Филлис Дороти Джеймс

Бесспорное правосудие

© P.D. James, 1997

© Перевод. В.И. Бернацкая, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Книга первая. Защитник обвиняемого

Глава первая

Убийцы обычно не уведомляют своих жертв о готовящемся против них преступлении. И этой смерти тоже, как бы ни ужаснула она жертву в последний момент, все же не предшествовало мучительное ожидание конца. Когда в среду днем 11 сентября Вениc Олдридж поднялась, чтобы подвергнуть перекрестному допросу главного свидетеля обвинения в деле «Королева против Эша», ей оставалось жить четыре недели, четыре часа и пятьдесят минут. После ее смерти многие, кто ею восхищался, и немногие, кто ее любил, желая внести личную нотку в общий хор из возгласов ужаса и негодования, невнятно бормотали, что Венис, несомненно, понравилось бы, знай она, что ее последнее дело слушалось в Первом суде Олд-Бейли[1], любимом месте, помнящем ее величайшие победы.

И в этом была своя истина.

Первый зал Центрального суда покорил ее с самой первой минуты, когда она пришла туда еще студенткой. Венис всегда старалась контролировать ту часть сознания, которая, как она подозревала, легко оказывается в обольстительных сетях исторических традиций, и все же не могла сопротивляться элегантности этого зала, обитого деревянными панелями, и самой атмосфере, которая ее окрыляла, принося одно из сильнейших наслаждений, которые давала профессия. Размеры и пропорции зала говорили об удивительном чувстве меры; гербы с богатой резьбой над столом председателя и великолепный, изготовленный в семнадцатом веке Меч Правосудия, висящий чуть ниже, выглядели столь же достойно; казался интригующим и контраст между свидетельской трибуной под навесом, выглядевшей как кафедра проповедника, и широкой скамьей для подсудимых напротив судьи. Как все места, идеально приспособленные для нужных целей, где присутствует все необходимое, и нет ничего лишнего, оно пробуждало чувство покоя и даже вызывало иллюзию, что человеческими страстями можно управлять. Однажды, когда, любопытства ради, Венис поднялась на общую галерею и некоторое время сидела там, глядя вниз на пустой зал, ей пришло в голову, что только здесь, где зрители сидят плотно, как сельди в бочке, воздух пропитан ужасом, надеждой и отчаянием.

И вот она снова в любимом зале. Венис не ожидала, что это дело будет слушаться в самом престижном суде Олд-Бейли и вести его будет член Высокого суда, но случилось так, что предыдущий процесс отменился, и расписание судьи и определение места заседания было пересмотрено. Она сочла это хорошим знаком. У нее были и поражения в этом зале, но горечи они не оставили. Да и побед здесь было значительно больше.

Сегодня, как и всегда, Венис не смотрела в сторону судьи, присяжных, свидетелей. Она редко переговаривалась со своим помощником или с юристом Эша, сидящим впереди, и никогда ни на минуту не заставляла себя ждать, когда надо было извлечь из кипы бумаг единственно нужную. Ни один защитник не входил в зал суда подготовленный лучше, чем она. На своего подзащитного Венис тоже редко смотрела, а если и поглядывала, то незаметно, лишь слегка повернув голову к скамье, на которой он сидел. Однако ни на секунду не забывала о его молчаливом присутствии, как не забывали о нем и члены суда. Гарри Эш, которому на момент суда был двадцать один год и три месяца, обвинялся в убийстве родной тетки, миссис Риты О’Киф, найденной с перерезанным горлом. Один точный удар был роковым. Остальные множественные раны на полуобнаженном теле были нанесены словно в приступе безумия. Часто при совершении особенно жестокого убийства обвиняемый кажется окружающим слишком заурядным человеком, неподходящим кандидатом для такого страшного преступления. Но в данном случае во внешности подсудимого не было ничего заурядного. Чтобы воссоздать в памяти черты лица молодого че-ловека, Венис не нужно было лишний раз на него смотреть.

У подсудимого были черные волосы, глаза, хмуро взиравшие на мир из-под прямых густых бровей, большой рот, тонкие, упрямо и жестко сложенные губы, заостренный нос. Длинная и тонкая шея придавала его голове вид жреческой хищной птицы. Эш не ерзал на месте и вообще почти не двигался, просто сидел с прямой спиной посередине скамьи с охранниками по бокам. В сторону жюри присяжных, слева от него, почти не глядел. Только раз, во время вступительного слова обвинителя, Венис заметила, что он посмотрел вверх, где сидели зеваки, взгляд его презрительно скользнул по рядам, как бы оценивая, какого рода аудиторию он привлек, а потом снова перевел взгляд на судью. Но в его неподвижности не было никакого напряжения. Напротив, он производил впечатление человека, привыкшего к публичности, и вел себя как юный князек в окружении придворных на народном празднике, где, не получая никакого удовольствия, просто отбывал повинность. А вот присяжные, обычная «сборная солянка» из мужчин и женщин, призванных разобраться в этом деле, показались Венис странно подобранным сбродом. По меньшей мере четверо из них – в джемперах и рубашках с открытым воротом – выглядели так, словно собрались помыть машину. Обвиняемый по контрасту был одет с иголочки – в темно-синий костюм в полоску и рубашку такой ослепительной белизны, что ее можно было использовать в рекламе стирального порошка. Костюм был хорошо отутюжен, хотя и плохо скроен: из-за подкладных плеч атлетическое молодое тело казалось по-юношески нескладным. Неплохо задумано: костюм говорил о чувстве собственного достоинства владельца и одновременно о его эмоциональной ранимости – на этом сочетании Венис и собиралась сыграть.

К Руфусу Мэтьюсу она испытывала уважение, но не симпатию. Цветистое красноречие устарело, да и прежде не было присуще обвинению, но Руфус любил побеждать. Он заставит ее сражаться за каждый пункт. В своем вступительном слове обвинитель изложил суть дела кратко и бесстрастно, словно хотел подчеркнуть, что все настолько ясно, что не требует особых пояс-нений.

Гарри Эш жил с миссис Ритой О’Киф, теткой по материнской линии, в доме номер 397 по Уэствэй в течение года и восьми месяцев до ее смерти. Детство Гарри прошло в приютах, откуда его восемь раз забирали разные приемные родители, но потом возвращали обратно. Повзрослев, он бомжевал в Лондоне, какое-то время работал в баре на Ибице, а потом переехал к тетке. Отношения между племянником и теткой вряд ли относились к разряду нормальных. Миссис О’Киф любила развлекаться с мужчинами, а Гарри – то ли по принуждению, то ли по собственному желанию – фотографировал их сексуальные игры. Эти фотографии прилагались к делу.

В вечер убийства, 12 января в пятницу, миссис О’Киф и Гарри видели с шести до девяти в ресторане «Герцог Кларенс» в Косгроув-Гарденс в полутора милях от Уэствэя. Между ними произошла ссора, и Гарри вскоре после девяти покинул ресторан, сказав, что идет домой. Тетка осталась и продолжала пить. Около половины одиннадцатого ее отказались обслуживать, и двое друзей усадили женщину в такси. К этому времени она уже лыка не вязала. Однако мужчины рассудили, что от такси она доберется до квартиры на своих ногах. Таксист высадил ее у дома и видел, как в десять сорок пять она вошла в калитку.

В десять минут первого в полицию позвонил Гарри Эш и рассказал, что, вернувшись с прогулки, обнаружил в доме мертвое тело. Полиция приехала уже через десять минут. Почти полностью обнаженная миссис О’Киф лежала на диване в гостиной с перерезанным горлом. После смерти тело, видимо, продолжали полосовать ножом, нанеся в общей сложности девять ран. По мнению судебного патологоанатома, осмотревшего труп в двенадцать сорок, миссис О’Киф умерла вскоре после возвращения домой. Не было никаких следов взлома и ничего, что наводило бы на мысль о попойке или о визите ночного гостя.

В ванной на душевом кране обнаружили кровь миссис О’Киф, еще два кровавых пятна отыскались на лестничном ковре. Примерно в ста ярдах от дома, под живой изгородью, нашли большой нож. Подсудимый и уборщица признали по треугольному сколу на рукоятке нож из кухонной утвари миссис О’Киф. Отпечатков на нем не было.

Полиции подсудимый рассказал, что после ресторана долго гулял по улицам в районе Уэствэя и, вернувшись домой только после полуночи, нашел тетку убитой.

Однако обвинитель заявил, что суд заслушает показания соседки, которая, по ее словам, видела, как Гарри Эш выходил из дома в вечер убийства в 23.15. По версии государственного обвинения, Гарри Эш из ресторана сразу пошел домой, дождался тетку и, находясь, возможно, тоже без одежды, зарезал ее кухонным ножом. Затем принял душ, оделся и вышел из дома в 23.15, чтобы обеспечить себе алиби.

Заключительные слова Руфуса Мэтьюса были по сути формальные. Если присяжных убедят свидетельства вины Гарри Эша, их долг вынести вердикт: виновен в убийстве миссис Риты О’Киф. Но если в конце процесса у них останутся достаточные сомнения в его вине, тогда подсудимого следует оправдать.

Перекрестный допрос Стивена Райта, хозяина «Герцог Кларенс», на третий день суда прошел для Венис, как она и ожидала, довольно легко. На свидетельскую трибуну он взошел с самодовольным видом человека, решившего показать всем этим ученым «парикам» и «алым мантиям», что он не робкого десятка, а небрежно произнесенная им присяга ясно показывала пренебрежение к устаревшему ритуалу. На его сальную усмешку Венис ответила долгим холодным взглядом. Обвинение вызвало Райта, чтобы подтвердить слова очевидцев о том, что в ресторане между миссис О’Киф и племянником установились напряженные отношения, и женщина, казалось, побаивалась своего племянника. Но Райт был неубедителен и пристрастен и не смог противостоять другим свидетелям, говорившим, что Эш мало пил и мало говорил. «Да, он вел себя тихо, – сказал Райт, высокомерно повернувшись к жюри. – Но это молчание сулило беду. И все время смотрел на нее этим своим жутким взглядом. Чтобы вызвать страх, ему не надо пить».

Венис получила удовольствие от этого перекрестного допроса и, когда Стивена Райта отпустили, не смогла удержаться от сочувственного взгляда на Руфуса, который поднялся, чтобы как-то смягчить неприятный осадок от показаний свидетеля. Оба знали, что последние несколько минут украли нечто большее, чем веру в одно свидетельское показание. Всякий раз, когда свидетель обвинения демонстрирует свою несостоятельность, тень недоверия падает и на само обвинение. Венис знала, что с самого начала обладает преимуществом: жертва не вызывала инстинктивного сочувствия. Покажите присяжным фотографию подвергшегося насилию мертвого ребенка, хрупкого, как только что оперившийся птенец, и некий атавистический голос обязательно шепнет им: «Кто-то должен за это ответить». Жажда мести, которую так легко спутать с требованием справедливости, всегда работает на обвинение. Присяжным не хочется осудить невиновного, но им нужно кого-то наказать. Свидетелю обвинения часто верят, потому что хотят этого. Но фотографии, сделанные полицией, на которых был виден дряблый, развалившийся живот, раскинутые груди и рассеченные сосуды, вызывали, по ассоциации со свиной тушей, подвешенной на крюк мясника, скорее, отвращение, чем сочувствие. Эти снимки полностью уничтожили ее как личность. Именно тут кроется трудность в деле об убийстве: жертва не может защитить себя. Рита О’Киф была непривлекательной, сварливой, пятидесятипятилетней пьяницей с непреодолимым влечением к джину и сексу. Четверо присяжных были молодыми людьми, двое только-только достигли нужного для выполнения этой обязанности возраста. Старость и некрасивость отталкивают молодых. Их внутренний голос пробормочет что-то вроде: «Сама доигралась».

И вот сегодня, на второй неделе и седьмом дне судебного процесса, пришло время решающего, по мнению Венис, перекрестного допроса главного свидетеля – соседки жертвы, миссис Дороти Скалли, шестидесятидевятилетней вдовы, той самой женщины, которая сказала полиции, а теперь и суду, что видела, как Гарри Эш выходил из дома номер 397 в 23.15 в ночь убийства.

Венис наблюдала за женщиной на первоначальном опросе свидетелей и отметила ее сильные и слабые стороны. Она узнала все, что ей требовалось. Миссис Скалли была стеснена в средствах, но не бедствовала, обычная вдова, живущая на пенсию. В конце концов, Уэствэй – благополучный район, где надежные, законопослушные представители нижней прослойки среднего класса живут в собственных домах, испытывая чувство гордости за безукоризненно чистые кружевные шторы и ухоженные лужайки, каждая из которых личная победа хозяев над тусклой повседневностью. Но теперь этот район сносился, он утопал в удушливых облаках коричневато-желтой пыли, он был обречен. Работы по расширению дороги неумолимо продвигались вперед, и на старом месте осталось лишь несколько домов. Даже протестные объявления на досках, отделявших пустые участки от новой дороги, стали со временем выцветать. Скоро здесь будет лишь гудронированное покрытие да неумолкаемый шум и скрежет потока автомобилей, мчащихся к западу от Лондона. Через некоторое время никто и не вспомнит, что было раньше на этом месте. Миссис Скалли уедет одна из последних. Останутся только хрупкие воспоминания. Она принесла с собой на свидетельскую трибуну почти уничтоженное прошлое, неопределенное будущее, респектабельность и честность. Слабые средства защиты для противостояния одному из лучших специалистов по перекрестному допросу.

Венис видела, что свидетельница не купила новое пальто для выступления в суде. Новое пальто – слишком большая роскошь, только очень холодная зима или ветхость старой одежды могут оправдать такую покупку. Однако для появления на людях была куплена светло-синяя фетровая шляпка с маленькими полями и большим белым цветком, которая смотрелась несколько фривольно на фоне добротного твида.

Миссис Скалли волновалась, принося присягу, ее голос был еле слышен. Во время дачи показаний судье пришлось дважды наклоняться вперед и вежливо просить старческим голосом говорить свидетельницу громче. Со временем она, однако, обрела некоторую уверенность. Руфус старался помочь ей тем, что иногда повторял вопрос, но Венис показалось, что это больше сбивало свидетельницу, чем помогало. Она также подумала, что миссис Скалли не должен нравиться его слишком громкий и уверенный голос представителя высшего класса и привычка произносить замечания по ходу дела куда-то в воздух над головами присяжных. Удачнее всего Руфус справлялся с недружелюбно настроенными свидетелями. Старая, трогательная, глуховатая миссис Скалли пробуждала в нем задиру. Но она была хорошим свидетелем, отвечала просто и убедительно.

В семь часов она поужинала, а затем смотрела ви-деофильм «Звуки музыки» вместе с подругой миссис Пирс, живущей в пяти домах от нее. У нее самой нет видеомагнитофона, но подруга раз в неделю берет напрокат кассету и обычно приглашает ее в этот вечер, чтобы посмотреть фильм вместе. Она, как правило, не выходит по вечерам из дома, но миссис Пирс живет так близко, что пройти небольшое расстояние по освещенной дороге не так уж и страшно. В точности названного времени она уверена. Когда фильм закончился, подруги отметили, что он шел намного больше, чем они ожидали. Часы на камине показывали десять минут двенадцатого, и она посмотрела и на собственные часы, удивившись, что время пролетело так быстро. Гарри Эша она знает с того времени, как он поселился у своей тети. У нее нет никаких сомнений в том, что именно он вышел из дома номер 397. Молодой человек быстро прошел по садовой дорожке и, выйдя на улицу, свернул налево, тем самым удаляясь от нее. Миссис Скалли удивило, что он так поздно покинул дом, и она некоторое время стояла и смотрела ему вслед, пока молодой человек не скрылся из виду. Только потом она вошла в свой дом под номером 396. Нет, она не помнит, горел ли свет в соседнем доме. Впрочем, ей кажется, что там было темно.

В конце проводимого Руфусом допроса Венис передали записку. Должно быть, Эш подал сигнал своему юристу, и тот подошел к скамье. От него записку передали Венис. Там черной шариковой ручкой было написано твердым, прямым, убористым почерком сле-дующее: «Спросите, какие очки были на ней в ночь убийства».

Венис не оглянулась на подсудимого. Она интуитивно чувствовала, что наступил тот момент, от которого зависит исход дела. Это следовало из первого постулата перекрестного допроса, который она усвоила еще на стадии ученичества: никогда не задавай вопроса, если тебе неизвестен ответ. У нее оставалось пять секунд, чтобы принять решение. Если она задаст этот вопрос и не получит нужного ответа, Эш погиб. Однако Венис не сомневалась в двух вещах. Во-первых, она знала: Эш не написал бы записку, если бы не был уверен в правильности вопроса. Во-вторых, нужно непременно посеять сомнения в отношении свидетельницы. Показания, данные честным и искренним человеком, убийственны для ее подзащитного.

Венис сунула записку под бумаги, словно это было что-то несущественное, к чему можно обратиться позже, и не спеша поднялась со своего места.

– Вы хорошо меня слышите, миссис Скалли?

Женщина кивнула, прошептав «да». Венис ей улыбнулась. Этого достаточно. Вопрос, ободряющая улыбка, теплые нотки в голосе говорили: я тоже женщина, мы на одной стороне. Этим напыщенным мужчинам нас не запугать. А меня бояться нечего.

Венис спокойно и благожелательно вела допрос, и потому, когда она собралась вонзить свидетельнице нож в спину, та ни о чем не догадывалась. Да, она слышала голоса ссорящихся людей, один – мужской, другой – с ирландским акцентом, безусловно, принадлежал миссис О’Киф. По ее мнению, мужчина был один. Миссис О’Киф часто принимала у себя друзей-мужчин. Или точнее будет назвать их клиентами? Уверена ли она, что мужской голос принадлежал Гарри? Нет, не уверена. Венис как бы невинно предположила, что неприязнь к тетке могла невольно перейти и на племянника, заставив соседку предположить, что он мог там быть. Миссис Скалли не привыкла к такому соседству.

– А теперь, миссис Скалли, перейдем к вашему свидетельству, что в молодом человеке, покинувшем дом номер 397 в ночь убийства, вы узнали находящегося здесь подсудимого. Вы часто видели Гарри, выходящего через парадную дверь?

– Нет, он обычно выходит через черный ход, где стоит его мотоцикл.

– Значит, видно, как он вывозит мотоцикл через садовую калитку?

– Иногда. Это видно из окна моей спальни в глубине дома.

– То есть из-за мотоцикла ему привычнее выходить этим путем?

– Думаю, да.

– А вы видели, чтобы он выходил через садовую калитку без мотоцикла?

– Полагаю, пару раз видела.

– Всего пару раз? Или пару раз в неделю? Не волнуйтесь, если не можете точно припомнить, вы не обязаны были это запоминать.

– Кажется, видела, как он выходил два или три раза в неделю. Иногда с мотоциклом, иногда без него.

– А как часто он покидал дом через парадную дверь?

– Не помню. Однажды он вызвал такси. Тогда точно вышел через парадную дверь.

– Как и следовало ожидать. Но часто ли он пользовался таким путем? Понимаете, я хочу выяснить, как привычнее Гарри выходить из дома: эта информация может помочь присяжным.

– Обычно они пользовались черным ходом.

– Ясно. Обычно оба пользовались черным ходом. – И тут же спокойно, все тем же доброжелательным тоном Венис задала вопрос: – Миссис Скалли, на вас новые очки?

Женщина поднесла руки к очкам, словно проверяя, надела ли их.

– Да, новые. Очки я приобрела ко дню рождения.

– И когда это было?

– 16 февраля. Насколько я помню.

– Вы уверены в точности даты?

– Да. – Свидетельница повернулась к судье, стараясь, чтобы ее лучше поняли. – Я собиралась выпить чашечку чая с сестрой и зашла за очками по дороге. Мне было интересно, понравится ли ей оправа.

– Это было точно 16 февраля, через пять недель после убийства миссис О’Киф?

– Совершенно точно.

– Сестре понравились очки?

– Они показались ей немного экстравагантными, но мне хотелось чего-то нового. Старая оправа надоедает. Решила попробовать другую.

А теперь – решающий вопрос, но Венис была уверена в ответе. Женщины с низким достатком не станут платить без особых оснований окулисту и не видят в очках всего лишь модный аксессуар.

– Так вы приобрели новые очки, миссис Скалли, потому что хотели сменить оправу? – спросила она.

– Нет. В старых очках я стала хуже видеть, потому и пошла к окулисту.

– А что вы плохо видели?

– Ну, например, телевизионные передачи. Не могла хорошо видеть отдельные лица.

– А где вы смотрите телевизор, миссис Скалли?

– В гостиной.

– Она такого же размера, как комната в соседнем доме?

– Должно быть. Здесь все дома одинаковые.

– Значит, небольшая. Присяжные видели фотографию гостиной миссис О’Киф. Около двенадцати квадратных футов, вроде того?

– Наверное.

– А как далеко вы сидите от экрана?

Первые признаки беспокойства на лице свидетельницы, нервный взгляд на судью и потом ответ:

– Обычно сижу у камина, а телевизор в противоположном углу, у двери.

– Наверное, неудобно, когда экран слишком близко, правда? Но давайте попробуем внести больше ясности. – Венис посмотрела на судью, как бы спрашивая: «Вы позволите, ваша честь?» – и, получив одобрительный кивок, наклонилась к Невилу Сондерсу, юристу Эша: – Сейчас я попрошу этого джентльмена медленно двигаться к его чести, и когда расстояние между ними будет приблизительно такое же, как между вами и телевизором, скажите, пожалуйста, мне об этом, миссис Скалли.

Несколько удивленный, Невил Сондерс тем не менее придал своему лицу приличествующее ситуации торжественно-серьезное выражение и, встав с места, мелкими шажками направился к судье. Когда между ними оставалось футов десять, миссис Скалли кивнула:

– Примерно столько.

– Десять футов или немного меньше, – определила Венис и вновь обратилась к свидетельнице: – Миссис Скалли, я знаю, вы честный свидетель. Вы стараетесь говорить правду, чтобы помочь правосудию, и знаете, как важно докопаться до истины. Ведь от этого зависит свобода и будущее молодой жизни. Суду вы сказали, что плохо видели телевизионное изображение в десяти футах от вас. И в то же время утверждаете под присягой, что узнали моего подзащитного на расстоянии двадцати футов поздним вечером при слабом уличном освещении. Можете ли вы быть полностью уверены, что не ошиблись? А что, если из дома вышел другой молодой человек примерно того же возраста и роста? Не спешите, миссис Скалли. Подумайте. Не торопитесь.

Свидетельнице надо было произнести всего несколько слов: «Это был Гарри Эш. Я его отчетливо видела». Закоренелый преступник ответил бы именно так, зная, что на перекрестном допросе показания ни в коем случае нельзя менять ни в какую сторону. Но такие преступники знают всю судебную систему. А миссис Скалли по сравнению с ними была в невыгодном положении из-за своей честности, трепетности, желания угодить. Помолчав, она сказала:

– Я думала, это был Гарри.

Оставить все как есть или копнуть дальше? В перекрестном допросе всюду таятся опасности.

– Понимаю, – сказала Венис. – Ведь это его дом, он там живет. Вот вы и подумали, что это Гарри. Но четко ли его было видно, миссис Скалли? Вы уверены в этом?

Женщина смотрела на нее широко открытыми глазами.

– Я подумала, что идет Гарри, хотя это мог быть кто-то похожий на него. Но тогда я решила, что это Гарри.

– Тогда вы решили, что это Гарри, хотя из дома мог выйти кто-то на него похожий. Простительная ошибка, миссис Скалли, но все же ошибка. Спасибо.

Руфус, естественно, не мог не вмешаться. Имея право на повторный допрос свидетеля с целью прояснения обстоятельств, он встал, с важным видом поправил мантию и, озадаченно нахмурив брови, уставился в пространство над свидетельской трибуной с видом человека, ожидающего перемены погоды. Миссис Скалли смотрела на него с беспокойством нашкодившего ребенка, который знает, что разочаровал старших своим поведением. Руфус постарался смягчить тон:

– Миссис Скалли, простите, что задерживаю вас, но, полагаю, присяжных может смутить одно обстоятельство. Во время первоначального допроса у вас не было никаких сомнений, что в ночь убийства именно Гарри Эш покинул дом своей тетки в 23.15. Однако моему ученому коллеге во время перекрестного допроса вы сказали – цитирую точно: «Это мог быть кто-то похожий на него. Но тогда я решила, что это Гарри». Надеюсь, вы понимаете, что эти заявления не могут быть оба верными. Присяжным будет трудно понять, что вы хотите сказать на самом деле. Признаюсь, я тоже в недоумении. Поэтому задам только один вопрос: как вы считаете, кто вышел из дома номер 397 тем вечером?

Теперь свидетельнице хотелось только одного: поскорее сойти со свидетельской трибуны, чтобы ее не разрывали два человека, требовавшие ясного ответа – только разного. Она взглянула на судью, словно надеясь, что он ответит за нее или хотя бы подскажет ответ. Все молчали. И ответ пришел – безрассудно иск-ренний:

– Я думаю, это был Гарри Эш.

Венис понимала, что Руфусу остается только пригласить следующего свидетеля, миссис Роз Пирс, чтобы та подтвердила время ухода от нее миссис Скалли. Это было важно. Если миссис О’Киф убили сразу же или вскоре после ее возвращения из ресторана, у Гарри было тридцать минут для того, чтобы ее убить, принять душ, одеться и уйти из дома. Полная, краснощекая, энергичная миссис Пирс в черном шерстяном пальто и маленькой плоской шляпке удобно расположилась на свидетельской трибуне, подобно миссис Ной, укрывшейся на ковчеге мужа. Наверное, есть места, подумала Венис, где миссис Пирс испытывает робость, но главный суд Олд-Бейли к ним не относится. Она сказала, что в прошлом была детской воспитательницей: «нянькой, ваша честь», создав у всех впечатление, что с глупостями представителей мужского пола она справляется не хуже, чем с их детскими шалостями. При взгляде на нее даже Руфуса, похоже, посетили не самые приятные воспоминания о детских воспитателях. Его вопросы были краткими, а ее ответы убедительными. Миссис Скалли ушла как раз перед тем, как каминные часы миссис Пирс, подаренные одной из ее хозяек, пробили четверть двенадцатого.

