на увлечение спортом, Валу все равно продолжал общаться с Лией, хотя и уделял ей теперь гораздо меньше времени. Создавая вакуум, я одновременно создавал и дополнительное притяжение. Они стали скучать без общения друг с другом и все сильнее ждать вечерних встреч. Похоже, в их умах именно сами занятия спортом были тем искомым источником разлуки, а вовсе не страсть Валу к этому спорту. Мои успехи на любовном фронте были близки к нулю. Глядя издалека, как молодые голубки разговаривают, я услышал тихий голос у себя за спиной:

— Валу позвал ее сегодня ночью смотреть на новую луну.

Я обернулся. За мной стояла Пхо. Конечно, она не могла не заметить, что я начал неровно дышать к своей студентке.

— Сама слышала утром, — добавила Пхо, отвечая на мой немой вопрос об источнике информации.

Что ж, попробуем перетянуть одеяло на себя, — решил я и быстрым шагом отправился к Быку.

Здоровяк сидел на камне и точил свой топорик, любуясь блеском его лезвия в лучах низкого осеннего солнца. Увидев меня, он отложил оружие и встал.

— Через неделю матч, нужно больше тренировок, — заявил я ему с ходу.

Бык молча стоял, не зная, что ответить.

— Поле сейчас свободное. Собирай команду и гоняй всех до темноты. Да так, чтобы сил ни у кого не осталось! Особенно обрати внимание на молодых. По-моему, они ленятся. Давай! Вы должны победить в этот раз!

Бык заткнул за пояс топорик и бросился собирать своих игроков, выдергивая их со стройки. Я тем временем пошел к дозорным со строгим наказом: ночью из мужского в женский лагерь никого не пускать. Потом, довольный своей изобретательностью, отправился в дом, где постарался посвятить себя разработке экономической концепции. Я собирался ввести деньги уже через несколько месяцев, и на этот раз бытовые и теоретические аспекты меня волновали гораздо больше, чем создание и чеканка монет.

Для начала мне нужно продумать, как организовать переходный период. Так как насытить экономику деньгами одномоментно было невозможно, начинать следовало с натурального обмена по безналичному расчету. Иными словами, каждая вещь должна стоить четко определенную величину и обмениваться соответственно. В части определения справедливых цен я не видел особых трудностей, поскольку уже проходил это упражнение. Важнее было продумать социальные страты. Для начала я выделил пять из них.

Высшая — это управление племенем и его казначей. Правитель есть государство в лице одного человека. Он владеет госпредприятиями, контролирует их работу и получает от них прибыль. Казначей же хранит кассу, осуществляет госзакупки, выдает зарплаты и собирает налоги. Вероятно, потребуется расширить бюрократический аппарат, особенно для огромного племени Чука, но для нашего вполне может хватить двоих. В этих ролях я видел Тыкто и Лиу. Мое же предназначение возвышалось над всеми. Я должен был определять экономическую политику и области, куда вкладывать деньги. От меня зависело ценообразование товаров, производимых на предприятиях, объемы эмиссии и уровень налогов.

Следующая каста — это управленцы. Они должны следить, чтобы работники делали работу хорошо и правильно и, конечно, платить им зарплату. Управленцы могли быть собственниками бизнеса или наемными боссами в госконторах. В моем университете я готовил именно таких людей.

За ними шли ремесленники и охотники. Семейный бизнес, где люди работают на себя. Большинство предприятий на первых порах будет именно таким. Это средний класс, наиболее крепкий, активный и умелый слой населения.

Четвертая страта — наемные работники. Они получают зарплату, выполняют оговоренные задачи, но о них должны заботиться работодатели. Эти люди могли бы стать ремесленниками, если бы у них хватило смекалки и капитала создать собственное дело. Ведь помимо производства нужно думать о сырье и сбыте, видеть задачу комплексно, уметь хорошо считать и не лениться. Кто-то на протяжении всей жизни не может выйти из этой категории людей.

Пятое, самое низшее сословие — это рабочие-поденщики. Разовые подработки и никакого стабильного заработка.

Определив социально-экономический состав населения, я начал формировать постулаты и правила.

Для начала мне нужны были налоги как инструмент пополнения бюджета и вывода денег из экономики. Ничего нового я изобретать не собирался и предположил подушную подать для всех людей старше пятнадцати лет. Ее размер — двухнедельный заработок, взимаемый четыре раза в год. Получалось даже меньше десятины.

Минимальная оплата труда должна быть такой, чтобы человек мог обеспечить себе двухразовое питание.

Налоги платятся в бюджет того племени, где человек родился. Так я планировал решить проблему перехода работников Чука в мой лагерь.

Изначально национализировались все средства производства товаров, будь то печь для обжига, загон для скота или поле с зерновыми. На них работали наемники за зарплату. Прибыль получало государство.

Я решил, что в переходный период все ремесленники и охотники будут отдавать вождю пятую часть своей продукции, а остальную — менять по своему усмотрению на другие товары. Вождь же использует этот фонд для того, чтобы оплачивать труд своих наемных рабочих на производствах, и для обмена между племенами. Дань размером в двадцать процентов будет выше, чем планируемый в дальнейшем налог, так что после введения денег, бремя упадет вдвое, и люди охотнее примут новые порядки.

Получалось вполне складно. Осталось теперь донести эту концепцию до Тыкто и Чука, а также до своих студентов. Племя Ыкаты я решил пока не трогать, зная его консерватизм. Пойдет дело — сами втянутся и подключатся.

За размышлениями я не заметил, как наступил поздний вечер. Племя улеглось спать, тишину нарушали лишь редкие скрипы сверчков.

Луна только начала появляться, поэтому ночь была довольно темной. Но даже при таком освещении я заметил силуэт Лии, крадущийся по направлению к плотине. Я тихо вышел на улицу и стал наблюдать. Лиа ждала у плотины около получаса, но никто не приходил. Когда девушка пошла обратно, я, стараясь выглядеть максимально естественно (хотя кто там разглядит в ночной тьме), пошел ей навстречу.

— Лиа? — полушепотом спросил я, когда расстояние сократилось метров до двадцати. — Тоже гуляешь ночью? — продолжил я, не дожидаясь ее ответа. Девушка не отвечала и явно была удивлена этой встрече.

Она подошла ко мне. Было холодно, и ее худые голые плечи покрылись гусиной кожей. Я снял свою куртку, оставшись в плотно облегающей заячьей жилетке, и набросил её на Лиу. Стараясь не дать ей опомниться, я не сбавлял напор.

— Прогуляемся. Мне будет приятно, если мы пройдемся вдвоем. Недолго.

Лиа молча развернулась, и мы пошли обратно к водоему. Бледные точки звезд с тонким серпом месяца еле заметно мерцали на поверхности воды.

— Знаешь, звезды — это не маленькие светлячки, — нарушил тишину я, — а огромные огненные шары, просто они находятся очень-очень далеко.

Лиа молча подняла на меня взгляд. Я остановился.

— Вокруг этих огромных шаров летают планеты, — я осекся, понимая, что объяснить, как земля может быть круглой — это не вопрос нескольких минут, и поправил себя, — то есть другие миры. Там тоже кто-то живет. Далеко-далеко.

Мы замолчали. Лиа долго вглядывалась в темное небо, полное золотой россыпи.

— Ты прилетел оттуда? — прозвучали первые слова, которые я услышал от нее с момента сегодняшней встречи.

Настало время задуматься мне.

— Я пришел из другого мира, — после некоторого размышления ответил я. — У нас тоже есть солнце и звезды, но все иначе.

Снова повисла тишина. Я уже собирался сказать что-то про наш мир, когда услышал новый вопрос.

— И женщины у вас тоже есть? — Лиа повернулась ко мне лицом, и я увидел блеск молодой луны в ее глазах.

— Есть.

— Какие они?

Интересно, что она ждет от меня в качестве ответа?

— Разные. Есть красивые, есть умные, есть сильные и слабые. Есть даже женщины-вожди.

— Вожди племени?! Они что, дерутся лучше мужчин?

— У нас не обязательно драться лучше. Можно быть умнее, хитрее, делать хорошие и добрые вещи, и племя выберет тебя вождем. Женщина — такой же человек, как и мужчина. У нас так.

Лиа обдумывала сказанное. А я, почувствовав, что могу посеять еще одно зернышко раздора, продолжил тему.

— Когда женщина живет с мужчиной, то он слушает ее, а она его. Если муж делает только то, что сам хочет и не слушает жену, тогда она может уйти к другому мужчине, который лучше ее понимает.

Лиа снова выразительно взглянула на меня и отвернулась.

Я стал подмерзать и решил, что на сегодня достаточно. Пусть у девушки будет ощущение, что она недополучила моего общества. Так она скорее захочет продолжения.

— Нужно идти спать, — сказал я, привставая с камня. Лиа покорно последовала за мной.

Дорога в лагерь снова прошла в тишине, и лишь у своего шалаша Лиа тихо сказала:

— У вас хороший мир, — и, немного помолчав, добавила: — у нас не такой.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «я здесь, чтоб новый мир построить», но Лиа уже скользнула к шалашу и исчезла внутри. Я поднял голову и посмотрел на огромное звездное небо. Постояв так полминуты в размышлениях о ничтожности нашего существования во Вселенной, я махнул рукой и отправился спать.

Глава 37

Приближался большой матч, в котором Валу впервые должен был сыграть свою двадцатиминутку. Как обычно, на события такого рода должны были прийти почти все жители. Племя готовилось не только к игре, но и к ярмарке после нее. Я тоже сделал кое-какие приготовления.

Наступило долгожданное воскресенье. Я специально «посеял» команду Быка так, чтобы она встретилась в финале с бойцами Чука или Тыкто. Лишь бы не сломались по пути.

Сидя на своей трибуне, я искал глазами Лиу и вскоре увидел ее стоящей в третьем ряду в окружении хмурого воина, женщины средних лет и нескольких детей. Похоже, это были родители с братьями. Когда во второй бычьей пятерке вышел Валу, Лиа заметно оживилась. В процессе игры она страстно болела за него, и острые когти ревности скребли мою влюбленную душу.

Команда Быка настойчиво продиралась вперед, и, наконец, вырвалась в финал. Соперники определились в следующей игре. Ими стали команчи, в жесточайшей борьбе победившие Тыкто с перевесом в один мяч. Тем лучше, решил я, противник вымотан до предела. У нас появляется шанс.

Капитаны перегруппировали свои пятерки и после получасового отдыха бросились в бой. Изможденность команчей уравновешивалась более слабыми игроками Быка. Команды шли ноздря в ноздрю вплоть до третьего периода. Именно в нем Бык решил выставить Валу. Судя по водяным часам, оставалась максимум минута игры, а на табло все еще была ничья. Я подумывал о дополнительном времени, но тут команчи дали неточный пас, мяч перехватили наши, и нападающий пулей бросился к вражеским воротам. Неясно, откуда вдруг взялось столько прыти у выжатого как лимон игрока.

Команчи рванули назад в защиту и уже почти схватили бегуна, когда тот отдал мяч бросив его на другой фланг. Передачу принял Валу, продолжив яростную атаку. Не снижая скорости, он перепрыгнул бросившегося под ноги игрока, сделал обманный бросок в левый нижний угол и, обернувшись с мячом вокруг себя, выстрелил в верхний правый. Это был победный гол. Не успел мяч вернуться на поле, как я уже свистел, извещая о конце игры. Команда Быка впервые стала чемпионом, во многом благодаря Валу. Остальные игроки бросились на поле обнимать героя дня.

На церемонии награждения Бык исполнил такие объятия, что мне показалось — он выдавит меня, как тюбик с пастой. Несмотря на то, что Валу был из команчей и обыграл своих же односельчан, многие подходили к нему и искрене поздравляли. Выиграл он на самом деле спортивно и честно. Лиа с родителями стояла и смотрела на череду объятий, видимо ожидая, что Валу сам подойдет к ней после игры, но парня утащили за праздничный стол партнеры по команде. Посмотрев награждение, люди расходились, и трибуны быстро пустели.

Попросив Чука задержаться и уделить мне пару минут, я направился к Лие, держа в руках новый топор с красиво сделанной ручкой. Заметив, что мы приближаемся, она что-то сказала своим, и родители, повернувшись ко мне, сели на пятки, выражая почтение.

— Встаньте, — сказал я, подойдя ближе, — вы отец и мать Лии?

Мужчина утвердительно кивнул.

— Хочу сказать, что ваша дочь — лучший ученик в моей школе. Я благодарен, что вы родили ее и вырастили, поэтому прошу принять этот топор в знак моей признательности.

Я протянул подарок отцу, и тот бережно, словно младенца, взял оружие. Поглядывая то на меня, то на Чука, он пребывал в растерянности. Бронзовые топоры были только у дружины вождя, а отец Лии был простым охотником.

— Вашу дочь ждет большое будущее, она будет помогать нашим племенам. Вы по праву можете носить этот топор.

Последнюю фразу я сказал, глядя на Чука, чтобы у него не возникло и мысли об экспроприации.

— Лиа говорила — вы шьете? — обратился я к матери, до этого смотревшей в землю. — Это вам. Спасибо за дочь. Она будет хорошей женой.

Я передал матери бронзовое шило для работы со шкурами, которое та осторожно взяла двумя руками.

Последнюю фразу я задумал заранее, давая довольно прозрачный намек. Не уточняя, чьей именно женой она будет, я уже косвенно посватался, принеся дары. И если у Лии в семье отношения строятся на патриархате, мои шансы должны были взлететь до небес.

Не затягивая знакомство с родителями, я развернулся и ушел праздновать победу за стол Быка. Рядом с ним сидел Валу, к которому откровенно ластились две молодые туземки. Победитель получал все…

Аккуратно обернувшись, я удостоверился, что эта картина не ускользнула от внимания Лии.

Операция «чемпион» прошла успешно, хмыкнул я себе под нос. Посмотрим, что ты будешь делать дальше.

Глава 38

Приближался новый, четвертый год. В своих лекциях я все чаще стал делать акцент на торговые отношения. По моему плану, деньги должны быть введены примерно в апреле, а значит, у меня есть четыре месяца, чтобы пройти переходный период и обучить коммерции своих студентов. Объяснив, на какие группы будет делиться общество, я вывел класс на улицу. Мы долго ходили по племени и определяли принадлежность того или иного работника. Обсуждалось, кто может создать собственное дело, а кто так и останется сидеть на зарплате. Какие работники сезонные, а какие постоянные.

Сориентировавшись в малом предпринимательстве, моим студентам предстояло опробовать свои знания на практике. Нет ничего приятнее, чем учиться в игровой форме, и после пары дней размышления я принес в класс новую настольную забаву.

Называлась игра «Лавочник».

Играли трое или четверо гончаров, а также государство, коим являлся я сам. Гончарам раздавались монеты, которые использовались для старта своего дела — производства кувшинов. Государство же — скупало произведенную продукцию, представленную в виде глиняных жетончиков. Цены на сырье и спрос определялись кубиком, а вот что производить, в каком количестве и по какой цене продавать — решал сам игрок. Он же определял — нанять новых тружеников или проявить консерватизм, купить побольше глины в тот момент, когда она дешевая, или сберечь оборотный капитал. Простора для маневра хватало.

Пытаясь сыграть как можно больше сценариев, я экспериментировал с вводными, немного меняя правила игры. Например, спрос был растущий, и тогда к покупкам государства автоматом прибавлялось еще три единицы, или недостаточным, и тогда я покупал на две единицы меньше, чем выпало на кубике. В первом случае надо было искать наиболее эффективную стратегию роста, тогда как во втором — стараться удержаться на плаву, ведь спроса на всех явно не хватало.

Игроки постепенно выводили элементарные истины малого бизнеса, впитывая их через ежедневные победы и поражения. Я начал записывать эти простые правила углем на большой доске. Попытавшись в самом начале игры купить второго гончара и ускорить производство, многие заканчивали разорением, не найдя в трудные времена деньги на налоги или еду. Первое записанное правило гласило:

1. Начиная бизнес, имей достаточно капитала, чтобы пережить период становления.

Затем, для торопыжек я дописал:

2. Открывая дело, начни с малого и развивай направление, когда увидишь успех.

Следом за ним появилась заповедь, идентичная первой:

3. Всегда имей денежную «подушку» на случай тяжелых времен, когда нужно затянуть пояса.

Учились не только студенты, но и я. Очень интересный опыт был получен при ценообразовании. Опуская цену продукта слишком низко, ты забираешь контракты, но не получаешь прибыль. Казалось бы, стратегия проигрышная, но, в нужный момент применив ее, я забрал весь спрос на несколько ходов подряд, выбив двоих конкурентов с рынка. Так был открыт демпинг.

Наблюдая за остальными игроками, смышленый Цак в один из раундов, повысил цены на свои кувшины № 3 до десяти единиц за штуку. Максимального значения допустимого правилами. На кубике спроса выпало пять, и, забрав два кувшина у других игроков, заплатив по шесть монет, я перешел к Цаку, купив недостающие три единицы по десять.

Этот ход восхитил меня, и я попросил объяснить, почему он так сделал.

— Я вижу, что у других игроков кувшинов № 3 очень мало, а у меня их полно. Значит, можно ставить любую цену — ведь до моих все равно дойдет очередь, и их купят, — ответил вероятный предок одного из колен израилевых.

На доске возникло четвертое правило:

4. Всегда следи за своими конкурентами. Наблюдай, что они делают. Какие у них цены.

Через несколько дней Цак еще раз удивил меня, начав производить только кувшины № 3, в то время как Лиа делала только кувшины № 1. Еще один игрок занимался только кувшинами № 2. Четвертый все производил вразнобой, но его выпуска, конечно же, не хватало для удовлетворения потребностей государства. Приходилось покупать у картеля сговорившихся предпринимателей по цене десять монет.

После этого случая нового правила на доске не появилось, зато я сделал себе зарубку, что такими темпами придется создавать антимонопольную службу для предотвращения подобных сговоров. Или обеспечить присутствие на рынке множества производителей, которые нарастят мощности и понизят цену.