Венис встала, чтобы задать ей один вопрос:

– Миссис Пирс, скажите, не жаловалась ли ваша подруга в тот вечер, когда вы смотрели видеофильм, на трудности со зрением?

Неожиданный вопрос удивил миссис Пирс, он показался ей праздным.

– Странно, что вы такое спросили, уважаемая мадам защитник. Дороти как раз жаловалась, что картинка расплывается. Но, заметьте, тогда она еще была в старых очках. Дороти уже давно говорила, что надо проверить зрение, и я сказала: чем раньше – тем лучше. Мы еще обсуждали, какую купить оправу – такую, как на ней, или новой формы. Попробуй другую, посоветовала я. Рискни. Живем только раз. На свой день рождения она купила новые очки и с тех пор не знает забот.

Венис поблагодарила ее и села. Ей было немного жаль Руфуса. Ведь в вечер убийства миссис Скалли могла и не пожаловаться на плохое зрение. Но только очень наивные люди верят, что случай не играет роли в криминальном судопроизводстве.

На следующий день в четверг 12 сентября Венис поднялась, чтобы привести доводы в пользу подзащитного. Она уже накануне многое сделала для этого в перекрестном допросе. Теперь ей осталось вызвать только одного оставшегося свидетеля – обвиняемого.

Она знала, что ей придется пригласить Эша на свидетельскую трибуну. Он все равно настоял бы на этом. Во время бесед с ним Венис постигла глубину его тщеславия, смесь заносчивости и бравады, которая могла разом разрушить то, чего ей удалось добиться на перекрестном допросе свидетелей обвинения. Но Эш не собирался упустить последнюю возможность покрасоваться перед публикой. Все эти часы терпеливого сидения на скамье подсудимых были для него чем-то вроде прелюдии к моменту, когда он выступит от своего имени, и тогда или победит, или проиграет. Она узнала его достаточно хорошо, чтобы понять: ему претит сознание того, что он вынужден сидеть и молчать в то время, как другие спорят по его поводу. Ведь это он главная персона в зале суда. Ради него член Высокого суда, облаченный в алую мантию, сидит справа от резного королевского герба, ради него двенадцать мужчин и женщин час за часом внимательно следили за процессом, а прославленные адвокаты в мантиях и париках допрашивали свидетелей и спорили между собой. Венис также знала, что ее подзащитный понимает: сам по себе он всего лишь незначительный предмет для реализации амбиций других людей – система просто использует его, чтобы ее члены могли продемонстрировать свой ум, свои таланты. А вот теперь и у него есть шанс. Венис понимала, что тут есть риск: если его тщеславие и бравада возьмут верх над самоконтролем, их ждет поражение.

Но уже в первые минуты допроса ей стало ясно – волноваться не о чем. Его представление – а она не сомневалась, что это именно представление, – было прекрасно продумано. Эш, конечно, подготовился к первому вопросу, но вот она никак не ожидала такого ответа.

– Гарри, вы любили свою тетю?

Недолгое молчание, и потом:

– Да, я был очень привязан к тете и жалел ее. Но я не уверен, что знаю значение слова любовь.

Это были его первые слова в суде, если не считать отказ признать себя виновным, произнесенный твердым, спокойным голосом. Венис нутром чувствовала реакцию присяжных. Конечно, не знает, откуда ему знать? Мальчик, никогда не знавший отца, брошенный родной матерью, когда ему не было еще восьми лет, росший в приюте, кочевавший из одной приемной семьи в другую, из одного детского дома в другой, никому не нужный с самого рождения. Он никогда не знал ласки, бескорыстной привязанности. Как он мог знать, что такое любовь?

Во время следствия Венис не оставляло чувство, что они два актера, много лет проработавшие вместе и потому хорошо чувствующие друг друга: где надо, они выдерживали паузы, давали коллеге возможность блеснуть, показать себя в выигрышном положении – не из симпатии и даже не из взаимного уважения, а потому что это был дуэт, успех которого зависел от инстинктивного понимания, что нужно делать, чтобы победить. Достоинство его истории крылось в последовательности и простоте. Сейчас он рассказывал в суде то, что раньше говорил полиции, – никаких изменений или приукрашиваний.

Да, в ресторане они с теткой поцапались. Возобновился старый спор: она хотела, чтобы он фотографировал ее с клиентами во время секса, а он не хотел больше этим заниматься. Была не то чтобы серьезная ссора, а скорее, просто разлад, но тетя сильно опьянела, и он решил, что будет лучше уйти, погулять в одиночестве по улицам и подумать, не пора ли от нее съехать.

– Значит, вы хотели покинуть тетю?

– И да, и нет. Я привязался к ней. Думаю, она нуждалась во мне, и еще я обрел дом.

Эш бродил по улицам в районе Уэствэя и, когда решил вернуться, был уже у Шепердз-Буш. На улицах было немного народу. Знакомых он не заметил. И даже точно не помнит, по каким ходил улицам. Домой он пришел сразу после полуночи, увидел тетку, безжизненно лежавшую на диване в гостиной, и тут же позвонил в полицию. Нет, к телу он не прикасался. Войдя в комнату, он сразу понял, что тетя мертва.

Эш твердо держался своих показаний в перекрестном допросе, а на некоторые вопросы быстро отвечал, что того-то не помнит, а в том-то не уверен. На присяжных он не смотрел, они же, сидя по правую сторону, не спускали с него глаз. Когда он наконец покинул свидетельскую трибуну, Венис не могла понять, почему раньше она не вполне доверяла ему.

В своей заключительной речи она пункт за пунктом опровергла все доводы обвинения. Венис как бы доносила до присяжных истинную суть дела, которое поначалу, не без оснований, насторожило их и ее, но теперь открылось в подлинном, справедливом и даже, можно сказать, невинном свете. В чем мотив преступления? Предполагали, что Гарри надеялся на наследство, но дом был единственной собственностью тетки, а денег после его продажи не хватит даже на покрытие долгов. Племянник знал, что деньги утекают у нее сквозь пальцы, она тратила много на выпивку, ее преследовали кредиторы, сборщики долгов часто заглядывали в их дом. На что он мог надеяться? Со смертью тети Гарри ничего не получал, только терял дом.

Остаются следы крови на душевом кране и два пятна крови на лестнице. Существовало предположение, что голый Эш убил тетку, принял душ, а потом вышел из дома, чтобы обеспечить себе алиби. Но один из клиентов миссис О’Киф – особенно если это был постоянный клиент – мог знать, что кран над раковиной в ванной плохо работает, и только естественно, что он помыл обагренные кровью руки под душем.

Обвинение делало главную ставку на одного свидетеля, соседку убитой, миссис Скалли, которая на предварительном допросе сказала, что видела, как Гарри в 23.15 вечера покинул дом через парадную дверь. Присяжные видели миссис Скалли на свидетельской трибуне. Она не могла не показаться им, как и всем в зале суда, честным человеком, намеренным говорить только правду. Но она видела – и то очень короткое время – только мужскую фигуру при свете натриевых ламп, которые хорошо освещают мостовые, но бросают зыбкие тени на фасады домов. Тогда на ней были очки, в которых она с трудом различала лица на телевизионном экране, расположенном примерно в десяти футах. На перекрестном допросе миссис Скалли сказала: «Думаю, я могла видеть кого-то похожего на Гарри. Но тогда я решила, что это он». Присяжные могут почувствовать, что нельзя полагаться на первоначальное свидетельство миссис Скалли – самое важное у обвинения.

В заключение Венис сказала:

– По словам Гарри Эша, он пошел гулять ночью по городу, потому что не хотел видеть тетю в пьяном виде, какой, он знал, она вернется из ресторана. Ему требовалось время, чтобы обдумать их совместную жизнь, свое будущее, решить, не стоит ли ему вообще съехать. Как он сказал, стоя на свидетельской трибуне: «Я должен был понять, как мне жить дальше». Так как, к моему глубокому сожалению, вам пришлось видеть приложенные к делу неприличные фотографии, вы можете задать вопрос, почему подсудимый не ушел от тети раньше. Гарри сказал нам об этом. Она была его единственной живой родственницей. Ее дом был единственным постоянным пристанищем, какое он когда-нибудь знал. Он считал, что тетя в нем нуждается. Господа присяжные, трудно бросить того, кому ты нужен, даже если тобой пользуются в такой извращенной и неприятной форме.

И вот он незаметно ушел из ресторана, бродил по ночным улицам, а когда вернулся, застал дома жуткую картину – гостиная была залита кровью. На одежде Гарри полиция не нашла следов крови, на ноже тоже нет его отпечатков. Любой из многочисленных любовников миссис О’Киф мог навестить ее тем вечером.

Господа присяжные, никто не заслуживает такой ужасной смерти. Человеческая жизнь священна, даже если ты не святой, а проститутка. В смерти, как и в жизни, мы все равны перед законом. И миссис О’Киф тоже не заслужила, чтобы ее убили. Но она, как все проститутки – а она была ею, господа присяжные, – из-за своего образа жизни находилась в группе риска. Вам рассказали, какую жизнь она вела. Вы видели фотографии, которые она попросила или заставила сделать племянника. У нее был необузданный сексуальный аппетит, она могла быть любящей и щедрой, но в алкогольном опьянении становилась яростной и жестокой. Мы не знаем, кого она впустила в свой дом тем вечером и что между ними произошло. Медицинское освидетельствование говорит, что непосредственно перед убийством жертва не вступала в сексуальный контакт. Разве не напрашивается мысль, господа присяжные, что убил один из ее клиентов, убил из ревности, в приступе ярости, неудовлетворенности, ненависти или вожделения? Чудовищно жестокое убийство. В состоянии опьянения жертва открыла дверь убийце. Для женщины это обратилось в трагедию. Но не только для нее, а и для молодого человека, который сидит сейчас в зале суда.

Мой ученый коллега в своей вступительной речи ясно изложил обстоятельства дела. Если вы не сомневаетесь в том, что мой подзащитный убил свою тетку, тогда ваш вердикт будет: виновен. Но если, учитывая все сказанное здесь, у вас появились сомнения, что именно его рука нанесла смертельный удар, тогда ваш долг вынести вердикт: невиновен.

Все судьи – актеры. Сильной чертой судьи Моркрофта (свою роль он играл столько лет, что она вошла в его плоть и кровь) было доброжелательное здравомыслие, сдобренное пикантными остротами. Подводя итоги, он обычно склонялся в сторону присяжных, зажав двумя пальцами карандаш, и говорил с ними как с равными, любезно согласившимися пожертвовать своим временем для разрешения трудной проблемы, которая, однако, как все человеческие затруднения, отступала перед усилиями здравого смысла. И сейчас выводы, как и всегда у этого судьи, были безукоризненными по своей полноте и объективности. Моркрофт не допускал ошибок в инструктировании присяжных, на него никогда не подавали жалоб в этой связи.

Присяжные выслушали судью с невозмутимым видом. Глядя на них, Венис не в первый раз подумала, что эта необычная система – суд присяжных – отлично работает, когда приоритетом является защита невиновного, а не осуждение преступника. Он не задуман – а возможно ли это? – выявить истину, всю истину и ничего, кроме истины. Даже европейский инквизиционный суд не в силах был этого добиться. В противном случае ее клиенту не поздоровилось бы.

Теперь она уже ничего не может для него сделать. Присяжные получили напутствие от судьи и удалились на совещание. Судья поднялся, члены суда склонились в поклоне и, стоя, ждали, пока он покинет зал. Венис слышала, как наверху, негромко переговариваясь и шаркая ногами, расходились те, кто сидел на общей галерее. Теперь ей осталось только дождаться приговора.

Глава вторая

В Полет-Корт, расположенном в западной части Мидл-Темпл[2], зажглись газовые фонари. Хьюберт Сент-Джон Лэнгтон, глава адвокатской коллегии «Чемберс», смотрел на них из окна, как делал все сорок лет, что работал здесь. Это время года и это время дня он любил больше всего. Сейчас маленький дворик, одно из красивейших мест в Мидл-Темпл, обволокло вечернее сияние ранней осени, и ветви огромного конского каштана словно вычертили геометрические световые фигуры на георгианских окнах, что усиливало атмосферу почти домашнего покоя восемнадцатого века. Крупная галька сверкала то тут, то там в тротуарах из йоркширского камня, словно их специально отполировали до блеска. Дрисдейл Лод подошел и встал рядом. Некоторое время они молчали, потом Лэнгтон отошел от окна.

– Вот чего мне будет больше всего не хватать – призрачного света фонарей, – сказал он. – Правда, теперь, когда их включает автомат, это совсем не то. Раньше я смотрел, как приходит фонарщик и сам это делает. Когда процедуру отменили, казалось, целая эпоха ушла в прошлое.

Значит, он уходит, решился наконец.

– Все здесь будет скучать без вас. – Лод старался, чтобы в голосе не слышалось ни удивление, ни огор-чение.

Вряд ли мог прозвучать более банальный обмен мнениями по поводу решения, которого Лод с возрастающим нетерпением дожидался более года. Старику пора уходить. Нельзя сказать, чтобы он был очень стар, ему еще не исполнилось семьдесят три, но в последнее время внимательный взгляд Лода уловил постоянное и неумолимое оскудение физических и интеллектуальных сил шефа. Сейчас он видел, как тяжело опустился Лэнгтон за стол, за которым сидел еще его дед и, как он надеялся, будет сидеть сын. Но эта надежда погибла, вместе с остальными, занесенная снежной лавиной в Клостерсе[3].

– Полагаю, дерево со временем срубят, – сказал Лэнгтон. – Люди жалуются, что из-за него летом в комнатах темно. Я рад, что топор к нему поднесут уже без меня.

Лод испытал легкий приступ раздражения. Раньше Лэнгтон не был склонен к сентиментальности.

– Какой топор! – возразил он. – Скорее уж электропилу! Впрочем, не думаю, что на это решатся. Дерево охраняется государством. – Помолчав, Лод спросил с деланым равнодушием: – А когда вы собираетесь уходить?

– В конце года. Когда принимаешь такое решение, нет смысла тянуть. Я заговорил об этом с вами, потому что надо подумать о преемнике. Собрание членов коллегии состоится в октябре. Есть смысл обсудить это сейчас.

Обсудить? А что тут обсуждать? Они с Лэнгтоном стояли во главе коллектива последние десять лет. Коллеги назвали их двумя архиепископами. Возможно, они говорили так с некоторым раздражением и даже насмешкой, но это отражало реальность. Лод решил быть откровенным. Лэнгтон становился все более рассеянным и нерешительным, но это особый случай. Лод должен знать, как обстоят дела. Если предстоит борьба, надо к ней подготовиться.

– Мне казалось, вы хотите видеть преемником меня. Нам хорошо работалось вместе. Я думал, коллеги по «Чемберс» к этому готовы, – сказал он.

– К тому, что наследный принц – вы? Да, наверное. Но все не так просто. Венис тоже проявила к этому интерес.

– Венис? Впервые слышу. Раньше пост главы «Чемберс» не вызывал у нее ни малейшего интереса.

– То было раньше. А теперь, как мне сказали, она из-менила свое мнение. И к тому же она старше. Чуть-чуть, но все же. Она окончила учебу на семестр раньше вас.

– Венис высказалась по этому вопросу еще в то время, когда вы два месяца отсутствовали по причине инфекционного мононуклеоза, – сказал Лод. – На собрании членов «Чемберс» я спросил, не хочет ли она председательствовать. И я прекрасно помню ее ответ: «У меня нет никакого желания занять это место – ни временно, ни постоянно, если Хьюберт захочет уйти». Разве она каким-то боком участвовала в управлении конторой, занималась скучными рутинными операциями, хотя бы финансами? Да, она приходит в «Чемберс» на собрания, спорит с не устраивающими ее предложениями, но что она делает на самом деле? Ее всегда больше интересовала собственная карьера.

– Может, все дело как раз в карьере. Я тут подумал: а не хочет ли она выбиться в судьи? Ей явно нравится исполнять обязанности помощника рекордера[4]. И если это так, ей важно сменить меня на посту главы коллегии.

– Но это важно и мне. Помилуй бог, Хьюберт, вы ведь не поможете ей обойти меня только потому, что во время того злополучного семестра мне вырезали аппендикс. Единственная причина, по которой она окончила курс раньше, то, что в решающий день я находился на операции. Это откинуло меня на семестр назад. Не думаю, что Венис должна возглавить «Чемберс» только на том основании, что приступила к работе в Михайловскую сессию[5], а меня продержали до великопостного триместра.

– И все же она пришла раньше, – сказал Лэнгтон. – Если она захочет получить эту работу, ей будет трудно отказать.

– Потому что она женщина? Ну, вот мы и подошли к этому. Конечно, это может испугать наиболее робких членов, и все же я полагаю, чувство справедливости победит в них политкорректность.

– Это не только политическая корректность, – мягко произнес Лэнгтон. – Мы придерживаемся определенной линии поведения. Существуют правила в отношении сексуальной дискриминации. Как мы будем выглядеть, если прокатим женщину.

– Венис говорила с тобой? Она действительно сказала, что хочет получить этот пост? – спросил Лод, с трудом сдерживая нарастающий гнев.

– Не со мной. Кажется, с Саймоном – он говорил, что она намекнула ему об этом.

«Ага, значит, Саймон Костелло», – подумал Лод. Полет-Корт, 8, был рассадником сплетен, как и весь «Чемберс», но Саймон принадлежал к ненадежным сплетникам. Не следует обращаться к нему, если хочешь получить проверенные данные.

– Это всего лишь предположение, – сказал Лод. – Если Венис захочет найти сторонников, она вряд ли начнет с Саймона. Он из ее betes noires[6]. – И добавил: – Если возможно, стоило бы обойтись без конкурса. Перейдем к разбору кандидатов – и увязнем. «Чемберс» превратится в клетку с хищниками.

– Ну, это вряд ли, – поморщился Лэнгтон. – Если придется голосовать – так и сделаем. Примем решение большинством голосов.

«А тебе самому все равно, – с горечью подумал Лод. – Тебя уже здесь не будет. Десять лет совместной работы, когда приходилось скрывать твою нерешительность, давать советы, прикидываясь, что решение пришло в голову тебе самому. А сейчас ты уходишь в сторону. Неужели тебе не ясно, что это поражение будет для меня невыносимым унижением?»

– Не думаю, что ее кандидатуру многие поддержат, – сказал он.

– Как сказать! Возможно, она наш самый выдающийся адвокат.

– Что вы говорите, Хьюберт! Наш самый выдающийся адвокат, несомненно, Дезмонд Ульрик.

– Но Дезмонду не нужно это место, – констатировал очевидное Лэнгтон. – Вряд ли он вообще заметит какую-либо перемену.

Лод некоторое время размышлял.

– Членам из отделения в Солсбери и тем, кто работает в основном дома, нет до всего этого дела, и все же я сомневаюсь, что у Венис будет много сторонников. Она не из мировых посредников.

– А важно ли это? Нам нужны перемены, Дрисдейл. Я рад, что не буду при них присутствовать, но понимаю – они грядут. Люди поговаривают о необходимости изменения стратегии. В коллегию придут новые люди, новые идеи.

– Изменение стратегии. Модный термин. Венис может изменить стратегию, но нужны ли «Чемберс» именно такие перемены? Она справится с системами, но с живыми людьми – никогда.

– Мне казалось, она вам нравится. Я всегда считал, что вы друзья.

– Так и есть. Она мне действительно нравится. И если у нее есть друг в «Чемберс», то это я. Мы оба поклонники искусства середины двадцатого века, иногда вместе ходим в театр, раз в два месяца где-нибудь обедаем вдвоем. Я получаю удовольствие от ее общества, надеюсь, она тоже. Но из этого не вытекает, что она будет хорошим руководителем. Да и нужен ли нам во главе коллегии специалист по уголовному праву? Их здесь немного. Мы никогда не искали председателя среди адвокатов-криминалистов.

– В какой-то степени это позиция сноба, – не согласился Лэнгтон. – Мне казалось, мы отходим от нее. Если закон призван защищать справедливость, права человека, его свободу, то не кажется ли тебе, что труд Венис важнее возни Дезмонда с деталями международного морского права.

– Возможно. Но сейчас мы не обсуждаем приоритеты адвокатских специализаций, а выбираем главу «Чемберс». Избрание Венис станет катастрофой. На собрании членов коллегии придется затронуть еще пару вопросов, по которым с Венис будет трудно найти общий язык. Например, каких выпускников приглашать к сотрудничеству. Она будет возражать против кандидатуры Кэтрин Беддингтон.

– Но Венис – ее поручитель.

– Это сделает ее возражение более убедительным. И еще одна вещь. Если вы намерены продлить с Гарри контракт, забудьте об этом. Она хочет упразднить должность старшего клерка и заменить его исполнительным менеджером. И это еще малая толика того, что она захочет изменить.

Вновь воцарилось молчание. Сидящий за столом Лэнгтон выглядел очень усталым. Потом он заговорил:

– В последнее время она кажется мне излишне нервной. Сама на себя не похожа. Вы не знаете, может, что-то случилось?

Значит, он заметил. Преждевременная старость противоречива. Никогда не знаешь, когда и на какое время вернется прежняя ясность мысли – так Лэнгтон бессознательно оборонялся против старости.

– Сейчас с ней дочь. В июле Октавия вернулась из частной школы и, насколько мне известно, с тех пор ничем не занимается. Венис разрешила ей жить в квартире на цокольном этаже, чтобы не мешать друг другу, но сложности остались. Октавии еще нет восемнадцати, за ней нужен контроль, ей требуется совет. Монастырская школа вряд ли хорошо подготовила девушку для самостоятельной жизни в Лондоне. Венис все время в делах, она предпочитает не думать об этом. Они никогда особенно не ладили. У Венис не слишком развит материнский инстинкт. Красивой, умной, амбициозной девушке она была бы хорошей матерью, но дочь у нее не такая.

– А как сложилась жизнь у ее мужа после развода? Он каким-то образом присутствует в ее жизни?

– Люк Камминз? Думаю, она много лет его не видела. Не уверен, что он встречается с Октавией. Кажется, он снова женился и живет где-то к юго-западу от Лондона. Жена у него вроде ткачиха или гончар. Короче, занимается художественным промыслом. У меня создалось ощущение, что они нуждаются. Венис никогда о нем не говорит. Свои неудачи она безжалостно вычеркивает из памяти.

– Выходит, все волнения связаны с Октавией?

– Думаю, этого хватает, но это только предположения. Венис мне не исповедуется. В нашу дружбу такое не входит. То, что иногда мы вместе ходим на выставки, не означает, что я хорошо знаю ее – или любую другую женщину, если уж на то пошло. Удивительна, однако, энергия, какую она демонстрирует в коллегии. Вы не замечали, что если женщина энергична, ее энергия сильнее мужской?

– Может, она просто другая.

– Женская сила частично питается страхом. Возможно, он идет из прошлого, младенческой памяти. Женщина меняет пеленки, может дать грудь, а может отнять от нее, – пояснил Лод.

– Сейчас не то время, – улыбнулся Лэнгтон. – Отцы меняют пеленки и кормят из бутылочки.

– И все же я прав, Хьюберт, относительно силы и страха. Я нигде больше этого не скажу, но жизнь в «Чемберс» была бы легче, если бы Венис заняла второе место в голосовании. – Лод помолчал, а потом задал вопрос, который его мучил: – Так я могу рассчитывать на вашу поддержку? Вы сами хотите, чтобы я сменил вас на посту главы «Чемберс»?

Этот вопрос был явно нежелательным. На Лода смотрели усталые глаза, а сам Лэнгтон, казалось, погрузился глубже в кресло, будто старался уйти от физического нападения. А когда заговорил, Лод уловил в его дрожащем голосе легкое раздражение:

– Если такова будет общая воля, вы, конечно, можете рассчитывать на мою поддержку. Но если это место захочет получить Венис, трудно представить, как ей можно убедительно отказать. Здесь все решает старшинство. А вы тут уступаете Венис.

«Вот, значит, как, – с горечью подумал Лод. – Выходит, моя проделанная работа ничего не значит».

Он стоял, глядя на человека, которого считал своим другом, и впервые за все время сотрудничества его взгляд был скорее оценочным, чем теплым. Так мог смотреть незнакомец – критически, с равнодушным любопытством отмечающий первые следы раз-рушительного действия времени. Лицо с крупными правильными чертами осунулось, нос заострился, под выступающими скулами обозначились впадины. Глубоко посаженные глаза утратили ясность, в них поселилось смиренное принятие старости. Твердо, бескомпромиссно сжатые губы время от времени увлажнялись и расслабленно подрагивали. Раньше его голова, ка-залось, была предназначена для ношения судейского парика. И Лэнгтон всегда верил, что так и будет. Но несмотря на успех в профессии и на приятную преемственность – он, как и дед, стал главой «Чем-берс», – у него навсегда остался неприятный осадок от несбывшихся надежд, не до конца реализованного таланта. Как и дед, он засиделся на одном месте.

Обоим не повезло с сыновьями. Отец Хьюберта вернулся с Первой мировой войны с пораженными газом легкими и мозгом, разрушенным кошмарами, о которых он не мог говорить. У него хватило энергии, чтобы произвести на свет сына, но работать в полную силу он так и не смог и в 1925 году умер. Мэтью, единственный сын Хьюберта, такой же умный и честолюбивый, как отец, и разделявший его восторженное отношение к профессии юриста, погиб на горнолыжном курорте под снежной лавиной через два года после присвоения звания барристера. Именно после этой трагедии в глазах отца стал гаснуть, а затем и вовсе потух честолюбивый огонек.

«Но во мне он не потух, – подумал Лод. – Последние десять лет я поддерживал его, скрывал недочеты, выполнял за него скучную, рутинную работу. Можно было бы устраниться от этой ответственности, но, видит бог, он так не сделает».

Однако в глубине души Лод понимал, что это всего лишь поза. Он не сможет победить. Если настоять на конкурсе, «Чемберс» погрязнет в дрязгах, они перерастут в скандалы, и все это затянется на годы. Если же он победит с небольшим перевесом, то о какой легитимности тут говорить? Ему это еще не раз припомнят. А если отступить и не бороться, тогда следующим главой коллегии станет Венис Олдридж.