Проведя почти месяц за игрой в микроэкономику, мои студенты стали достаточно финансово образованны, чтобы не потерять начальный предпринимательский капитал. Оставляя студентов играть, я тем временем работал над новой симуляцией. Меня интересовала макроэкономика и ее глобальные процессы.

Глава 39

Дом Тыкто был, наконец, закончен, и у студентов появилось свободное время. Так как после феноменальной победы в игре отношения у Лии с Валу несколько охладились, я решил развить успех и отправил молодое дарование, а также еще четверых команчей в их родное племя. Парням предстояла большая работа по переписи населения и определению, кто чем занимается. Перед вводом денег я должен был представлять, с какой экономикой мне придется иметь дело и четко классифицировать ремесленников, охотников, тружеников государственных картелей и прочих рабочих.

Валу поначалу воспринял новость в штыки, но я, предвидя это, провел беседу с Быком. Он доходчиво разъяснил высылаемому всю ту высокую честь, которую Кава оказывает ему, отправляя к команчам в качестве своего экономического наместника. Авторитет Быка был высочайшим, поэтому Валу вернулся ко мне абсолютно в ином настроении, готовый выполнить все поручения.

Я объяснил, какие таблицы следует заполнить, выдал в качестве охраны двух бойцов из команды Быка и сказал возвращаться лишь когда работа будет полностью выполнена. Переписать несколько сотен человек, указывая их имя, примерный возраст и род занятий, — все это должно надолго занять командированных.

Перед отъездом Валу опять поцапался со своей возлюбленной. Как я понял из объяснений Пхо, которая по моей просьбе немного сдружилась с Лией, Валу настаивал, чтобы Лиа поехала с ним. Возражения переросли в скандал, который, к счастью, не закончился рукоприкладством. Взбешенный Валу быстро собрал рюкзак и отбыл прочь.

В тот же вечер я попросил Лиу зайти и помочь мне с макроэкономикой.

Мы сидели в деревянных креслах, обложенных шкурами. Огонь в печи давал слабый свет, и вся обстановка казалась очень уютной. Пхо заварила чай, который она готовила из каких-то корений, листьев и сушеных ягод. На обычный чай, конечно, этот отвар был непохож, но зимним вечером отлично согревал.

Я хотел понять, как должна функционировать элементарная экономика. Мне нужен был собеседник, задающий вопросы. Пусть простые и наивные, но они дадут возможность посмотреть на проблему с разных углов. Пригласив Лиу поговорить о делах, я дал себе зарок, что не буду предпринимать никаких агрессивных попыток по ее обольщению. С самого начала мне хотелось искренних отношений, без давления и принуждения. В противном случае я бы уже давно сослал Валу на рудники, а Лие приказал жить со мной. Правда, последние месяцы мое желание обладать ею превратилось в какую-то стратегическую игру, причем без видимых результатов. Лиа проявляла уважение, интерес, пиетет, но, похоже, не видела во мне мужчину, с которым можно создать семью. Решив положиться на пушкинское «чем меньше женщину мы любим», я вел себя корректно, вежливо и не навязчиво.

На столе были разложены монеты, жетоны и деревянные чурбачки, обозначавшие людей. Для начала наша экономика состояла всего из трех человек: охотник, плетельщик веревок и гончар. Охотник ежедневно добывал три единицы еды. Одну он съедал сам, вторую менял на веревку, а третью на керамическую посуду. Гончар и плетельщик изготавливали по одной единице товара, так как гончару веревка была не нужна. Плетельщику, напротив, нужна была посуда, но он не знал, что можно предложить за нее гончару. Описанная ситуация вполне соответствовала простому укладу, который мог веками существовать в равновесии.

Но тут в игру вступает государство. То есть я. На столе появился еще один чурбачок, символизирующая нового игрока.

— Мне, как и остальным, нужно что-то кушать, — объяснял я изменения в обществе, — охотник напрягается, ставит побольше силков и добывает четыре еды, причем за последнюю получает от меня монету.

Монета со звонким щелчком перекочевала на другой край стола.

— Ловец отдает эту монету за веревку, а плетельщик тут же возвращает ее обратно, покупая еду. В дальнейшем, охотник получает все больше и больше монет, но денег в системе так и не появляется. — Я задумался. — Как сделать, чтобы деньгами начали пользоваться все?

— А охотник может ловить еще больше зверей, если он по-прежнему покупает только одну веревку? — неожиданно прервала мои размышления Лиа.

— Умница! Ты права. Увеличение производства ведет к увеличению расходных материалов. — Я передвинул жетоны на столе. — То есть, добывая четыре еды вместо трех, охотник в среднем раз в три дня должен докупать еще одну веревку. А значит, у плетельщика остается лишняя монета.

Теперь мы имеем ситуацию, когда у плетельщика появляются монеты, хоть и не так быстро, как у охотника. Наш производитель веревок, наконец, может позволить купить себе керамику.

Я продолжал передвигать монеты между фигурками ремесленников. Гончар почти без труда сделает две кружки, просто раньше на вторую не было спроса. Теперь у него также начинает скапливаться капитал. Распределение денег в системе произошло.

— А зачем гончару и плетельщику много монет? — Лиа продолжала задавать простые, но точные вопросы.

— Ну, смотри: во-первых, деньги на руках ускоряют обмен. Если раньше плетельщик должен был обязательно сделать веревку, чтобы поменять ее на еду, то теперь он может совершить сначала одну операцию, а затем, попозже, другую. Во-вторых, наш плетельщик получил возможность купить кружку. Раньше этого сделать было нельзя, так как гончару не нужны веревки.

— Зачем им деньги — я поняла. Но зачем им много денег? Ведь охотник продолжает получать их все больше и больше?

— Да. Не только он, но и гончар, и плетельщик. А что произойдет, если, например, гончар решит начать есть в два раза больше?

— Думаю, что он придет к охотнику и попросит продать ему еще один кусок еды.

— Но охотник может ловить только четыре еды в день, и эту четвертую покупаю у него я за одну монету.

— Тогда он предложит две монеты, и охотник продаст ему, — заключила Лиа и откинулась в кресле.

— И я останусь без еды, — подытожил я.

— А ты покупай за три монеты. И будешь с едой.

— А вот это уже инфляция, — пробормотал я и задумался.

В самом деле. Увеличение денежной массы приведет к тому, что некий субъект, скопив средств, захочет получать больше каких-то благ, и, не найдя требуемого избытка в наличии, начнет поднимать цены на существующие. Да и охотник через месяц будет иметь целую кучу монет, но покупать очень много веревок или кружек смысла нет. Значит, ему очень скоро надоест таскать мне еду за медные кружочки. Только если на них нельзя будет купить еще что-то полезное. Я взял табличку, подошел к огню и принялся писать мелким почерком постулаты будущей экономики.

1. Увеличение денежной массы происходит через госзакупки.

2. Первоначально именно обладатели госконтрактов начинают впрыскивать деньги в общество.

Но бесконтрольные госзакупки приведут к обесцениванию денег, а значит отсюда вытекает третье правило:

3. Государство должно изымать деньги из экономики, чтобы не допускать инфляции.

Я видел два способа изъятия денег. Первый, очевидно, налоги. Но этот способ наиболее ненавистный для общества, поэтому злоупотреблять им не следует. К тому же я не собирался менять придуманный ранее уровень дани. Второй способ — продажа государством товаров с прибылью. А для этого идеально подходит монополия.

Записав эти мысли, я обратился к Лие, по сути, проговаривая полученные выводы.

— Итак, что мы выяснили: для успешного функционирования экономики денег должно быть столько, чтобы процессы обмена не затягивались из-за того, что у кого-то еще нет монет. То есть идеальная ситуация, когда гончар имеет деньги для найма носильщика глины, месильщика, работника на мехах, и все это до того момента, пока готовая продукция не будет продана. Иными словами, денег в экономике должно быть как минимум столько, чтобы все производства имели достаточный оборотный капитал для бесперебойной работы, а люди — достаточный капитал для удовлетворения своих основных потребностей.

Лиа смотрела на меня глазами, напомнившими анекдот про «папа, ты с кем сейчас разговаривал».

— Потом поймешь, — махнул я рукой. Моя мысль рвалась вперед, и я не хотел прерываться на объяснения.

— Если экономику наполнили деньгами и закупки государства стали равными изъятию денег из экономики, то мы вроде бы достигли баланса. Так?

Лиа продолжала молчать. Я разговаривал сам с собой.

— Нет, не так. Кто-то будет богаче и начнет зарабатывать все больше денег. Если этому буржую захочется сберегать капитал, то, по сути, произойдет изъятие денежной массы из оборота, и экономика снова начнет пробуксовывать. Придется увеличивать эмиссию, наращивать госзакупки. А какие у нас будут госзакупки? Стройка. Или создание запасов чего-то не портящегося. Сделай еще чаю, Пхо! — крикнул я. От такого монолога во рту было сухо.

— Ты извини, если что-то не понятно, — я обратился к сидящей в полумраке Лие. — Но я, кажется, сейчас сообразил, как следует правильно управлять экономикой. Мне просто необходимо все это проговорить вслух.

Лиа пожала плечами.

— Пожалуйста.

— А что будет, если богатый буржуй захочет резко улучшить свой уровень жизни? Например, построить дом? А все рабочие уже на моей стройке заняты? Он ведь перекупит их, и опять начнется инфляция. Значит… значит, увеличение денежной массы не только приводит к росту потребления и росту экономики, но и делает этот процесс инфляционным. Но! Только при условии, если распределение денег неравномерно, и кто-то готов платить больше за те же товары при наличии дефицита. А если дефицита нет…

Я глотнул принесенный чай.

— Что ты туда положила? Вкус какой-то странный.

— Чтобы лучше спать. Уже поздно, — Пхо вышла из дома и скрылась в своей пристройке.

— Лиа! Если хочешь, иди. Уже и вправду поздновато. Но я должен довести эту мысль до конца, — я широко зевнул. После отвара Пхо еще сильнее захотелось спать.

— Если можно, я еще послушаю, — кротко попросила она.

— Хорошо. Сиди. Так на чем я остановился? Инфляция. Потому что в экономике дефицит. А что такое дефицит? Откуда он берется? — я задумался на несколько секунд. — Бинго! Чтобы не было инфляции, не должно быть роста денежной массы без соразмерного увеличения производственных мощностей! Нарастили производство, потом добавили немного денег, и снова к увеличению выпуска. Только постепенный рост!

Похоже, я готов к тому, чтобы построить идеальную экономику. При большой доли монополий, принадлежащих государству, я, казалось, мог контролировать все. И эмиссию, и скорость обращения платежных средств, и цены.

— Через три месяца будем вводить деньги! — заключил я и попытался встать. Веки налились свинцом. Чай Пхо, похоже, мог свалить слона.

— Я провожу тебя, — сказал я Лии, тяжело поднимаясь.

— Не надо, — она грациозной ланью выскочила из дома и скрылась в темноте.

Поленившись закрыть за ней дверь, я упал на кровать и уже в полете уснул.

Глава 40

Утром меня разбудил Тыкто, который с порога заявил, что переезжает обратно в пещеру.

— Но почему!?.. — недоумевал я. Ведь прошло всего четыре дня, как Тыкто и племя справили новоселье.

— Там пахнет, — коротко ответил вождь.

Я быстро умылся и отправился смотреть, что же не понравилось вздорному дикарю в новых хоромах. Прибыв на место, я был вынужден признать, что претензии обоснованны. В доме действительно стояло страшное зловоние.

— Почему вы не открываете окна? — изумился я, увидев, что все ставни крепко задраены.

— Я не могу охранять все входы ночью. Поэтому мы открываем только дверь, — развел руками Тыкто, удивляясь моей несообразительности.

Логично, что сорок человек, не использующих мыло, да еще с десяток грудных детей создавали в доме такое амбре, что проветрить его через одну лишь дверь было попросту невозможно. Нужен был сквозняк, который, бдительный Тыкто не хотел устраивать, не рискуя спать с несколькими неохраняемыми входами.

— Оставь жить в доме десять человек, остальные пусть идут обратно в шалаши. Я решу этот вопрос, — в приказном тоне сказал я, сразу же прикидывая, что металлические решетки на окнах будут стоить целого состояния.

Тыкто повиновался, выгоняя мужчин обратно в вигвамы. Все симпатичные, по его мнению, женщины должны были оставаться спать в здании под присмотром вождя.

Решив, что над проблемой вентиляции можно подумать позже, я побрел в кузницу. Нужно подготовить выпуск монет, учитывая знания и опыт, приобретенные за последний год. Меньший номинал должен позволять купить что-то самое простое, например, небольшую порцию еды, или какой-нибудь вареный корешок. Маленькие монетки необходимы для сбалансированной торговли, когда продается не оптовая партия, а один предмет. Поэтому в качестве базы я принял десять чатлов за минимальный дневной заработок взрослого.

Существующие медные чешуйки с циферкой «1» отлично подходили для разменной монеты. Делать их было легко, поэтому я поставил своим кузнецам задачу выдавливать по полсотни монет ежедневно. Монетку достоинством в десять чатлов я тоже сделал из меди, применив для производства штемпель. Рисунок на монете был нехитрый — выдавленная «10» на аверсе и выпуклая на реверсе. Через три дня было готово несколько штемпелей из самого прочного сплава, и кузнецы превратились в чеканщиков. Монеты с номиналами 50 и 100 были сделаны из довольно мягкого олова. Я понимал, что рельеф со временем начнет стираться, но меня это не сильно пугало. Один удар штемпелем — и монета опять как новая. Буду принимать и обменивать.

Производством крупных монет я занимался исключительно самостоятельно, чеканя по двадцать — тридцать штук за вечер. Вся эмиссия учитывалась в записях.

Наладив выпуск денег, я вернулся к пропахшему дому Тыкто. Решение его проблемы оказалось довольно комплексным, но благодаря нескольким техническим нововведениям и гигиеническим правилам мне удалось заселить всех обратно. Под потолком было проделано несколько вентиляционных окошек, вытягивающих воздух. Помимо ставней я сделал в створах двух окон большие и прочные деревянные решетки, которые пришлось основательно закрепить, так как Тыкто сразу попытался выломать их, проверяя на прочность. Не дожидаясь, пока на испытание придет Бык, я взял десятисантиметровый брус и три дня ковал бронзовые костыли для крепления его к стене. Помимо этого я наказал каждую неделю выстирывать все шкуры, а в доме проводить влажную уборку. Жители во второй и, надеюсь, последний раз переезжали из шалашей под крышу.

Через две с половиной недели после отбытия вернулся Валу с результатами переписи. Его каракули приходилось разбирать долгими часами, сидя вместе с ним за одним столом. Начав общаться более плотно, я все больше понимал, что парень он, в общем-то, неплохой. Но этот факт вовсе не подталкивал меня к благородным жестам. Я все равно видел в нем соперника, а он, замечая, что Лиа иногда заглядывает ко мне по вечерам, плохо скрывал растущую ревность. Впрочем, на деловые отношения этот треугольник пока не влиял.

Лиа же заняла выжидательную позицию, не оказывая видимых знаков внимания Валу, и в то же время порой как будто специально напрашивалась ко мне на встречу, да так, чтобы об этом слышал молодой кавалер. Что ж, хочешь поиграть в интриги, — я не против. Только потом пеняй на себя.

В течение недели у Пхо появилась блестящая заколка для волос, медальон на шее с изображением солнца и облегающая жилетка из заячьих шкурок, сшитая Ыкатовскими мастерами. Это преображение не прошло незамеченным. На Пхо стали обращать внимание не только завидующие дамы, но и мужчины.

Лиа не стала исключением и примкнула к рядам женщин, косо смотрящих на вымытую, причесанную и приодетую Пхо. Настало время для решающего хода в этой комбинации.

В один из визитов Лии я под каким-то пустяковым предлогом вышел, попросив ее подождать несколько минут. Пхо, пользуясь моим отсутствием, завела женский разговор, в который Лиа сначала неохотно, а потом все сильнее втягивалась. Разговор шел обо мне. Пхо жаловалась, что Кава хоть и оказывает ей знаки внимания в виде всех этих украшений, все же не хочет брать её в жены. А причина всему — именно Лиа. Ведь в мире, где живет Кава, нельзя дарить женщине подарки, если она любит другого. А Лиа, по всем признакам, любит Валу и станет его женой. Вот хозяин и расстраивается, а потому пытается выплеснуть горе на свою домработницу с помощью подарков.

Лиа слушала раскрыв рот. Не желая давать Пхо возможность наговорить сверх запланированного, я пошумел перед входом, зашел в дом и как ни в чем не бывало продолжил разговор на экономическую тему.

Похоже, снаряд попал в самое «яблочко». Мысли Лии явно были далеко, она отвечала невпопад, и я, оперативно свернув беседу, отправился в кузницу. Пхо пришлось прихватить с собой, исключив дальнейшие сплетни. Женская душа должна была повариться в собственном соку.

Внутри Лии явно произошли перемены. Удивительно, но, похоже, она не догадывалась о моих чувствах, и сейчас все представлялось для нее совсем в ином свете. Я же, напротив, не давал ни малейшего намека. И более того, выковал Пхо тонкий медный браслет.

В один из вечеров Лиа предложила пройтись, посмотреть на звезды. Я сослался на усталость и, сделав над собой огромное усилие, сухо отказал.

Глава 41

Приближался день, когда деньги должны были войти в обращение. Кузница рьяно работала, причем исключительно в качестве монетного двора. В сколоченном сундуке в подполе хранилась будущая казна государства. Я попросил Быка выдать мне двоих надежных парней, способных нести круглосуточную охрану моего жилища. И теперь возле порога постоянно толкался молодец в кожаных латах, вооруженный топориком.

Появление этих бравых ребят заставило меня задуматься еще об одной касте работников, которую я не учел в начале планирования. Это были бюджетники.

Помимо этих двоих, вынужденных проводить по двенадцать часов за разгадыванием сканвордов, на зарплате должны сидеть учителя, няньки в детском саду, сборщики податей, и это только те, что сразу пришли на ум. Ничего страшного, конечно, в этом не было, госаппарат предполагался совсем небольшой. Но при верстке бюджета надо будет принять этих людей во внимание.