Глава третья

Никогда нельзя знать, сколько времени будет заседать жюри присяжных. Иногда, когда дело кажется предельно ясным, не требующим дальнейших дискуссий, присяжные отсутствуют несколько часов, а по путаному, сложному делу вердикт вдруг неожиданно выносится с удивительной быстротой. Адвокаты по-разному проводят это время. Можно заключать пари, за какое время присяжные вынесут вердикт. Некоторые играют в шахматы или в «скраббл»; другие идут в камеры к своим подзащитным, чтобы пережить вместе с ними эти напряженные минуты, ободрить, поддержать и, возможно, предостеречь; есть и такие, которые просматривают показания свидетелей вместе с коллегами, продумывая возможную апелляцию в случае проигрыша. Венис всегда предпочитала проводить время ожидания в одиночестве.

В молодые годы она прогуливалась по коридорам Олд-Бейли, направляясь от старой части в стиле эдвардианского барокко к более современной, затем спускалась вниз, к мраморному великолепию Большого зала, проходила под величественным куполом с тимпанами и синей мозаикой и в очередной раз любовалась статуями, выбрасывая из головы мысли о том, что она могла бы сделать лучше или сделала хуже, и тем самым подготавливала себя к выносу вердикта.

Теперь такая прогулка была для нее просто защитой от волнения. Она предпочитала проводить неизбежный перерыв в библиотеке, а ее явное стремление к уединению гарантировало, что ей никто в этом не помешает. Она машинально взяла с полки книгу и подошла к столу без намерения читать.

«Гарри, ты любил тетю?» Этот вопрос пробудил в памяти другой, такой же – когда это было? – восемьдесят четыре года назад, в марте 1912-го, когда Фредерик Генри Седдон был признан виновным в убийстве своей квартирантки мисс Элизы Барроу. «Седдон, вам нравилась мисс Барроу?» Но кто даст утвердительный ответ после того, как ограбил женщину и похоронил, как нищую? Фрог[7] был в восторге от этого судебного процесса. На этом примере он доказывал, как сильно может повлиять один вопрос на судебное решение. Фрог приводил и другие примеры: признание несостоятельности свидетеля-эксперта в деле Рауза о сгоревшем автомобиле, не сумевшего назвать коэффициент расширения меди при нагревании, или вмешательство судьи, мистера Джастиса Дарлинга, обратившегося к подсудимому с вопросом, почему мышьяк, купленный им якобы для истребления одуванчиков, был расфасован маленькими порциями. А пятнадцатилетняя Венис, сидя в маленькой комнате почти без мебели, сказала: «И это справедливость? Она восторжествовала только потому, что свидетель забыл научный факт, а судья решил вмешаться?»

Казалось, Фрог испытал при этом боль: ему необходимо было верить в справедливость, верить в правосудие. Фрог. Эдмунд Альберт Фроггет. Невероятно, но тем не менее обладатель степени бакалавра искусств, полученной заочно в некоем богом забытом университете. Именно благодаря Эдмунду Фроггету она стала юристом. Венис признавала этот факт, испытывая чувство благодарности к странному, загадочному, грустному маленькому человеку, но редко о нем вспоминала. Память о дне, когда их отношения оборвались, была такой болезненной, что смущение, страх и стыд заслоняли благодарность. Только когда прошлое без приглашения, как сегодня, вторгалось в ее мысли, Венис начинала о нем думать, и тогда ей вновь было пятнадцать, она переносилась в комнату Фрога, слушала его истории и училась криминалистике.

Они сидели по разные стороны небольшого, издававшего шипящий шум газового камина, в котором горела лишь одна секция: Фрог из-за бедности опускал в счетчик мало монет. Но у камина была горелка, на которой он делал какао – крепкое и не слишком сладкое, как любила Венис. Должно быть, она приходила сюда летом, весной и осенью, но в памяти осталась только зима – задернуты не подшитые занавески, затих школьный гул, мальчики после отбоя улеглись по кроватям. Родители, сидящие в гостиной, лучшей комнате дома, не беспокоились о ней, думая, что она делает уроки в своей комнате. В девять часов девочка спускалась вниз, чтобы пожелать родителям спокойной ночи, ответить на обычные вопросы: справилась ли она с домашним заданием и какое расписание на завтра. Но она всегда возвращалась в ту единственную комнату в доме, где была счастлива, где шипел камин, а кресло со сломанными пружинами, в котором она сидела, Фрог делал удобным, подложив ей под спину подушку. Сам Фрог сидел напротив на стуле с прямой спинкой, а рядом с ним на полу лежали шесть томов «Знаменитых английских судебных процессов».

Фрог был самым незаметным, самым эксплуатируемым учителем в «Дейнсфорде», загородной подготовительной школе отца Венис. Его пригласили как преподавателя английского и истории, но на самом деле он выполнял любую работу по указанию директора. Фрог был опрятный, деликатного сложения и небольшого роста человек, курносый, с маленькими, ясными глазами под толстыми линзами очков и рыжими волосами. Мальчишки, само собой, прозвали его Лягушкой. Если бы ему дали шанс, он был бы отличным учителем, но маленькие варвары из ребячьих джунглей пронюхали легкую жертву, и жизнь Фрога превратилась в сущий ад, состоящий из шумных бунтов разбойников и расчетливых жестоких выходок.

Если друг или знакомый Венис интересовался, как прошло ее детство – кое-кто действительно об этом спрашивал, – она отвечала быстро, всегда одними и теми же словами и тоном настолько небрежным, что это пресекало дальнейшее любопытство.

«Отец держал частную подготовительную школу для мальчиков. Конечно, не такую известную, как «Дрэгон» или «Саммер-Филдс», а недорогое заведение, куда родители отправляют детей, когда те им мешают. Не знаю, кто больше не любил школу – ученики, учителя или я. Но думаю, что детство в окружении сотни озорных мальчишек неплохая подготовка к профессии адвоката по уголовным делам. В действительности преподавание у отца было на хорошем уровне. Ребятам еще повезло».

Самой же ей не повезло. Школу – вычурное здание из красного кирпича, бывшее в девятнадцатом веке резиденцией мэра, – изначально построили примерно в двух милях от прелестного беркширского городка, который в то время был чуть больше деревни. К 1963 году, когда Кларенс Олдридж купил школу на завещанные отцом деньги, деревушка превратилась в небольшой городок, сохранявший, однако, свое лицо. Спустя еще десять лет школа уже находилась в «спальном» пригороде, а зеленые холмы затянула злокачественная опухоль из красного кирпича, бетона, административных владений, торговых центров, офисных зданий и многоквартирных домов. Землю между школой и городом приобрел местный совет по муниципальному жилью, но в процессе строительства выделенные на проект деньги закончились и неосвоенная земля с поломанными деревьями, обросшими диким кустарником, осталась пустовать, постепенно превращаясь для детей в игровую площадку, а для окрестных жителей в место свалки. Через этот пустырь Венис ездила на велосипеде в среднюю школу, постоянно испытывая страх, но не меняя маршрута: другой путь был в два раза длиннее, он проходил по главной улице, по которой отец не разрешал ей ездить. Однажды она не послушалась, и ее увидел один из друзей отца, промчавшийся мимо на автомобиле. Отцовский гнев был ужасен и долго не проходил. Но мучительной была и ежедневная поездка по заросшему пустырю с переправой через железнодорожный мост, отделявший пустырь от города, и дальше – по жилому массиву. Каждый день ее школьная форма вызывала у местных ребят насмешки и оскорбления. Каждый день Венис искала менее людную дорогу, стараясь, чтобы на пути не попадались большие, пугающие ее до смерти мальчишки, а завидев поджидающий ее сброд, ускоряла или замедляла ход, презирая себя и ненавидя своих мучи-телей.

Школа была для нее спасением не только от шпаны. Она чувствовала себя там счастливой – насколько это было возможно. Жизнь в школе разительно отличалась от ее жизни в «Дейнсфорде» в качестве единственного ребенка, и Венис казалось, что она живет в двух разных мирах. К одному она готовилась, надевая темно-зеленую форму и повязывая школьный галстук, и вступала в него, когда слезала с велосипеда и проводила его через школьные ворота. В другой – попадала к вечеру. Этот мир состоял из мальчишечьих голосов, топота ног, стука парт, запахов еды, сырого белья, юных потных тел, а над всем этим витал дух беспокойства, неминуемой неудачи и страха. Но и тут она находила утешение. Оно поджидало ее в маленькой, почти пустой комнате Фрога.

Шесть томов «Знаменитых английских судебных процессов» Фрог использовал как учебники и практические пособия: он представлял некое дело с позиции обвинителя, она – защитника, а потом они менялись ролями. Каждый участник процесса становился ее хорошим знакомым, каждое убийство раскрывалось убедительно и ярко, пробуждая воображение – живое, однако сдерживаемое чувством реальности, потребностью знать, что все эти ужасные мужчины и женщины, некоторые из которых, облитые после смерти известью, покоились на тюремном дворе, не являлись плодами ее воображения, а жили, дышали и умирали, что их трагедии можно анализировать, обсуждать и извлекать выводы. Альфред Артур Рауз, чей горящий автомобиль пылал, как роковой маяк, на дороге Нортгемптона; Мадлен Смит, протягивающая чашку какао – возможно, с мышьяком – сквозь решетку подвала; Джордж Джозеф Смит, игравший на фисгармонии в меблированных комнатах Хайгейта[8] в то время, как обольщенная и убитая им женщина лежала в ванне наверху; Герберт Рауз Армстронг, протягивающий ячменную лепешку, напичканную мышьяком, своему конкуренту со словами «Не побрезгуйте»; Уильям Уоллес, рыскающий по окраинам Ливерпуля, чтобы найти не существующую улицу Менлав-Гарденс-Ист.

В особенное восхищение их приводило дело Сед-дона. Перед тем как они в очередной раз приступали к инсценировке процесса, Фрог кратко излагал факты.

Год: 1910-й. Подсудимый: Седдон Фредерик Генри. Жадный, скупой, помешанный на деньгах и выгоде. Живет с женой Маргарет Энн, пятью детьми, престарелым отцом и служанкой на Торрингтон-Парк в Ислингтоне. Застрахован по линии «промышленного страхования» в лондонской и манчестерской страховых компаниях. Живет в собственном доме и также имеет кое-какую собственность в разных районах Лондона. И вот 25 июля 1910 года у него появляется жилец. Это сорокадевятилетняя Элиза Мэри Барроу, женщина со вздорным характером и дурными привычками, но с большими деньгами. Она воспитывает восьмилетнего сироту Эрни Гранта, сына подруги, всюду возит его с собой и даже спит с ним в одной кровати. Он, похоже, единственный, кто ее любит. Дядя Эрни, мистер Хук, и его жена тоже на некоторое время поселяются у Седдона, но вскоре съезжают. Это происходит после их ссоры с мисс Барроу и резкого разговора с Седдоном, которого они обвиняют в желании завладеть деньгами мисс Барроу. Примерно через год это и происходит. Дело того стоило. Не забывай, на дворе 1910 год. Тысяча шестьсот фунтов в индийских акциях по 3,5 процента, арендное право в одной гостинице и парикмахерской. Двести двенадцать фунтов на депозите в сберегательном банке и наличные в золоте и банкнотах, которые женщина держит под кроватью. Все сбережения она перевела на Седдона в обмен на обещанную ежегодную ренту в размере 150 фунтов, которую тот обязался пожизненно ей выплачивать.

– Так мисс Барроу просто напрашивалась на роль жертвы, – сказала Венис. – Ведь, как только он получил деньги, она стала для него обузой.

– Конечно, ни один юрист не посоветовал бы ей составить такой договор. Но жестокость и алчность не обязательно доводят до убийства. Произнося защитительную речь, ты должна быть свободна от предвзя-тости.

– То есть должна думать, что он этого не делал?

– Неважно, что ты думаешь на самом деле. Твоя цель – убедить присяжных, что государственное обвинение оставило некоторые сомнения не разрешенными. Но ты никогда не примешь правильного решения ни по какому поводу, если первым делом не ознакомишься с фактами.

– Но как он это сделал? Нет, как обвинение докопалось до истины?

– Сделал с помощью мышьяка. Первого сентября 1911 года мисс Барроу пожаловалась на боли в животе, тошноту и прочие неприятные симптомы. Вызвали врача, он регулярно посещал больную в течение двух недель, а рано утром 14 сентября Седдон явился к нему с известием, что его пациентка умерла.

– И врач не настоял на вскрытии?

– Полагаю, он не видел в этом необходимости. В свидетельстве о смерти было написано, что мисс Барроу скончалась от эпидемической дизентерии. В тот же день Седдон распорядился, чтобы ее похоронили за четыре фунта в общей могиле и потребовал комиссионные от похоронного бюро за то, что популяризирует начинание.

– Общая могила была ошибкой, правда?

– Как и его общение с родственниками мисс Барроу, когда те стали наводить справки. Он держался высокомерно, дерзко и оскорбительно. Неудивительно, что у тех появились подозрения, и они обратились к Главному прокурору. Тело мисс Барроу эксгумировали и при вскрытии обнаружили мышьяк. Седдона арестовали, а через полгода арестовали и жену. Им обоим предъявили обвинение в убийстве.

– А может, его повесили не потому, что у обвинения были веские доказательства, а из-за его отвратительной жадности и скупости? Предположили, что за мышьяком он послал в магазин пятнадцатилетнюю дочь Мэгги, хотя она это отрицала. Не думаю, что свидетельству аптекаря – как его, мистер Торли? – можно безоговорочно доверять. Как думаете, вам удалось бы его оправдать? – спросила Венис.

Фрог улыбнулся несколько самодовольно. У него тоже были свои слабости, и Венис иногда забавлялась, играя на них.

– Ты спрашиваешь, смог бы я добиться большего, чем Эдвард Маршал Холл? То был великолепный адвокат. Хотелось бы послушать его, но он умер еще в 1927-м.

Не настолько великий, чтобы навести страх на Апелляционный суд, и все же один из самых знаменитых – красноречивый, настоящий златоуст. Конечно, сейчас другие требования. В современном суде не приняты театральные, драматизированные монологи. Но некоторые его слова мне не забыть. Я напишу их тебе: «Меня не окружают декорации, и текст для меня не написан. Занавеса тоже нет. Так что мне придется самому создать атмосферу иной жизни, ярко представив ее себе, – ведь в этом и заключается работа адвоката». Мне нравятся эти слова.

– Мне тоже, – призналась Венис.

– Кажется, у тебя нужный голос, – сказал Фрог. – Конечно, ты еще маленькая. Неизвестно, достигнет ли он необходимого уровня.

– А какой нужен?

– Приятный на слух. Не резкий. Гибкий, теплый, естественный. И самое главное – доходчивый, чтобы ему хотелось верить.

– Голос так важен?

– Очень. У Нормана Беркета был такой голос. Хотелось бы мне его послушать. Для адвоката голос так же важен, как и для актера. Будь у меня подходящий голос, я бы пошел в юристы. Но, боюсь, моему недостает мощи. Дальше присяжного мне не пойти.

Чтобы Фрог не заметил ее улыбки, Венис склонилась над томом «Знаменитых судебных процессов». Дело было не только в его голосе – высоком, с менторской интонацией, неожиданно превращавшемся в почти мышиный писк, – нельзя было без смеха вообразить парик поверх этой рыжей копны волос или судейскую мантию на маленьком нелепом тельце. И еще она слишком часто слышала пренебрежительные отзывы отца о компетентности Фрога и не верила, что у того есть какие-то шансы в жизни. Но ей была приятна его похвала, а затеянная игра превратилась в привычку. Она удовлетворяла потребность девочки в порядке и стабильности. Гостиная Фрога с еле уловимым запахом газа и двумя потрепанными креслами была даже более надежным убежищем, чем парта в школе. Каждый из них обладал тем, в чем нуждался другой: Фрог был замечательным учителем, а она умной, прилежной ученицей. Каждый вечер Венис торопливо делала домашнее задание, а потом незаметно кралась из основного школьного помещения через пристройку по застланной линолеумом лестнице в комнату Фрога, чтобы слушать его рассказы, разделяя ставшее общим страстное увлечение.

Эта игра закончилась спустя три дня после ее пятнадцатилетия. Фрог взял из школьной библиотеки материалы процесса Флоренс Мейбрик, который они собирались обсудить этим вечером. Накануне он передал книгу Венис, но та не решилась взять ее с собой в школу или оставить дома из страха, что книгу может кто-нибудь увидеть – школьная прислуга или собственные родители. Как-то слабо верилось, что ее частную жизнь уважают. Венис решила отнести книгу в комнату Фрога. Она постучалась просто для проформы: ей не приходило в голову, что учитель может быть дома. Было семь тридцать утра – в это время Фрог надзирал за завтраком учеников. Как она и ожидала, дверь была не заперта.

К ее удивлению, Фрог оказался дома. На кровати лежал большой матерчатый чемодан с откинутым потертым верхом. На стеганом одеяле валялись небрежно брошенные рубашки, пижамы, нижнее белье, аккуратно выглядели только носки, скатанные в клубки. Венис показалось, что она одновременно заметила выражение ужаса от ее появления на лице наставника и грязноватые в промежности кальсоны, которые Фрог, проследив за ее взглядом, швырнул дрожащими руками в чемодан.

– Куда вы собираетесь? – спросила Венис. – Почему складываете чемодан? Вы что, уезжаете?

Фрог отвел глаза в сторону. Она с трудом расслышала его слова:

– Прости, если я принес тебе неприятности. Я этого не хотел… Просто не понимал… Не видел, как другие могут на это посмотреть, – чистый эгоизм с моей стороны.

– Что вы имеете в виду, говоря о неприятностях? И в чем эгоизм?

Венис вошла в комнату, закрыла дверь и, при-сло-нившись к ней, усилием воли заставила Фрога по-вер-нуться и посмотреть ей в глаза. Лицо учителя изображало крайнее смущение и отчаянную мольбу о жалости, причину которой она не понимала, но догадывалась, что помочь ему выше ее разумения и сил. Нехорошие предчувствия и острый страх наполнили девочку, отчего голос ее прозвучал резче обычного:

– Какие неприятности? Вы ничего мне не сделали. О чем вы?

– Похоже, твой отец ложно истолковал характер наших отношений, – подчеркнуто формально ответил Фрог.

– Что он вам сказал?

– Не важно, это ничего не изменит. Он хочет, чтобы я уехал. Еще до начала занятий.

– Я с ним поговорю. Объясню ему. Я все улажу, – сказала Венис, зная, что ничего у нее не выйдет и обещание бессмысленно.

Фрог покачал головой:

– Нет. Пожалуйста, Венис, не надо. От этого всем будет только хуже. – Он отвернулся, сложил рубашку и положил ее в чемодан. – Твой отец обещал дать мне хорошие рекомендации.

Ну конечно, рекомендации. Иначе не получишь хорошей работы. Во власти отца дать их или просто выставить на улицу. Говорить было не о чем, сделать она тоже ничего не могла и все же тянула время, чувствуя, что надо что-то предпринять, что-то сказать на прощание, подать надежду на возможность новой встречи. Но они никогда не встретятся, и переживаемое ею сейчас чувство было не признательностью, а страхом и стыдом. Теперь Фрог укладывал «Знаменитые судебные процессы», и девочка засомневалась, выдержит ли дополнительный вес и без того почти полный чемодан. Один том остался лежать на кровати, и Фрог протянул его Венис. Это было дело Седдона. Не глядя на нее, учитель сказал:

– Пожалуйста, возьми. Мне будет приятно.

Так и не поднимая глаз, он тихо произнес:

– Теперь иди. И прости меня. Я как-то не подумал.

Память была как кинопленка с четко сфокусированными изображениями, выверенными, ярко освещенными декорациями, должным образом организованными действующими лицами, заученными, никогда не меняющимися диалогами, без связующих сцен. И сейчас, глядя невидящими глазами в открытую книгу по договорному праву, она вновь очутилась дома перед отцом в плотно заставленной мебелью столовой, где пахло крепким утренним кофе, тостами и беконом. Вновь сидела за прочным дубовым столом с лишней секцией, с помощью которой можно было увеличить его длину, и та неприятно давила на колени, видела многостворчатые окна, скорее скрывавшие, чем пропускающие свет, резной буфет на луковицеобразных ножках, плиту для подогрева и блюда под крышками. Отец однажды видел пьесу, где богатые люди за завтраком брали еду с бокового столика. Это показалось ему олицетворением изящной жизни, и он ввел такой же обычай в «Дейнсфорде», хотя в меню не было ничего, кроме яиц и бекона или бекона и колбасы. Странно, но она и сейчас почувствовала раздражение от нелепости этой претензии, которая только создавала лишнюю работу матери.

Положив на тарелку бекон, она села и заставила себя взглянуть на отца. Он важно ел, глаза его перебегали с основательно наполненной едой тарелки на аккуратно сложенную рядом «Таймс». Губы влажно розовели под небольшими, коротко подстриженными усиками. Он отрезал кусочки тоста, намазывал их маслом и джемом и отправлял в пульсирующую розовую щель, которую, казалось, невозможно было насытить. У него были квадратные, сильные руки с жесткими волосками на тыльной стороне пальцев. От страха перед ним Венис подташнивало. Она всегда боялась отца, но знала, что к матери за поддержкой бессмысленно обращаться: страх той был еще сильнее. Ребенком он бил девочку за малейшее нарушение домашних правил и установленных норм поведения и учебы. Порка была не очень болезненной, но невыносимо унизительной. Каждый раз Венис твердо решала не кричать, боясь, что услышат мальчики, но все ее старания проявить мужество проваливались: отец не останавливался, пока не услышит ее крик. Хуже всего было то, что Венис знала: отцу доставляет удовольствие это наказание. Когда она стала девушкой, ее перестали пороть. Но отец не так уж много потерял: у него оставались для этой цели школьники.

Сейчас, сидя в библиотеке, она вновь видела перед собой его лицо: широкие, испещренные пятнышками скулы и глаза, которые никогда не смотрели на нее с нежностью и добротой. Одна из школьных учительниц на торжественном вечере в честь окончания школы, где Венис получила почетную награду, сказала, что отец ею гордится. Ей показалось такое невероятным, да, собственно, и сейчас так кажется.

Венис старалась скрыть страх и выглядеть спо-койной:

– Мистер Фроггет сказал, что уезжает.

По-прежнему не глядя на нее, отец с набитым ртом произнес:

– Не надо было встречаться с ним перед отъездом. Надеюсь, ты не обещала писать ему или видеться.

– Конечно, нет, папа. Но почему он уезжает? Это как-то связано со мной?

Мать перестала есть. Бросив испуганный, умоляющий взгляд на Венис, она непроизвольно стала крошить тост. Отец, так и не подняв глаза, перевернул страницу газеты.

– Странно, что ты спрашиваешь. Мистер Митчелл решил, что мне следует знать, как моя дочь проводит время, засиживаясь допоздна почти каждый вечер в спальне учителя начальных классов. Если тебе не важна твоя репутация, могла бы по крайней мере подумать о моей.

– Но мы не делали ничего плохого – только разговаривали о книгах, о профессии адвоката. И не в спальне, а в гостиной.

– У меня нет желания об этом говорить. Как видишь, я даже не спрашиваю, что там у вас было. Если тебе есть что сказать, расскажи матери. Что до меня, я считаю историю законченной. И больше не хочу слышать имя Эдмунда Фроггета в своем дома, а ты теперь изволь делать домашнее задание вот на этом столе, а не у себя в комнате.

Интересно, подумала Венис, когда – в тот день или позже – она поняла, в чем было дело? Отцу требовался повод, чтобы избавиться от Фрога. Тот добросовестно работал, но не умел держать дисциплину, мальчишки его не уважали, на школьных мероприятиях он смотрелся нелепо. Ему мало платили, и все-таки недостаточно мало. Дела в школе шли неважно, только позже она поняла, насколько неважно. Кого-то следовало уволить, и Фрог подходил как нельзя лучше. Отец был умным человеком. Его обвинение – неясное в деталях, но определенное в основном – Фрог не решился бы публично опровергнуть.

Венис никогда больше не видела Фрога и ничего о нем не слышала. Благодарность за то, что он ей дал, всегда омрачалась горьким сознанием своей слабости и предательства. Она была очарована придуманной игрой, но не им самим. И знала, что умрет от стыда, если кто-то из одноклассниц увидит их вместе.

Сознание того, что она не боролась за него, не защищала – если не пылко, то хотя бы решительно, что смущение и страх перед отцом перевесили чувство сострадания, портило память о совместно проведенных вечерах. Венис теперь редко вспоминала учителя. Иногда она задумывалась, жив ли Фрог, и ей рисовались странные, но удивительно живые картины, как он бросается в реку с Вестминстерского моста, а прохожие, перегнувшись через парапет, недоверчиво всматриваются в заколыхавшуюся воду, или как он, сидя на узкой кровати в мансарде, запихивает в рот горсть аспирина и запивает ее дешевым вином.

Интересно, думала Венис, какие чувства испытывала к нему та пятнадцатилетняя девочка? Конечно, не влюбленность. Но, несомненно, симпатию, привязанность, радость от совместной умственной работы, но главное – ощущение интереса к себе. Возможно, она была еще более одинокой, чем думала. Однако Венис со стыдом признавалась себе, что она использовала Фрога и всегда это знала. Если бы, гуляя с подругами на улице, она встретила своего наставника, то притворилась бы, что не знает его.

Суеверный человек мог увидеть в дальнейшей деградации школы возмездие за изгнание Фрога. Однако это могло не случиться – напротив, одно время можно было надеяться на некоторое улучшение положения, так как родители, разочарованные в местной государственной школе, в поисках воображаемого престижа, дисциплины и хороших манер увидели в «Дейнсфорде» относительно дешевый вариант решения семейных проблем. Но самоубийство в школе положило конец этим надеждам. Затянутая в петле шея, юное, свисающее с перил тело, аккуратно исправленное в предсмертной записке слово «пристыженный», первоначально написанное через «е», словно страх перед директором присутствовал даже в этом заключительном акте душераздирающего бунта, – все это нельзя было скрыть или объяснить. Когда разрезали узел из ночной рубашки, думала Венис, рухнуло больше, чем тело. Последующие недели, следствие, похороны, газетные публикации, заявления о побоях и чрезмерной строгости вылились в череду отъезжавших машин, в ручеек мальчишек, которые, зажав в руках раздутые чемоданы, направлялись к поджидавшим их автомобилям с застенчивым или, напротив, победоносным выражением лица. Школа почила в болезненно-зловонной смеси трагедии и скандала, и когда к дверям наконец подъехал крытый фургон для перевозки мебели, все почувствовали облегчение.