Бумажной, точнее, глиняной волокиты, в последние дни была уйма. Рассчитывались ценники на все товары, публиковались рекомендуемые зарплаты рабочих для их нанимателей, устанавливались таксы для госучреждений. Целый день был посвящен разработке меню нашей столовой. Все эти подготовки приближали нас к тому моменту, когда еще раз можно было попробовать привить обществу отношения по формуле товар — деньги — товар.

Основным узким местом я видел кормежку, доселе проводившуюся централизованно и бесплатно. В первые дни после ввода денег кто-то может не успеть получить зарплату и не сумеет купить еду. Очередной раз протоптав пол в комнате и не найдя простого ответа, я принял решение три дня кормить всех бесплатно. Сначала ввод денег должен был произойти лишь в племени Тыкто. И только затем, используя опыт и набитые шишки, — у Чука.

Кассирши на кухне проводили со студентами многочисленные репетиции оплаты продуктов. Цак был посажен на склад, который поначалу должен был стать чем-то вроде «Ашана» для всех. Лиа бегала с таблицами, десятый раз перечитывая, кому и сколько должна выдавать зарплаты. Нервозность передавалась всем.

За одну ночь до введения денежных отношений к складу Цака потянулись производители. В ремесленники оформилось не так много народу — это были лишь плетельщицы веревок да корзин с ловушками и еще мастер по изготовлению луков и стрел. Гончары работали на государственном оборудовании, поэтому сидели на зарплате. Зато пришло много охотников, ловцов рыбы и собирателей всевозможных съедобных растений. Все, что они принесли, было закуплено по установленному прайсу и положено на хранение. В Цаке я был уверен, плохой товар ему не подсунуть.

На следующий день была торжественно объявлена стройка новой плотины. Все имеющиеся каменотесы приступили к постоянной работе, поденщики рыли обводной канал, дробили известь, пережигали ее и готовили раствор. По результатам дня все получили зарплату — работники — от прораба или начальника, начальники — от Лии, охотники и плетельщики — от Цака. Тыкто получил тридцать чатлов лично от меня. В конце концов, он, как гендиректор, должен отвечать за то, что никто не саботирует процесс.

Вечером я демонстративно купил первое блюдо в столовой. Куропатку, фаршированную грибами и травами, лепешку и горячий чай. За все отдал шесть чатлов, не съев, правда, и половины порции, настолько большой была приготовленная птица.

Кто-то, постояв в нерешительности, воспользовался примером и тоже купил блюда за деньги. Это несмотря на то, что стандартная еда в виде кореньев, рыбы и мясного бульона раздавалась в тот день даром. Покупка еды за медные кружочки была настолько простым и необычным действием, что все следующие дни многие ради любопытства спускали все заработанное на ресторанные блюда. Кухня не справлялась с таким объемом заказов. Логистики никакой, процессы не отработаны, считали медленно, поэтому быстро подавался только бульон за один чатл. Очередь была словно в московский «Макдональдс» в 1989-м году. Так и не получив блюда, люди шли к Цаку и приобретали там продукты, чтобы приготовить их самим. Цак продавал быстро, считая мелочь со скоростью нищего и сбрасывая с руки монеты, как игровой автомат.

Шестеренки рыночной экономики снова пришли в движение. На этот раз я уже не предполагал остановок. В ближайшую пару недель были налажены процессы по доставке еды за деньги на удаленные участки работы. Кухня научилась предугадывать спрос и готовить котлы с едой заранее. Зарплата стала еженедельной — в субботу вечером. А я с удовольствием смотрел, как постепенно казна перекочевывает из сундука в экономику.

Похоже, на этот раз опыт оказался успешным. Пора было внедрять его команчам.

Глава 42

На первой же воскресной ярмарке племя Чука увидело, как коммерция стремительно пронизывает нашу жизнь. Многие команчи толпились у навесов Цака, рассматривая предлагаемые товары и ценники под ними. Помимо основного оборота, который делался на еде, в нашем супермаркете были представлены веревки, корзины, ловушки для рыбы, горшки и посуда, иглы для шитья и основной магнит для мужчин — бронзовый топор, копье и лук со стрелами. Я объяснял: любой, кто заработал тысячу чатлов, мог приобрести грозное оружие. Для простых работников это означало год труда, но право обладания топором стояло выше времени.

Люди не расходились и смотрели, как у Цака приобретают то веревки для силков, то корзину с мясом для нашей столовой. Деньги переходили из кармана в карман, сопровождаемые медленным счетом вслух. Ахомит провел около лавочки целый день, не отвлекаясь даже на еду. Глаза его горели хищным огнем. Вот уж, правда, «лучше один раз увидеть».

В понедельник, оставив Лиу и Цака за главных казначеев и снабженцев, я отправился с пятью студентами к команчам. На тачке ехал сундук с казной, за которую теперь придется отвечать Валу. Именно он должен был стать главным финансистом и копировать опробованный экономический уклад, внедряя его в племя Чука.

Я в десятый раз проговаривал первые шаги, которые следовало предпринять. Организовать крытый склад и пункт питания. Провести закупку всех возможных товаров, особенно съестного. Первое, что должно быть построено, — это небольшой домик для Валу, в котором будет храниться казна. Ведь охранять ее в углу пещеры — не лучшая идея. Затем нужно будет строить столовую.

Студенты послушно кивали. Вроде бы ничего сложного, но на сердце было неспокойно.

Впрочем, время показало, что опасаться не стоило. С поддержкой Чука и усердной работой моих пятерых студентов уже через пару недель около трети всех обменов происходило с использованием монет. Проникновение денег здесь было значительно меньшим, так как команчи жили большими семьями, в которых самообеспечение сложилось испокон веков. Внутри одной семьи женщины готовили, шили, нянчили детей, мужчины охотились и мастерили себе оружие. Специализация должна была развиться со временем, когда передадутся на аутсорсинг отдельные элементы труда. Но и то, что получилось, меня вполне устраивало. Когда я возвращался, вместе со мной шел караван из двадцати человек, желающих продать Цаку снопы крапивы, соленую рыбу и пару десятков шкур. Местный магазин был почти заполнен, и я запретил Валу увеличивать запасы сверх определенной меры.

Поздно вечером ко мне в дверь постучали. Раз охранник допустил, значит кто-то из своих, мелькнуло в голове. Лиа?

На пороге стоял Цак.

— Ви извините, шо хожу к вам, когда темно, — произнес мрачный силуэт, — но я же не мог оставить лавку.

— Проходи, садись, — я жестом указал на стул. — Ты что-то хотел спросить?

— Да я имею задать вопрос. Если ви меня послушаете, то я хочу поговорить за магазин, — Цак смешно коверкал предлоги. — Я покупаю много еды за десять чатлов и продаю ее за десять чатлов.

— Да, ты работаешь перевалочным пунктом, — согласился я. — Что не так?

— Но каждый день я выбрасываю куски тухлого мяса или рыбы. Поэтому каждую субботу прошу у вас еще деньги.

— И что ты предлагаешь? — Я, кажется, понимал, куда он клонит.

— Давайте я буду покупать еду за девять, а продавать за одиннадцать? И горшки тоже. Их хорошо берут.

Предложение было более чем логично и действительно решало проблему потерь от списаний. Но не приведет ли это к нехорошим последствиям?

Я встал и зашагал по комнате. Сидя на месте, мне не думалось. Цак молча наблюдал за моими перемещениями, барабаня худыми, как у богомола, пальцами по острым коленям.

Конечно, будет кое-какое возмущение, что закупочные цены снизились, а продажные подросли. Но это подтолкнет людей к частной торговле. А это плюс. На заработанные деньги Цак сможет нанять помощника и охранника. А то бедный парень спит на своих товарах. Ну и потом всегда можно будет вернуть все назад. Отчего ж не попробовать?..

— Хорошо. — Сказал я ему после нескольких минут раздумий, и мне показалось, что глаза Цака сверкнули в полумраке комнаты. — Но правила такие. От закупки того, что стоит меньше двадцати чатлов — можешь отнимать одну монету и прибавлять одну к продажной цене. Если стоимость больше двадцати — то две монеты. И так далее.

Цак энергично кивал. Похоже, я выпустил джинна.

Через неделю из магазина мне принесли сто двадцать чатлов. Сумма была эквивалентна зарплате Цака, так что с учетом помощника и охранника он все равно находился в минусе. Но валовая прибыль все же появилась! Еще через неделю лавка вышла на самоокупаемость, заработав более двухсот монет, а спустя два дня Цак снова пришел ко мне в ночи.

— Я хочу спросить, могу я продавать другие товары?

— В смысле другие?

— Я знаю, что те, кто носит раствор на плотину, купили бы у меня тачку. Но тачку можно построить, только если ви скажете Тому сделать ось. Я договорился с плотником, он сколотит мне остальное за пятнадцать чатлов, но без оси — ничего не получится, — Цак картинно развел руки.

Вот это поворот! Я быстро прикинул, сколько может стоить ось и гвозди для тачки. Выходило не меньше тридцати чатлов. Цак объявленной цене явно не обрадовался и наморщил лоб.

— Ладно. Это все равно хорошо, — сказал, наконец, он, — я не буду продавать тачку, а отдам ее на время. За два чатла в день.

— Думаешь, они согласятся? — я усмехнулся сообразительности этого паренька. Далеко пойдет!

— С тачкой они будут бегать быстрее и заработают в два раза больше. Конечно, согласятся!

— Давай так, — я подошел ближе, чтобы ясно видеть его глаза. — Ты можешь торговать, чем угодно, и будешь иметь пятую часть от прибыли. Если тебе что-то нужно, чего мы сейчас не делаем, будь то большое блюдо, гвозди или кирка, не важно, оставляй просьбу на табличке около моего дома или заходи. Я посчитаю цену, и ты сможешь это купить.

Похоже, лучшего подарка Цаку я сделать не мог. В его лавке стали появляться самые разные вещи. Он торговал дровами и гвоздями, тачками и носилками. Всю торговлю оружием я тоже перевел на Цака. В итоге прибыль от лавки практически полностью закрывала мои текущие траты на госрасходы и социальные нужды. Экономика пришла в баланс.

Три недели назад Ахомит вместе с торговцами пришел от команчей и теперь подозрительно крутился около Цака, проводя в лавке почти весь день напролет. Было не совсем понятно, на что он живет, но я не лез. Главное, чтобы не воровал. Пусть учится.

Пробыв у нас еще четыре дня, Ахомит, наконец, убежал в сторону своего племени. Цак ходил довольный, словно начищенная монета. Похоже, эти коммерсанты что-то задумали. Не натворили бы дел.

Глава 43

Между тем плотина медленно, но верно поднималась над землей. Она должна была стать гигантским сооружением своего времени, в максимальной точке достигающим высоты пять метров. Из-за того, что огораживать пришлось расстояние около двухсот метров, в перспективе должно получиться полукилометровое озеро со средней глубиной примерно два — три метра. Такого объема воды с лихвой хватит и на полив, и на питье, какой бы сильной ни была засуха.

Но, несмотря на очевидный прогресс, темпы строительства меня абсолютно не устраивали. На дворе был май, и через два-три месяца, если лето не будет дождливым, поток воды сойдет на нет. Наполнять озеро будет нечем. Я отправил к Чуку гонца, который должен был известить о вакансиях каменотеса и носильщика стройматериалов. Еще двадцать — тридцать человек мне бы не помешали.

В очередное воскресенье к нам прибыл Ыката. У старика было совсем плохо с ногами. Он целыми днями парил их в горячей воде, но боль не отступала. Беднягу принесли сидящим на носилках. Новости о монетизации не могли не дойти до него, и любознательный вождь хотел все увидеть своими глазами. Он осмотрел столовую, лавку Цака, стройку плотины, задавал много вопросов, но ничего не комментировал, лишь чмокая губами.

Приняв приглашение посетить мой дом, он с трудом слез с носилок, зашел и с помощью сына добрался до стола. Пхо мигом принесла ароматно дымящие кружки чая. Я пристально смотрел на Ыкату, ожидая, что первое слово произнесет гость.

— Моему племени не нужны деньги, — наконец вымолвил старик, словно отвечая на мой вопрос. Вот это проницательность! Я постарался не подать виду, что удивлен таким началом разговора.

— Тебе не понравилось, как мы живем?

— Живете вы хорошо, — Ыката обвел руками комнату и повторил: — Но моему племени не нужны деньги.

Воцарилось долгое молчание.

— Мы меняем руду на пищу, мы меняем одежду на инструменты, — вновь заговорил вождь, — мое племя сытое и одетое. Ты дал нам огонь и домашних животных, и я благодарен Каве за это. Деньги нам не нужны.

— Это твое решение, Ыката, — несколько разочаровано сказал я, — мы будем и дальше менять товары. Ты вождь своего племени, и я принимаю твое слово.

Ыката отбыл с щедрыми дарами. То, что он отказался от внедрения монет, было досадным, но не критичным. В конце концов, его племя — это лишь процентов пятнадцать от общего населения.

Тем временем к нам снова вернулся Ахомит. Вместе с ним было около десяти человек, притащивших на согнутых спинах по двадцать килограммов шкур каждый. Еще больше меня удивило, что на следующий день шкур в лавке уже не было. Я отправился за разъяснениями. В конце концов, предприятие государственное, и я должен знать, что за аферы они там устраивают.

Быстро подойдя и грубо попросив объяснить миграцию шкур, я напугал Цака. Он, путая слова, стал оправдываться, что ничего плохого они с Ахомитом не делают. Ахомит закупил товар у своего племени по хорошей цене. Эти шкуры утром уехали к Ыкате вместе с бронзовыми иглами, керамикой и несколькими горшками сыра. Через неделю шкуры должны вернуться в виде жилеток, как у Пхо, и курток, как у Кавы. Заказы на них были сделаны и наполовину предоплачены. С учетом всех затрат, прибыль получалась более чем стопроцентная. При этом соблюдалось желание Ыкаты не использовать в торговле деньги.

Слушая это, я не переставал поражаться скорости обучения этого молодого проныры. Ай да Цак. Еще и с Ахомитом так быстро спелся, а он был тот еще жук.

Строго попросив его рассказывать обо всех подобных сделках загодя, я, с трудом скрывая довольное выражение на лице, вышел из лавки.

Сотрудничество с Ыкатой в части пошива одежды стало полномасштабным. Несмотря на то, что наступило лето, и в меховых изделиях нужды не было, стадное чувство заставляло туземцев тратить заработанное на шмотки. Многие женщины, обливаясь потом, ходили в заячьих жилетках. Цак подсчитывал сверхприбыли и в какой-то момент даже дерзнул построить собственный дом.

Выбрав место рядом со своим складом, он нанял нескольких рабочих для раскопки ямы под фундамент, за что снова получил нагоняй, так как, не согласовав, начал инфраструктурный проект. Однако после взбучки Цак таки продолжил строительство. Я убедился, что зарплату он платит не больше, чем я на своей госстройке, а расположение домика вписывается в градостроительную концепцию, нарисованную на большой табличке. В общем, я акцептовал проект.

Цак вообще был олицетворением первобытной мечты. Он, словно пчела, носился по деревне, выясняя, что и кому нужно. С регулярностью фирменного поезда он прибывал в соседние племена, фиксируя спрос. Если спроса не было, Цак был готов его создать. Благо, повсеместное подражание и банальная зависть сразу выливались в очередь на что-то новое.

Но дом — это было серьезно. По моим прикидкам, небольшая хибарка, вполовину моей, должна стоить не менее десяти тысяч чатлов. То есть обычный рабочий должен был горбатиться без еды три года, чтобы переехать в каменную избу. Такой суммы у Цака, конечно, не было. Вся денежная масса пока не превышала тридцати тысяч чатлов. Но денежный поток ушлого лавочника вполне позволял финансировать стройку, на которой постоянно трудилось пятеро работников.

Ахомит с нескрываемой завистью смотрел на молодого олигарха. Позволить себе подобную роскошь он пока не мог, хотя и старался ни в чем не отставать. Партнер лавочника, судя по всему, участвовал в гешефтах на миноритарных правах. Глядя, как Цак ведет дела, я подумал, что хорошо, если после всех операций Ахомит еще не оставался должен.

У Валу все тоже двигалось в правильном направлении. Коммерция в племени команчей развивалась самостоятельно. Помимо государственного магазинчика, Ахомит создал свой, поменьше, в котором скупал нужные Цаку вещи, а также брал на реализацию товары других ремесленников. Команчи все чаще превращали свои большие семьи в мини-артели, занимаясь, кто веревками, кто рыбой, а кто — столярным делом. Выпускаемый товар был корявым и низкосортным, но зато более дешевым. Спрос на такую продукцию тоже существовал. К тому же качество изделий постепенно росло. Ахомит выбирал цукаты из этого производственного пирога, и лучшая часть товаров отправлялась в лавку Цака.

Глава 44

В теплый июньский вечер я сидел в кресле, напоминающем по форме шезлонг, и смотрел на краснеющее солнце. Приближалась пора собирать налоги, а значит, новые переписи, учет и организация процесса. Мне ужасно хотелось в отпуск. Постоянная беготня, обучение новых студентов, контроль строительства плотины и ежевечерний выпуск монет. Плюс практически ежедневное решение всяких спорных вопросов. Тяжело. Меня нужно клонировать. Или пристрелить.

Солнце уже засунуло половину диска за вершину горы.

Смотря на светило через узкие щелки полузакрытых глаз, я не сразу заметил стоящую около забора Лиу. Я приподнялся из полулежачего положения и махнул рукой, приглашая зайти.

— Ты хотела поговорить про налоги? — я увидел, что в руках девушка держала несколько тонких керамических страничек.

Лиа подошла и села передо мной на колени. Заходящее за ее спиной солнце красиво подсвечивало русые волосы. Почему она не может прийти не по делам, а просто так, поболтать?

— Я не буду женой Валу, — вдруг сказала она.

Инстинктивно подавшись вперед и растянувшись в улыбке, я слишком явно выдал свое отношение к этой новости. Впрочем, Лиа смотрела в землю и не заметила моей красноречивой мимики и заблестевших глаз. Я постарался взять себя в руки и принял максимально безмятежную позу.

— Это хорошо или плохо? — немного хриплым голосом спросил я.

— Он хочет, но я не хочу… Не могу… Не знаю…

Лиа быстро поднялась и, не взглянув на меня, пошла прочь.

— Подожди. Иди сюда, — я встал и сделал несколько шагов навстречу.

Она подошла совсем близко, по-прежнему не поднимая глаз. Я взял ее руку и накрыл своей ладонью.

— Ты мне нужна, — тихо сказал я, — очень.

Лиа молча сверлила взглядом район моего сердца.

— Помнишь, ты предлагала погулять под звездами? Приходи сегодня?

Она подняла глаза, блестевшие то ли от ветра, то ли от слез, и ее тонкие губы очаровательно улыбнулись. Я улыбнулся в ответ.

Словно нехотя Лиа освободила свою ладонь из моих рук и попятилась к забору, оставив лежать глиняные таблички под моими ногами. Около калитки она остановилась, еще раз выразительно посмотрела на меня и легко, словно перекати-поле, умчалась в сторону шалашей.

Я остался стоять с глупой улыбкой. Солнце совсем скрылось за горой, но на душе было светло и ярко, как днем. Все заботы теперь казались мелкими и неважными. Вот оно, счастье, думал я, вспоминая теплоту Лииной руки.

Позднее утро ознаменовалось криком, который вырвал меня из сладкого, после ночной прогулки, сна. Тыкто стоял около лавки Цака и кричал, что уже неделю ждет новые кожаные штаны-поножи, за которые было уплачено авансом. Будь на месте Цака кто-то другой, дело бы кончилось выбитым зубом. Но Цак был из племени команчей, общался напрямую со мной и к тому же, снабжая все племя, имел огромное скрытое влияние. Как ни хотелось Тыкто приложить этого хлюпика в скулу, желание первым получать лучший товар перевешивало. Цак тоже не был дураком и откладывал вещи для Кавы и вождя «как для себя», и сейчас очень старался не испортить отношения с VIP-клиентом.

Я отвлек Тыкто от борьбы за права потребителей и отвел в сторону. Улыбка не смогла убежать с моего лица, хотя я и не старался.

— Слушай, я хочу устроить свадьбу. Я хочу жену.

Тыкто, похоже, не разделял моего восторга.

— Зачем тебе свадьба? — изумился он, как будто раздосадованный, что его отвлекли от спора. — Ты можешь взять любую жену, какую захочешь.

— Я знаю. Но им так нужно, — я махнул рукой в сторону, где находилось племя команчей, — да и в моем мире так тоже принято.

— Ты хочешь взять жену из племени Сыхо? — Тыкто вдруг посерьезнел.

— Из племени Чука, — поправил я его. — Да, я хочу взять в жены Лиу.

Похоже, вождь если и предполагал, что Кава когда-нибудь обретет женщину, то свято надеялся, что она будет родом из его племени. Зная, как Тыкто умеет прятать эмоции, я понял, что вождь сильно обиделся.

— Послушай, мы же все братья. Какая разница, из какого племени будет моя жена? Мне она нравится. И, в конце концов, я так решил.

— Чего Гным хочет от Тыкто?

Вождь заговорил о себе в третьем лице, чем еще раз подтвердил мою догадку о горькой обиде. За эти годы я выучил все повадки туземцев, что не раз помогало мне принимать правильные решения во время бесед с ними. Но сейчас не нужно быть Фрейдом, чтобы прочитать написанное на лице дикаря.

— Я хочу твоей поддержки. Для меня это — событие, и без твоей помощи я не смогу устроить праздник.

— Гным всегда может рассчитывать на помощь Тыкто, — сухо сказал вождь и отвернулся, показывая, что разговор окончен.

— Когда отдашь мои штаны?!

Цак, думая, что к нему уже больше не вернутся, испуганно вздрогнул и выронил на прилавок керамический горшок, устроив черепичный звон. Тыкто снова погрузил молодого торговца в практическую конфликтологию.

Я пожал плечами и мечтательно растекся в улыбке. Ничего. Перебесится. Мой праздник он уж точно не испортит. После согласия Лии его теперь ничто не сможет испортить.

Свадьбу я назначил в день ярмарки — через две недели. Можно успеть подготовиться. Ну а пока хорошо бы навестить родителей невесты. Посвататься.

Все эти приготовления и обряды казались мне немного наигранными и оттого еще более забавными. Я ходил по лагерю с глупой улыбкой и собирал обоз подарков, через два дня планируя отправиться к команчам предлагать руку и сердце. Интересно, что я должен говорить? Все-таки Кава… чай, не простой жених.

Несмотря на брачную договоренность с Лией, она не переезжала ко мне. У нее тоже были свои заморочки и традиции, напрочь отсутствовавшие в племени Тыкто или Ыкаты. Но тем лучше. Традиционность дисциплинирует. Я не давил и не форсировал. В конце концов, ждал полтора года — подожду еще пару недель.

Через два дня праздничная процессия с тюками подарков, висевшими на спинах ослов, двинулась в сторону племени Чука. Где-то на середине пути я вдруг понял, что самым расстроенным в этой ситуации будет Валу, и пожалел, что не взял с собой Быка. Кто знает, что придет в голову этому вспыльчивому влюбленному. Мда. Не словить бы копье на волне аффекта. И бронежилет я свой не надел из-за жары. Дела…

Гонец убежал вперед, чтобы известить племя о приходе Кавы. Когда оставалось пройти всего километра три, навстречу нам уже бежали братья Лии. Но радости на лице мальчишек я почему-то не увидел. Они сразу бросились к сестре и что-то быстро залопотали, растирая по щекам слезы. По изменившемуся лицу моей будущей жены я понял: случилось что-то ужасное.

Отца Лии заломал медведь. Бывшие рядом охотники рассказывали, что после получения в подарок от Кавы медного топора, поведение храброго воина стало и вовсе безрассудным. Уже убив однажды этим топором медведя, он, похоже, решил, что оружие придает ему неуязвимость, и вчера поплатился за свою самоуверенность.

Лиа с матерью рыдали в углу пещеры, а я вновь поражался проискам судьбы. Топор был подарен мной и принес смерть обладателю за день до того, как я собирался просить руки его дочери. Конечно, оружие служит лишь одной цели — убивать. И взявший его в руки должен быть готов, что теперь смерть всегда будет с ним по соседству. Но почему именно он? И почему сейчас?

Мне принесли топор с пятнами крови на рукоятке. Толпа людей молча стояла и смотрела на меня, ожидая какого-то решения. Проглотив ком в горле, я обратился к восьмилетнему сыну погибшего:

— Твой отец был храбрый воин и убил много зверей. Этот топор сделал его сильнее, но он не сделал его непобедимым. Здесь следы крови твоего отца, а значит, его дух будет рядом.

Мальчик смотрел на меня ясными глазами, преисполненными доверия. Мне было стыдно, так как я понимал, что своей речью прежде всего пытаюсь выгородить себя, а вовсе не занимаюсь воспитанием пацана.

— Возьми этот топор и стань таким же сильным и храбрым охотником, но помни, что одной храбростью врага не победить.

Пора было заканчивать. Сейчас договорюсь до того, что погибший был глупым и самоуверенным. Торжественно передав оружие в руки ребенка, я поспешил ретироваться.

Оставив родственников хоронить главу семьи, я вновь брел по полю, причесывая руками траву. Уж больно много паршивого лиха связано у меня с команчами. Что ни год, то нервное потрясение. И надо же было случиться этому именно сейчас, когда я только обрел душевное спокойствие и, казалось, нашел свое простое доисторическое счастье.

— Ты издеваешься, да?! — прокричал я в небо, будто ожидая ответа. Облака кучками ваты безмятежно плыли над головой. Птица боролась со свежим летним ветерком. Ответа не было. Похоже, что все-таки издевался. Я вернулся в племя.

О свадьбе не могло быть и речи. Я считал, что месяца через два-три Лиа должна будет отойти от горя, и можно будет снова вернуться к этой теме. Но все оказалось гораздо хуже. По законам команчей девушка, потерявшая отца, должна целый год носить траур, который не допускал брачных отношений. Вот и посватались…

Слоняясь по стойбищу, я зашел в лавку Ахомита. Несмотря на то, что цены в ней устанавливались высокие, оборот явно был лучше, чем в государственном магазине, организованном однокашником Валу. После разговоров выяснилось, что Ахомит подходит к торговле более ответственно, выбирая самый хороший товар для закупки и отказываясь от плохого. Государственный же магазин работал по фиксированным ценам, покупая все подряд, и поэтому часто занимался списанием испорченных продуктов. Люди предпочитали покупать дороже, но качественнее, наполняя карман Ахомита. Придется отправлять неудачливого коммерсанта на стажировку к Цаку. Пусть делится опытом. Благо отсутствие продавца не сильно отразится на снабжении племени.

Когда я пришел к студенту рассказать о своем решении, то застал управляющего магазином сидящим в расстроенных чувствах около корзины с рыбой. Увидев меня, парень вскочил и тотчас же пожаловался, что ему тяжело работать.

— Принесли корзину рыбы, а хорошая — только сверху. Внизу все тухлое. Как я это продам?

Да, тебе бы поучиться на наших рынках, где подбрасывание тухлятины происходит в ту секунду, когда покупатель моргает.

— Ты знаешь того, кто продал рыбу?

— Конечно!

— Идем со мной.

Похоже, пришло время создавать прецедент.

Мы взяли Чука, двоих солдат и отправились на поиски поставщика морепродуктов. Через десять минут он уже был на главной площади, а я громко объявил собравшейся толпе суть провинности.

— Сколько стоила рыба? — спросил я торговца.

— Две руки и две ноги, — понуро ответил тот.

— Верни!

Двадцать чатлов перекочевали в карман хозяина магазина.

— За обман при торговле на двадцать монет — наказание двадцать ударов!

Я огляделся, чтобы понять, чем следует отходить преступные телеса. Плетей изобретено не было, розги тоже отсутствовали. Взгляд упал на посох одного из воинов, стоящего среди зевак.

Позаимствовав палку, я выдал ее Чуку с просьбой исполнить наказание посредством ударов по спине. Под крики осужденного я размышлял, что вместе с введением денег непременно должен появиться свод законов. Нарушивший правило должен знать, чем ему это грозит. Штраф, удары или даже смерть. Похоже, меня ждала творческая работка не на один день.

Глава 45

Чтобы отвлечь Лиу от тягостных мыслей, я попытался целиком погрузить ее в работу. Наступило время сбора налогов, и девушка старательно обходила дворы, записывая, кто сколько сдал или задолжал. В моем племени это было не так сложно, ведь число работников не превышало сотни. А вот Валу с ребятами я бы не позавидовал.

После оброка казна значительно пополнилась, а должники получили шанс отработать недоимки на полях — через две-три недели начинался сбор урожая.

Налоги нужно было обязательно потратить, вернув деньги обратно в экономику. Часть дани, собранной с людей Чука, была отправлена в его племя. Свой резко наполнившийся сундук я пустил на увеличение государственных запасов разных непортящихся вещей, вроде горшков, дров или веревок. К тому же снова наступала пора заготовок на зиму сушеных ягод, грибов и груш. Цак получил дополнительный оборотный капитал на закупку всего вышеперечисленного и принялся за работу.

Так как Лиа еще год не могла жить в моем доме, я решил построить для нее собственный. Все-таки негоже главному казначею, налоговому инспектору и невесте Кавы ютиться в шалаше. Началось спешное возведение еще одного каменного здания в нашем городе, которое расположилось к северу от моего забора. За основу была взята хибарка Цака. Строительство контролировал я лично, так что, несмотря на быстрый темп, получалось очень аккуратно.

Прошло примерно две недели, когда Цак пришел просить еще денег.

— Постой, ты же работаешь с прибылью. Это я должен у тебя забирать. Зачем нужны деньги?!

— Команчи приносят много крапивы для веревок. Я уже заполнил склад, а они все несут. И ягод с грушами уже некуда девать. Тоже от них привозят.

— Построй еще амбар. Если люди приносят хороший товар — надо скупать. Они же работали.

— Я построю. Мне деньги нужны, — снова повторил Цак.

Выдав ему тысячу чатлов, я вскоре забыл об этом разговоре. Большие запасы — залог стабильной экономики.

Наступил август, и я понял, что одним дополнительным амбаром обойтись не получится. В среднем мы снимали два с половиной центнера с гектара, и получалось, что должны собрать почти десять тонн зерна. Стройка плотины была остановлена, многие другие работы — тоже. Все племя, включая гастарбайтеров от Чука, работало на уборке урожая.

При нормальном потреблении зерна в полкилограмма на человека в день выходило, что за вычетом семенного фонда я мог обеспечить примерно сорок человек круглогодичным рационом из хлеба и каши. Конечно, мои жители были мясоедами, да и море давало много рыбы. Но все равно полей нужно иметь минимум в три раза больше.

Обильный урожай позволял выделить на семена не меньше трех тонн. Я твердо решил, что сельское хозяйство должно стать массовым занятием и был даже готов применить первые в истории агро-дотации. На очередной ярмарке, собрав активное население, я выступил с лекцией о преимуществе выращивания злаков. Студентов-агрономов было не так много, чтобы создать массовую популярность этого занятия, поэтому пришлось прибегнуть к небольшой пропаганде.

Растить зерно и правда получалось выгодно. Один гектар человек подготавливал к посеву примерно за десять-пятнадцать дней, в зависимости от почвы. Еще три дня на посев, пять дней в сезон на прополку сорняков, от семи до десяти дней на уборку и пять — на обмолот. Получалось около сорока дней, при этом хлеба с гектара выходило пара центнеров. То есть трудодень простого рабочего равнялся пяти килограммам зерна. Если учесть, что сейчас зерно стоило двадцать чатлов за килограмм, то заработок мог быть сумасшедший. Сто чатлов в день! Конечно, после массового производства цена на зерно упадет, но сейчас туземцам знать об этом было совсем не обязательно.

Популярно объяснив все преимущества жизни фермера, я немедленно предложил практическое решение. Рядом с моими полями будут нарезаны несколько участков, гектаров по пять каждый. Так, в случае засухи, можно будет провести ирригацию от арыков. Но, если фермер захочет, он может сделать поле и около своего жилища. Это было особенно важно команчам, пока не желающим переезжать в мой лагерь.

Тот, кто согласится обрабатывать поле, получает бесплатно двести килограммов зерна на семена. Правда, пятую часть урожая после уборки следовало вернуть. Такое количество выдаваемых семян на пять гектаров предполагало более плотный сев, чем тот, что я раньше использовал, но этот подход должен дать и более высокий выход зерна на единицу площади.

Разжевав бизнес-идею и предупредив о наказании за нецелевое использование субсидии, я указал на студента, ответственного за выдачу семенного фонда и выделение участков. Выразив надежду, что предпринимательская жилка пробудится у нынешних собирателей и охотников и мне удастся создать класс хлеборобов, я закончил лекцию и пошел по своим делам. После красноречивого выступления ко мне подбежал Ахомит.

— Я хочу получить зерно, — с комсомольской готовностью заявил он.

— Отлично. Подойди вон к тому парню. Он даст тебе участок, если, конечно, хочешь сеять здесь.

— Нет, я хочу сеять на своем поле. И мне нужно все твое зерно.

Я внимательно посмотрел на Ахомита: не шутит ли он. Но туземцам юмор вообще был не свойственен.

— Ты все не посеешь. Это гектаров на сто, — улыбнулся я. Похоже, дикарь ошибся в подсчетах. Ну, ничего, бывает.

— Посею, — услышал я в ответ.

— Не говори ерунды. Для ста гектар нужно минимум человек пятьдесят. Придется целый месяц выбирать камни, разравнивать и перепахивать такое поле. А потом еще следить за ним.

— Я смогу, — упрямо повторил Ахомит. — Дай зерно.

Его настойчивость начала меня раздражать.

— Давай так. Получишь двести килограммов, как все. Этого хватит гектаров на пять, может на десять, если сеять пореже. Покажешь готовое поле — получишь еще.

— Договорились, — Ахомит быстро распрощался и отбыл на запад.

— Чудак, — только и нашел я, что сказать ему вслед.

Через две недели он снова поймал меня и попросил сходить посмотреть на новое поле.

— Быстро ты! — удивился я. Видимо, подрядил пятерых работяг, проныра.

Взяв пару студентов-агрономов, чтобы на примере полей Ахомита показывать, чем отличается хорошо обработанный участок от сделанного дилетантом, мы двинулись по направлению к команчам. Через четыре часа ходьбы мы немного свернули в сторону гор, и вскоре я увидел огромное вспаханное поле. На первый взгляд его размер был гектаров пятьдесят, но затем, померив границы шагами, я понял — не меньше семидесяти. Несмотря на то, что перепахано было весьма посредственно, камней на участке не было. Работа была проделана колоссальная.

— Ты здесь целый год, что ли, готовился? И с кем?

Ахомит стоял и скромно улыбался.

— Дашь зерно?

Передо мной красноречиво лежали гектары свежевспаханной земли. Уговор Ахомит выполнил, но что-то здесь было не так.

— Дам. Половину, — коротко сказал я.

— Не хватит!

— Хватит. Сеять будешь редко. Я же не могу полагаться только на тебя. Надо раздать и другим. А на следующий год засеешь из урожая сколько хочешь.

Возвращаясь к себе в город, я не переставал думать, каким образом этому пройдохе удалось подготовить такое огромное поле. Надо будет понаблюдать за тем, как он будет сеять.

Глава 46

Цаку в очередной раз притащили скирду сушеной крапивы. Плетельщицы не справлялись, хоть и работали не покладая рук. Склад был забит не только стандартными веревками, но и канатами всевозможных толщин. Видя, что скоро мы по уши погрязнем в крапиве, я сказал Цаку, чтобы не отдавал поставщику деньги. Возник ожидаемый конфликт, в который пришлось вмешаться.