Семья переехала в Лондон. Возможно, думала Венис, отец, как и многие до него, считал, что большой город подобен джунглям, где одиночество, по крайней мере, компенсируется анонимностью, где не задают лишних вопросов и где у стервятников есть более лакомые жертвы, чем опозоренный школьный учитель. Денег, вырученных за школу, хватило на покупку придорожной гостиницы и мотеля, а также на маленький таунхаус в районе Шепердз-Буш и скромную ренту, служившую подспорьем к скромным доходам отца на случайных работах. Спустя несколько месяцев он нашел постоянную низкооплачиваемую работу по проверке письменных работ в заочной школе, которую выполнял так же добросовестно, как и всегда. Когда эта школа закрылась, он дал объявление и набрал учеников. Некоторые оценили высокий уровень преподавания, другим не понравилась маленькая темная комната, где проходили занятия, которую ни у Олдриджа, ни у его жены недоставало энергии привести в порядок, а Венис это не позволялось.

Она ежедневно ходила в среднюю школу, одну из первых показательных школ в Лондоне, демонстрировавших новое направление в образовании. Хотя за первыми годами доктринерского оптимизма последовали обычные проблемы крупных городских школ, все же это было учебное заведение, где умный и прилежный ребенок мог получить знания. Для Венис расставание с традиционной, провинциальной школой (только для девочек), со снобистскими пристрастиями и местными обычаями, оказалось не столь трудным, как она ожидала. В новой или старой школе – она всюду была одинока. Задир она легко усмиряла своим языком – всегда найдется способ заставить себя бояться. Она прилежно занималась в школе, еще прилежнее дома. Венис знала, чего хочет добиться. Три высших балла принесли ей место в Оксфорде. Окончив с отличием университет, она затем с блеском сдала экзамен на право заниматься адвокатской практикой. Еще до поступления в Оксфорд Венис не сомневалась, что знает все необходимое о мужчинах. Самые сильные из них были сущими дьяволами, слабые – моральными трусами. Некоторые мужчины могли вызвать в ней желание, даже восхищение, они ей нравились, и она могла захотеть выйти за одного из них замуж. Но никогда больше она не будет зависеть от мужчины.

Дверь открылась, вернув Венис в настоящее. Она посмотрела на часы. Почти два часа прошло. Неужели жюри заседает так долго? Помощник поспешил ее успокоить:

– Они на месте.

– Есть вопросы?

– Никаких. Приговор готов.

Глава четвертая

Медленно, старательно избегая признаков волнения и беспокойства, члены суда возвращались на свои места, ожидая присяжных и появления судьи. Именно тогда Венис вспомнила своего преподавателя. Для этого консерватора женщина в судейском парике была нелепостью, которую, однако, он стоически переносил, если под париком было хорошенькое личико, почтительные манеры и никакого притязания на интеллектуальное соперничество. В «Чемберс» очень удивились, когда он взял к себе в обучение женщину; это могло быть только во искупление проступков слишком тяжких, чтобы их можно было загладить не таким страшным образом. Венис вспоминала его, скорее, с уважением, чем с любовью, однако он дал ей два совета, за которые она была ему благодарна.

– Сохраняй записи после процессов. Не на какой-то определенный срок – навсегда. Полезно иметь письменные свидетельства о судах – можно учиться на прежних ошибках.

Второй совет был тоже хорош: «Бывают моменты, когда чрезвычайно важно посмотреть в сторону присяжных, бывают моменты, когда это неплохо сделать, но бывают и такие, когда нельзя даже голову повернуть в их сторону. Например, когда они возвращаются с приговором. Никогда не выдавай своего беспокойства в суде. И если ты хорошо выступила, а они все-таки пошли наперекор, твой взгляд их только смутит».

Последнему совету было трудно следовать в Первом зале Центрального суда, где место присяжных располагалось непосредственно против скамьи барристеров. Венис устремила взгляд на место судьи и не перевела его на присяжных, даже когда, следуя обычным предписаниям, секретарь суда предложил их старшине подняться. Интеллигентный мужчина средних лет, одетый более официально, чем остальные, встал. Понятно, подумала Венис, что его избрали старшиной.

– Вы пришли к решению? – спросил секретарь.

– Да, сэр.

– Вы признали Гарри Эша виновным или невиновным в убийстве миссис Риты О’Киф?

– Невиновным.

– Это единогласное решение?

– Да.

В зале стояла тишина, но Венис слышала тихий, неясный шум на общей галерее, что-то среднее между ворчанием и шиканьем, и это могло обозначать удивление, удовлетворение или недовольство. Она не поднимала глаз. Только после оглашения приговора Венис вспомнила о присутствующих и о тех тесно сдвинутых скамьях, на которых сидели родственники и друзья обвиняемого и жертвы, а также зашедшие случайно любители криминальных процессов или, напротив, завсегдатаи оных, люди психически нездоровые и просто любопытные, – все они сидели, бесстрастно взирая вниз, где суд разыгрывал величественный танец с чередованием наступлений и отходов. Теперь он был закончен, и зеваки, теснясь, поспешат вниз по серым, голым ступеням, чтобы глотнуть свежего воздуха и почувствовать вкус свободы.

Венис не смотрела на Эша, хотя знала, что ей придется взглянуть ему в глаза. Нельзя не перекинуться парой слов с оправданным клиентом. Людям необходимо поделиться своей радостью, иногда выразить благодарность, впрочем, Венис догадывалась, что эта благодарность обычно заканчивалась одновременно с предъявлением адвокатского счета. Сама Венис испытывала нечто похожее на симпатию или жалость только к осужденным клиентам. Когда ее посещала склонность к анализу, она объясняла это тем, что не могла справиться с подсознательным чувством вины, которое после победы, особенно если шансов на нее было мало, переходило в неприязнь к подзащитному. Мысль была интересная, но она на ней не зацикливалась. Другие адвокаты видели неотъемлемую часть своей работы в поддержке, утешении клиента, но для Венис ее задача была более целенаправленной – просто выиграть дело.

Ну что ж, она победила, и теперь, как часто бывало после мгновенного ощущения триумфальной радости, на нее навалилась тяжелая – физическая и эмоциональная – усталость. Обычно она долго не продолжалась, но иногда, когда дело тянулось месяцами, реакция на смену ликования сменялась опустошением настолько сильным, что Венис требовалось собрать всю свою волю, чтобы сложить бумаги, встать на ноги и отвечать на тихие поздравления помощника и стряпчих. Сегодня эти поздравления показались ей какими-то невнятными. Еще молодому помощнику было трудно выказывать радость при оглашении приговора, который, по его мнению, был несправедливым. Но как только усталость схлынула, Венис почувствовала прилив энергии – в тело возвращалась сила. Однако никогда раньше она не испытывала такой антипатии к клиенту. Она надеялась, что никогда больше его не увидит, но слов прощания не избежать.

Он подошел в сопровождении юриста Невила Сондерса, на лице которого было обычное выражение недовольства, словно тот предостерегал клиента от возможного повторения событий, приведших к их знакомству. Холодно улыбаясь, он протянул Венис руку со словами: «Поздравляю». И повернувшись к Эшу: «Вам повезло, молодой человек. Вы должник мисс Олдридж».

Темные глаза уставились на нее, и Венис впервые увидела в них проблеск юмора. Она прочла подтекст: «Мы понимаем друг друга; я-то знаю, что меня спасло, и вы это тоже знаете».

А вслух он произнес следующее:

– Она получит, что ей причитается. У меня бесплатная защита. Не забывайте.

Залившийся краской Сондерс открыл было рот для извинений, но Венис опередила его, сказав: «Всем до свидания», и пошла прочь.

Ей оставалось жить меньше четырех недель. Ни тогда, ни потом она не спросила у юнца, откуда он узнал, какие очки были на миссис Скалли в вечер убийства.

Глава пятая

В тот же самый вечер Хьюберт Лэнгтон вышел из коллегии в шесть часов. Это было обычное для него время, ведь еще недавно он педантично соблюдал маленькие, приносящие утешение жизненные ритуалы. Но сегодня он не видел причины торопиться домой, где его ожидали долгие часы пребывания в одиночестве. Почти бессознательно Лэнгтон свернул направо, пересек Мидл-Темпл-Лейн и, пройдя под аркой Памп-Корт, вышел через Клостерс к церкви Темпла. Церковь была открыта, и он вошел внутрь под звуки органа. Кто-то играл на нем. Музыка была современная, она раздражала Лэнгтона, но он сел на скамью в той части церкви, где располагался хор, там, где сидел почти сорок лет все субботы и воскресенья, позволив усталости и тоске, не отпускавших его весь день, полностью им овладеть.

«Семьдесят два – это еще не старость». Лэнгтон произнес эти слова вслух, но они прозвучали в гулком храме не вызывающим заявлением, а скорее скорбным воплем. Неужели то, что произошло в Двенадцатом суде всего три недели назад, в одну жуткую минуту отняло у него все? С тех пор он постоянно с болью помнил о случившемся. И сейчас при одном воспоминании об этом его охватил ужас.

Лэнгтон дошел до середины своего заключительного слова по делу не столько трудному, сколько юридически интересному, в его основе лежал иск одной международной компании, где затрагивался не только конфликт интересов, но и правовой вопрос. И вдруг потерял нить своих рассуждений. Слова, которые следовало произнести, неожиданно исчезли – их не было ни в его мыслях, ни на языке. Зал суда, где он выступал более сорока лет, вдруг превратился в страшную, неведомую территорию. Он все забыл – фамилию судьи, названия противоборствующих компаний, имя своего помощника и адвоката другой стороны. На какое-то мгновение ему показалось, что даже дыхание у него остановилось; глаза всех присутствующих устремились на него – с удивлением, презрением или любопытством. Кое-как Лэнгтон закончил предложение и сел. Счастье, что он еще мог читать. Написанные слова доносили до него мысль. Заключение он держал в руках, которые дрожали так сильно, что этот сигнал бедствия поняли все в зале. Никто не произнес ни слова, все молчали. После небольшой паузы адвокат противоположной стороны, бросив на Лэнгтона быстрый взгляд, встал, чтобы говорить.

Это не должно повториться. Он не сможет еще раз пережить подобное замешательство, панику. Лэнгтон ходил к своему врачу, рассказал в общих словах о провалах в памяти, поделился страхом, что эти вещи могут быть симптомом более серьезной болезни, и даже выдавил из себя страшное слово – Альцгеймер. Но обследование не выявило никаких нарушений. Врач убедительно говорил о переутомлении, необходимости более отстраненного взгляда на вещи, обязательном отдыхе. С возрастом связи в мозгу становятся не такими эффективными, с этим ничего не поделаешь. Врач напомнил ему слова доктора Джонсона: «Если молодой человек кладет шляпу не на то место, он говорит, что не туда ее положил. А старик в этом случае скажет: «Я потерял шляпу – должно быть, старею». Лэнгтон подозревал, что врач рассказывает этот анекдот в качестве утешения всем своим немолодым пациентам. Утешения он не получил, впрочем, и не ожидал его.

Да, пора уходить на пенсию. Лэнгтон не собирался откровенничать с Дрисдейлом Лодом и сразу пожалел о сказанных словах. Опрометчивый поступок. Но он был мудрее, чем думал. Во главе коллегии адвокатов должен стоять молодой человек. Молодой мужчина или молодая женщина. Дрисдейл или Венис – все равно, кто его сменит. А так ли уж хотелось продолжать работать ему самому? В коллегии все изменилось. Теперь здесь было не братство единомышленников, а просто некое число мужчин и женщин, сидящих в удобных, пусть и не отдельных, кабинетах, живущих независимыми профессиональными интересами и иногда по неделям не видящих друг друга. Лэнгтон горевал о старых временах, когда он пришел сюда начинающим адвокатом, – в то время не было такой узкой специализации, и коллеги частенько заглядывали в соседние кабинеты, чтобы обсудить заключение по делу или правовые вопросы, а то и получить совет или отрепетировать доводы. Мир был добрее. Теперь все в руках менеджеров с их компьютерами, их технологией и одержимостью результатами. Не лучше ли выбыть из этой игры? Но куда идти? Для него не существовало другого мира, кроме этих прямоугольников из узких улиц и внутренних двориков, где по Мидл-Темпл бродил призрак романтичного юнца с наивными устремлениями.

Его дед, Мэтью Лэнгтон, с детства мечтал быть юристом. Несмотря на фамилию с отсветом кардинальского величия, семейство, в котором он рос, было бедным: прадед держал скобяную лавку в Садбери (графство Суффолк), прабабушка служила в знатной семье. Концы с концами они сводили, но лишних денег никогда не было. Однако их единственный сын отличался острым умом, целеустремленностью и твердо решить стать юристом. Он выиграл стипендию, богатая семья, где работала мать, тоже оказала финансовую поддержку. В возрасте двадцати четырех лет Мэтью Лэнгтон поступил в Мидл-Темпл, одну из четырех английских школ, готовящих барристеров.

И тут память явно преднамеренно, подобно прожектору, вторглась в жизнь самого Хьюберта, останавливаясь и ярко освещая ее отдельные моменты и, словно щелчком пульта, переключаясь с одного воспоминания на другое. Вот он, десятилетний, идет с дедом по саду Мидл-Темпла, стараясь шагать со стариком в ногу, и слушает перечень знаменитых имен, бывших членами старейшего братства: сэр Фрэнсис Дрейк, сэр Уолтер Рэли, Эдмунд Берк, американский патриот Джон Дикинсон, лорды – канцлеры и главные судьи, писатели – Джон Эвелин, Генри Филдинг, Уильям Купер, де Квинси, Теккерей. Они с дедом останавливались у каждого дома, ища символ тамплиеров – невинного агнца и красный крест на белом фоне. Хьюберт помнил, как ликовал он, находя этот знак над входом в здание или на водопроводе. Дед учил его истории, пересказывал легенды. Они считали золотых рыбок в пруду Фаунтин-Корт и стояли, держась за руки, под четырехсотлетней двойной крышей Мидл-Темпл-Холла. Здесь в детские годы он вдыхал воздух истории, романтики, благородных традиций и знал, что придет день, когда он тоже станет частью этого великолепия.

Ему, наверное, было восемь или чуть меньше, когда дед впервые привел его в церковь Темпла. Они подошли к скульптурным изображениям знаменитых рыцарей тринадцатого века, и он запомнил их имена, словно те были его друзьями: Уильям Маршалл, граф Пембрук, и его сыновья Уильям и Джильберт. Уильям Маршалл был главным советником короля Иоанна Безземельного до Великой хартии вольностей. Джеффри де Мандевиль, граф Эссекский, в цилиндрическом шлеме. Хьюберт тонким детским голоском повторял их имена, радуя деда хорошей памятью, и, отважившись, клал ручонки на холодный камень, как будто эти плоские, бесстрастные лица хранили некую тайну, которую ему предстояло унаследовать. Храм пережил этих доблестных рыцарей, как переживет и его самого. Его стены выдержат приход очередного тысячелетия, как выдержали ночь 10 мая 1941 года, когда бушевали языки пламени и ревела подходящая армия, часовня тогда пылала, как печь, мраморные колонны дали трещины, а крышу разорвала бомба, и ее раскаленные обломки попадали на статуи. Тогда казалось, что в пламени гибнут семь веков истории. Но колонны восстановили, статуи реставрировали, вместо деревянных викторианских поставили новые сиденья, как в коллегиальной церкви, а лорд Глентанар пожертвовал церкви свой замечательный орган работы Харрисона, установленный на месте разрушенного.

Теперь, находясь в преклонном возрасте, Хьюберт догадывался, что дед пытался как бы усмирить пылкую гордость от сознания достигнутой карьеры и от членства в старом братстве, и только с ребенком он мог свободно выражать свои чувства, силы которых стыдился. Дед рассказывал свои истории без особого приукрашивания, но бурное воображение подростка, пришедшее на смену простому детскому восприятию, раскрашивало их яркими красками. Хьюберту казалось, что его куртки касаются роскошные одежды Генриха III и его придворных, направляющихся в Круглую церковь в день Вознесения в 1240 году на освящение великолепного нового клироса. И он почти слышал слабые стоны приговоренного к голодной смерти рыцаря в крошечной Покаянной келье. Восьмилетнему подростку этот рассказ казался не столько ужасным, сколько захватывающим воображение.

– А что он сделал, дедушка?

– Нарушил правила Ордена. Не подчинился Ма-гистру.

– А в наши дни людей сажают туда?

– Теперь – нет. Орден тамплиеров прекратил существование в 1312 году.

– А как же юристы?

– Мне приятно тебе сообщить, что лорд-канцлер применяет не столь драконовские методы.

Хьюберт улыбнулся воспоминанию, продолжая сидеть молча и неподвижно, словно каменное изваяние. Он не помнил, когда органист прекратил играть, как не помнил, сколько времени он здесь сидит. Куда канули все эти годы? Где эти десятилетия, прошедшие с того времени, когда он маленьким мальчиком ходил с дедом меж каменных рыцарей и сидел на утренних субботних и воскресных молениях? Простота и соразмерная красота этих служб, величие музыки ассоциировались у него с профессией, для которой он был рожден. Он и сейчас каждое воскресенье ходит в церковь. Это входило в тот же ритуал, что и покупка двух, одних и тех же, воскресных газет в киоске по пути домой, обед, оставленный Эриком в холодильнике и подогретый согласно его письменной инструкции, короткая послеобеденная прогулка по парку, час сна и вечером – телевизор. Для него посещение церкви и всегда было, как он теперь понял, лишь формальным признанием существующей системы ценностей, а теперь стало всего лишь дополнительным обрядом для придания некой цельности недельному существованию. Чудо, тайна, чувство истории – все ушло. Время, унесшее с собой многое, унесло и это, а также силу и даже разум. Нет, Боже, пожалуйста, только не разум. Он взмолился вместе с Лиром: «Не дайте мне сойти с ума, о боги! Пошлите сил, чтоб не сойти с ума!»

И тут на ум ему пришла более подходящая и смиренная молитва: «Услышь молитву мою, Господи, преклони ухо Твое к мольбе моей, ибо странник я здесь, на земле, как и отцы мои. Пощади меня, дай вновь обрести силы, прежде чем я уйду отсюда навсегда».

Глава шестая

Восьмого октября во вторник в четыре часа дня Венис поправила на плечах мантию, сложила бумаги и в последний раз покинула зал суда в Олд-Бейли. Пристройка 1972 года с рядами обтянутых кожей скамей опустела. В воздухе висела выжидающая тишина, свойственная обычно заполненным людьми помещениям, на время освободившимся от противоборствующих человеческих натур и теперь погружавшимся в вечерний покой.

Процесс не представлял для Венис особых трудностей, но она неожиданно для себя устала и ничего так не хотела, как поскорее попасть в гардеробную для барристеров женского пола и снять с себя рабочую одежду. Она не думала, что сегодняшний суд состоится в Олд-Бейли. Процесс над Брайаном Картрайтом по поводу нанесения им тяжелых телесных повреждений назначили первоначально в Винчестерском суде, но потом перенесли в Лондон из-за сильного предубеждения местного населения против ее подзащитного. Но сам он был скорее огорчен, чем обрадован, такой переменой и все две недели, что шел суд, горько жаловался на неудобства, связанные с новым местом, и сожалел о потерянном времени, потраченном на поездку из фабрики в Лондон. Венис выиграла дело, и все жалобы были забыты. От победы у него закружилась голова, и теперь он не торопился уезжать. Но Венис, мечтавшую поскорее с ним распрощаться, этот суд не удовлетворил – плохо поработало обвинение; председательствующий судья, как казалось, ее недолюбливал и слишком явно выразил неодобрение приговором; утомил ее и обвинитель, уверенный, что присяжные ничего не поймут, пока им не объяснишь это три раза.

И вот теперь Брайан Картрайт суетливо семенил за ней по коридору с неуклюжим упорством благодарного пса, находясь в эйфории от победы, которую даже он при всем своем оптимизме не мог предугадать. Над белоснежным воротничком и аккуратно завязанным галстуком бывшего выпускника привилегированной частной школы из крупных пор его краснощекого крепкого лица выделялся вязкий, как мазь, пот.

– Мы сделали этих негодяев! Отличная работа, мисс Олдридж! А я все делал правильно?

Этот высокомерный мужчина вдруг уподобился ребенку, жаждущему ее похвалы.

– Да, вам удалось ответить на вопросы, не выдав своей неприязни к врагам «кровавого спорта». Мы выиграли, потому что не было убедительных доказательств того, что именно ваш хлыст лишил зрения юного Милза, а Майкл Тьюли оказался ненадежным свидетелем.

– Ненадежным – это уж точно! А Милз ослеп только на один глаз. Конечно, мне жаль парня, правда. Но эти ребята всегда рвутся подраться, а получив отпор, визжат как резаные. Тьюли меня ненавидит. Вы сами сказали, что у него ко мне неприязнь, и присяжные согласились. Действительно неприязнь. Эти письма в прессу. Телефонные звонки. Вы доказали, что он стремился мне навредить. Хорошо его подловили, и мне понравились ваши слова в заключительной речи: «Если у моего подзащитного такой буйный нрав и репутация забияки, то вы, господа присяжные, можете задаться вопросом: почему до пятидесяти пяти лет у него не было неприятностей с законом?»

Венис прибавила шаг, но Картрайт не отставал. Он прямо лучился победой.

– Вряд ли стоит еще раз переживать эту борьбу, мистер Картрайт.

– Вы не сказали, что меня никогда раньше не вызывали в суд, ведь так?

– Но это была бы ложь, а адвокаты не лгут в суде.

– Зато могут, когда нужно, промолчать. Значит, в этот раз невиновен, и в прошлый – тоже. Повезло мне. Все прошло бы не так гладко, если бы на мне была судимость. Не думаю, что присяжные обратили внимание на действительный смысл произнесенных вами слов. – Картрайт рассмеялся. – Или не произнесенных.

Венис подумала, но ничего не сказала. Она знала, что судья обратил внимание. И обвинитель тоже.

Картрайт как будто прочел ее мысли.

– Но они все равно ничего сделать не могли, правда? Меня ведь оправдали. – Понизив голос и оглядевшись по сторонам, он добавил после минутного молчания: – Вы помните мой рассказ о прошлой истории и как я тогда выкрутился?

– Помню, мистер Картрайт.

– Я никому раньше этого не рассказывал, но тут подумал, что вам надо знать. Знание – сила.

– Иногда знание опасно. Думаю, в ваших интересах держать язык за зубами. Счет за услуги я вам пришлю, а в чаевых в виде конфиденциальной информации я не нуждаюсь.

Но красные поросячьи глаза внимательно смотрели на нее. В чем-то он был дурак, но далеко не во всем.

– Однако вы заинтересовались, – сказал он. – Я так и думал. В конце концов, Костелло тоже из вашей коллегии. Но не волнуйтесь. Я молчал долгие годы. Болтуном меня не назовешь. Если не умеешь держать рот на замке, успешного бизнеса не создашь. А такое ведь не продашь в бульварную газетенку, точно? Да и доказательств не найти. В прошлый раз я хорошо заплатил, и в этот раз готов заплатить не меньше. Я сказал женушке: «У меня будет лучший лондонский криминальный адвокат. Не важно, сколько это будет стоить. Никогда не экономлю на важных вещах. Мы покажем этим подонкам». Городские паразиты – вот кто они. Да им слабо́ даже на осликах покататься. Хотел бы я видеть их на лихом скакуне. О деревне они ни черта не знают. Животных не любят. Их злит, когда люди наслаждаются жизнью. Живут злобой и завистью. – И добавил в восторженном изумлении, словно на него снизошло откровение: – Они равнодушны к лисам и ненавидят людей.

– Я уже слышала этот аргумент, мистер Картрайт.

Похоже, он прижимается к ней. Казалось, она сквозь ткань ощущала отталкивающее тепло его тела.

– Остальным охотникам приговор придется не по душе. Некоторые хотят выжить меня оттуда. Им только на руку, если бы этот защитник животных выиграл дело. Никто из них не рвался в свидетели защиты, разве не так? Ну, если они захотят охотиться на моей земле, пусть привыкают видеть меня в алой куртке[9].

Да он просто стереотипный землевладелец – отличный наездник, выпивоха и любитель женщин, подумала Венис. Кажется, Генри Джеймс сказал: «Никогда не думайте, что вам открыты глубины человеческого сердца». Но он писатель. Его работа – отыскивать сложности, отклонения от нормы и неожиданную утонченность в человеческой природе. Вступив в зрелый возраст, Венис стала замечать, что ее подзащитные – мужчины и женщины, коллеги, с которыми она работала, становились для нее все более предсказуемыми. Теперь поступки людей ее редко удивляли. Как будто инструмент, тональность, мелодия закладывались в первые годы жизни, и какими бы изобретательными и вдохновляющими ни были последующие каденции, основная тема неизменно сохранялась.

И все же у Брайана Картрайта были свои достоинства. Он был успешным производителем запасных частей для сельскохозяйственной техники. Если нет мозгов, тебе никогда не создать бизнес с нуля. Он давал людям работу. Говорили, что он щедрый и великодушный хозяин. Интересно, думала Венис, какие еще скрытые таланты и способности таятся под ладно скроенным твидовым пиджаком? Ему хотя бы хватило здравого смысла явиться на суд скромно одетым, она опасалась, что он может предстать перед присяжными в вызывающем клетчатом пиджаке и бриджах. Может, он страстно любит романсы? Или выращивать орхидеи? А может, архитектуру барокко? Не похоже. И что в нем, черт побери, нашла жена? Может быть, показательно, что она не явилась на суд?

Венис подошла к двери женской гардеробной. Наконец можно будет избавиться от назойливого клиента. Повернувшись, она рискнула еще раз испытать пожатие этой похожей на клещи руки и проводила Картрайта взглядом. Венис надеялась никогда его больше не видеть, но такие же чувства вызывали в ней все оправданные клиенты.

Подошел служитель со словами:

– Снаружи толпятся противники охоты, называя ее «кровавым спортом». Они недовольны приговором. Наверное, разумнее выйти с другой стороны.

– Полиция присутствует?

– Да, видел пару полицейских. Думаю, они не опасны – просто крикуны. Я говорю о собравшихся.