— Больше крапивы не нужно, — втолковывал я команчи. — Приносите грибы, дрова, орехи. Крапивы хватит! За эту заплатим, но потом, в следующий раз, когда принесете что-то другое.

— Заплати сейчас! Ахомит заругает, — взмолился предводитель носильщиков. Меня аж передернуло.

— Ахомит?! Так это он заваливает нам склады? Передай ему, пусть придет сам. Я лично хочу с ним поговорить.

Носильщики потоптались и ушли, а я ходил по лагерю недоумевающий и злой. Ну, надо же! Опять этот жучара. И даже Цак не знал. Ничего, придет — выведу его на чистую воду. Но Ахомит не пришел ни в тот день, ни на следующий, ни через один.

Я послал гонца к Чуку со срочной просьбой привести ко мне Ахомита. Прибежавший на следующий день скороход передал следующее:

«Ахомит и Зот ушли к вам с отрядами две недели и три дня назад».

Что за чертовщина! Два командира с отрядами по пятнадцать человек в каждом покинули племя, но до меня дошел только Ахомит. Причем он был без воинов, один, и примерно те же две недели назад ушел обратно на запад. Куда они могли деться? Выдвинулись собирать крапиву? Но это не мужское дело, да и не очень прибыльное. Еле на еду должно хватить. Две недели большой срок. Нужно было разбираться.

Попросив Тыкто собрать его отряд, мы в полном вооружении выступили на запад. С нами шли двое гонцов-подростков, готовых в любой момент бежать в лагерь за подмогой. Первое, что я хотел обследовать, — это поля, которые мне демонстрировали ранее. Подкравшись к ним, я надеялся увидеть хотя бы одного человека, чтобы выйти на след мутившего воду команчи. Но, увы, на полях были лишь птицы, клевавшие только что посеянное зерно. Я собирался идти дальше к Чуку, но глаз первобытного человека видел гораздо больше современного горожанина.

— Здесь было больше десяти рук мужчин. И столько же женщин, — сказал Тыкто, глядя на подсыхающую землю.

— Ого! Куда они пошли? К Чуку?

Тыкто молча двинулся по направлению к команчам, но, выйдя на основную тропу, остановился.

— Люди были здесь, но шли не к Сыхо, а вниз, к морю, — Тыкто упорно называл команчей именем убитого шамана.

Отряд двинулся в лес вслед за Тыкто. Лучники достали из колчанов стрелы, а солдаты вытащили из-за поясов топоры. Сердце тревожно забилось. Я уже стал забывать о войнах и стычках, а бойцам, похоже, было по душе вновь взяться за оружие. На некоторых лицах блуждали улыбки. Мне же было совсем не до веселья.

Следы лесной тропы замечал даже я. Ветки кое-где были сломаны, трава и листва примята. Чем дольше мы шли, тем сильнее и громче билось мое сердце. Рано или поздно преследование должно закончиться. Неожиданно Тыкто поднял руку, и все остановились.

— Люди близко, — сказал он шепотом.

Солдаты крепче взялись за оружие. Гонец приготовился рвануть в сторону лагеря. Тихо и осторожно наш отряд стал продвигаться вперед по тропе. Вскоре послышались голоса. Через щели в листве появились очертания лагеря. Горел небольшой костер, несколько женщин возились с детьми, мужчин не было. Хотя нет, один все же стоял на страже. Это был солдат из шайки Ахомита.

— Женщины не из племени Сыхо, — прошептал Тыкто.

Я уже и сам это понял. Сидевшие у огня люди были грязные и худые. Больше всего они напоминали мне тех пленников, что мы захватили во время «ослиной кампании». Но где же остальные бойцы? Где мужчины?

Ответ мы узнали примерно через полтора часа. К костру стали стекаться группы людей под конвоем солдат Зота и Ахомита. Мужчины тащили вязанки дров и тяжелые корзины. Женщины несли снопы крапивы и лукошки с ягодами. Все они были безоружны и худы, многие совершенно без одежды. Вскоре появился сам Ахомит с отрядом из десяти человек. Перед ним понуро шли около двадцати женщин с детьми и пятеро мужчин. Находившиеся в лагере воины радостно приветствовали вернувшегося командира. Всё говорило о том, что он вернулся с хорошей добычей.

Не желая больше продолжать наблюдения, Тыкто встал во весь рост и громко гаркнул:

— Ахомит!

Все резко обернулись в нашу сторону. Остальные воины последовали примеру вождя и поднялись из укрытия. Поняв, что больше отлеживаться смысла нет, и мое присутствие скорее поможет мирному разрешению ситуации, встал и я. Тыкто спокойно пошел в сторону удивленных нашим появлением команчей. Он заткнул топор за пояс, видимо, уверенный, что агрессия уже неуместна. Я едва поспевал за ним. Ахомит стоял растерянный, не понимая, почему мы здесь и что от него хотим.

— Откуда эти люди? — как можно строже спросил я, подойдя ближе. — Кто они?

— Я убил вождей, они мои, — ответил взявший себя в руки Ахомит.

Бросив вопросительный взгляд на Тыкто, я понял, что преступления, похоже, не было. Вождь расслабленно стоял и разглядывал находившихся вокруг людей. Картинка вырисовывалась довольно простая. Пользуясь превосходством в оружии, боевой подготовке и прочной защите, Ахомит вместе с двумя отрядами бойцов, легко захватывал мелкие окрестные племена, обращая их в своих рабов. Солдаты за военные вылазки получали заработок, превышающий их доход от охоты или ремесла, а воевать им явно нравилось больше, чем месить глину. Рабам приносили испорченную пищу, непригодную для продажи. Сто с лишним человек обеспечивали Ахомиту серьезный доход.

Воины Тыкто общались с коллегами, спрятав оружие. Пленные дикари испуганно жались друг к другу. Их словно не замечали.

— Приходи завтра ко мне, — сказал я Ахомиту, насупив брови, и жестом показал своим, что здесь больше делать нечего.

Глава 47

По пути назад я спросил Тыкто, что он думает обо всей этой истории.

— Они нашли их далеко. Там, где заходит солнце. Он убил вождей, и теперь эти люди стали его гоцэ.

— Гоцэ?

— Ахомит говорит, что им надо делать, или может их убить.

Объяснения Тыкто были настолько простые, словно он рассказывал, как сходил попить.

— То есть у Ахомита теперь свое племя?

— Это не племя. Это гоцэ. Он их вождь.

— Он их вождь, но это не его племя?

Тыкто посмотрел на меня настолько снисходительно, что мне захотелось оскорбиться.

— Ахомит в племени Чука. У него не может быть племени.

Я, в самом деле, не очень понимал все эти хитросплетения в субординации.

— Но ведь Чук сам убил Сыхо и стал вождем его племени!

— Чука послал на войну Ыката.

Если бы не несколько часов пути, я бы наверняка начал раздражаться. Сейчас же манера Тыкто выдавать информацию позволяла скоротать время.

— И что с того?

— Ыката был вождем Чука.

Спокойно, Гном, спокойно. Постепенно я разгадаю этот ребус.

— Ыката был вождем Чука, и у Чука теперь есть свое племя.

— Да.

— Почему?!

— Ыката послал его на войну с другим племенем, а сам остался. Значит, Чук может взять племя себе, если победит.

Кажется, я начинал понимать.

— То есть обычно на войну должен идти сам вождь?

— Да, — коротко ответил Тыкто.

— А если кто-то из племени решит самостоятельно сходить на войну и захватит пленного, то это будет лишь пленник?

— Гоцэ, — кивнул он.

— А если его пошлет вождь, то из захваченных пленников можно будет создать племя? — еще раз переспросил я.

— Да, — по-прежнему не меняя тона, подтвердил Тыкто.

О как! Теперь ясно. Судя по сообщению от Чука, гласившего, что Ахомит ушел к нам, о захватнической кампании он не знал. Значит, как минимум своего племени Ахомит в лесу создать не может.

— А Чук может сказать Ахомиту, что делать с этими людьми?

На этот раз Тыкто ненадолго задумался.

— Чук — вождь. Он — может, — наконец прозвучал ответ.

Ситуация прояснялась. В принципе, произошедшее было в рамках понятий того времени. Ахомит рисковал жизнью, проявил силу, подчинил себе рабов и выполняет теперь их руками задачи по снабжению. Все было правильно и в тоже время неправильно. Подобные рабовладельческие отношения шли вразрез с тем видом общества, которое я хотел построить. Оставшиеся два часа ходьбы я посвятил размышлениям, как сохранить отношения с Ахомитом, но в тоже время направить его действия в нужное мне русло.

Около полудня инициативный интервент все-таки пришел ко мне. Не собираясь снимать маску строгости, я начал допрашивать предприимчивого завоевателя.

— Сколько ты привел людей?

— Сто и еще сорок и шесть.

— С детьми?

— Да. Всего сто и сорок и шесть.

Солидно! Получается приличных размеров племя.

— Ты знаешь, что все люди из племени Тыкто и Чука должны платить налог?

— Да, — понуро ответил Ахомит. Похоже, именно этот момент беспокоил его больше всего.

— Я хочу, чтобы эти люди тоже могли получать деньги за работу и выплачивать дань.

— Но им не нужны деньги! Только еда!

— Тогда налог должен платить ты.

Ахомит еще больше помрачнел и задумался. Я не стал ждать его ответа и предложил решение, придуманное мною еще вчера.

— Послушай, что я скажу. Новые люди нужны в наших племенах. Это новые рабочие. Это хорошо. Я не хочу отбирать твоих гоцэ.

Ахомит сразу приободрился, видимо, вначале приготовившись к худшему.

— Люди делают работу и ожидают оплату за труд.

— Я даю им еду!

— Не перебивай. Ты даешь еду — это хорошо. Но они должны иметь возможность работать там, где им хочется.

— Ты хочешь забрать их к себе на стройку?

— Нет. Предложение такое. Ты переводишь людей ближе к моему лагерю. Они работают на тебя, ты их кормишь. И я буду проверять, что кормишь хорошо, не бьешь понапрасну.

Ахомит слушал. По его лицу было видно, что пока я не перегибаю.

— Их дети пойдут в детский сад и будут учиться. Подростки пойдут ко мне в школу. Взрослые станут помогать мне на стройке, и я буду платить за их работу.

Ахомит снова дернулся.

— Платить тебе. А не им. Но самое главное — я разрешаю не сдавать за них налоги. Но только один год.

Сделав паузу, я подождал, пока смысл этих слов дойдет до начинающего рабовладельца.

— Но ровно через год эти люди смогут выбирать, где им работать. Тогда они сами будут платить налоги и решать, трудиться дальше на тебя или уйти к другому.

Предложение особо не отличалось от того, что происходило сейчас, за исключением того, что через год Ахомит лишался дешевой рабочей силы. Зато теперь людей можно было открыто посылать на стройку, а не только на тайные сборы крапивы.

— Я скажу Чуку, чтобы он не брал с тебя налог за твоих гоцэ, и что ты делаешь хорошее дело для всех нас.

Похоже, упоминание имени вождя команчей подействовало. Ахомит боялся гнева Чука и опасался, что работники будут конфискованы. Но, поняв, что бизнес сейчас не пострадает, он даже решился на дерзкий вопрос.

— Я могу привести еще гоцэ?

Я обомлел от наглости, но потом задумался. Люди были нужны. Если кто-то будет отвечать за то, чтобы пленные вели себя адекватно и выполняли работу хорошо, то почему бы и нет.

— Приводи, — коротко ответил я, отметив про себя, что естественные потери при захвате других племен перестали меня сильно волновать. Пытаясь очеловечить дикарей, я сам невольно одичал.

Вскоре в полукилометре к западу от главной площади выросла Ахомитова слободка. Каждые пару месяцев она пополнялась небольшой группой новых полуголых работников.

Глава 48

С появлением туземцев из других племен жизнь общества как будто улучшилась. Уже никто из старожилов не месил глину и не носил каменные блоки. Вся простая и тяжелая работа делалась людьми Ахомита. Но была и оборотная сторона медали: Гоцэ постепенно осмелели и слонялись в свободное время по лагерю. Главная площадь вечером становилась весьма оживленной. Цак даже нанял еще одного смотрителя за товарами, поскольку участились случаи мелких краж съестного. Несмотря на две публичные порки, гастарбайтеры продолжали искать возможность стащить еду.

Не лучшая ситуация творилась и около столовой. Вечно голодные работяги рыскали в поисках объедков или оставленного без присмотра блюда. По сравнению с ними мои туземцы казались высококультурными людьми. Они нормально одевались, ели суп ложкой и пользовались тарелками. Я уже не говорю о том, что пришлые практически не понимали по-русски и часто объяснить им что-то можно было лишь через толмача или обычной грубой силой.

Но главное — это запах. Нет, безусловно, прежние работники тоже не благоухали, но теперь, казалось, весь город источал зловоние. Ахомит притащил отменный первобытный сброд, и мне приходилось с ним жить.

Перевоспитание — процесс естественный, но занимает время. Помыть же туземца можно незамедлительно. Следуя этой простой логике, около печей для обжига керамики был заложен фундамент для бани. Тут же, у речки, была выкопана купель. Пока работяги старательно выкладывали из камня стены будущего spa-комплекса, я работал над системой подачи воды. Пускать ее самотеком было уже нецелесообразно — постоянного напора речки попросту не хватит на снабжение кухни, моего дома и водяного колеса.

Пришлось делать чигирь — колесо с черпаками, которое будет перекачивать воду по мере надобности. Понимая, что в перспективе потребителей станет больше, рядом с новой плотиной я сделал что-то вроде небольшого бассейна из камней, в который колесом накачивалась вода. От этого бассейна шла первая водная трасса прямиком к будущей бане, но резервуар предусматривал подключение и других потребителей. Мини-акведуки могли вести в любое место в моем городе, к счастью, перепад высот это позволял. Решение это работало на перспективу, так как плотина все еще не была закончена. И это несмотря на то, что близился Новый год. Зато, когда водохранилище наполнится, можно будет снабжать водой весь поселок, а не бегать с горшками к озеру. Для чигиря как нельзя пригодятся ослы, до этого задействованные лишь на перетаскивании тюков. Двое животных должны будут уныло бродить по кругу, выдавая напор примерно литр в секунду.

Взяв стахановский темп, труженики закончили баню уже через месяц. После небольшого предбанника с высоким порогом, (чтобы не заходил холодный воздух), начиналась непосредственно парилка. В ней посередке стояла печь, в которой нагревались лежащие над огнем камни. Дым, однако, все равно просачивался, поэтому после растопки происходил выпуск первого пара. Вода выплескивалась на камни, и пар кратковременно расширял воздух в помещении, выгоняя накопившийся горький дымок. В бане царил чуланный сумрак. Для света предусмотрели лишь несколько небольших отверстий.

Как и следовало ожидать, добровольно в темную преисподнюю не пошел ни один из туземцев. Пришлось показывать личный пример. Взяв с собой Тома, которому не привыкать работать в жаре, уговорив Тыкто, Быка, а главное, Ахомита, мы в костюмах Адама проникли в парилку. Несмотря на то, что принцип действия был многократно объяснен, Ахомита, через мгновение после пуска пара, мы ловили уже в предбаннике. Первая помывка закончилась за пятнадцать минут. Облившись водой из приготовленных кувшинов, красные от пара дикари вышли на свет, доказав присутствующим, что мгновенная смерть им точно не грозит.

Вслед за нами баню посетило еще пара дюжин мужиков. Новый пар я им уже не пускал, чтобы окончательно не поломать психику. Люди просто посидели в жаре и окатили себя теплой водой.

Через неделю к гигиене более или менее привыкли, и помывка сделалась обязательной. Были определены мужские и женские дни. В промежутках между банными днями все рабочие были принуждены принимать вечерний душ, выливая на себя кувшин подогретой воды. Заставлять их залезать зимой в холодную горную реку у меня не поднялась рука. Город, наконец, перестал походить на сборище бомжей. По данным последней переписи, в нем постоянно проживали триста семьдесят человек, и больше половины из них были приведены Ахомитом. Еще около сорока пришли от команчей в поисках лучшей работы. Такими темпами мы должны стать крупнее племени Чука уже в ближайшее время.

Сами собой сформировались несколько классов, в том числе и своеобразная элита общества. В нее автоматически попали Тыкто, Бык и Ахомит — как командиры отрядов, Цак, как, наверное, самый известный человек в округе и повзрослевший Том, укрощающий металл. Особое положение занимала Лиа как сборщик налогов и моя будущая жена, но она была женщиной, хотя и уважаемой, что автоматически не позволяло ей забраться на вершину первобытной иерархии.

К элите подбирались мои выпускники, которые смогли организовать своих рабочих и теперь занимались больше руководством, чем физическим трудом. А также несколько команчей, сделавшие из своих больших семей успешные трудовые артели. Грубо говоря, сливками общества был тот, кто мог позволить себе строить собственный каменный дом, используя получаемые доходы. Таких, правда, было пока не больше десятка.

Если для большинства дикарей баня была скорее повинностью, то для нашего бомонда это стало приятной традицией. Воскресными вечерами парилка растапливалась специально для нас. Однажды я решил, что пришла пора подключить к процессу березовые веники, и парение пошло с невероятным весельем. Лежащий на скамье орал, а банщик истошно хохотал, захлестывая жертву порой до кровяных царапин. Быка парили вдвоем, ему же самому веник не давали из соображений безопасности. Меня разрешалось хлестать только Тыкто, который в четверть силы, но все равно едва не выбивал из меня душу. Само собой, после первой такой экзекуции я выскочил на улицу и с криком прыгнул в ледяную купель. Вода приятно остудила тело, и в парилку я вернулся как заново родившийся. Мои коллеги по пару смотрели на это представление с великим недоумением. Вода была абсолютно ледяная. Но Кава на то и Кава, чтобы быть не таким как все, решили они. Как я ни пытался доказать обратное, туземцы были глухи к воззваниям. Лишь после того, как я изрядно прожужжал мужчинам все уши о пользе закаливания, они, не сговариваясь, и исключительно для эксперимента, бросили в купель хорошо пропаренного Цака. Выскочив оттуда с проворством кота, взбешенный торговец таки подтвердил, что студеная вода после веников действительно имеет живительную силу.