– Спасибо, Барраклу. Я выйду, где обычно.

И вот тогда, идя по коридору к главной лестнице, Венис увидела их обоих – Октавию и Эша. Они стояли подле статуи Карла II и вглядывались туда, откуда она должна была появиться. Даже на расстоянии она поняла: молодые люди не встретились случайно, а пришли вместе, обговорив заранее место и время свидания. От них исходило спокойствие – непривычное в дочери, зато свойственное, как она знала, Эшу. На мгновение Венис замедлила ход, но тут же справилась с собой и твердой походкой устремилась к ним. Оказавшись на близком расстоянии, она заметила, что Октавия сует руку парню, но, увидев, что тот никак не отзывается на жест, тут же ее отдернула, по-прежнему глядя матери в глаза.

На Эше была свежая белая рубашка, синие джинсы и джинсовая куртка. Венис видела, что куртка не из дешевых, – выходит, какие-то деньги ему перепали. На фоне самоуверенного, стильного молодого человека Октавия казалась особенно юной и беззащитной. Длинная хлопковая рубашка, которую она обыкновенно носила поверх футболки, была чище обычного, но все же придавала ей вид викторианской сиротки, только что вышедшей из приюта. На ней была еще твидовая куртка. Огромные кроссовки выглядели слишком тяжелыми для худых ног с узкими лодыжками и только усугубляли наглядную картину несчастного, трогательного ребенка. Худенькое, умное личико, легко принимающее выражение наигранного слабоумия или яростного негодования, сейчас выглядело умиротворенным, почти счастливым; дочь впервые в жизни открыто смотрела на Венис своими темно-карими глазами, так похожими на глаза матери, во всем же остальном они были совершенно разными.

Эш первый заговорил. Протянув руку, он произнес:

– Добрый день, мисс Олдридж. Примите мои поздравления. Мы сидели на галерее. Очень впечатляюще, правда, Октавия?

Венис словно не заметила протянутую руку, понимая, что именно этого он ждал и хотел. Продолжая смотреть на мать, Октавия кивнула:

– Я думала, тебе хватит впечатлений от Олд-Бейли на всю жизнь. Вижу, вы знакомы.

– Мы любим друг друга и хотим обручиться.

В словах, торопливо произнесенных детским голос-ком дочери, Венис явственно расслышала победные нотки.

– Ах, вот как? Советую выбросить эту блажь из головы, – сказала она. – Ты не очень умна, но инстинкт самосохранения все же должен сработать. Эш не годится на роль твоего мужа.

Эш не выразил никакого протеста, но Венис этого и не ждала. Он просто стоял и смотрел на нее, слегка улыбаясь, и в его улыбке была ирония, вызов и толика презрения.

– Это решать Октавии. Она совершеннолетняя, – наконец произнес он.

Не обращая на него внимания, Венис продолжала говорить с дочерью:

– Я возвращаюсь в «Чемберс». Хочу, чтобы ты пошла со мной. Нам надо поговорить.

Венис вдруг подумала: а что, если дочь откажется? Октавия взглянула на Эша. Тот согласно кивнул, спросив:

– Я увижу тебя вечером? Когда мне лучше прийти?

– Приходи, конечно. Когда хочешь. Ну, в половине седьмого. Я приготовлю ужин.

Венис приняла это приглашение за то, чем оно и было, – открытым вызовом. Эш взял руку Октавии и поднес к губам. Венис понимала, что пародийный диалог, как и этот поцелуй, разыграны для нее. Гнев и отвращение охватили ее с такой силой, что она крепко сжала руки, чтобы не влепить парню пощечину. Мимо проходили люди, некоторых барристеров она знала и приветствовала улыбкой. Надо поскорее уходить из Олд-Бейли.

– Ну, что? Пойдем? – сказала Венис и, не глядя на Эша, пошла вперед.

Улица перед зданием Центрального суда была почти пустой. Манифестанты то ли устали и ушли, не дождавшись адвоката, то ли удовлетворились криками в адрес Брайана Картрайта. Все так же молча Венис и дочь пересекли дорогу.

У Венис сложилась привычка, закончив дела в Олд-Бейли, возвращаться в «Чемберс». Пути, однако, она избирала разные. Чаще всего, свернув с Флит-стрит, Венис шла по Бувери-стрит, затем по Темпл-лейн и со стороны Тюдор-стрит входила во Внутренний Темпл. Пройдя мимо Центральной канцелярии Высокого суда, она пересекала Мидл-Темпл-лейн и попадала в Полет-Корт. Сегодня днем Флит-стрит, как обычно, была очень шумной, на тротуарах толпилось так много людей, что ей с Октавией приходилось пробиваться сквозь плотный поток, а о том, чтобы перекричать постоянный гул и шум транспорта, нельзя было и думать. Неподходящая обстановка для серьезного разговора.

Даже на относительно тихой Бувери-стрит Венис не завела разговор. Но оказавшись во Внутреннем Темпле, она сказала, повернувшись к Октавии:

– У меня есть тридцать минут. Пойдем в сад. Расскажи мне об этой истории. Когда ты с ним познакомилась?

– Примерно три недели назад. Семнадцатого сентября.

– Где он тебя подцепил? В какой-нибудь кафешке? В клубе? Не говори мне, что вас официально познакомили на собрании молодых консерваторов.

Как только эти слова слетели у нее с языка, Венис осознала, что совершила ошибку. В ссорах с Октавией ей всегда было трудно удержаться от грубой издевки, дешевого сарказма. С привычной болью в сердце она поняла, что их разговор – если его так можно назвать – сведется к желчной перебранке.

Октавия молчала, и Венис продолжила, стараясь сохранять спокойствие:

– Я спрашиваю, где ты с ним познакомилась?

– У него на нашей улице сломался велик, и он попросил разрешения оставить его на время в нашем подвале. В автобус велосипед не влезал, и на такси денег не хватило.

– И ты, конечно, одолжила ему десять фунтов, а он – вот удивительно! – вернулся на следующий день и вернул долг. А что случилось с велосипедом?

– Эш его выбросил. Не так он ему и нужен. У Эша есть мотоцикл.

– Понятно. Велосипед сослужил свою службу. А поломка рядом с моим домом, конечно, случайность?

Мой дом – не наш. Еще одна ошибка. Октавия снова замолкла. А может, и правда случайность? Всякое бывает. Она сама как криминальный адвокат чуть ли не каждую неделю сталкивается с невероятными совпадениями.

– Да, он вернулся, – угрюмо проговорила Октавия. – А потом приходил, потому что я приглашала его.

– Получается, ты познакомилась с ним меньше месяца назад, ничего о нем не знаешь и говоришь, что собираешься выйти за него замуж. Не настолько же ты глупа, чтобы поверить в его любовь. Даже ты не можешь до такой степени заблуждаться.

У Октавии вырвался крик боли.

– Он любит меня. Если ты не любишь – это не значит, что меня вообще нельзя любить. Эш любит. И я все о нем знаю. Он мне рассказал. Я знаю о нем больше, чем ты.

– Сомневаюсь. Так что он рассказал о своем прошлом, детстве, о том, чем занимался последние семь лет?

– Я знаю, что у него не было отца, а мать в семь лет вышвырнула его из дома, предоставив местным властям заботиться о нем. Ее уже нет в живых. До шестнадцати лет он жил в приюте. Так это называется: приют. На самом деле, по его словам, это был ад.

– Мать отказалась от него, потому что он был неуправляемым. Местным властям она призналась, что боится его. Боится семилетнего ребенка. Это тебе о чем-то говорит? Его жизнь – сплошная цепь неудачных усыновлений и возвращений в приюты, где старались поскорее отделаться от него и найти новых приемных родителей. В этом, конечно, нет его вины.

Октавия опустила голову, ее голос еле слышался:

– Ты, наверное, тоже хотела бы так поступить со мною – отдать в приют. Но не могла – ведь люди стали бы судачить, и потому ты поместила меня в частную школу.

Усилием воли Венис заставила себя казаться спокойной.

– Должно быть, вы неплохо проводили время все эти три недели в подаренной мною квартире, когда ели мою еду, тратили заработанные мною деньги и развлекались, рассказывая страшилки о своем несчастном детстве. А об убийстве он говорил? Ведь его обвинили в том, что он зарезал тетю, и я его защищала? И это случилось всего девять месяцев назад.

– Это не он. Тетя была ужасной женщиной, она приводила в дом мужчин. Один из них ее убил. Когда ее убивали, Эша поблизости не было.

– Что касается защиты, я все знаю. Сама ее вела.

– Он невиновен. И ты это знаешь. Ведь ты заявила об этом на суде.

– Я этого не заявляла. Как я объясняла тебе раньше, но ты, видно, слушала без интереса и вполуха, суду не важно, что думаю я. Моя цель состоит не в передаче собственного мнения, а в том, чтобы проверить на прочность версию обвинения. У присяжных не должно быть и тени сомнения в вине подсудимого. Мне удалось поселить в них обоснованное сомнение. У него появилась надежда на оправдание, и он был оправдан. Ты права, он невиновен – во всяком случае, в этом преступлении. Невиновен – по закону. Однако это не означает, что он подходящий муж для тебя – или для какой-то другой женщины. Его тетка – женщина неприятная, но что-то их связывало. Они почти наверняка были любовниками. Он был один из многих, но ему хотя бы не приходилось платить.

– Это неправда! Неправда! – вскричала Октавия. – Ты не помешаешь нам пожениться. Мне уже восемнадцать.

– Это я понимаю. Но могу и обязана, как мать, указать на возможную опасность. Я знаю этого молодого человека. По долгу службы мне следует выяснить как можно больше о клиенте. Гарри Эш опасен. Он несет зло.

– Так почему ты его вытащила?

– Выходит, ты не поняла ни слова из того, что я говорила. Ладно, вернемся к реальности. Когда ты собираешься выходить замуж?

– Скоро. Может, через неделю. А может, через две или три. Мы еще не решили.

– Вы любовники? Ну конечно, чего тут спрашивать!

– У тебя нет права задавать этот вопрос.

– Прости. Твоя правда. Ведь ты совершеннолетняя. Я не имею права расспрашивать тебя.

– Кстати, мы не спим, – угрюмо заявила Октавия. – Пока не спим. Эш считает, что нужно подождать.

– Как умно с его стороны. И на что он собирается тебя содержать? Как будущая теща я имею право задать этот вопрос.

– Он пойдет работать. У меня тоже есть денежное содержание. Ты его сама определила и не можешь отнять. А еще мы можем продать нашу историю в газеты. Эш считает, это будет интересно.

– Газетам, конечно, будет интересно. Денег больших не заплатят, но кое-что вам перепадет. Могу представить, как это подадут: «Бедный молодой человек ложно обвинен в страшном преступлении. Блестящий защитник. Триумфальное оправдание. Зарождение юной любви». Что ж, можно рассчитывать на пару фунтов. Впрочем, если Эш готов сознаться в убийстве тети, вы вправе рассчитывать и на шестизначную цифру. А почему нет? Второй раз за одно преступление не судят.

Они шли с опущенными головами в сгущавшихся сумерках на некотором расстоянии друг от друга. Венис трясло от переполнявших ее эмоций, и она не могла с ними совладать. Если заплатят, Эш продаст эту историю. Он нисколько не чувствовал себя ей обязанным, да и Венис он не нравился. Эш просто нуждался в ней, возможно, они оба нуждались друг в друге. А после суда, когда они перекинулись несколькими словами, Венис прочла в глазах молодого человека презрение и высокомерие и поняла, что он испытывает к ней не благодарность, а неприязнь. Да, появись у него возможность, он всласть поиздевается над своим защитником. Но почему ей тяжелее переносить мысль о сентиментальной и пошлой статейке, о жалости и изумлении коллег, чем думать о замужестве Октавии? Неужели какой-то частью своего разума – разума, которым так гордится, – она думает больше о репутации, чем о безопасности дочери?

Надо предпринять еще одну попытку. Тем временем они повернули к выходу из сада.

– Есть одна вещь, – помолчав, сказала Венис, – возможно, не самая худшая, но для меня – определяющая. Она объясняет, почему я считаю Эша воплощением зла, хотя редко употребляю это понятие. В пятнадцать лет он находился в детском доме под Ипсуичем. Там постоянно жил один социальный работник, его звали Майкл Коул, и он искренне желал добра Эшу. Проводил с воспитанником много времени, верил, что может помочь, возможно, даже его полюбил. А Эш стал его шантажировать. Пригрозил – если Коли (так он его называл) не будет отдавать ему часть жалованья, он обвинит его в сексуальном домогательстве. Коул отказался, и Эш донес на него. Было официальное расследование. Ничего не подтвердилось, но руководство посчитало нужным перевести Коула на другое место, где бы он не работал с детьми. Это пятно сохранится на нем в течение всей дальнейшей профессиональной жизни – если у него будет профессиональная жизнь. Прежде чем решиться на этот брак, вспомни о Коли. Эш разбивает сердце всем, кто хочет ему помочь.

– Я тебе не верю. Мое сердце он не разобьет. Может быть, я похожа на тебя. Может, у меня его и нет.

Неожиданно Октавия повернулась и побежала по саду к выходу на набережную Виктории. Движения ее были неловкие, как у расстроенного ребенка, тонкие, как палочки, ноги торчали из массивных кроссовок, куртка распахнулась. Глядя ей вслед, Венис почувствовала, как у нее от жалости вперемешку с нежностью перехватило горло. Но это ощущение быстро прошло, сменившись жгучим гневом и чувством несправедливости, тугим болезненным клубком скрутившимся под сердцем. Ведь Октавия никогда не приносила ей ни минуты удовлетворения, не говоря уже о чистой радости. Что пошло не так, думала она. Когда и как это случилось? Даже ребенком девочка уклонялась от ласк матери. Заостренные черты уже в младенчестве взрослого личика гневно багровели и болезненно искажались в плаче, поразительно сильные детские ножки били ее в живот, прогоняя, неподатливое тельце изгибалось аркой. А в школе Октавия словно сознательно подгоняла эмоциональные кризисы к моментам, когда они чрезвычайно усложняли профессиональную жизнь Венис. Дни вручения аттестатов, школьные постановки, как назло, приходились на дни, когда Венис никак не могла оставить работу, отчего негодование Октавии росло одновременно с ноющим чувством вины у Венис.

Она вспомнила время, когда занималась одним из самых сложных в ее практике дел о мошенничестве; тогда, как только в пятницу закончился суд, ее вызвали во вторую частную школу, куда перешла Октавия и где теперь ставился вопрос о ее исключении. Венис до сих пор помнила каждое слово из разговора с мисс Эгертон, директрисой.

– Нам не удалось сделать ее счастливой.

– Я отправила дочь к вам не для этого. Ваша задача – сделать ее не счастливой, а образованной.

– Одно не исключает другого, мисс Олдридж.

– Конечно, но должны быть приоритеты. Тех, с кем не справились, вы передаете монастырю?

– Здесь нет четкой договоренности, но мы иногда рекомендуем это родителям. Не хочу, чтобы у вас сложилось ложное впечатление. Мы не школа для трудных детей, совсем наоборот. Поощряются высшие баллы на экзаменах. Ученики поступают в университеты. Монастырское образование подходит девочкам, которым нужно более заботливое, менее академическое образование, чем мы можем дать.

– Или хотите.

– У нас школа с серьезными требованиями, мисс Олдридж. Мы развиваем не только разум, но и всю личность. Здесь преуспевают только дети с чрезвычайно сильным интеллектом.

– Увольте меня от прописных истин. Она объяснила вам, почему это сделала?

– Да. Чтобы ее исключили.

– Так и сказала?

– Ну, не совсем в этих выражениях.

– Повторите дословно, мисс Эгертон.

– Ваша дочь сказала: «Я это сделала, чтобы расплеваться с этой чертовой школой».

«Наконец мне честно ответили», – подумала Венис.

– Монастырь находится в ведении англо-католических монахинь, но вам не стоит бояться жесткого религиозного воспитания. Мать-настоятельница с уважением относится к пожеланиям родителей.

– Октавия может преклонить колена при совершении таинств, если это доставит ей удовольствие и принесет пару хороших оценок.

И все-таки этот разговор вселил в Венис надежду. У девочки, которая в таких выражениях говорила с мисс Эгертон, по крайней мере был характер. Возможно, у них с Октавией еще найдется некая точка соприкосновения. Пусть не любовь, но уважение, даже симпатия могут возникнуть. Но стоило Октавии вернуться домой, как ей стало ясно: ничего не изменилось. В глазах дочери был все тот же холодный взгляд, говоривший о непримиримой вражде.

Монастырь оправдал себя в том смысле, что Ок-тавия оставалась в нем до семнадцати лет и получила пристойные оценки за среднюю школу. Однако Венис во время посещения монастыря всегда чувствовала себя не в своей тарелке, особенно встречаясь с настоятельницей. Она не могла забыть их первый разговор.

– Надо смириться с тем, мисс Олдридж, что Октавия как ребенок разведенных родителей всю свою жизнь будет ощущать себя обездоленной.

– В таком же положении находятся тысячи других детей, так что ей лучше принять все как есть.

– В этом мы постараемся ей помочь.

Венис с трудом подавила вспышку раздражения. Какое право имеет эта женщина с пористым лицом и суровыми глазами под очками в металлической оправе выступать в роли прокурора? Потом она поняла, что обидеть ее не хотели, оправданий не ждали и утешения не предлагали. Просто настоятельница жила по правилам, одно из которых гласило, что за все надо платить.

Сейчас, поглощенная мыслями о последних событиях, сердитая на Октавию и себя, Венис, не понимая, как справиться с обрушившейся бедой, не заметила, как дошла до «Чемберс». За столиком администратора сидела Валерия Колдуэл и смотрела с непроницаемым лицом на входящую Венис.

– Не знаете, мистер Костелло у себя? – спросила Венис.

– Думаю, да, мисс Олдридж. После обеда он пришел и, кажется, никуда не отлучался. А еще мистер Лэнгтон просил дать ему знать, когда вы придете.

Значит, Лэнгтон хочет ее видеть. Она может зайти к нему прямо сейчас. Саймон Костелло подождет.

В кабинете Хьюберта находился и Дрисдейл Лод. Неудивительно: эти двое часто работали вместе.

– Дело касается общего собрания в «Чемберс» тридцать первого. Ты придешь, Венис? – спросил Лод.

– Разве я обычно не прихожу? С тех пор как мы собираемся дважды в год, я больше одного собрания не пропускаю.

– Есть кое-что, о чем нам хотелось бы знать ваше мнение, – сказал Лэнгтон.

– Наверное, хотите по возможности избежать на собрании разногласий и потому проводите предварительное лоббирование? Не будьте столь оптимистичны.

– Во-первых, нужно решить, кого нам взять. В коллегии есть два места. Выбор сделать нелегко, – заговорил Лод.

– Разве? Перестань, Дрисдейл. Не говори, что не припас местечко для Руперта Прайс-Маскелла.

– У него прекрасные рекомендации от руководителя, и в «Чемберс» его хорошо знают, – вмешался Лэнгтон. – Подготовка замечательная – Итон, Кингз, и везде окончил с отличием.

– Еще он племянник лорда-судьи, его прадед возглавлял коллегию, а мать дочь графа, – съехидничала Венис.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что мы… мы… – нахмурился Лэнгтон. Он замолчал, его лицо выражало замешательство. – Не хочешь сказать, что мы действуем под давлением?

– Нет. Просто нелогично и непростительно применять политику дискриминации против итонцев, как и против любой другой группы. Хорошо, когда нужный вам кандидат обладает к тому же и лучшей подготовкой. Но вам не придется уговаривать меня голосовать за Прайс-Маскелла, я и так собиралась это сделать. Через двадцать лет он будет такой же высокопарный, как и его дядя, но, если принимать во внимание степень высокопарности, нельзя избирать никого из представителей вашего пола. Предполагаю, второй кандидат Джонатан Сколлард? Он не столь эффектен, но, возможно, со временем покажет лучшие и более стабильные результаты.

Лод подошел к окну и произнес невыразительным и спокойным голосом:

– Мы думали о Кэтрин Беддингтон.

– Все мужчины в «Чемберс» много думают о Кэтрин Беддингтон, но у нас не конкурс красоты. Сколлард – сильнее как адвокат.

Вот в чем дело. Она поняла это, как только вошла в кабинет Хьюберта.

– Не думаю, что наставник Кэтрин согласится с тобой. Он дал ей прекрасную характеристику. У нее отличные мозги, – вмешался Лэнгтон.

– Еще бы! Будь она дурочкой, ей никогда бы не получить практику в «Чемберс». Кэтрин Беддингтон украсит коллегию адвокатов и будет способствовать ее хорошей работе, и все же она не такой талантливый адвокат, как Джонатан Сколлард. Я ее поручитель, не забывайте. У меня к ней особый интерес, и я видела ее работу. Она не производит такого глубокого впечатления, как считает Саймон. Например, когда на конференции я обсуждала вопросы права в отношении непредумышленного убийства, то рассчитывала, что стажер знает уместность моего обращения к делам Доусона и Эндрюса. Эти дела она должна была знать еще до прихода в «Чемберс».

– Ты запугала девочку, Венис, – весело отозвался Лод. – Мне она кажется вполне сведущим юристом.

– Если она боится меня, что будет, если ей придется предстать перед судьей Картер-Райтом в тот день, когда у него разыграется геморрой.

Сколько еще они будут вилять, пока не решатся заговорить о главном? Как же не любят в «Чемберс» споры, открытые выяснения отношений! И как Хьюберту нужна поддержка Дрисдейла, два архиепископа, как всегда, действуют сообща. Может, так они хотят дать ей понять, что Дрисдейл наследник Хьюберта, а ей надо оставить надежду возглавить коллегию? Но тут они по крайней мере знают, что ее голос будет иметь значение – более того, он может стать решающим.

Мужчины быстро переглянулись, она это заметила, а потом Дрисдейл сказал: «Ну, а как же вопрос равновесия? Мне казалось, мы договорились: если на вакантное место в «Чемберс» претендуют двое – мужчина и женщина, равные по квалификации…»

– Равной квалификации не бывает. Люди не клоны, – оборвала его Венис.

Лод продолжал, словно не заметил ее вмешательства:

– Мы решили, что при прочих равных условиях, в интересах равновесия отдаем предпочтение женщине.

– Когда говорят о полном равенстве кандидатов, это означает, что никто не хочет брать на себя ответственность за выбор.

В голосе Лэнгтона послышалась упрямая нотка:

– Но мы согласились, что в этом случае возьмем женщину. – И, подумав, прибавил: – Или чернокожего, если такой найдется.

Это было уже слишком. До сих пор сдерживаемый гнев Венис выплеснулся наружу:

– Женщина? Чернокожий? Как удобно ставить нас в один ряд. Жаль, что у нас нет чернокожей лесбиянки, которая к тому же была бы матерью-одиночкой с инвалидностью. Тогда мы одним махом убили бы четырех политкорректных зайцев. И большой поклон от меня. Неужели вы думаете, что успешной женщине приятно сознавать, что своей карьерой она обязана добреньким мужчинам, которые незаслуженно пропустили ее вперед? Джонатан Сколлард талантливее Кэтрин, и вы это знаете. И он знает. Неужели Кэтрин Беддингтон выиграет, если Джонатан станет всем рассказывать, что не получил места, потому что его отдали более слабому конкуренту – женщине? Какие уж тут равные возможности!

Лэнгтон бросил взгляд на коллегу и продолжил:

– Не уверен, что репутация нашей коллегии улучшится, если на нас будут смотреть как на группу женоненавистников, не желающих замечать изменения в обществе и профессии.

– Репутация «Чемберс» зиждется на высоком профессионализме ее адвокатов. Нас немного, но здесь нет случайных людей. Напротив, мы собрали лучших лондонских специалистов. Чего вы боитесь? На вас что, давили?

После недолгого молчания Лэнгтон сказал:

– Скажем, были неформальные предостережения.

– Вот как! И могу я спросить, откуда ветер дует? Не женская ли инициативная группа «Редресс»? Впрочем, они осуждают женщин, не помогающих представительницам своего пола, – банкиров, бизнес-леди, юристов, издателей, топ-консультантов. У них есть список женщин, не оказывающих в полной мере помощь своим сестрам. Неудивительно, что я тоже в нем нахожусь. Думаю, кто-то прислал вам экземпляр их газетенки. В последнем номере как раз упоминали меня. Возможно, даже очернили. Прислушаюсь к совету Генри Мейкинза. Если он найдет там основания для предъявления иска, я подам на них в суд.

– Разумно ли это? – сказал Лод. – Если они не застрахованы, ты ничего не получишь. Стоит ли игра свеч?

– Возможно, не стоит, но такой грязной и порочной прессе, какая у нас есть сегодня, нельзя потакать и давать ощущение вседозволенности. Все мы знаем, что так называемых судейских обычно не трогают. Вспомните медиамагната Роберта Масвелла. Я могу воспользоваться услугами Генри Мейкинза, а «Редресс» нет. Если вас так беспокоит репутация адвокатов, почему не подумать об этом неравенстве? Сколько стоит час твоего времени, Дрисдейл? Четыреста фунтов? Пятьсот? Правосудие фактически недоступно большинству людей. И добиться здесь равноправия гораздо труднее, чем устроить нескольких женщин на работу, для которой у них недостает квалификации…

Венис оборвала речь. Мужчины молчали.

– А в чем заключается вторая проблема? Вы сказали, что их две. Полагаю, речь идет об уходе на пенсию Гарри Нотона?

– В конце этого месяца Гарри исполнится шестьдесят пять, – сказал Лэнгтон. – Контракт у него заканчивается, но ему хотелось бы продлить его еще на три года. Его сын Стивен поступил в Редингский университет. Только что приступил к занятиям на первом курсе. Для них это большая радость. Но это означает, что юноша не будет зарабатывать, и это их напрягает. Им удастся справиться с ситуацией, но, если Гарри продержится здесь год-другой, будет легче.

– Еще на три года его вполне хватит. Если здоровый мужчина хочет работать, ему рано выходить на пенсию в шестьдесят пять, – прибавил Лод. – Можно дать ему отсрочку с возможностью ежегодного продления и посмотреть, что из этого выйдет.