Стоит ли говорить, что темными воскресными вечерами посмотреть на голых орущих мужиков, ныряющих в обжигающую холодом воду, собиралась вся деревня. Но нам, если честно, было наплевать. После парилки мы сидели в предбаннике, завернувшись в пледы из заячьих шкурок, и пили чай, сделанный Пхо. Туземцы выучили слово «кайф», которое осмысленно повторяли за мной, цедя ароматную жидкость. От Цака мы узнавали новости и сплетни, от Ахомита — истории про его походы. Тыкто обыкновенно молчал и пил, шумно прихлебывая.

Глава 49

В один из поздних вечеров я сладко заснул после очередной банной посиделки. Неожиданно мне приснился Седой, стоявший около моего компьютера и укоризненно смотревший на падающий график. За стеной истошно кричали трейдеры. Визжали женщины. В оперзале творился какой-то ад, но Седой не обращал на это никакого внимания. Дикий крик раздался совсем уже под дверью кабинета, и тут я проснулся. Через пару секунд, когда сознание вернулось, я с ужасом понял, что вопли раздаются с улицы.

Выглянув через узкое окошко, я увидел, что по лагерю бегают темные силуэты — кто-то с оружием, кто-то без. Разобрать во мраке было невозможно. Постепенно около костра на главной площади стали собираться наши воины и остальные жители. Скучковавшись по несколько человек, воины уходили в темноту в попытках поймать и убить таинственных нарушителей. Крики стали слышны все дальше, а затем и вовсе стихли. К костру подходило все больше людей. Вышел из укрытия и я. До утра никто не ложился, обращая копья и топоры в сторону густой темноты. Долгожданный рассвет позволил, наконец, оценить ущерб и немного разобраться в произошедшем.

Ночной кошмар вылился в шестнадцать убитых и около сорока раненых. В основном это были люди Ахомита и те, кто жил в шалашах. Ни одного тела нападавших найти не удалось. Следы уходили в сторону команчей и терялись в степи. Происшествие сильно деморализовало меня. Впервые после нападения Сыхо безопасность племени была поставлена под угрозу.

Я собрал у себя совет из присутствующих военачальников. Планируя обсудить, как мы будем защищаться от подобных интервенций, я неожиданно понял, что не могу поймать взгляд Ахомита.

— Ты знаешь, кто это был?! — закричал я на него, еще не веря своей догадке.

Угрюмое молчание лишь подтвердило мою правоту. Бык подошел к двери и перегородил собой выход.

— Говори, — чуть более спокойно добавил я.

Ахомит поднял серые глаза.

— Мы шли туда, где садится солнце. Четыре дня до сейчас. По следам нашли племя. Забрали три руки женщин и две руки мужчин.

Он замолчал, как будто вспоминая детали. А может, просто подбирал слова.

— Когда мы шли обратно, на нас напали. Пять или шесть рук. Мы убежали, но двое моих воинов не смогли.

— И ты молчал?! Мог ведь вчера в бане рассказать!

Увлечение Ахомита завоеваниями обернулось для нас людским потерями и наличием врага, который мог прийти в любую минуту.

— Ты сможешь показать, где их лагерь?

Виноватый владелец гоцэ покорно кивнул.

— Собирайте свои отряды. Мы идем к Чуку.

Я закончил встречу и пошел изучать детали ночного налета.

Варвары с короткими копьями пришли с запада, и первыми жертвами стали новые поселенцы. Ситуацию отягощало то, что около двадцати мужчин сбежали или ушли ночью вместе с нападавшими. Сами они это сделали или их увели насильно — непонятно. Лучше, конечно, второе. Ведь такое усиление врага было бы совсем некстати.

Перед тем как уйти в поход, следовало озаботиться обороной. В городе оставался Бык со своими воинами. Его хорошо вооруженные и упакованные в латы пятнадцать человек легко должны были отбить нападение тридцати-сорока дикарей. К тому же в городе находились гоцэ Ахомита, которым по понятным причинам оружие не выдавали, но хотелось надеяться, что в случае битвы они останутся на нашей стороне. Гастарбайтеров из команчей, уже давно доказавших свою лояльность, вооружили дубинами и кремневыми копьями.

Город перешел на полуосадное положение. Все мужчины должны были оставаться в лагере. На работу в близлежащие места отправлялись только женщины. По углам селения разложили четыре костра, у каждого из которых дежурили по двое часовых. Еще четверо должны были замаскировано лежать в разных точках, примерно в полукилометре от лагеря, чтобы условным криком предупредить о приближении опасности. Это был дальний кордон охраны. Оставив эти инструкции и гарнизон под руководством Быка, мы выдвинулись на запад.

Наш отряд состоял примерно из пятидесяти человек: люди Ахомита, его напарника Зота, Тыкто и нескольких подросших парней, уже умевших неплохо обращаться с оружием. Выйдя утром, мы были в лагере Чука еще до темноты.

По традиции вперед убежал гонец, чтобы известить племя о причине визита толпы вооруженных людей. Когда через час мы подошли к лагерю, Чук уже собрал боевую дружину. Нисколько не колеблясь, он выделил тридцать самых лучших воинов для операции возмездия. Выходить решили до рассвета. По словам Ахомита, отсюда до того лагеря было часов восемь пути.

Я с трудом заставил себя уснуть. Завтра будет тяжелый день. Хорошо бы выспаться…

Глава 50

Вышли затемно. Первые три часа можно было не опасаться чужаков, да и места команчам знакомые. Дикий зверь на большую толпу не нападает, поэтому мы молча и довольно расслабленно брели по лесам на северо-запад. Во мраке ветки настойчиво, словно цыгане, хватали за одежду. Ночная птица передавала точку-тире-точку. Еще часок, и начнет светать. Тогда пойдем быстрее. Впереди бежали разведчики, сканируя территорию на несколько сотен метров. Ахомит периодически советовался со своими людьми и корректировал направление. Интересно, как он понимает куда идти, без компаса и карты?

Примерно через семь часов пути, когда мы прошли больше тридцати километров, колонна перешла на практически бесшумный режим. Тренированные ноги детей природы не наступали на ветки, не шебуршали листвой. Разговоры велись жестами. По провожатым было видно, что мы приближаемся. Уже пройдено то место, где нападавшие забрали назад пленников Ахомита, обратив захватчиков в бегство. Значит, лагерь неприятеля совсем близко. Адреналин снова стучал в ушах. Можно ли привыкнуть жить в постоянной войне? К не пропадающему ощущению, что из-за куста вылетит копье, и дальше все будет зависеть от реакции и подготовки твоих воинов? Я не мог…

Подкравшись к очередному рубежу, я был уверен, что лагерь уже здесь. Но жесты разведчиков казались какими-то противоречивыми. Осторожно пробираясь, мы вышли на широкую поляну, и сомнений не осталось: пришли. Земля вокруг была вытоптана, валялось множество костей животных, только вот обитателей лагеря на месте не оказалось.

— На охоте? — шепнул я Тыкто.

Тот отрицательно покачал головой. Несмотря на охоту на стоянке всегда остаются маленькие дети, охранники запасов и женщины. Племя ушло. Следопыты, словно заправские опера, принялись изучать окрестные деревья и кусты на предмет отломанных веток, следов, которые еще не припорошило листвой, и любых других свидетельств возможного направления движения. По всем признакам выходило, что племя ушло отсюда несколько дней назад, то есть сразу же после нападения. Враги обратно не возвращались.

— Идем назад! — скомандовал я. — Ахомит! Показывай кратчайший путь к нашему лагерю.

Спешным шагом мы двинулись к городу. Живо вспомнились ужасные картины, которые мы увидели у пещеры Тыкто после налета Сыхо. Только бы на этот раз обошлось!..

Несмотря на скорый шаг, к лагерю мы подошли лишь глубокой ночью. Свет от огня был виден уже издалека. Бык не жалел дров, и костры походили на протуберанцы. Казалось, будто город подожгли с четырех углов. Когда оставалось около километра, мы услышали условный крик, и далеко в темноте мелькнул силуэт, бросившийся в сторону лагеря. Через несколько секунд наш хэв пришел в движение — воины собирались отбивать налет. Не послав гонца наперед из-за опасения засады, мы выглядели теперь врагами, идущими из темноты.

Подойдя на расстояние выстрела из лука, Тыкто закричал, обозначая себя. Но гомон защитников не давал им расслышать голос вождя. Подождав немного, воины во главе с Быком крича бросились на нас, подняв топоры. Над головой просвистела стрела, затем еще одна. Кто-то вскрикнул, схватившись за руку. Я присел и спрятался за щитом. Не хватало только, чтобы подстрелили свои.

Благоразумие и справедливость все же взяли верх над случайностью и недопониманием. Несмотря на истошные крики с обеих сторон, нас узнали, и бойни не произошло. Вернувшись в лагерь, мы слушали ужасные новости о событиях прошлой ночи. Нападавшие, совершив первый налет, и не думали уходить далеко. Показавшись на западе в первых часах темноты и уведя за собой основную группу защитников, они ворвались в город с востока. Особенно шокировал тот факт, что нападали целенаправленно на мой дом, пытаясь выломать дверь и попасть внутрь. Обитая металлом, она выдержала натиск, хотя изрядно пострадала. Вскоре подошли наши воины и после короткой битвы прогнали бандитов, убив двоих из них.

— У нас есть потери?

— Только легкораненые, — ответил Бык и, помолчав, добавил: — Еще они забрали Пхо.

Меня словно оглушили обухом. Пхо для меня была как член семьи, одиним из самых близких людей, и факт ее похищения расстроил меня сильнее, чем если бы убили десяток наших воинов.

— А Лиа?

— Она закрылась в доме. С ней все в порядке.

Все замолчали.

— Куда они ушли? — тихо спросил я

— В лес. Туда, где море. Мы не знаем точно, — развел руками глава гарнизона.

— Еще есть что сказать? — несмотря на ужасные вести, я просто валился с ног после суток проведенных на ногах.

— Одного убитого мы узнали. Это гоцэ Ахомита, — Бык зло посмотрел на заварившего кашу туземца. Виноватый рабовладелец потупил глаза и молча уставился в землю.

Значит, все-таки их не похитили. Ушли сами. Плохо…

— Покажите!

Я проследовал к костру, около которого бросили тела убитых. Но не ахомитовский раб заинтересовал меня больше всего. Лежащий рядом с ним мужчина не был похож на тех дикарей, что мне доводилось видеть. Убитый был довольно крупный, с большой головой и мощными надбровными костями, словно горилла. Рыжеволосая голова сидела на короткой шее. В свете костра были отлично видны мощные желваки и крупная челюсть.

— Охэ, — прервал мои наблюдения Тыкто, — ты хотел привести охэ?!

Он смотрел на Ахомита с возмущенным недоумением, но тот, похоже, не понимал, в чем суть претензии.

— Много зим назад, когда я был молодой, мой вождь говорил, что есть такие люди, — Тыкто будто рассказывал это мне, но продолжал пристально смотреть на Ахомита, — это злой, плохой народ. Их нужно убивать всех, как только встретишь. Это охэ!

Тыкто со злостью пнул труп.

— Теперь они не уйдут, пока не убьют нас. Или мы не убьем их. Охэ никогда не будут гоцэ, — заключил он.

Я смотрел на эту помесь человека и обезьяны, на его короткие лапы и огромный нос. То, что они напали на мой дом, говорило лишь об одном: им нужен был Кава, о котором, очевидно, рассказали сбежавшие рабы. Холодок пробежал от самой шеи, через бока добравшись до пальцев ног. Я снова ощутил животный страх.

Сон сняло как рукой. Поставив на крыше своего дома четверых лучников, я провел ночь, вздрагивая от каждого шороха.

Утро я начал с того, что укрепил дверь: нашил дополнительные доски и сделал подпорки, упирающиеся в прибитые к полу башмаки. Выбить такую дверь было почти невозможно. К люку в подпол я приделал засов, чтобы запираться изнутри. Сверху на люк была прибита шкура оленя, закрывающая щели. Так, спрятавшись в подполе, я мог рассчитывать, что незнающий человек просто не догадается о потайном укрытии.

С этого момента воины разделились на две смены. Днем несколько мужчин таскали бревна из ближайшего леса. Ночью эта уйма дров благополучно сжигалась второй половиной гарнизона.

Через три дня ушедший чуть дальше в лес работник принес плохую весть. Расставленные силки кто-то проверил без нас. Судя по веревке, зверь не выскочил сам — дичь забрали. Значит, враги совсем близко. Ловушка стояла менее чем в двух километрах от лагеря. Я добавил еще два костра на границе деревни по направлению к темной чаще. Ночь снова прошла в чуткой паранойе. Люк постоянно стоял открытым, и я готов был нырнуть в подпол при первой опасности. Чертовы охэ! Чертов Ахомит!

Глава 51

Новый день ознаменовался еще одним неприятным сюрпризом. Из леса, чуть было не получив порцию наших стрел, вышли рыбаки. Я снова совсем забыл про группу людей, добывающих нам моллюсков и рыбу. Они как ни в чем не бывало пришли к Цаку с вопросом, почему уже третий день не возвращаются носильщики с пустыми корзинами и деньгами? Ужас состоял в том, что к нам с добычей никто не приходил…

С этого момента я объявил запрет на ловлю рыбы. В лес выходили только хорошо защищенные и вооруженные команды по пятнадцать-двадцать человек, которые ставили и проверяли силки. Но эффективность охоты была низкой. Зверь или не ловился, или нас опережали партизаны. Не желая подкармливать ворогов, я запретил охотиться. Племя перешло на зайчатину и козье молоко с зерновыми. К Чуку отправился хорошо охраняемый караван. Будучи в своеобразной осаде, нам пришлось импортировать дичь.

В размышлениях, как поймать ненавистных варваров и не оставить без защиты лагерь, я дошел до постройки городской стены. Простой расчет говорил, что прямоугольник сто на двести метров будут обносить стенами как минимум месяцев шесть, ведь материала потребуется не меньше чем на плотину, которую строят уже почти год. Но так как люди все равно сидели без дела, грех было не начать. По периметру наметили метровой глубины ров, необходимый под фундамент будущей стены, а по углам сделали заделы под башни. На пятиметровых вышках могла сидеть пара хороших лучников и снимать, словно снайперы, вражеских нападающих. В этих строениях не предполагалось внутренних лестниц или еще каких-то ухищрений. Лучники должны забираться на верхнюю площадку по веревке, втягивая ее затем за собой. Через полторы недели первая из четырех башен была готова.

Жить в постоянном ожидании нападения было решительно невыносимо. Я даже подумывал о том, чтобы начать прочесывать лес, разделив его на квадраты. Учитывая, что вероятное нахождение противника — это зона, ограниченная парой-тройкой часов ходу на восток, на запад или на юг, в сторону моря, получалось, что придется исследовать не менее двухсот квадратных километров. Имея в распоряжении месяц, задача, в принципе, выполнимая. При условии, конечно, что враг сидит на месте. Смущало еще и то, что для эффективного прочесывания идти нужно растянутой цепью, а такой порядок построения в бою однозначно приведет к лишним потерям.

Пошла третья неделя, как нас никто не беспокоил. Спорадические поскребывания лучников на крыше уже не будили меня по ночам, сон стал глубоким, а дыхание — ровным. Заперев, как обычно, дверь на два бревна-подпорки, я отправился спать с противным ощущением незавершенного дела. Ночью меня разбудили громкие удары в дверь. Повинуясь животному инстинкту, я, словно застуканный внезапным светом таракан, бросился в подпол и задраил за собой люк. Пульс сходу взял отметку в двести ударов, а глухие стуки по двери были неотличимы от оглушительных ударов собственного сердца.

Примерно через минуту адреналин пошел на спад, и я обрел способность соображать. В дверь явно колотили не враги. Меня звали по имени, одним из кричащих был Тыкто. Я вылез из убежища и отворил засов. Вождь выглядел очень взволнованно.

— Напали? — коротко спросил я

— Нет. Пхо вернулась, — он показал на лежащую недалеко от дома девушку. Одежды на ней не было, и даже в слабом свете костра видны огромные синяки и кровавые подтеки на теле.

— Принесите что-нибудь надеть, — крикнул я и бросился к ней.

Пхо лежала, свернувшись калачиком, и дрожала то ли от холода, то ли от нервного потрясения.

— Я убежала, — тихо сказала она, заметив меня, — я знаю, где они.

Принесли одеяло и накидку. На площадь стал стекаться народ, разбуженный шумом.

— Собирайте всех воинов, — скомандовал я Тыкто, Быку и подошедшему Ахомиту. — Мы идем сейчас.

Утром варвары поменяют стоянку, и у нас есть несколько часов, чтобы найти их. Этот шанс нельзя было упускать.

Через пять минут более шести десятков бойцов были облачены в кожаную броню и стояли при оружии. Я оставил лишь несколько лучников на крыше своего дома и на вышке. В лесу от них все равно мало толку, а город в случае чего они защитят. Пхо обвила руками шею одного из воинов, и он, неся ее на спине, повел отряд в темную чащу.

Примерно через два часа быстрого ходу на юго-восток Пхо предупредила, что враг уже близко. По ее словам, племя расположилось в небольшой пещере, метрах в пятистах от нас. Оставив по центру ударные силы Тыкто, усиленные данным нам в помощь отрядом из команчей, я отправил Быка и Ахомита окружать по бокам. В ночной неразберихе нападение с нескольких сторон должно создать дополнительный перевес. Подождав минуту, пока фланги скроются в темноте, мы решительно двинули вперед. Хоть я и не был воином, но сейчас держал в руках топорик и щит. При битве в темноте каждый сам за себя, и на защиту соплеменников рассчитывать особо не приходилось.

Нас заметили примерно за пятьдесят шагов, но все же нападение можно было считать внезапным. Спящие воины вскакивали и хватали короткие копья. Мой отряд с криком бросился в атаку. Одновременно издали боевой вопль солдаты Быка, зашедшие немного сзади и слева. Через несколько секунд к схватке присоединились ахомитовцы. Я стоял на удалении метрах в тридцати, и в почти полной темноте смотрел, как вооруженные силуэты убивают друг друга. Через несколько минут все было кончено. Воины добивали раненых и сдавшихся. Никаких пленных. «Охэ никогда не будут гоцэ», — крутилась в голове фраза, сказанная Тыкто. Наверное, он прав.

Дождавшись рассвета, мы увидели результаты ночного побоища. Благодаря защите и тому, что варвары били своими копьями в грудь, а не в голову, потери у наших заключались в одном убитом и десятке раненых. Врагов полегло больше сотни, включая примерно сорок человек воинов и почти двадцать сбежавших к ним предателей. Около пещеры мы нашли тело носильщика рыбы. Точнее, его часть. Дикари не гнушались употреблением в пищу своих противников.

Убедившись, что никто из врагов не выжил, мы ушли в лагерь, оставив диким зверям задачу по уборке территории.

Глава 52

Избавившись от варваров, мы, наконец, вернулись к нормальной жизни. Я убрал лучников со своей крыши и достроил еще одну башню, на которой всегда находился часовой.

Пхо несколько дней лежала пластом, и я всерьез опасался, что организм не справится. Но, видимо, не для того судьба спасала ее столько раз, чтобы Пхо умерла сейчас в своей кровати. Через неделю девушка быстро пошла на поправку.

Мирное время позволило сконцентрироваться на плотине — отставание по срокам уже не лезло ни в какие ворота. Глубокой осенью вал был закончен. Обводной канал перекрыли, и река начала создавать новое озеро. По задумке, после заполнения котлована вода должна литься по желобу, падая с пятиметровой высоты. В этом месте можно было поставить еще одно водяное колесо, мощности которого уже будет достаточно для устройства мельницы или другого механизма. Правда, нужды в нем пока не было.

После войны я все больше времени стал проводить с Лией. Срочных дел не появлялось, до налоговых сборов еще было целых полтора месяца, так что мы часто приходили на плотину и смотрели, как с каждым днем лужица увеличивается в размерах. Я рассказывал о своем мире, о больших городах, высоких домах и огромных пробках. Рассказывал о телевизоре и лампочке, о самолете и телефоне. Лиа удивлялась, смеялась и спорила, часто не понимая многие вещи. Наш уклад выглядел для первобытного человека слишком сложным. Обремененный массой условностей и сложившихся традиций, он создавал множество непонятных стереотипов. Но мне верилось, что очутись Лиа в современном мире, она бы быстро освоилась.

В один из хмурых зимних дней к нам пришел Гек, одетый в Ыкатину шубу и держа его топор. Я все понял без слов. Болезнь доконала мудрого старика, и мне было безумно жаль, что я не успел навестить его. Младший сын вождя возглавил племя, и теперь я с интересом ждал, о чем будет говорить новое правительство. Захотят ли они перейти на денежные отношения?

Гек, несмотря на молодость, не стал принимать импульсивных решений, свойственных его брату. Он заявил, что не хочет отменять сложившиеся порядки, и не будет продавать или покупать товары за деньги. Подтвердив, что все договоренности остаются в силе и обменные курсы на руду и шкуры сохраняются, делегация отбыла в сторону команчей, неся с собой грустную весть.

В момент рассказа об удивительных вещах, наполняющих наш мир, Лиа вдруг попросила:

— Сделай что-нибудь необычное. Чего у нас нет, а у вас есть.

Просьба заставила крепко задуматься. Используя доступные мне технологии, сделано как будто все что можно. Придумать необычную техническую поделку, да так, чтобы она понравилась Лие… В общем, я изобрел велосипед. Нет, конечно, не современный двухколесный агрегат — ни звездочка, ни цепь, ни многие другие детали с моим инструментарием мне были не по зубам. Но примитивную раму с двумя деревянными колесами изготовить оказалось вполне под силу.

Через несколько недель, намучившись со спицами и ободом, я выкатил первый агрегат на главную площадь. Велосипед приводился в движение толчками ног. Сиденье, обитое мягким мехом, должно было по возможности гасить вибрации от дороги. Гасить-то оно гасило, но трясло все равно нещадно. Так как руль отсутствовал, ехать получалось только по прямой и менять направление лишь остановившись и перенеся колесо на нужную траекторию. Но даже этот убогий «пепелац» вызывал море интереса у туземцев.

Через неделю, используя полученный опыт, я сделал второй экземпляр, и мы отправились с Лией на первую велосипедную прогулку. Романтики, конечно же, не было никакой. Рядом постоянно бежало с десяток детей. Зубы выбивали чечетку. Меня трясло как ударенного током эпилептика. Но Лие очень нравилось. В итоге, потирая отбитый зад, я отдал первый велосипед подросткам, наказав кататься по очереди. А сам принялся за изготовление версии 2.0 с использование рессор или иных способов амортизации.

Дети не выпускали двухколесного коня из рук до позднего вечера. Выйдя из своей мастерской, которая находилась около кузницы Тома, я увидел, как сорванцы гоняют с горки подле плотины. Уклона там вполне хватало, чтобы разогнаться до скорости бегущего человека. На все это безобразие с любопытством смотрел Цак. Заметив меня, он подошел.

— Ви меня не уговаривайте, я сам соглашусь, что хочу купить такую тачку, — сказал он, не отрывая взгляд от веселого катания.

— Зачем тебе?

— Я часто хожу к Геку. Договариваться. А если у меня будет тачка с двумя колесами, то я смогу ехать обратно с горки, как они, — Цак ткнул пальцем в смеющихся детей.

— Это называется велосипед, — ответил я и замолчал. Хитрый Цак был прав — большая часть дороги проходила под уклон, но поле было каменистое. Ехать на деревянных колесах по такой местности означало разбить велосипед или голову в первую же поездку.

— Не сейчас, — ответил я ему.

— Когда? — не отставал назойливый торговец.

— Не сейчас, — пробормотал я и зашагал к себе домой. У меня созрела идея на миллион.

Глава 53

Мой город постоянно увеличивался в размерах. Несмотря на произошедшие события, Ахомит продолжал тайком приводить гоцэ. Хотя вновь пришедшие и работали на его полях, что затрудняло подсчет подшефной популяции, но шило в мешке долго утаивать было нельзя. В один из банных вечеров пришлось серьезно поговорить и установить правила, по которым на каждые десять мужчин Ахомит обязан выделять надсмотрщика, отвечающего за поведение его группы. В случае, если гоцэ совершал какую-то провинность, десятник получал серьезное наказание палкой, а Ахомит — денежный штраф.

Нарастающая экономическая активность манила к нам жителей соседних племен. Если Гек выделял работников только по согласованию и на конкретные участки, то Чук отпускал людей довольно легко. Он получал налоги от всех своих жителей, и чем эффективнее работали команчи — тем больше был доход его казны. К нам перебирались лесорубы, кожевники и гончары. Последние создали целую артель под предводительством Зота. Скопировав гончарный круг и установив цены на изделия ниже, чем в моем магазине, Зот быстро пошел в гору. Я не стал препятствовать предпринимательству. Инициативный команчи выстроил свою лавочку, в которой можно было выбрать что-то из готового товара или оставить заказ на нужный предмет. Дети работников бесплатно помогали месить глину, носить дрова и работать на мехах. С таким подспорьем себестоимость была минимальная, и капитал Зота, судя по всему, стремительно увеличивался. Иначе трудно было объяснить, как он смог привлечь к себе с десяток рабочих и начать строить каменный дом раза в полтора больше, чем у Цака.

Гуляя вечером с Лией, я рассказывал ей про свою новую идею.

— Ты видишь: наш город растет. Люди много работают и покупают новые вещи. Горшки, одежду, инструменты, оружие.

Лиа пожала плечами. Кому, как не главному казначею, было не знать об ускорении экономики.

— Мы все больше торгуем с племенами Гека и Чука. Несколько людей бегают туда — сюда каждый день, а по воскресеньям так и вовсе приходит целая толпа.

Мы подошли к плотине. Озеро наполнилось, разлившись на многие десятки метров. Рабочие латали огрехи в невысоких боковых ограждениях, пресекая ручейки, появляющиеся в стороне от основной стены. Это было доисторическое чудо света. Настоящая «дамба Гувера», снова вспомнил я о компьютерной игре.

— Скоро плотину закончат, и у нас освободится много работников, — продолжал я свою мысль, — в общем, я хочу построить дорогу.

— Дорогу?

— Да, для начала к племени Гека. Она будет из камня, прямая и ровная. По такой дороге можно будет катать тачки с рудой или другим товаром и ездить на велосипеде. Представляешь, как просто станет торговать?

— То есть велосипед не будет трясти?

— Неа. Я уже придумал: приделаю на колеса ремни из шкур, сиденье повешу на толстую кожаную ленту. Руль приделаю — можно будет поворачивать. Но не это главное. По дороге и ходить станет гораздо легче, и гонцам бегать. А потом — и к твоему племени проведем. Что скажешь?

На удивление, Лиа не торопилась с ответом.

— Что тебя смущает? — я не выдержал молчания.

— Думаю, что дорога стоит много денег, а у нас сейчас в сундуке совсем чуть-чуть. Ты сделаешь еще монет?

— Нет. Новых делать пока не будем. Давай соберем налоги пораньше и начнем строить.

— Но ведь до налогов еще месяц?

— Да кто там считает-то! Объявим, что через неделю надо сдавать. А в следующий раз соберем попозже.

Лиа опять тянула с ответом.

— Не знаю. Будут ругаться.

— Не переживай. Как раз сделаешь эту работу, и сразу сыграем свадьбу. Глупо работать в медовый месяц.

Год траура незаметно подходил к концу. Сезоны прошли по кругу, природа обновилась и можно начинать новую жизнь. Чем ближе был август, тем сильнее я дрожал от нетерпения вступить в законные отношения с Лией. Правильно, пусть сделает все свои казначейские дела до свадьбы. После этого у нас будет, чем занять время.

— Хорошо, как скажешь, — согласилась Лиа.

— Тогда возьми двух солдат у Быка, чтобы торговцы не сильно ругались, и иди объявляй.

Я приступил к планированию дороги. Расстояние до апачей составляло километров двадцать. По моим очень грубым предположениям, мы могли бы делать километр дороги шириной в полтора метра примерно за месяц. Значит, за пару лет должны уложиться. А если Ахомит нагонит еще гоцэ — то и за год.

После разметки вешками прямых участков и поворотов рабочие принялись расчищать путь от камней и копать траншею глубиной около тридцати сантиметров. Первый слой я собирался заполнить дробленым известняком, на который укладывать каменные плиты. По уму сделать бы еще песчаную подложку, но таскать с моря песок — адский труд. Обойдусь одним щебнем.

Каменотесы переориентировались на еще один вид продукта — плоские и широкие прямоугольники, которых нужно было сделать не меньше ста тысяч. За неделю удалось выложить первые пятьдесят метров будущей мостовой. Медленно. Но так всегда, когда начинаешь что-то новое.

Туземцы сновали по каменной тропинке, словно муравьи, радуясь новому изобретению. Не совсем понимая будущую пользу от этого строительства, им все равно доставляло странное удовольствие следовать по прочерченной дорожке, немного возвышающейся над землей.

На ближайшей ярмарке я объявил дату свадьбы: праздник через неделю. Приходить всем. Мандраж от предвкушения чего-то значительного не только не проходил, но и передавался Лие. В один из поздних вечеров мы, как и много дней назад, сидели на плотине и смотрели на отражающиеся в водной глади звезды. Одна из них сорвалась с неба, оставив тонкий яркий след.

— Если загадать желание, когда падает звезда, — оно обязательно сбудется, сказал я.

Лиа внимательно посмотрела на меня. Мы молча продолжали изучать теплое августовское небо. Через несколько минут белая стрела вновь прочертила свод до горизонта.

— Я хочу прожить с тобой все года, пока меня не отнесут спать в пещеру смерти, — сразу же сказала Лиа. — А ты что загадал?

Если скажешь — не сбудется, чуть не слетело у меня с языка. Но я промолчал и просто обнял Лиу, прижавшись к ее волосам. Больше всего я хотел лишь одного: очнуться около бара, потирая ушибленную голову. Но зачем ей об этом знать?

Через два дня в лагерь пришел Валу. Цак, собирающий сплетни, сообщил, что прибыл он якобы по делам, но люди поговаривают, что из-за новости о свадьбе. Вот еще не хватало, — подумал я. Приехал этот детина явно не поздравлять. Надо поговорить с Лией.

Я отправился искать невесту и тотчас столкнулся с взволнованным Томом.

— Я слышал, что утром Валу ругался с Лией, — торопливо лопотал кузнец, — он крикнул, если она станет твоей женой, — он ее убьет!

Это уже было через край. Увидев вдалеке Быка, я окликнул его и поманил рукой.

— Валу сказал, что убьет Лиу, если будет свадьба, — коротко объяснил я ситуацию, — надо найти его.

Бык насупил брови. Ни слова не говоря, мы двинулись к шалашам, где Лиа должна была собирать налоги, и, пройдя всего с десяток шагов, услышали страшный крик. Обернувшись, я с ужасом понял, что кричали из домика Лии. Охранник, стоявший рядом, встрепенулся и повернул голову к входу. Он не успел сделать и шага, как дверь распахнулась, и на пороге появился Валу. Лицо его было перекошено от бешенства, глаза выпучены. Но самое страшное — правая рука была по локоть в крови. Увидев меня, он издал тот же дикий крик, что и несколько секунд назад. За ним в полумраке комнаты на полу лежало тело.

Дальнейшее происходило словно в бреду. Валу вырывался из рук охранника и подоспевшего Быка, истошно крича. Я, не помня себя, вбежал в комнату и увидел Лиу, лежащую в огромной луже крови. Сердце сжалось, словно его сдавили прессом. Глаза отказывались верить. Колени подкосились, и я сел на пол. Во дворе продолжал бесноваться Валу.

Внезапно адреналин ударил в виски, и я зверем выскочил из дома.

— Убить его! — прорычал я, указывая на Валу, хотя смысла конкретизировать не было никакого. — Убить, убить, убить!

Бык без промедления выхватил топор.

Глава 54

Я сидел на полу рядом с Лией. Рыдания душили меня. Перед глазами проплывали воспоминания, как она первый раз пришла ко мне на экзамен, как отвечала на уроке, как смотрела на звезды. Поверить, что все это теперь останется лишь в моей памяти, было невозможно. Без сил я упал на нее, обняв остывающее тело.

Сознание вернулось от того, что кто-то тормошил меня за плечо. Подняв глаза, я увидел Тыкто.

— Вставай, Гным, — сказал он голосом, полным сочувствия, — вставай!

Я поднялся. На душе было пусто, как в космосе.

— Нужно построить пещеру, — глухим голосом сказал я, — хочу, чтобы Лиа спала в своей пещере.

Тыкто молча кивнул.

Место для гробницы я определил сам примерно в километре от лагеря. Для того, чтобы тело не разлагалось в жару, на время строительства пришлось положить его в соляной раствор. В боку, под сердцем, чернела смертельная рана.

— Где кинжал Валу? — спросил я у Быка, вернувшись с процедуры бальзамирования.

— Какой кинжал?

— Которым он убил Лиу.

Бык смотрел на меня с недоумением.

— У него не было кинжала. Мы отнесли его в пещеру в одной повязке.

Я смотрел на Быка, еще не осознавая до конца смысла этих слов. В доме у Лии стояла только кровать да стелаж. На нескольких квадратным метрах кинжал бы нашелся сразу, но его там не было, это точно. Куда же делось орудие убийства?

Осмотрев домик, я еще раз убедился, что никакого кинжала в нем нет. Валу выскочил без оружия. Это подтверждали все бывшие там свидетели. Охранник клялся, что кроме Валу в дом никто не заходил. А казначея команчей он, конечно же, беспрепятственно пропустил, что было дозволено инструкциями.

Я ничего не понимал. Мой взгляд упал на люк в полу, который подобно моему служил входом в подпол, где хранилась операционная касса. Ящичек с собранными налогами Лиа сдавала мне каждый вечер под отчет. Я распахнул люк и спрыгнул в прохладный полумрак. Ящик стоял тут.

И он был пуст.

Неужели не Валу? Меня прошиб холодный пот. Если предположить, что кто-то убил Лиу, затем, услышав голоса, спрятался в подполе, а ночью, когда охраны у дома уже не было, спокойно ушел? Тогда это объясняет, почему в ящике нет налогового сбора за день.

Я сидел на холодной земле сырого подвала и размышлял. Лиу убили сутки назад, и голова все еще была дурная. Мысли змеями сплетались в морские узлы, словно после глубокого похмелья.

Итак, если в горячке я приказал убить невиновного, — значит, убийца на свободе. И при деньгах. Кстати, сколько было в ящике?

Я выбрался в комнату и отыскал таблички, в которых Лиа отмечала результаты своей работы. Сверху лежала та, что должна была вечером оказаться у меня на столе. Все налоги, запланированные на этот день, собраны. И сумма довольно приличная — около пятнадцати тысяч. Годовой заработок двоих квалифицированных рабочих. Зная, сколько Лиа насобирала, позариться мог кто угодно. В городе сейчас несколько сотен человек.

Стоп!

Я стукнул себя по лбу. Кинжал! Рана однозначно была нанесена тонким металлическим предметом, а не кремневым ножом. Кинжалов мы с Томом сделали очень ограниченное количество. Их можно было пересчитать по пальцам, чем я тут же и занялся.

Самый первый — у Тыкто. Еще один подарен Ыкате, третий — у Гека. Получается у Гека сейчас оба. Четвертый был у Чука, пятый у Быка, одним награжден Ахомит, и последний, седьмой, был вручен Валу, чтобы не так обижался ссылке к команчам.

Если кинжалы Гека и Чука у меня подозрений не вызывали, то остальные нужно было проверить на наличие. Вдруг кто-то потерял. Больше всего смущало, что Валу оказался без кинжала. А ведь парень с ним обычно не расставался. Может, все-таки он?