– Он вполне компетентный старший клерк, – согласилась Венис. – Добросовестный, методичный, аккуратный, и деньги получает вовремя. У меня нет к нему никаких претензий, но с того времени, как он сменил здесь своего отца, многое изменилось. Он не старается идти в ногу с новыми технологиями. Правда, есть еще младшие клерки, Терри и Скотт. Этому поколению все новое дается легко, поэтому мы здесь не проиграли. Мне нравится Гарри. Нравится его учебный плакат, личный архив и маленькие флажки, отмечающие наши достижения. Но и ему надо вовремя уходить. Как и всем нам. Вы знаете мою точку зрения. Нам в «Чемберс» нужен менеджер. Если мы собираемся расширяться – а мы уже расширяемся, – главный офис и службы нуждаются в модернизации.

– Ему будет тяжело уйти. Он отдал тридцать девять лет нашей коллегии адвокатов, до него здесь работал старшим клерком его отец.

– Господь с тобой, Хьюберт, – вскричала Венис. – Ты ведь его не увольняешь! Он проработал здесь тридцать девять лет и достиг пенсионного возраста. У него будет пенсия, и, конечно, ему еще что-то дадут в виде бонуса. Естественно, ты хочешь, чтобы он остался. Тогда можно будет потянуть с принятием другого трудного решения. Ты хочешь еще на три года забыть о том, в чем действительно нуждается «Чемберс», и ничего не предпринимать. А сейчас, простите, мне нужно работать. Ответы на свои вопросы вы получили. Если мой голос чего-нибудь значит, тогда Джонатан Сколлард получит второе место, а с Гарри контракт не продлят. И пожалуйста, вы оба, включите наконец мозги! Почему не принимать взвешенные решения?

Мужчины молча смотрели, как она идет к двери. «Боже, – подумала Венис, – какой ужасный день! Просто кошмар! А теперь надо еще прищучить Саймона Костелло». Дело, конечно, терпит, но ей не хотелось его откладывать: нет настроения проявлять милосердие к мужчинам. Но напоследок надо еще кое-что сказать этим архиепископам. Остановившись у двери, она взглянула на Лода.

– И не бойтесь обвинения в женоненавистничестве. После Хьюберта я старший член коллегии и, став главой «Чемберс», поправлю картину.

Глава седьмая

Эш сказал, что будет у нее на Пелхем-плейс в шесть тридцать, и Октавия уже к шести часам была готова и ждала его, беспокойно переходя из небольшой кухоньки к окну слева от гостиной, откуда сквозь цокольные решетки открывался подход к дому. Впервые она сама приготовила для него ужин, впервые он войдет в ее дом. До сих пор он сам звал ее куда-то, а если Октавия приглашала его войти, говорил с таинственным видом: «Еще не время». Она ломала голову, не понимая, чего он ждет. Большей уверенности в правильности выбора, нужного момента для символического вступления в ее жизнь? В себе она не сомневалась. Она любит его. Он ее мужчина, ее человек, ее возлюбленный. У них еще нет близости, но она будет. Всему свое время. Сейчас ей достаточно радостной уверенности в том, что она любима. Октавии хотелось, чтобы об этом знали все. Вот бы поехать с ним в монастырь, похвастаться – пусть эти высокомерные девчонки знают, что и у нее может быть мужчина. Ей хотелось обычных вещей – обручального кольца, подготовки к свадьбе, обустройства общего дома. О нем нужно заботиться, его нужно любить.

Одну грань его власти она не полностью осознавала. Эш был опасен. Она не знала, насколько опасен и чем именно, но одно точно знала: он не из ее круга. И не из тех кругов, которые были ей известны или могли быть известны. Находясь с ним, Октавия испытывала не только восторг и волнение нарастающего желания, но и дрожь близкой опасности, это питало ее бунтарское начало, и она чувствовала, что впервые живет в полную силу. У них был не просто любовный роман, но и братство товарищей по оружию, союз наступательный и оборонительный против домашнего конформизма, против ее матери и того, что было матери дорого. И мотоцикл был частью такого Эша. Обхватив юношу руками, она чувствовала стремительный поток холодного ночного воздуха, видела дорогу, бегущую серебристой лентой под колесами, и ей хотелось кричать от радости и торжества.

Она не встречала никого, похожего на Эша. Он держался с ней безукоризненно, почти строго. При встрече целовал в щеку или подносил ее руку к губам. И никаких других прикосновений, отчего желание разгоралось в ней с такой силой, что его трудно было скрывать. Октавия знала, он не любит, когда к нему прикасаются, но с трудом отрывала руки.

Эш никогда не говорил, куда повезет ее, и Октавию это устраивало. Обычно они приезжали в какой-нибудь загородный ресторан – похоже, он не любил лондонские питейные заведения и редко туда заглядывал. Эш также с презрением относился к шикарным загородным ресторанчикам с аккуратно припаркованными «Порше» и «БМВ», подвешенными цветочными корзинами, залом с пылающим камином, искусно продуманным интерьером в псевдодеревенском стиле, однообразной ресторанной пищей и уверенными, громкими голосами преуспевающих людей. Он предпочитал немодные, тихие места, где коротали время за выпивкой сельские жители, усаживал ее в углу, приносил, что она просила – херес или полпинты светлого пива, а себе брал полпинты обычного. Из еды обычно заказывал сыр или паштет с французской булкой, Октавия болтала, а он слушал. О себе Эш рассказывал мало. Она чувствовала, юноша хочет, чтобы она знала, как досталось ему за эти годы, и в то же время он не выносил жалости. Если она задавала вопрос, он отвечал кратко, иногда односложно. Казалось, он постоянно себя контролирует, как контролировал, когда решал, сколько будет жить у очередных приемных родителей. Октавия приучилась не ступать на опасную почву. Поев, они перед возвращением в Лондон с полчаса гуляли на природе; Эш уверенно шагал впереди, она семенила следом.

Иногда молодые люди выбирались на побережье. Эшу нравился Брайтон. Его мотоцикл с ревом несся по Роттиндинской дороге, откуда открывался прекрасный вид на Ла-Манш; там они останавливались в каком-нибудь придорожном кафе, ели, а затем ехали к холмам Даунса. Хотя Эш не любил модные заведения, но в еде был привередлив. Решительно откладывал в сторону несвежую булочку, суховатый сыр, прогорклое масло.

– Не ешь эту дрянь, Октавия, – говорил он.

– Не так уж это и плохо, дорогой.

– Не ешь. Лучше купим чипсы по дороге домой.

Вот это ей и нравилось больше всего – сидеть на обочине, смотреть, как мимо проносятся автомобили, вдыхать запах чипсов и теплой, жиронепроницаемой бумаги, испытывать радость от неограниченной свободы и в то же время чувствовать себя защищенной в их обособленном мире. А красный «Кавасаки» был одновременно гарантом и символом свободы.

Но сегодня Октавия сама приготовит ему ужин. Она остановилась на стейке. Все мужчины любят мясо. Мясник выбрал отличную вырезку, и сейчас перед ней на тарелке лежали два больших куска мяса – в последнюю минуту она положит их на решетку. У «Маркса и Спенсера» Октавия купила свежие, уже подготовленные овощи – горошек, морковь и молодой картофель. На десерт будет лимонный торт. Стол был накрыт. Она купила свечи и позаимствовала из гостиной матери два серебряных подсвечника. Октавия внесла их на кухню, где экономка матери, миссис Бакли, чистила картошку, и объявила без всяких предисловий:

– Если мама спросит, где подсвечники, скажи, что я взяла.

И, не дожидаясь ответа, направилась к бару и под неодобрительным взглядом миссис Бакли вынула оттуда первую попавшуюся бутылку бордо. Женщина открыла было рот, чтобы выразить свое недовольство, но передумала и продолжила работу.

«Глупая старая корова, – подумала Октавия, – какое ей дело? Возможно, она подсматривает из-за штор, кто идет. А потом мигом к Венис, чтобы сообщить. Ну и пусть. Теперь это не важно».

Стоя у дверей с подсвечниками в одной руке и бутылкой вина – в другой, она сказала:

– Может, откроете мне дверь. Разве не видно, что у меня заняты руки?

Миссис Бакли молча подошла к двери и открыла. Октавия выскользнула из кухни и услышала, как дверь за ней захлопнулась.

Спустившись в собственную гостиную, она с удовлетворением оглядела стол. Со свечами все выглядит иначе. Октавия не забыла и о цветах – хризантемы бронзового цвета.

Гостиная, которую она никогда не любила, выглядела нарядно и празднично. Может быть, сегодня вечером они займутся любовью.

Эш пришел точно в срок – как всегда, без тени улыбки, и, как только она открыла дверь, сказал:

– Бери все для мотоцикла. Я должен тебе кое-что показать.

– Но, дорогой, я ведь сказала, что приготовлю ужин. Стейки готовы для жарки.

– Это подождет. Съем, когда вернемся. Сам за-жарю.

Спустя несколько минут Октавия вернулась с шлемом в руках и, застегивая молнию на кожаной куртке, спросила:

– А куда мы едем?

– Там увидишь.

– По твоему тону можно подумать, что это важно.

– Действительно важно.

Больше вопросов она не задавала. Через пятнадцать минут они были в Холланд-парке и, повернув, направились к Уэствэю. Еще пять минут – и Эш подкатил к одному из домов. Октавия уже поняла к какому.

Вокруг царила полная разруха, казавшаяся еще более нереальной от падавшего сверху яркого света. По обеим сторонам улицы тянулись дома, огороженные чем-то напоминавшим по виду листы рыжеватого металла. Дома были все одинаковые, каждый состоял из двух квартир с отдельным боковым входом и крыльцом под навесом. На нижнем этаже – и на более высоких – были трехстворчатые окна, завершали строения треугольные фронтоны; все окна и двери были забиты досками. За выломанными оградами виднелись отдельные сохранившиеся кустарники, у некоторых розовых кустов были оторваны или сломаны ветки.

Эш провел мотоцикл вдоль бокового входа дома номер 397, Октавия следовала за ним.

– Подожди здесь, – сказал Эш.

Ловким движением он подтянулся и перемахнул через калитку. Через мгновение Октавия услышала звук отодвигаемого засова. Пока Эш вводил мотоцикл, она придерживала калитку.

– А кто живет рядом? – спросила девушка.

– Женщина по фамилии Скалли. Она уехала. Этот дом последний их тех, что нужно освободить.

– Он твой?

– Нет.

– Но ты здесь живешь?

– До сих пор жил. Теперь нет.

– Электричество не отключили?

– Пока нет.

Октавия мало чего могла разглядеть в саду. Различила только контуры небольшого сарайчика. Наверное, здесь он хранит свой мотоцикл, подумала она. Неподалеку валялся перевернутый пластиковый стол, темнели неровные контуры сломанных стульев. Росло какое-то дерево, но теперь от него остался только расщепленный ствол, таращившийся острыми сучьями в пылающий сине-малиновый закат. От пыли трудно дышалось, в воздухе пахло строительными отходами, известью и обуглившимся деревом.

Эш вытащил из кармана ключ и открыл заднюю дверь. Протянул руку к выключателю. Кухню неожиданно озарил неестественно яркий свет. Октавия увидела небольшую каменную раковину, дешевенький буфет с наполовину утраченными ручками, стол с замызганной и потрескавшейся пластиковой столешницей, четыре шатких стула. Здесь был уже новый запах – спертый запах плохо убираемого в течение долгого времени помещения, протухшей пищи, немытой посуды. Она видела, что Эш предпринимал попытки навести чистоту. В том, что касалось порядка, он был педантичен. Наверное, это место вызывало в нем отвращение. Чувствовалось, что он прибегал к дезинфицирующим средствам – их специфический запах витал в воздухе. Но избавиться от застарелого смрада не так просто.

Она не знала, что говорить, но Эш, видимо, не ждал от нее слов и сам никак зрелище не комментировал. Потом сказал:

– Пойдем – посмотришь коридор.

Коридор освещался высоко подвешенной голой лампочкой. Когда Эш нажал переключатель, Октавия открыла от изумления рот. Обе стены были обклеены цветными картинками, явно вырезанными из книг и журналов; яркий коллаж из глянцевых изображений слепил вибрирующим, мерцающим светом. Октавия переводила взгляд с одной стены на другую. Поверх прекрасных видов гор, озер, соборов, площадей были наклеены обнаженные женщины с раскинутыми ногами, голой грудью и задом, надутыми губками, а также мужчины с гениталиями, упакованными в сверкающие черные гульфики, – и все это в обрамлении гирлянд из полевых цветов, в окружении симметрично разбитых садов с аллеями и скульптурами, животными и птицами. А еще тут были серьезные, благородные и надменные лица, вырезанные из репродукций величайших мировых картин. Эти лица были размещены так, будто они взирали на беспорядочную чехарду из грубых сексуальных фигур с отвращением или аристократическим пренебрежением. На стенах не осталось ни дюйма свободного пространства. Коридор вел к парадной двери, стеклянную секцию которой забили снаружи досками. Сама дверь была сверху и снизу закрыта на тяжелые засовы, что вызвало у Октавии мгновенный приступ клаустрофобии.

Справившись с первоначальным изумлением, она сказала:

– Зрелище просто бредовое, но поразительно красивое. Это ты сделал?

– Вместе с тетей. Композиция моя, но идея ее.

Странно, что он все время называл ее «тетей» и – никогда по имени. Что-то в его голосе наводило на мысль о легком пренебрежении, фальши и о тщательно скрываемом более сильном чувстве. И еще – в нем звучало предостережение.

– Мне нравится, – сказала Октавия. – Это талантливо. Действительно талантливо. Можно сделать что-нибудь в таком духе и у нас в квартире. Но на это уйдет много месяцев.

– У меня ушло два месяца и три дня.

– А где ты взял все эти картинки?

– В основном из журналов. Что-то украл.

– Из библиотек?

Октавия вспомнила, что читала о двух мужчинах, драматурге и его любовнике, сделавших то же самое. Они обклеили квартиру гравюрами из украденных в библиотеке книг, и об этом узнали. Интересно, их посадили?

– Нет, слишком рискованно. Я воровал книги из киосков, – ответил Эш.

– И скоро все это уничтожат. Тебе не жалко? Столько работы!

Она представила: огромный шар, раскачиваясь, про-бивает стены, волна песка и пыли вздымается удуш-ливым облаком, картинки ломаются и рушатся, как части пазла.

– Мне все равно, – сказал Эш. – Ничего в этом доме меня не радует. Его пора снести. Посмотри сюда. Это комната тети.

Он открыл дверь справа и протянул руку к выключателю. Комнату залил красный свет. Он шел не из центрального источника, а из трех ламп, стоящих на низких столиках под красными атласными абажурами с рюшками. Все утопало в красном. Казалось, дышишь кровью. Октавия бросила взгляд на руки, ожидая, что и они окрасятся красным. Тяжелые шторы на забитых окнах были из алого бархата. Обои украшали красные розочки. Большую, провисшую тахту у окна и два кресла по разным сторонам газового камина покрывали индийские хлопчатобумажные накидки ярко-красного, алого и золотистого цвета. У стены напротив камина стоял диван, покрытый серым одеялом, – единственное мрачное пятно в этой пестрой феерии. Перед камином на низком столике лежала колода карт и стеклянный шар.

– Тетя гадала, – сказал Эш.

– За деньги?

– За деньги. За секс. И ради развлечения.

– Она занималась любовью в этой комнате?

– Вон на том диване. Это было ее место. Все происходило здесь.

– А где был ты? Что делал? Я о том, где ты был, когда она занималась здесь сексом?

– Тоже здесь. Ей нравилось, когда я при этом присутствовал. Нравилось, чтобы я был рядом. Разве мать тебе не рассказывала? Она знала. На процессе об этом говорилось.

По голосу Эша нельзя было судить о его чувствах. Октавия поежилась. Ей хотелось спросить: «Тебе это нравилось? Почему ты не ушел? Ты любил ее?» Но это слово она не могла произнести. Любить… До сих пор она не понимала, что это значит, но одно знала точно: любовь не имела отношения к этой комнате.

– Это случилось здесь? Здесь ее убили? – спросила она почти шепотом.

– На этом диване.

Октавия в страхе посмотрела на диван и произнесла с некоторым удивлением:

– Но он такой чистый – словно ничего и не было.

– Диван был весь залит кровью, наматрасник унесли вместе с телом. Однако если поднимешь одеяло, увидишь пятна.

– Нет уж, спасибо. – Она старалась, чтобы голос не выдал ее волнение. – Это ты застелил его одеялом?

Эш не ответил, но смотрел на нее – она это чувствовала. Ей хотелось прижаться к нему, обнять, однако это был бы опрометчивый поступок, и не просто опрометчивый – он мог вызвать у него отвращение. От страха, волнения и чего-то еще – возбуждающего и постыдного – дыхание ее участилось. Ей хотелось, чтобы Эш отнес ее на диван и занялся бы с ней любовью. «Мне страшно, – думала Октавия, – зато я испытываю сильные чувства. Я живая».

Юноша все еще смотрел на нее.

– Мне хочется показать тебе еще кое-что. Это наверху, в темной комнате. Хочешь посмотреть?

Октавия вдруг почувствовала необходимость покинуть гостиную. Красный цвет бил в глаза.

– Конечно. Почему нет? – проговорила она небрежно. Но сразу добавила: – Тут был твой дом, ты здесь жил. Мне хочется увидеть все.

Эш стал подниматься по лестнице, Октавия следовала за ним. Ступени покрывал ковер со стертым рисунком, грязь глубоко въелась в его ворс, а местами он был до того изношен, что нога девушки раз попала в прореху, и, чтобы не упасть, ей пришлось вцепиться в перила. Эш не оглянулся. Октавия последовала за ним в глубину дома, в комнату, которая была настолько мала, что годилась разве что для кладовки, хотя, возможно, ей предназначалась роль спальни. К деревянной раме единственного, высоко расположенного окна была прибита полностью закрывающая стекло плотная черная ткань. Ниже располагались три полки. Справа на скамье стоял большой прибор, похожий на громадный микроскоп. Еще на скамье находились три прямоугольных пластиковых лотка с жидкостью. В комнате пахло чем-то сродни смеси аммиака и уксуса.

– Видела такую комнату раньше, – спросил Эш.

– Нет. Это и есть темная комната? А для чего она нужна?

– Ты что, ничего не знаешь о фотографии? У тебя разве нет фотоаппарата? У таких, как ты, обычно есть.

– У других девочек в школе фотоаппараты были. А я не хотела. Чего там снимать?

Октавия терпеть не могла так называемые особые дни – вручение аттестатов, праздник лета, рождественские службы, ежегодные игры. Она представила монастырский сад летом – мать-настоятельница смеется в обществе двух родительниц, бывших выпускниц, чьи дочери теперь учатся в той же школе, а вокруг толпятся и прыгают дети с фотоаппаратами в руках. «Посмотрите сюда, мать-настоятельница! Ну, пожалуйста! Мамочка, ты не смотришь в камеру!» Венис среди них не было. Она никогда не приезжала. Вечно – судебное заседание, собрание в «Чемберс», дела, которые нельзя отменить. Мать даже не приехала на представление «Зимней сказки», где Октавия играла Паулину.

– У нас в школе не было темной комнаты. Пленки проявляли в разных лабораториях, у «Бутса» например. А это все тебе подарила тетя?

– Да. Тетя купила фотоаппарат и все оборудование. Она хотела, чтобы я делал снимки.

– Какие снимки?

– Ее и партнера во время секса. Она любила их рассматривать.

– А где сейчас эти фотографии? – спросила Ок-тавия.

– Забрал стряпчий. Снимки требовались защите. Не знаю, где они сейчас. Снимки доказывали, что у тети были мужчины. Полиция их видела. Мужчин пытались найти, чтобы исключить из числа подозреваемых. Но нашли только одного, и у того было алиби. Не думаю, что других усердно искали. Ведь у них был я. Про-тив меня состряпали дело. Так зачем тратить время на сбор информации, которая не нужна? Вот так работает наша полиция. Найдут козла отпущения и под него ищут доказательства.

Неожиданно перед глазами Октавии предстала яркая, неприличная и бесстыдно волнующая картина: два голых тела, сплетясь, стонут на диване в красной гос-ти-ной, а Эш, стоя над ними, ищет нужный кадр – крутится вокруг, присаживается на корточки. У нее чуть не вырвалось: «Зачем ты это делал? Как она могла тебя заставить?», но она знала, что эти вопросы задавать нельзя. Октавия видела, как пристально он смотрит на нее внимательным, строгим взглядом.

– Знаешь, что это такое? – спросил Эш, положив руку на прибор.

– Нет, конечно. Говорю тебе, я совсем не разбираюсь в фотографии.

– Это увеличитель. Показать, как он работает?

– Если хочешь.

– Придется некоторое время побыть в темноте.

– Я не возражаю.

Он подошел к двери, выключил свет, затем вернулся к ней и поднял руку. Загорелась красная лампочка, окрасив мерцающим светом его пальцы. Одновременно в увеличителе зажегся маленький, белый огонек. Эш вынул из кармана конверт и вытащил из него маленький кусочек пленки – отдельный негатив.

– Тридцать пять миллиметров. Вставляю кадр в увеличитель, – объяснил он.

На белой доске, пересеченной рейками из черного металла, появилось изображение, которое Октавия не смогла разглядеть. Эш тем временем рассматривал его сквозь то, что напоминало небольшой телескоп.

– Что это? Ничего не могу разглядеть, – сказала Октавия.

– Со временем разглядишь.

Эш выключил свет в увеличителе, и теперь они оказались в полной темноте, если не считать красноватого мерцающего огонька. Эш вынул из коробки на нижней полке лист бумаги и положил его на доску, закрепив черными рейками.

– Ну, теперь скажи, что ты делаешь, – попросила Октавия. – Мне хочется знать.

– Прикидываю, какого размера сделать фото-графию.

Примерно на шесть-семь секунд он включил свет в увеличителе. Затем быстро натянул резиновые перчатки, приподнял рамку и окунул лист в первый лоток, слегка его качнув. Лист заколыхался и задвигался, словно живой. Октавия не могла отвести глаз от этого зрелища.

– А теперь смотри. – Его слова звучали как приказ.

И почти сразу на бумаге проявились черно-белые очертания. Все тот же диван, только теперь с постельным бельем в квадратиках и кружках. На диване лежало тело женщины. На ней не было ничего, кроме прозрачного неглиже, которое, распахнувшись, открыло темные волосы на лобке и белые, тяжелые, желеобразные груди. Спутанные кудри разметались на белой подушке. Рот приоткрыт, язык слегка высунут, словно женщину задушили. Черные глаза открыты, но взгляд мертвый. Ножевые раны в груди и животе зияли, как ротовые отверстия, из которых кровь сочилась, подобно черной слюне. Глубокий разрез проходил по горлу – и отсюда кровь изливалась потоком. Октавии казалось, что кровь и сейчас продолжает литься, а бьющий из раны фонтан стекает по груди на диван, а оттуда на пол. Фотография покачивалась в лотке, и девушка почти верила, что льющаяся кровь может окрасить жидкость в красный цвет.

Октавия прямо слышала ритмическое биение своего сердца. Наверняка он тоже его слышит. Казалось, в этой крохотной комнате работает динамо-машина.

– Кто это снял? – спросила она шепотом.

Эш ответил не сразу – изучал фотографию, словно проверял ее качество. Потом, мягко покачивая лоток, тихо произнес:

– Я снял. Когда вернулся домой и нашел ее.

– Еще до того, как позвонил в полицию?

– Конечно.

– Но зачем?

– Я всегда фотографировал тетю на этом диване. Она это любила.

– А ты не боялся, что полиция может найти пленку?

– Клочок пленки легко спрятать, а у них были нужные фотографии. Другого они не искали – только нож.

– Нашли его?

Эш молчал. Октавия переспросила:

– Так нашли они нож?

– Да, нашли. Его закинули в живую изгородь за четыре дома отсюда. Столовый нож из нашей кухни.

Руками в резиновых перчатках он вынул фотографию из раствора, макнул в жидкость второго лотка и тут же опустил в третий. Затем включил свет, окончательно извлек фотографию из последнего лотка, дал стечь раствору и, не выпуская ее из рук, почти бегом покинул комнату. Октавия последовала за ним в ванную рядом. Там, в ванне, стоял еще один лоток, в него по резиновой трубке из крана медленно стекала холодная вода.

– Приходится пользоваться ванной. В соседнюю комнату вода не проходит.

– А почему на тебе перчатки? Раствор что, ядо-витый?

– Во всяком случае, для рук не полезный.

Они стояли рядом, глядя, как фотография с кошмарным изображением покачивается и переворачивается под очищающей струей. «Эш все подготовил для сегодняшней встречи со мной, – подумала Октавия. – Он должен был это сделать. Хотел, чтобы я увидела. Это была проверка».

Она отвела взгляд от фотографии, пытаясь сосредоточиться на узком, неуютном помещении, на замызганной ванне с грязными, сальными краями, окошке из непрозрачного стекла, коричневом коврике у основания унитаза. «Она была старая, – думала Октавия. – Старая, уродливая, мерзкая. Как только он мог с ней жить?» Девушка вспомнила слова матери: «Его тетя была неприятной женщиной, но что-то их связывало. Почти наверняка они были любовниками. Он был одним из многих, но ему не приходилось платить». «Нет, не может быть», – думала Октавия. Мать просто хотела настроить ее против Эша. Но теперь она уже не сможет ничего сделать. Он открылся, он мне доверяет, мы принадлежим друг другу.

Неожиданно раздались голоса, крики, задняя дверь затрещала, словно кто-то ломился в дом. Не говоря ни слова, Эш бросился бежать вниз. Охваченная паникой, Октавия схватила фотографию и бросила ее в унитаз. Прямо в воде она сложила снимок вдвое и разорвала пополам, потом еще раз, и дернула ручку спуска. В бачке забулькало, из него вытекла тонкая струйка, и все кончилось. С подступившим к горлу рыданием Октавия второй раз дернула ручку. На этот раз вода с шумом хлынула вниз и унесла с собой глянцевое изображение. Задыхаясь от волнения, Октавия побежала вниз по лестнице.

На кухне Эш, прижав к стене юношу, держал у его горла кухонный нож. Глаза юнца со страхом и мольбой метнулись к ней.

– Если ты или твои кореша еще раз заберетесь сюда, я сразу узнаю, – говорил Эш. – И тогда держись. Я знаю одно местечко, где твой труп никогда не найдут. Понял?