Я еще раз обыскал все в доме, залез в каждую щель и облазил землю вокруг дома. Тщетно.

Опрос Тыкто и Быка показал, что кинжалы при них, и оружие за последние два дня никуда не пропадало. На всякий случай я попросил Цака, как раз шедшего к апачам, выяснить, оба ли ножа при Геке. А вот Ахомита нигде не было. Приказав найти его во что бы то ни стало, я отправился к Тому. Убедившись, что он не изготавливал ни одного ножа без моего ведома, я в тяжелых раздумьях отправился к месту будущего погребения. Рабочие начинали возводить склеп.

Идя по лесу, я все больше убеждался, что наиболее вероятным преступником являлся Ахомит. Он был крупным налогоплательщиком, его проекты требовали постоянных оборотных средств. У него есть кинжал. Но как он посмел? Ведь после всего, что произошло, Ахомит как никто должен понимать: наказание будет одно. Хотя… может, он и не планировал убивать? А Лиа пришла неожиданно, и решение замести следы возникло спонтанно? Надо найти его и «расколоть». Туземцы плохо умеют врать. Бедный Валу! И куда он дел свой кинжал?

Вернувшись обратно, я послал двоих гонцов в лагерь Чука. Они должны были найти друзей Валу, также отвечавших за сбор налогов, и узнать: почему казначей команчей был без наградного оружия. Может, это прольет какой-то свет на преступление.

Тем временем Ахомит не появлялся. Его работники готовились к сбору урожая, дом был достроен и заперт, но хозяина с десятком солдат нигде не было. По словам свидетелей, они спешно ушли на север вчера днем. Я как акула кружил вокруг хижины, ожидая главного подозреваемого, но за сутки он так и не пришел. Зато прибежал Цак, доверительно сообщив, что видел оба кинжала Гека у законного владельца. Теперь сомнений не оставалось. Нужно действовать.

— Ломайте дверь!

Через пару минут (вот, значит, как долго выдерживают натиск засовы и бронзовая обивка) нам предстало убранство берлоги Ахомита. Гора шкур в углу, грязные горшки на столе и сундук в роли сейфа, прибитый по моему совету к полу. Через несколько секунд топоры бойцов Быка раскрошили его в мелкую щепу. Я бросился пересчитывать монеты. Капитал Ахомита составлял примерно три тысячи чатлов. Обыскав дом и перетряхнув все, включая горшки с солониной, я понял, что больше денег здесь нет.

Я вышел на улицу, озадачено почесывая виски. Солнце красноватым апельсином катилось за горы, жара спадала. Вопросов в этой истории было пока намного больше, чем ответов.

Глава 55

Оставив охрану около лачуги Ахомита, я отправился к себе. Думать лучше, когда никто не беспокоит. Но дойти до дома мне не дали гонцы команчей. С трудом выговаривая слова, захлебываясь от одышки, они доложили, что Валу свой кинжал потерял несколько недель назад на охоте. Никому не говорил, боялся, что Кава прознает. Но теперь, когда Валу мертв, друзья выдали его тайну.

Похвалив исполнительных скороходов, я продолжил путь к дому. Ничего нового мне эта информация не дала, лишь подтвердив, что Валу умер напрасно, пострадав из-за моей импульсивности. Проходя мимо каморки Пхо, я позвал ее, желая заварить чаю. Никто не ответил. Заглянув внутрь, я убедился, что Пхо не было. Уже закрывая дверь, заметил выглядывающее из-под шкуры блестящее лезвие. Не веря своим глазам, я взял металлический предмет. Это оказалась острая пластина, сделанная для работников кухни. Но лезвие было так сильно сточено, что ширина металла не превышала трех сантиметров. Совпадало с раной на теле Лии.

Выйдя на свет, я внимательно рассмотрел пластинку и, к своему ужасу, обнаружил мелкие пятна запекшейся крови. Не может быть!..

Поборов в себе первый порыв броситься к Тыкто или Быку, я постарался успокоиться и не делать поспешных выводов. Да, мотив можно объяснить. Наверняка Пхо ревновала меня к Лие, и скорая свадьба могла подтолкнуть ее на этот шаг. А деньги решила просто взять и выбросить, чтобы отвести подозрения. Возможность тоже, пожалуй, была. Я, правда, никак не мог вспомнить, видел ли я Пхо тем вечером или нет. Оружие лежало у меня в руках. Не хватало только чистосердечного признания.

Вдали показалась Пхо, которая быстрым шагом шла в мою сторону. Я спрятал в карман нож и зашел к себе в дом. Посмотрим, как она будет себя вести. Попросив чаю, я запер дверь и поставил подпорку. Кто знает, что еще в голове у дурной бабы.

Как я ни старался, но мозг отказывался придумывать новые версии. Ахомит уже не казался преступником, ведь сомнительно, что туземец оставит часть украденного в сейфе, а остальное унесет с собой. Почему сразу все не взял? Или не оставил? Нет, точно не он… А Пхо? Почему не избавилась от ножа?

Прямо под дверью послышался вкрадчивый шорох. Как будто шаги. Сердце снова истерично забилось, грозясь выпрыгнуть из реберной клети. Я встал с кровати и на цыпочках подошел к двери. Тишина.

Простояв, словно покосившийся памятник, минут десять, я так же тихо вернулся в кровать. Звуки не повторялись, как я ни прислушивался. Нервы натянулись до предела. Разумеется, в ту ночь мне так и не удалось заглянуть в царство Морфея, поэтому, едва дождавшись рассвета, я решительно вышел на улицу.

Поселок просыпался. Доярки, зевая, заставляли коз делиться молоком, гончары разжигали печи, Цак снимал шкуры с прилавков, готовясь к торговле. Я направился к нему.

— Скажи: в тот день, когда убили Лиу, ты видел Пхо?

Цак вздрогнул, услышав за спиной мой голос. Немного подумав, он ответил:

— Да, видел. Вечером. Она принесла мне сто чатлов, которые я ей давал в долг.

— В долг? Ты?! Почему она не попросила у меня?

— Не знаю. Она попросила — я дал. Сказала, что вернет через несколько дней. Вот, вернула.

Мысли лихорадочно носились в моей голове, пытаясь сложиться в версии. Цак продолжал тараторить.

— Мне в тот день еще Лако, рыбак, долг вернул. А вчера утром — Зот, гончар, отдал много денег. А брат Зота долг не отдает уже две недели, хотя горшков продает много. Скоро Чуку жаловаться пойду. А…

— Поздно вечером отдала? Она какая была? Ничего необычного не заметил? — я прервал говорливого торговца. Нужно было собрать максимум информации.

— Какая? Как всегда, торопилась куда-то. Сунула одну монету и убежала. А что такое? Деньги пропали?

— Да нет, все в порядке. Ты следи, пожалуйста. Заметишь необычное — сразу ко мне.

Я пошел в сторону дома Ахомита. Все стало еще более непонятным. Зачем Пхо сто чатлов, если она может попросить у меня хоть тысячу, лишь бы была необходимость. Наточить нож? Бросить монеты и отвлечь охранника? Подкупить кого-нибудь? И главное вернула одной монетой. Здесь точно что-то нечисто.

Охранник у дома Ахомита не спал. Увидев меня, он отрапортовал, что ночью никто к дому не подходил и сам он внутрь не забирался. Я заглянул внутрь и, не увидев никаких изменений со вчерашнего дня, поблагодарил бойца за службу и отправился к Тыкто. Похоже, пришла пора «колоть» Пхо.

Вождь недавно продрал глаза и занимался ежедневным менеджментом своего племени, энергично распределяя людей на участки. Нужды в этом особо не было, так как занятия каждого давно определены, но Тыкто не мог не командовать. Иначе какой ты вождь?..

Увидев меня, он отвлекся от руководства, и племя спокойно разошлось по своим делам.

— Я хочу поговорить про Пхо, — начал я с места в карьер, — она брала деньги в долг у Цака. И я, кажется, понял, зачем.

Тыкто сразу погрустнел.

— То есть ты теперь знаешь?

Я не поверил своим ушам.

— Так ты тоже знал?!

Тыкто виновато опустил глаза.

— Да, это была моя идея.

Это было за гранью моего понимания. Не понимая, что делать, я просто стоял и смотрел на дикаря. Был бы пистолет — я бы немедленно застрелился. Но пистолета не было. Лишь кинжал, болтавшийся на поясе у Тыкто, беззаботно подмигивал солнечным зайчиком.

Глава 56

— Но сейчас уже неважно, — продолжил он и, немного помолчав, добавил: — Лии уже нет.

— Зачем? — только и смог выдавить я из себя. — Зачем?!

Тыкто пожал плечами.

— Мы хотели сделать подарок. Тебе и Лии. Одежду из шкуры козы. У Ыкаты жены хорошо сделают, но чатлов было мало. Пхо пошла просить Цака помочь.

Я слушал эти короткие, как еврейские телеграммы, объяснения. И осознание того, как сильно я мог ошибиться, медленно проникало в мой мозг.

— А когда налоги стали собирать — чатлы снова появились. Цаку отдали.

— Апачи же не берут деньги, — пробормотал я, все еще не веря в такое простое оправдание.

— Берут, только не говорят Геку. Потом на ярмарке тратят.

Со стороны моего дома к нам быстро приближалась Пхо.

— Мой нож пропал, — сказала она, — мясо резать нечем. Вчера спрятала в шкурах, сейчас там нет. Украли…

На глаза наворачивались слезы. Мне хотелось обнять всех и попросить прощения за черные мысли. Сдержался. Проглотив большой ком, я успокоил свою домработницу.

— Это я взял нож. Не переживай. Верну.

И уже по пути в дом, обернувшись, добавил:

— Спасибо.

Тыкто стоял рядом с Пхо, так и не поняв, за что их благодарят.

Субботним вечером вернулся Ахомит с отрядом. На плечах они тащили четырех ослиц. Взъерошенный и чумазый воин выглядел невероятно довольным.

— Смотри, какие гоцэ! — закричал он, увидев меня, и похлопал рукой по ослиной шее. Животное устало мотнуло головой.

Версия с Ахомитом рассыпалась на глазах. Задав несколько вопросов в присутствии Тыкто и Быка, я выяснил, что Ахомит даже не слышал о смерти Лии, уйдя из лагеря буквально за час до убийства. Трагедия его страшно расстроила: он хорошо знал ее семью и, несмотря на то, что был крупнейшим налогоплательщиком и отдавал Лие огромные суммы, радовался за девочку, лихо взбирающуюся по карьерной лестнице.

Объяснив, что украдено около пятнадцати тысяч чатлов, и в отсутствие Ахомита подозрение ожидаемо пало на него, я пообещал отремонтировать дверь. Туземец понимающе кивал. Дело серьезное.

Итак, за один день я растерял всех подозреваемых. С одной стороны, нужно было радоваться — близкие люди оказались чисты. С другой — убийца гулял на свободе и, наверное, жил в племени. Тотальный обыск? Только если преступник оказался полным идиотом и спрятал деньги в шалаше под шкурой. Нужно придумать что-то другое.

Время шло. Гробница была почти закончена, и на завтра, вместо ожидаемой свадьбы, я запланировал похороны. Прощание, на которое, возможно, придет убийца. Это раздирало меня изнутри. Нет ни подозреваемого, ни орудия убийства, ни каких-то зацепок.

Со свинцовой гирей на душе я заснул. Проснувшись, убедился, что гиря никуда не делась. День нужно просто прожить, завершив свои скорбные дела. К полудню на ярмарку стали собираться жители соседних племен. Надо отдать им должное — их лица несли на себе печаль, хотя смерть чужого человека, как правило, не трогала дикарей.

После обеда ко мне подошел Том. Извинившись, что отвлекает в этот печальный день, он спросил — сколько должен стоить кинжал, если изготовить новый?

— Зачем тебе? — отрешенно поинтересовался я.

— Чук хочет себе заказать.

— У него же есть один. Потерял?

— Не знаю, — ответил молодой кузнец, — пришел сейчас, спросил.

Мне было совсем не до вычислений, но Чук редко появлялся у нас, и просьбу нужно было уважить. Я решил сам с ним поговорить.

Найдя вождя команчей у кузницы, я поинтересовался, что случилось с тем кинжалом, что ему подарили.

— Потерял, — ответил он и отвел глаза в сторону.

Туземцы не умеют врать. Я в очередной раз поймал себя на этой мысли. В другой момент я бы не обратил на это внимание, но сейчас — судьба каждого кинжала имела значение.

— Говори правду, — сурово сказал я. С годами у меня выработались стальные ноты в голосе, которых так не хватало в московской жизни. — Говори!

— Я продал кинжал, — выдавил из себя Чук.

— Кому?! — я перешел на крик.

— Зоту. Он заплатил две тысячи. Большие деньги.

— Давно?!

— Ровно неделю назад…

Кровь ударила мне в голову. Проклятый Чук продал наградное оружие в надежде купить новый кинжал дешевле. Значит, появляется еще один подозреваемый.

— Иди за мной! — крикнул я Чуку и рванул к Тыкто.

Зот жил в западной стороне со своим отрядом, большой семьей и гончарами-работниками. Рядом с шалашами стоял наполовину построенный дом. Работники трудились над ним даже в выходной.

«Зот отдал мне много денег», — вдруг вспомнились мне слова Цака. По пути я заглянул к нему.

— Сколько вернул Зот?!

— Три тысячи, — нервно ответил Цак, тушуясь от внезапного набега толпы вооруженных людей.

— Быстро к нему! — скомандовал я, и мы рванули вперед.

Зот стоял около своего дома и следил за кладущими каменные блоки рабочими. Увидев быстро приближающуюся толпу, он бросился в сторону леса, что окончательно убедило меня в правильности догадки.

— Не убивать! Схватить живым! — успел крикнуть я, предупредив выстрел лучника.

Бойцы умчались вперед. Поспеть за ними я не мог, да и не было в том нужды. Меньше чем через пять минут слегка оглушенного Зота уже тащили обратно.

Гадливое лицо дикаря то морщилось от страха, то неожиданно взрывалось приступом ярости. И тогда Зот, трепыхаясь, как пойманная рыба, предпринимал новую отчаянную попытку вырваться. Один глаз начал заплывать, вероятно, от меткого удара преследователей. Его поставили передо мной на колени, держа за волосы и руки.

— Ты убил?

Зот посмотрел на меня здоровым глазом, и мне вдруг показалось, что сейчас в нем не было злобы, скорее чувство вины.

— Мне были нужны деньги, — сказал он сипло, — она забрала две тысячи налогов, хотя срок еще не пришел. Я не хотел ее убивать. Думал только заберу обратно налог. Но она пришла…

Он вдруг обмяк, повиснув на держащих его бойцах. Чистосердечный ответ Зота поразил меня в самое сердце. В мозгу мгновенно всплыли картины того дня, и ярость снова охватила меня.

— Узнайте, где деньги, и казните его на площади, — процедил я сквозь зубы. — Пусть все знают, что бывает с ворами и убийцами.

Я бежал по направлению к гробнице, не разбирая дороги. Ветки хлестали и царапали меня по лицу, но боли не было. Ничего не было. В голове крутилась только одна мысль: во всем виноваты деньги. Деньги! Все, что произошло, я старательно подготовил сам. Судьбе нужно было лишь поднести спичку.

Около могилы я перешел на шаг. В естественном углублении горы были сделаны толстые стены. Специально вытесанные огромные плиты служили низким потолком. Внутри стоял каменный гроб, в котором покоилась моя не состоявшаяся жена. Через узкий проход я пробрался внутрь и замер.

Глядя на мертвую Лиу, я вдруг понял сакральную истину, мое тело встрепенулось, с глаз сошла какая-то пелена. Не надо пышных похорон. Не надо массового прощания. Во мраке склепа я прошептал Лие последние слова. Затем, немного подумав, достал из кармана монеты. На камне у изголовья выложил в ряд пять металлических кружочков номиналом от одного до ста. В знак того, что явилось истиной причиной этой трагедии.

Простившись и приказав работникам замуровать и засыпать гробницу, я отправился в кузницу. Современное человечество насквозь пропитано алчным злом, так зачем же сеять его ростки на заре цивилизации? С остервенением берсеркера я разбил штемпели. Надеюсь, еще не поздно построить другой мир. Надеюсь…

Примечания

1

Хорошая прожарка (англ).

2

Гончарное дело (англ.) (здесь и далее — термины из игры «Цивилизация»).

3

Колесо, кирпичная кладка, орошение, алфавит, письмо (англ.).

4

Работа с бронзой (англ.).

5

Интересно было то, что через полгода из 100 % ВВП в области сельского хозяйства мы перешли в сферу производства на уровне около 30 % (медь, керамика, веревки) и 8 % услуги (готовка еды и уход за детьми). То есть доля сельхозработ упала почти до 60 %. Для сравнения — текущий ВВП России: сельское хозяйство 4,5 %, промышленность 36,9 %, сфера услуг 58,6 %. США: сельское хозяйство 1,2 %, промышленность 19,2 %, сфера услуг 79,6 %. Папуа-Новая Гвинея: сельское хозяйство 33 %, промышленность 37 %, услуги 30 %. Мне было куда стремиться.

6

Вроде такой: к двум охотникам, несшим 5 лепешек и 3 лепешки, подошел третий охотник, не имевший еды, и попросился поучаствовать в трапезе. Третий охотник обещал уплатить за съеденное, и когда все лепешки были разделены поровну (а они могли ломаться и делиться), и съедены, третий отдал на двоих 8 монет. Как справедливо было разделить между охотниками 8 монеток, и сколько стоила лепешка?

7

Два охотника пасли коз, и как-то решили их продать. Каждая коза стоила столько монет, сколько коз было в стаде. После того, как деньги были получены, охотники стали их делить. Десять монет первому, десять второму, десять первому, десять второму, и т. д. И вот, когда монет осталось совсем мало, и первый забрал десятку, второму осталось уже меньше десяти. Чтобы быть честным, первый отдал ему свой нож. Сколько стоил нож?

Content

Гном
ЦИВИЛИЗАTION

Часть первая «Гном»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть вторая Лиа

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Примечания