Он провел ножом по шее парня. Тот в ужасе кивнул. Эш отпустил его, и юнец, хоть и налетел на дверной косяк, не остановился ни на секунду и скрылся в мгновение ока.

Эш хладнокровно положил нож в ящик.

– Один из местных, – сказал он. – Все они здесь варвары. – И заметив выражение лица Октавии: – Какая ты бледная. Что ты подумала?

– Что это полиция. Я разорвала фотографию и спустила ее в унитаз. Боялась, что увидят. Прости.

Ей вдруг стало страшно: что, если он будет недоволен, разозлится? Но он только пожал плечами и издал короткий, невеселый смешок.

– Да пусть видят. Могу даже продать это фото в воскресную газету, мне ничего не будет. За одно преступление дважды не судят. Ты разве не знаешь?

– Знаю. Просто не подумала. Прости.

Эш подошел к девушке, взял ее голову в свои руки, привлек к себе и поцеловал, не раскрывая губ. Октавия вспомнила другие поцелуи – как они ей были противны: отвратительный привкус еды и пива, слюнявые губы, язык, проникающий чуть ли не в горло. А этот поцелуй был как печать. Она прошла испытание.

Эш вынул что-то из кармана и надел ей на левую руку. Еще не увидев кольца, она почувствовала холодные узы тяжелого кольца из старого золота с кроваво-красным камнем в окружении мелких жемчужин. Молодой человек ждал ее реакции, а она продолжала всматриваться в кольцо, и вдруг ее затрясло и, словно от ледяного воздуха, перехватило дыхание. Вены и мускулы налились страхом, сердце билось, как сумасшедшее. Октавия не сомневалась, что видела кольцо раньше – на мизинце мертвой тетки. Перед глазами всплыла фотография – кровоточащие раны, перерезанное горло.

Она чувствовала, что голос ее дрожит, но все же заставила себя произнести: «Это ведь не ее кольцо? Его не было на ней в момент смерти?»

Никогда его голос не был таким мягким и нежным:

– Разве я мог так поступить? У нее было похожее кольцо, но с другим камнем. А это я купил специально для тебя. Оно старинное. Я подумал, тебе понравится.

– Мне нравится, – сказала Октавия и покрутила кольцо на пальце. – Только оно велико.

– Носи пока на среднем. Потом подгоним.

– Не надо, – запротестовала она. – Не хочу никогда его снимать. И никогда не потеряю. Оно на правильном пальце и показывает, что мы принадлежим друг другу.

– Да, – сказал он. – Принадлежим друг другу. Нам нечего бояться, и теперь можно ехать домой.

Глава восьмая

Уже в первый год переезда в новое жилище на Пем-брук-сквер Саймон Костелло понял, что покупка дома была ошибкой. Лучше не совершать покупку, которая возможна только в результате строжайшей экономии. Но тогда это казалось вполне разумным, не спонтанным решением. Он провел несколько успешных процессов, и новые дела продолжали поступать с обнадеживающей регулярностью. Спустя два месяца после рождения близнецов Лу тоже вернулась в рекламное агентство и даже получила повышение, после чего ее жалованье поднялось до тридцати пяти тысяч. На переезде особенно настаивала Лу, но Саймон почти не спорил, потому что ее доводы в то время казались неотразимыми: квартира была маловата, им требовалось больше пространства, сад, отдельное помещение для няни. Подходящий вариант можно было найти в пригороде или не в столь престижном лондонском районе, как Пембрук-сквер, но честолюбивой Лу нужно было нечто большее, чем просто дополнительная площадь. Морнингтон-Мэншнз – неприемлемое место жительства для преуспевающего молодого адвоката и успешной деловой женщины. Когда Лу называла этот адрес, то всегда чувствовала, что тем самым слегка принижает свой социальный и экономический статус.

Саймон знал, что жена живо представляет себе, как переезд изменит их жизнь. Они станут устраивать обеды – пусть приготовленные специальными компаниями или составленные из готовых продуктов фирмы «Маркс энд Спенсер» – зато утонченные, тщательно продуманные, с гостями, способными поддержать живую и увлекательную беседу, – своего рода кулинарную демонстрацию супружеской гармонии и профессионального успеха. Но ничего такого не получилось. Оба к концу дня так уставали, что довольствовались быстро приготовленной едой, поедаемой прямо на кухне или с подноса перед телевизором. Кроме того, никто из них не представлял, сколько заботы потребуется близнецам после того, как они превратятся из спеленатых молочных куколок, послушно лежащих в колыбельках, в шумных полуторагодовалых карапузов, чьи потребности в еде, уходе, смене подгузников и развлечениях, казалось, не имели границ.

Большое место в жизни супругов занимала непрерывная смена нянь разной степени квалификации. Иногда Саймону казалось, что его и жену больше заботит довольство и комфорт этих помощниц, чем собственное удобство. У большинства друзей детей не было, и их рассказы о трудностях, связанных с поисками надежной няни, объяснялись скорее подсознательной завистью к беременной Лу, чем собственным опытом. Однако в своих прогнозах они оказались правы. Иногда казалось, что няни не только не снимают с них ответственность, а, напротив, усиливают ее: приходилось думать еще и о том, чем их накормить и как умилос-тивить.

Если девушка приходилась ко двору, они постоянно беспокоились, что она уйдет. В конце концов так и случалось: Лу была чрезмерно требовательной хозяйкой. А если от няни надо было избавиться, они спорили, кому объявить ей об увольнении, и страдали из-за сложностей с поиском замены. Лежа в постели, супруги без устали обсуждали недостатки и слабости очередной няни, делая это шепотом в темноте из-за страха, что их критику услышат двумя этажами выше, где девушка спала в смежной с детской комнате. Что, если она пьет? Не помечать же уровень спиртного в бутылках. А вдруг днем приводит любовников? Не проверять ведь простыни. Не оставляет ли детей одних? Может, стоит одному из них для проверки заезжать иногда днем домой? Но кому? Саймон говорил, что не может покинуть здание суда. Лу тоже не смела отлучаться: за прибавку к жалованью приходилось расплачиваться повышением ответственности и увеличением трудового дня. Нового начальника она не любила. Он с радостью скажет, что в работе сложно положиться на замужнюю женщину с детьми.

По решению Лу ради экономии одному из них следовало ездить на общественном транспорте. Фирма Лу располагалась в районе доков, так что экономить приходилось Саймону. Начинающаяся с чувства зависти к жене и раздражения поездка в переполненном вагоне метро превращалась в потерянные тридцать минут времени, проведенные в самоедстве и недовольстве собой. Он вспоминал дедушкин дом в Хэмпстеде, где жил в детстве, всегда стоящий на столе графин с хересом, доносившиеся с кухни ароматы и требование бабушки, чтобы кормильца семьи, уставшего после проведенного в суде дня, ждал дома покой, хороший уход и избав-ление от всех домашних забот. Она была настоящей женой адвоката, неутомимая в добрых делах, всегда являвшаяся элегантным украшением торжественных мероприятий в «Чемберс», вполне удовлетворенная выпавшей на ее долю жизнью. Да, тот мир канул в прошлое. Перед свадьбой Лу дала ему понять, что для нее карьера не менее важна, чем для него. Этого можно было не говорить: в конце концов, они современные люди. Ее работа важна для них обоих. Содержание дома, няня, сам уровень жизни зависел от жалованья обоих. И вот теперь все, чего они с таким трудом достигли, могла разрушить настырная, самоуверенная стерва.

Венис, должно быть, пришла в «Чемберс» прямо из Олд-Бейли, и вид у нее был угрожающий. Что-то или кто-то ее расстроил. «Расстроил» – это еще слабо сказано, учитывая то выражение яростного отвращения, какое было у нее на лице при их встрече. Кто-то довел ее до ручки. Саймон проклинал себя. Если бы он покинул кабинет минутой раньше, если бы не был в комнате, встреча не состоялась, а у Венис впереди была бы ночь, за время которой ей предстояло решить, что следует делать. Возможно, ничего. Утро вечера мудренее. Саймон помнил каждое слово из ее гневных обвинений.

– Сегодня я защищала Брайана Картрайта. Его оправдали. Он сказал, что четыре года назад вы были его защитником и, зная, что трое присяжных подкуплены, ничего не сделали. Вы просто продолжили вести дело. Это правда?

– Он лжет. Это неправда.

– И еще он сказал, что передал несколько акций своей компании вашей невесте. Тоже перед судом. А это правда или нет?

– Говорю вам, он лжет. Ни слова правды.

Саймон инстинктивно отверг обвинение – так безотчетно поднимается рука, чтобы отвести удар, и интонация, с какой были произнесены эти слова, даже ему самому показалась неубедительной. Побелевшее вначале от страха лицо залилось густой краской, вызвав в памяти Саймона постыдные воспоминания, связанные с воспитателем в пансионе и предчувствием неизбежной порки. Он заставил себя посмотреть Венис в глаза и увидел в них презрительное недоверие. Если бы только он догадывался о ее возможном приходе. Тогда он сказал бы: «Картрайт действительно говорил такое после суда, но я ему не поверил. Да и сейчас не верю. Он что угодно скажет, чтобы казаться значительнее».

Но он солгал – категорично и рискованно, и Венис об этом знала. Но даже если знала, откуда такая злоба, такое отвращение? Какое ей дело до его давнего проступка? Кто уполномочил Венис Олдридж считать себя совестью «Чемберс»? Или его совестью, если на то пошло? Она сама что, такая уж белая и пушистая? Разве у нее есть право разрушать его карьеру? А это будет концом. Саймон не знал, что Венис собирается делать, как далеко она пойдет, но даже одного слуха достаточно – и тогда ему никогда не видать шелковой мантии[10].

Дома Саймона встретил оглушительный рев. Незна-комая девушка спускалась по лестнице, неловко дер-жа на руках Дейзи. Ее опасная некомпетентность сразу бросалась в глаза; чего стоили торчащие «ежиком» волосы, грязные джинсы, гвоздики в ушах, сандалии на высоких каблуках – она с трудом удерживалась в них на не покрытой ковром лестнице. Саймон бросился вперед и почти выхватил плачущую Дейзи из ее рук.

– Кто вы такая, черт побери? Где Эстелла?

– Ее парень разбился на мотоцикле. Она поехала к нему в больницу. Он в тяжелом состоянии. Я посижу с малышами до прихода миссис Костелло.

Знакомый запах подтвердил причину детского плача – надо просто сменить памперс. Держа дочь на расстоянии вытянутой руки, Саймон понес ее в детскую. Эми, все еще в дневном комбинезоне, стояла в кроватке, держась за прутья, и ныла.

– Они накормлены? – Это звучало так, словно он говорил о домашних животных.

– Я дала им молоко. Эстелла сказала: жди миссис Костелло.

Он поставил Дейзи в кроватку – рев усилился. Больше похоже на злость, чем на сигнал бедствия, подумал он. Сквозь щелочки глаз малышка враждебно смотрела на него. Эми, не желая отставать от сест-ры, начала ей жалобно вторить, а потом в голос зарыдала.

Саймон испытал облегчение, услышав хлопанье двери и шаги Лу на лестнице.

– Смени меня, ради всего святого, – сказал он, устремившись навстречу. – Эстелла у попавшего в аварию бойфренда, а вместо себя оставила какое-то чучело. Мне надо выпить.

Бар находился в гостиной. Бросив пиджак на стул, Саймон налил себе изрядную порцию виски. Но шум продолжал доноситься: сердитый голос Лу становился все резче, дети плакали, слышались шаги на лестнице и голоса в холле.

Дверь в гостиную открылась.

– Нужно с ней расплатиться. Она хочет двадцать фунтов. У тебя есть без сдачи?

Саймон вытащил две десятки и молча передал жене. Входная дверь окончательно захлопнулась, и минут через десять воцарилась благословенная тишина. Однако Лу появилась только через сорок минут.

– Наконец успокоила детей. От тебя особой пользы нет. Мог бы хоть памперсы сменить.

– Времени не хватило. Как раз собирался этим заняться, но тут пришла ты. Что там с Эстеллой?

– Кто ее знает. Никогда не слышала об этом бойфренде. Но, думаю, она скоро появится. Возможно, к ужину. Ну все – это последняя капля. Придется с ней расстаться. Ну и денек! Налей мне выпить, пожалуйста. Нет, не виски. Джин с тоником.

Саймон передал стакан жене, которая сидела, привалившись к подушкам, в углу дивана. Она еще не сняла одежду, которую он терпеть не мог и про себя называл «рабочей»: черная юбка с разрезом посредине, стильный жакет, блузка из переливающегося шелка, туфли-лодочки. Такая Лу казалась Саймону чужой, принадлежащей миру для нее важному, а ему враждебному. О только что закончившейся стычке говорили только увлажнившаяся кожа и еще не до конца сошедший румянец. Странно, думал он, как быстро привыкаешь к красоте. Раньше он был уверен, что готов заплатить любую цену, только бы обладать ею, знать, что она принадлежит исключительно ему, жить с ней, находить в ней утешение, возвышать дух, даже обретать благодать. Но красотой нельзя обладать, как нельзя обладать другим человеком.

Лу быстро осушила стакан и поднялась с дивана со словами:

– Пойду переоденусь. Поужинаем спагетти по-болонски – не хочу объясняться с Эстеллой на голодный желудок.

– Подожди минутку. Мне надо тебе кое-что сказать, – остановил жену Саймон.

Время не подходящее, а когда оно будет лучше? Надо скорее с этим покончить. И он изложил ей голые факты.

– Я уже собрался уходить, когда ко мне в кабинет вошла Венис Олдридж. Она защищала Брайана Картрайта. Он рассказал ей, что я знал о подкупе троих присяжных, когда рассматривалось его дело об оскорблении действием в 1992 году. И еще проболтался, что подарил тебе перед самым судом акции своей сельскохозяйственной компании. Не думаю, что она оставит это без внимания.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что она не оставит это без внимания?

– В худшем случае доложит в Адвокатский совет моего инна[11].

– Нет, она не может. Дело закрыто. И оно не имеет к ней отношения.

– Похоже, она так не думает.

– Надеюсь, ты все отрицал? – В голосе жены послышались жесткие нотки. – Так ты отрицал?

– Ну конечно.

– Тогда все в порядке. Она ничего не сможет доказать. Твое слово против слова Картрайта.

– Все не так просто. Думаю, возможно доказать дарение акций. Да и Картрайт под нажимом может назвать имена присяжных.

– Разве это в его интересах? И какого черта он вообще ей все рассказал?

– Кто его знает? Может, бонус за хорошую защиту. Или из тщеславия. Хотел похвастаться, что в прошлый раз выкрутился сам, без помощи адвоката. Почему люди так поступают? Разве это важно. Рассказал – и все.

– И что из того? Даже если назовет имена, все равно его и их слово будет против твоего. А что до акций, тут вообще нет криминала. Ты знаешь, как это было. Я пришла к тебе в «Чемберс», как раз когда он уходил. Мы поболтали, прониклись симпатией друг к другу. Ты остался работать, а мы поехали на одном такси. Мне он понравился. Поговорили немного о вложении денег. А неделю спустя он написал мне и подарил акции. К тебе это не имело никакого отношения. Мы даже женаты еще не были.

– Через неделю уже были.

– Но акции он подарил мне. Лично мне. Нет ничего противозаконного в том, что приятель дарит мне несколько акций. Ты здесь ни при чем. Если бы мы не были помолвлены, он все равно подарил бы их.

– Ты уверена?

– Во всяком случае, я могу заявить, что об акциях ты не знал. Я тебе якобы ничего не сказала. Ну а ты можешь настаивать, что не поверил Картрайту. Решил, что у него такое извращенное чувство юмора. Никто не сможет ничего доказать. Закон стоит на доказательствах. А их нет. Венис Олдридж сама это поймет. Она ведь хороший юрист, правда? Бросит она это дело. А сейчас мне надо еще выпить.

Лу ничего не понимала в юриспруденции. Быть женой барристера престижно, ей это нравилось, и в начале супружеской жизни она иногда ходила на его суды, но потом ей наскучило.

– Все не так просто, – повторил Саймон. – Доказательства ей не нужны – во всяком случае, те, какие требуются в суде. Если пойдут слухи, шелковой мантии мне не видать.

До жены наконец дошло. Она резко повернулась к нему, держа в руке бутылку джина. В ее голосе звучало недоверие:

– Ты хочешь сказать, что Венис Олдридж может помешать тебе стать королевским адвокатом?

– Да, если захочет.

– Тогда ты должен ее остановить.

Саймон молчал.

– Кто-то должен ее остановить, – продолжала Лу. – Я поговорю с дядей Дезмондом. Он поставит ее на место. Ты всегда говорил, что он самый влиятельный адвокат в «Чемберс».

В голосе мужа зазвенел металл:

– Нет, Лу, нет. Ты не скажешь ему ни слова. Неужели ты не понимаешь? Здесь ты у Дезмонда Ульрика не найдешь сочувствия.

– Ты, может, и не найдешь, а я найду.

– Знаю, ты уверена, что Дезмонд все для тебя сделает. Он без ума от тебя. Ты занимала у него деньги.

– Мы занимали деньги. Если бы не он, дома бы нам не видать. Беспроцентная ссуда. Акции Картрайта и деньги дядюшки Дезмонда – вот из чего сложился задаток, не забывай.

– Черта с два тут забудешь. Придется отдавать.

– Отдавать не придется. Он сказал, что дает в долг, чтобы пощадить твою гордость.

Однако не пощадил. Тогда Саймон в очередной раз испытал острое чувство беспокойства и мучительный приступ пусть иррациональной, но постоянной ревности. Ульрик без ума от Лу, и это он может понять, как никто. Но как отвратительно, что она использует чувство родственника и еще хвастается.

– Не смей ничего говорить, – повторил он. – Лу, слышишь, я запрещаю. Хуже всего проговориться кому-нибудь – особенно в «Чемберс». Единственная надежда – чтобы не пошли слухи. Картрайт будет молчать, как делал последние четыре года. Это в его интересах. А с Венис я поговорю.

– И как можно скорее. Ты не можешь и впредь рассчитывать на мое жалованье.

– Я не рассчитываю на него – это мы рассчитываем. Не забудь, ты сама настояла на продолжении ра-боты.

– Сейчас все изменилось. Карл Эдгар меня достал. Он становится невыносим. Я ищу другую работу.

– Лучше тебе пока не дергаться. Сейчас не время уходить.

– Боюсь, твой совет запоздал. Сегодня днем я уволилась.

Они испуганно посмотрели друг на друга.

– Ты должен решить этот вопрос с Венис Олдридж. И как можно скорее, – сказала Лу.

Глава девятая

В доме Марка Ролстоуна в районе Пимлико звонок раздался как раз в тот момент, когда девятичасовой блок новостей Би-би-си подошел к концу. В парламенте в тот день ничего важного не происходило, Марк остался дома поработать над своим выступлением на следующей неделе и сейчас обедал дома один. Люси была у своей матери в Вейбридже и собиралась остаться там на ночь. В конце концов, матери и дочери есть о чем потолковать – особенно теперь. Как обычно, жена оставила готовый обед – запеченную утку, которую надо было всего лишь разогреть, простой салат без заправки, фрукты и сыр. Марк рассчитывал на один звонок, и это как раз мог быть он. Кеннет Мэплз обедал в парламенте, но сказал, что, возможно, заскочит позже – выпить кофе и поболтать. Тогда позвонит и подтвердит встречу. Кен состоял в «теневом кабинете»: разговор мог оказаться важным. Все, что происходит перед выборами, достойно внимания. И этот звонок мог быть от Кена.

Но, испытав разочарование и раздражение, он услышал в трубке голос Венис:

– Рада, что застала тебя. Звонила в парламент. Надо срочно увидеться. Можешь подъехать на полчасика?

– А дело не ждет? Мне должны позвонить.

– Не ждет. Иначе не звонила бы. Оставь сообщение на автоответчике. Я тебя долго не задержу.

На смену первой вспышки раздражения пришло смирение.

– Хорошо, – неохотно согласился Марк. – Я возьму такси.

Положив трубку, он задумался. Странно, что Венис позвонила ему домой. Он не помнил, когда это было последний раз. Венис не меньше, чем он, старалась не смешивать их роман с остальной частью жизни и держала отношения в строгой тайне – не из-за того, что ей было так же много терять, как ему, а просто из брезгливого нежелания сделать личную жизнь достоянием сплетников из «Чемберс». Удачно было то, что он входил в инн Линкольна, а не Мидл-Темпл; кроме того, жизнь члена парламента с ненормированным рабочим днем и постоянными поездками по Центральному избирательному округу предоставляла отличную возможность для тайных свиданий, а иногда даже и целых ночей, проведенных в Пелхем-плейс. Но в последние полгода свидания стали реже, а инициатором встреч все чаще становилась Венис. Их связь стала обретать обыденность семейной жизни – без надежности и комфорта последней. Ушло не только эмоциональное возбуждение. Теперь он с трудом вспоминал первые жаркие недели, когда их роман только начинался, и ту пьянящую смесь сексуального притяжения и восхитительного чувства гордости от того, что красивая и успешная женщина сочла его желанным. Интересно, продолжает ли считать таким теперь? Может, у обоих все перешло в привычку. Все, даже незаконная связь, имеет свой конец. Во всяком случае, этот роман в отличие от его ранних рискованных похождений имеет шанс закончиться без скандала.

Еще до того, как Люси сказала ему о беременности, Марк собирался расстаться с Венис. Дело принимало опасный оборот, словцо «бабник» становилось модным. Английская публика и особенно пресса с ее поистине генным лицемерием решила, что дозволенная журналистам сексуальная свобода неприемлема для политика. Адюльтер, всегда не популярный, становился почти невозможным при такой высокой планке сексуальной добродетели. А Марк не сомневался, что в случае отсутствия какой-нибудь исключительной сенсации его любовная история окажется на первой странице: молодой, идущий вверх по карьерной лестнице член парламента, претендующий на место заместителя министра; его жена, благочестивая католичка; и любовница, одна из лучших криминальных адвокатов страны. Он не хотел принимать участие в унизительном действии и играть роль в комическом дуэте с обязательными фотографиями раскаявшегося мужа и верной женушки, с достойным видом стоящей подле преступного супруга. Нет, он не допустит, чтобы Люси прошла через такое. Венис его поймет. Она не ревнивая, мстительная, сосредоточенная на себе эксгибиционистка. Преимущество выбора в любовницы интеллигентной, независимой женщины в уверенности, что ваш роман закончится достойно.

Люси дождалась, когда сомнений в беременности не осталось, и только тогда сказала мужу. Умение ждать, знать, как должно поступить, досконально продумать, что именно она скажет, – как это типично для его жены! Марк заключил ее в объятия, испытав прилив почти забытой страсти, нежного любовного чувства. Отсутствие детей было для Люси большим горем, да и у него вызывало сожаление. Но в тот момент он вдруг с удивлением понял, что хотел ребенка не меньше, чем жена, просто не признавался себе в этом: чувство поражения было невыносимо, и он подавлял всякую надежду, полагая, что она бессмысленна. Высвобождаясь из его объятий, Люси вдруг предъявила ультиматум:

– Марк, новые обстоятельства внесут изменения в наш брак.

– Дорогая, но ребенок всегда вносит изменения. У нас будет семья. Боже, это замечательно! Какие чудесные новости! Не понимаю, как ты могла скрывать это целых четыре месяца.

Еще не договорив, Марк понял, что совершил ошибку. Будь они близки, ей не удалось бы скрыть перемены. Но жена словно не обратила внимания.

– Я имела в виду изменения в наших отношениях. С кем бы ты ни встречался – я не хочу знать ее имя и вообще не хочу ничего об этом знать, – теперь этим встречам надо положить конец. Тебе это ясно?

– Все и так кончено, – сказал он. – Это было несерьезно. Я никогда никого не любил, кроме тебя.

В тот момент Марк верил тому, что говорил. Да и сейчас верил: в меру его способности любить, только она владела его сердцем.

У их договора было дополнительное условие, и оба о нем знали. Ужин в пятницу был его частью. Люси сделает то, что от нее ждут, и сделает хорошо. Жена не интересовалась политикой. Ее тонкой натуре был чужд мир, в котором существовал муж, с интригами, тактикой выживания, группировками и соперничеством, чудовищными амбициями. Но ей были по-настоящему интересны люди – не важно, к какому классу они принадлежали и какое положение занимали, и люди всегда откликались на ее дружелюбный, внимательный взгляд, чувствуя себя уютно и спокойно в ее гостиной. Марк говорил себе, что его окружению нужна Люси, ему самому нужна Люси.

Когда такси свернуло на Пелхем-плейс, он заметил, что от дома Венис отъехал молодой человек на мотоцикле. Наверное, один из друзей Октавии. Марк забыл, что она теперь живет на нижнем этаже. Еще одна причина, чтобы прекратить отношения. Когда она училась в школе, они по крайней мере были уверены, что никто не нарушит их уединение. Неприятный ребенок эта Октавия. Он не хотел, чтобы она хотя бы косвенно присутствовала в его жизни.

Марк позвонил в дверь. Даже в разгар их любовной связи Венис не давала ему ключ. Не без раздражения он подумал, что она всегда умела сохранять независимость. Его допускали в постель, но не в саму жизнь.

Дверь открыла Венис, а не экономка миссис Бакли, и сразу проводила его наверх в гостиную. На низком столике перед камином уже стоял графин с виски. Марк подумал (как и прежде, но сейчас более убежденно), что ему никогда не нравилась гостиная Венис, да и весь ее дом. В нем отсутствовали уют, стиль, теплота. Как будто хозяйка решила, что особняк в георгианском стиле должен быть соответствующим образом меблирован, и посетила ряд аукционов, чтобы купить минимум подходящих вещей. Марк подозревал, что в гостиной нет предметов из ее прошлого и ничего, купленного просто потому, что понравилось: здесь стояли вещи случайные, вроде мягкой, но не слишком удобной кушетки, которая, впрочем, хорошо смотрелась, или туалетного столика, на котором стояли серебряные вещички, купленные Венис как-то днем в антикварном магазине «Серебряный мир». О вкусе хозяйки говорила только картина Ванессы Белл над камином: Венис любила живопись двадцатого века. Цветов нигде не было. У миссис Бакли были другие обязанности, а у самой Венис не хватало времени, чтобы заниматься покупкой и расстановкой цветов.

Позже Марк понял, что он с самого начала задал неверный тон, забыв, что Венис хотела с ним о чем-то посоветоваться.

– Прости, что ненадолго, но я договорился встретиться с Кеннетом Мэплзом, – сказал он. – Я сам хотел повидаться с тобой. Последние недели просто сумасшедшие. Но я должен кое-что тебе сказать. Не думаю, что нам стоит впредь видеться. Слишком опасно и сложно для нас обоих. У меня сложилось впечатление, что и ты так думаешь.

Венис не пила виски, и на серебряном подносе стояла еще бутылка красного вина. Она наполнила бокал. Рука ее не дрожала, но во взгляде темно-карих глаз было такое нескрываемое презрение, что Марк инстинктивно отшатнулся. Он никогда не видел Венис такой. Что с ней? Она чуть не потеряла контроль над собой.

– Так вот почему ты снизошел до того, что явился сюда, несмотря на риск пропустить свидание с Кеннетом Мэплзом. Значит, хочешь, чтобы мы расстались, – сказала она.

– Мне казалось, это общее желание, – уточнил Марк. – Последнее время мы почти не видимся.

К своему ужасу, он услышал в своем голосе унизительно-умоляющую интонацию и продолжил с отчаянным вызовом:

– Послушай, у нас был роман. Я ничего не обещал, никто из нас не давал никаких обещаний. Мы никогда не изображали сумасшедших влюбленных. В условиях наших отношений это не значилось.

– А на каких условиях, хотелось бы знать, развивались наши отношения? Скажи, мне интересно.

– Думаю, на одних и тех же для обоих – сексуальном влечении, взаимном уважении, привязанности. И конечно, на привычке.

– Удобная привычка. Доступная в любое время сексуальная партнерша, которой доверяешь, – ведь ей тоже есть что терять, да и платить не надо. К такому вы, мужчины, особенно политики, легко привыкаете.

– Слова, недостойные тебя. К тому же несправедливые. Я надеялся, что делаю тебя счастливой.

От прозвучавшей в ее голосе резкости у Марка кровь в жилах похолодела.

– Счастливой? Ты правда так думаешь, Марк? Неужели ты так самонадеян? Меня не так легко сделать счастливой. Для этого нужно больше, чем внушительный член и посредственное сексуальное мастерство. Ты не делал меня счастливой и не сделал. Просто время от времени – когда тебе было удобно, когда ты не был нужен жене, чтобы развлекать гостей, или выдавался свободный вечер, – доставлял мне сексуальное удовольствие. Да я и сама без особого труда могла бы это сделать. Так что не думай, будто делал меня счастливой.

Пытаясь обрести равновесие в том, что казалось трясиной абсурда, он произнес:

– Прости, если я вел себя с тобой не так, как надо. Я не хотел причинить тебе боль. Меньше всего хотел этого.

– Ты не понимаешь, Марк. Просто не слышишь. Ты не можешь причинить мне боль, потому что не значишь для меня так много. Ни один мужчина не значит.

– Тогда какие претензии? У нас был роман. Мы оба этого хотели. Нас все устраивало. Теперь роман закончился. Если я ничего для тебя не значил, то чем ты недовольна?

– Меня удивляет та странная манера, с какой ты, по твоему мнению, имеешь право обращаться с женщинами. Ты обманывал жену, потому что хотел разнообразия, секса, пикантно сдобренного опасностью, и я подходила лучше всех, так как умею держать язык за зубами. Сейчас тебе потребовалась Люси. Неожиданно она вышла на первое место. Ты хочешь обрести респектабельность, верную, любящую жену, политический вес. И Люси обещает простить измену, поддерживать тебя на выборах, стать идеальной женой члена парламента, но ставит условие: наш роман должен прекратиться. «Я никогда не увижу ее снова. Эта интрижка ничего не значила для меня. Я всегда любил только тебя». Разве не так волокиты мирятся с маленькими женушками?

Вдруг Марка охватил спасительный гнев:

– Не трогай Люси. Ей не нужны ни твое внимание, ни снисходительное сочувствие. Поздновато выдавать себя за защитницу всех женщин. О Люси я сам позабочусь. Тебе нет дела до нашего брака. К тому же все было не так. Твое имя не называлось. Люси ничего о нас не знает.

– Ты так думаешь? Пора повзрослеть, Марк. Возможно, она не уверена, что это была именно я, но о существовании другой женщины знает, жены всегда знают. Если Люси молчала, значит, это было в ее интересах. Ты ведь не собирался разрушать семью, правда? Всего лишь развлекся на стороне. У мужчин такое случается.

– Люси беременна.

Марк не знал, зачем он это сказал, но слова уже вырвались.

Воцарилось молчание.

– Мне казалось, Люси не может иметь детей, – холодно произнесла Люси.

– Так мы думали. Ведь наш брак длится уже восемь лет. Можно утратить надежду. Люси не хотела делать многочисленные тесты на бесплодие, проходить лечение, она сочла, что это будет унизительно для меня. К счастью, ничего не понадобилось. Ребенок ожидается к 20 февраля.

– Как удачно. Полагаю, помогла молитва и свечи. Или это непорочное зачатие?

Венис помолчала, приподняла, как бы предлагая, бутылку виски. Марк покачал головой, отказываясь. Тогда она налила себе вина и как бы между прочим спросила:

– А она знает об аборте? Во время идиллии примирения ты не забыл упомянуть, что год назад я сделала от тебя аборт?

– Нет, она не знает.

– Конечно, не знает. Этот грех ты не посмел открыть. Маленькое сексуальное приключение на стороне простительно, но вот убийство не рожденного ребенка? Здесь она не была бы так снисходительна. Благочестивая католичка, известная сторонница движения «в защиту жизни», а теперь еще и сама беременная. Такая интересная информация могла бы серьезно омрачить оставшиеся до февраля месяцы, не так ли? Не будет ли она всегда чувствовать рядом с вашим сыном или дочерью укоризненное присутствие молчаливого призрака? Видеть тень убитого малыша всякий раз, когда ты будешь обнимать вашего ребенка?

– Не делай этого, Венис. Имей гордость. Ты говоришь, как дешевая шантажистка.

– Не дешевая, Марк, не дешевая. Шантаж – дорогая вещь. Ты криминальный адвокат и должен это знать.

И тут он взмолился о пощаде, ненавидя за это ее и себя:

– Она ничего тебе не сделала. Не поступай с ней так.

– Может, и не поступлю, но ведь ты этого наверняка не знаешь?

Здесь ему надо было остановиться. Позже он проклинал себя за глупость. Не только в перекрестном допросе надо знать, когда остановиться. Следовало умерить гордыню, еще раз попросить ее о молчании и уехать. Но Марка возмутила такая несправедливость. Она говорила так, будто он один во всем виноват, и это он толкнул ее на аборт.

– Это ты вбила себе в голову, что противозачаточные таблетки опасны и тебе лучше на время перестать их принимать. Это ты взяла на себя риск. И ты не меньше меня хотела такого завершения. А узнав о беременности, пришла в ужас. Незаконный ребенок стал бы катастрофой. Как и любой другой, говорила ты. Еще одного ребенка ты не хотела. Да и тот, что есть, тебе не нужен.

Венис не смотрела на него. В сердитых глазах вдруг вспыхнул испуг, и он повернулся, чтобы проследить за ее взглядом. В дверях молча стояла Октавия с серебряными подсвечниками в руках. Воцарилась тишина. Мать и дочь словно оцепенели. Пробормотав «прости, мне очень жаль», Марк, проскользнув мимо Октавии, сбежал вниз по лестнице. Миссис Бакли по-прежнему нигде не было, но дверь закрывалась на автоматический замок, и Марку удалось выйти, не прибегая к унизительной просьбе его выпустить.

Только отойдя от дома на некоторое расстояние и перейдя на бег в безнадежной попытке остановить такси, он вдруг осознал, что так и не спросил у Венис, что она хотела ему сказать.

Глава десятая

Дрисдейл Лод знал, что его друзья считают, не без легкой примеси завистливого чувства, что он прекрасно устроил свою жизнь. Он не возражал против такого мнения, приписывая эту заслугу исключительно себе. Положение удачливого адвоката, специализирующегося на делах по обвинению в клевете, давало ему уникальную возможность видеть, до какой степени некоторые люди умудряются запутать свою жизнь; на эту путаницу он взирал с профессиональным сочувствием и одновременно с удивлением: как это мыслящие существа, которым предлагается выбор между порядком и хаосом, благоразумием и глупостью, могут поступать так неразумно. Если бы его расспрашивали дальше, он признал бы, что ему всегда везло. Он был единственным и любимым сыном у обеспеченных родителей. Умный и привлекательный внешне, он и в школе, и в Кембридже делал большие успехи и еще до изучения юриспруденции получил прекрасные оценки по классическим языкам. Его отец не был юристом, но имел друзей в этом кругу, так что найти Дрисдейлу хорошего наставника не представляло труда. В нужное время он стал членом «Чемберс» и при первой представившейся возможности получил «шелк».

Отец умер несколько лет назад, оставив матери приличное состояние. Та не обременяла сына заботами о себе, требуя только, чтобы один уикенд в месяц он проводил в ее доме в Бакингемшире и присутствовал на торжественном обеде. С его стороны требовалось только присутствие, а со стороны матери – хорошая еда и гости, с которыми сыну не было бы скучно. Эти визиты включали в себя и нежные ласки его бывшей няни, которая осталась жить с матерью в качестве компаньонки и помощницы, и возможность поиграть в гольф или интенсивно походить по окрестностям. Грязные сорочки, которые он привозил с собой, тщательно стирались и гладились. Это было дешевле, чем носить через дорогу в ближайшую прачечную, а также экономило время. Мать была страстным садоводом, и Дрисдейл увозил с собой в квартиру на южном берегу Темзы, рядом с Тауэрским мостом, свежесрезанные цветы и сезонные овощи.

Они с матерью испытывали друг к другу живейшую симпатию, в основе которой лежало уважение к эгоизму другого. Единственное недовольство, какое позволяла себе мать – и то намеками, а не открыто, – неторопливость сына в вопросе брака. Она хотела внуков; отец мечтал, что его род продолжится. На обеды приглашались подходящие девушки. Иногда Дрисдейл снисходил до того, что с кем-то из них встречался и позже. И совсем редко после такого обеда завязывался романчик, который обычно заканчивался взаимными обвинениями. Когда последняя соискательница в слезах грозно потребовала ответа: «Кто твоя мать? Сводница, что ли?» – Дрисдейл решил, что вся эта эмоциональная неразбериха превышает полученное удовольствие, и вернулся к прежней практике – стал вновь встречаться с дамами довольно дорогими, зато разборчивыми в выборе клиентов, с воображением в работе и не болтливыми. За такое стоило платить. Лод никогда не искал дешевых удовольствий.

Он знал, что мать, сохранив старомодное предубеждение против разведенных женщин, особенно с детьми, считала Венис неприятной особой и боялась, что сын женится на ней. Такая мысль как-то пришла ему в голову, но уже через час он ее отбросил. Дрисдейл подозревал, что у Венис кто-то есть, хотя никогда не пытался узнать его имя. Об их дружбе в коллегии сплетничали, но на самом деле они никогда не были любовниками. Его не привлекали успешные и властные женщины, и он иногда говорил себе с кривой улыбкой, что секс с Венис был бы чем-то вроде экзамена, а его действия впоследствии подверглись бы подробному перекрестному допросу.

Раз в месяц мать, энергичная и еще привлекательная шестидесятипятилетняя женщина, приезжала в Лондон встретиться с кем-нибудь из подруг, походить по магазинам, посетить выставку или салон красоты, а затем ехала к нему на квартиру, как было и сегодня. Они вместе ужинали, обычно в ресторане у реки, а потом Дрисдейл сажал мать в такси до Марилебона, откуда она поездом добиралась до дома. Типичным проявлением ее независимости было то, что в последнее время она все чаще стала задаваться вопросом, разумно ли ей ехать после насыщенного дня к Тауэрскому мосту, особенно зимой. Не хотелось поздно возвращаться домой. Дрисдейл подозревал, что их негласное соглашение долго не протянет, однако ни мать, ни сын долго жалеть об этом не будут.

В тот момент, когда он, расставшись с матерью, входил в квартиру, зазвонил телефон. В трубке раздался властный голос Венис.

– Я должна тебя видеть, и желательно сегодня. Ты один?

– Да. Только что посадил маму в такси, – ответил Дрисдейл осторожно. – А что, дело не ждет? Уже одиннадцать.

– Не ждет. Я буду у тебя скоро.

Через полчаса он открывал ей дверь. Венис впервые была у него дома. Чрезвычайно щепетильный в таких делах Дрисдейл, если было назначено свидание, заезжал за ней сам, а потом отвозил домой. Однако, оказавшись в его гостиной, Венис не проявила никакого интереса ни к тому, что было внутри комнаты, ни к тому, что было снаружи, – сверкающему простору реки за окном и великолепному в освещении прожекторов Тауэрскому мосту. На какое-то мгновение Дрисдейл даже почувствовал досаду, что комната, которую он так любовно отделывал, может кого-то оставить равнодушным. Не обратив внимания на потрясающий вид из окна, который приковывал внимание всех гостей, Венис сбросила пальто ему на руки, словно он был слугой.

– Что будешь пить? – спросил Дрисдейл.

– Ничего. Все равно. Что и ты.

– Значит, виски?

Дрисдейл знал, что она не любит виски.

– Тогда лучше красное вино. Уже открытое.

Ничего открытого не было, и он достал из бара бутылку «Эрмитажа», наполнил бокал и поставил перед ней на низкий столик.

Не глядя на бокал, Венис сразу приступила к главному:

– Прости, что не предупредила заранее, но мне срочно нужна твоя помощь. Помнишь того парня, Гарри Эша, я еще защищала его три или четыре недели назад?

– Конечно.

– Сегодня после суда я видела его в Олд-Бейли. Он встречается с Октавией. По ее словам, они обручены.

– Лихо. Когда они познакомились?

– После суда над ним. Когда же еще? Ясно, что он все подстроил, и я хочу положить этому конец.

– Понимаю всю нежелательность такого знакомства, но не понимаю, как можно положить этому конец, – осторожно проговорил Дрисдейл. – Насколько я знаю, Октавия совершеннолетняя. И даже в противном случае у тебя были бы трудности. Что ему можно инкриминировать? Его оправдали.

Дрисдейл не произнес вслух того, что и так было ясно: «Благодаря тебе».

– Ты с Октавией говорила? – продолжил он.

– Конечно. Она тверда, как кремень. Это понятно. Часть его очарования в той власти, какую она обретает надо мной, доставляя мне боль.

– Тебе не кажется, что ты несправедлива? Зачем ей доставлять тебе боль? Возможно, она действительно его любит.

– Бог мой, Дрисдейл, будь реалистом. Ну, может, голову от страсти потеряла или задействовано воображение. Пикантный привкус риска – я могу это понять, он опасен. Но что скажешь об Эше? Только не говори, что он влюблен, после этих трех недель. Все не случайно, и кто-то из них, а возможно, и оба сразу, это спланировал. Заговор направлен против меня.

– Эш? Зачем это ему? Он должен быть тебе благодарен.

– Благодарности он не испытывает, да мне она и не нужна. Я просто не хочу, чтобы он присутствовал в моей жизни.

– Но он скорее присутствует в жизни Октавии, разве не так? – тихо сказал Дрисдейл.

– Говорю тебе, Октавия тут ни при чем. Она ему нуж-на, чтобы добраться до меня. Эти двое подумывают, чтобы задействовать прессу. Представляешь? Сентиментальный снимок в воскресной газете, он ее обнимает: «Мамочка спасла моего парня от тюрьмы. Дочь известного криминального адвоката рассказывает ис-торию своей любви».

– Она этого не сделает.

– Еще как сделает!

– Не вмешивайся – возможно, все кончится само собой. Кому-то из них могут наскучить отношения. Если Эш бросит твою дочь, это уязвит ее гордость, но на том все и закончится. Самое главное не настраивать ее против себя. Дать почувствовать, что в случае чего ты всегда будешь рядом. Есть у тебя друг семьи, поверенный, психолог, кто-нибудь в этом роде? Человек постарше, которого бы она уважала и кто мог бы с ней поговорить?

Дрисдейлу не верилось, что это говорит он. Больше похоже на слова ведущей «рубрики советов» с банальными наставлениями бунтующим дочкам и их недовольным матерям. Еще Дрисдейла удивило, до какой степени его взбесила Венис. Он не тот человек, кто может помочь в такой ситуации. Да, они друзья, им нравится общаться. Дрисдейл любил появляться в свете с красивой женщиной. С Венис никогда не скучно. Когда они входили в ресторан, все поворачивали головы в их сторону. Ему это льстило, хотя в глубине души он презирал себя за такое мелкое тщеславие. Но они никогда не вовлекали друг друга в проблемы личной жизни. Дрисдейл редко видел Октавию, а при встрече она всегда казалась ему равнодушной, угрюмой и неприветливой. У нее где-то был отец. Вот ему бы этим и заняться. Просто смешно – похоже, Венис хочет, чтобы он его заменил.

– Только одно может остановить его – деньги, – сказала Венис. – Эш надеялся получить их со смертью тетки. Той нравилось изображать богатую особу, она была расточительна. Тратилась и на него. Фотоаппаратура, мотоцикл – дорогие удовольствия. После нее остались долги. Она много занимала, рассчитывая на компенсацию за дом. Эти деньги теперь перейдут банку. Эш не получит ни пенни. Кроме того, тетка с племянником почти наверняка были любовниками.

– На суде ведь не говорилось о том, что Эш и тетя состояли в любовной связи? – спросил Дрисдейл.

– На суде много о чем не говорилось. – Венис посмотрела ему в глаза. – Не мог бы ты встретиться с ним и выяснить, сколько он хочет? Попробовать откупиться? Я готова отдать десять тысяч фунтов.

Дрисдейл похолодел. Кошмарное предложение! И опасное. Подобная мысль говорила о степени ее отчаяния. Неужели она серьезно рассчитывает, что он согласится участвовать в этой авантюре? Это унизительно для них обоих. Есть вещи, которые нельзя требовать от друзей.

Он старался говорить как можно спокойнее:

– Прости, Венис. Если хочешь откупиться, делай это сама или найди посредника. На меня не рассчитывай. Я своим участием скорее принесу вред. Ты боишься гласности, а в случае провала в прессе могут появиться заголовки: «Друг известного адвоката пытается дать отступного любовнику ее дочери». Тут уж газетчики порезвятся.

Венис поставила бокал на стол и поднялась.

– Так ты не поможешь?

– Нет. Не могу.

Чтобы не видеть гневного презрения в ее глазах, Дрисдейл отошел к окну. Внизу сильное течение реки создавало водовороты и воронки, освещаемые танцующими языками серебристого света. Мост с башенками и раздвижными опорами в огне прожекторов выглядел как обычно по вечерам, сверкающим, нереальным миражом. Этот вид всегда успокаивал его после рабочего дня, когда он смотрел вниз с бокалом в руке. Сейчас успокоение не приходило, и из-за этого Дрисдейл злился на Венис, как обидчивый ребенок.

– Как много это для тебя значит? – спросил он, не поворачиваясь. – Чем ты готова поступиться, чтобы решить эту проблему? Работой? Постом главы «Чемберс»?

Последовала пауза, затем она тихо сказала:

– Не говори глупости, Дрисдейл. Я не торгуюсь.

– Я этого не говорил, – повернулся к ней Дрисдейл. – Просто размышлял вслух о твоих приоритетах. Что в конечном счете для тебя важнее? Октавия или карьера?

– Я не хочу ничего приносить в жертву. Мне нужно всего лишь избавиться от Эша. – Она снова помолчала, потом заговорила: – Значит, не поможешь?

– Прости. Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– И то и другое.

Она взяла пальто.

– По крайней мере у тебя хватило мужества на честный ответ. Не беспокойся. Я найду выход.

Провожая ее до дверей, Дрисдейл спросил:

– Может, вызвать такси?

– Нет, спасибо. Я пройдусь по мосту, а там поймаю такси.

Дрисдейл спустился с ней в лифте и немного постоял, глядя, как Венис в блеске огней идет вдоль реки. Как всегда, ее походка была энергичной и твердой. Но потом ему показалось, что женщина споткнулась. Она как-то сразу поникла, и Дрисдейл вдруг увидел, испытав впервые за вечер искреннюю жалость, что вдоль реки идет пожилая женщина.

Книга вторая. Смерть в «Чемберс»

Глава одиннадцатая

В четверг 10 октября в семь тридцать утра Гарольд Нотон вышел из своего дома в Бакхерст-Хилл, прошел четверть мили до вокзала и где-то в семь сорок пять сел на поезд Центральной линии метро, который доставил его прямиком до Чансери-лейн. Этот путь он проделывал последние сорок лет. Его родители жили в Бакхерст-Хилле, и в его детстве это место носило неповторимое очарование маленького городка. Теперь, хотя Бакхерст-Хилл превратился в один из спальных районов столицы, он по-прежнему хранил в зеленых улицах и домах, похожих на коттеджи, что-то от сельского покоя. Но они с Маргарет начинали свою семейную жизнь в одном из немногих тогда многоквартирных домов. Гарольд женился на девушке из Эссекса, из лесного района Эпинг-Форест, близ Южного пирса, откуда она любовалась морем, вдыхая его соленый запах. Девушка лишь изредка ездила по Центральной линии до Ливерпуль-стрит и дальше, в полные очарования и опасности места Лондона. Отец Гарольда умер в течение года после ухода на пенсию, а спустя три года умерла и мать, оставив сыну маленький дом, где в свое время его взрастили в клаустрофобном, чрезмерно защищенном мирке единственного ребенка. Дела Гарольда шли хорошо, а так как детям, Стивену и Салли, требовалось собственное пространство, Маргарет же хотелось сад побольше, то фамильный дом продали, а деньги пошли на первый взнос за современный особняк из двух квартир, на который положила глаз Маргарет. Сад был большой, а через несколько лет еще увеличился: нуждавшийся в деньгах пожилой сосед, которому земля была не нужна, с радостью продал им свой участок.

Маргарет полностью посвятила свою жизнь этому дому, воспитанию детей, уходу за садом и оранжереей, приходской церкви и шитью лоскутных одеял. Работать она никогда не стремилась, а Гарольд слишком ценил домашний комфорт, чтобы настаивать на этом. Когда в трудные времена доход мужа уменьшился, Маргарет неуверенно сказала, что могла бы вспомнить свои секретарские навыки, однако муж воспротивился: «Как-нибудь справимся. Ты нужна дома детям».

И они справились. Но сегодня, когда поезд после минутного пребывания в ярком свете Стрэтфорд-стейшн с грохотом ворвался в темный тоннель, Гарольд, сидя в вагоне с не раскрытой «Дейли телеграф», размышлял, справится ли он на этот раз. В конце месяца, после собрания членов «Чемберс», он будет знать, продлят ли ему контракт на три года или на год с возможным продлением. И что делать, если ответ будет отрицательный. В течение почти сорока лет коллегия была смыслом его жизни. Он отдавал ей (больше по собственному почину, чем по необходимости) все свое время, энергию и усердие. У него не было хобби, да на это и не хватало времени – свободными оставались только уикенды, когда он мог выспаться, посмотреть телевизор, свозить на прогулку Маргарет, подрезать траву перед домом и помочь с тяжелыми работами по саду. И какое у него могло быть хобби? Можно было чем-то помочь в приходе, но Маргарет уже состояла в приходском совете, была одной из дежурных по украшению и уборке церкви и частично занятым секретарем женского общества «Встречи по средам». Ему претила мысль идти просителем к викарию со словами: «Пожалуйста, найдите мне работу. Я старею. И ничего не могу вам предложить. Дайте мне возможность почувствовать себя снова полезным».

В их жизни всегда существовали два мира – его и Маргарет. Его мир – так она думала или решила так думать – был мужской анклав, где Гарольд после главы «Чемберс» был самым важным человеком. Этот мир ничего не требовал от Маргарет, даже ее интереса к нему. Она никогда не роптала, хотя работа много требовала от мужа – раннего подъема, позднего прихода домой. Если приходилось задерживаться, Гарольд никогда не забывал позвонить домой, а Маргарет до минуты высчитывала время, когда надо подогреть тарелку, вынуть из духовки мясо, включить горелку под овощами, чтобы к приходу мужа все было так, как он любит. Его работа была важным делом, и с ней нужно считаться: ведь муж приносил деньги, без которых ее мир рухнул бы.

Но какое место в этом мире занимает он? Их единственный общий интерес – воспитание детей, но и тут основная ответственность лежит на Маргарет. Когда он возвращался домой, Салли и Стивен уже лежали в постели. Это Маргарет кормила их ужином, читала на ночь, а когда они стали ходить в школу, слушала рассказы об их маленьких победах и поражениях. Когда они нуждались в отце – если только действительно нуждались, – его не было рядом. Они и сейчас доставляли волнения – дети всегда их доставляют. Стивен только что получил аттестат, дающий возможность поступить в Редингский университет, и они волновались, продержится ли он там первый год. Старшая Салли получила профессию физиотерапевта и работала в больнице Халла. Она редко приезжала домой, но звонила матери не меньше двух раз в неделю. Мечтавшая о внуках Маргарет беспокоилась, что в жизни Салли нет мужчины, а если есть, то, возможно, такой, какого и родителям представить совестно. Когда дети находились дома, Гарольд прекрасно с ними ладил. У него всегда хорошо складывались отношения с незнакомцами.

Его отец, ежедневно совершавший в свое время тот же маршрут, что и Гарольд, выходил на станции Ливерпуль-стрит и добирался оттуда до Мидл-Темпл-лейн на автобусе, идущем по Флит-стрит. Гарольд же проезжал еще три остановки и шел по Чансери-лейн. Ему нравилось ощущать утреннюю свежесть Сити, первое пробуждение городской жизни – словно великан, проснувшись, расправлял затекшие члены, нравилось вдыхать ароматный запах кофе, доносившийся из закусочных, открытых для рано встающего рабочего люда и тех, кто отстоял ночные смены. Знакомые фасады магазинов и общественных зданий на Чансери-лейн были для него старыми знакомыми: лондонский «Серебряный мир», «Эд энд Равенскрофт, изготовление париков и пошив одежды», с королевским гербом на дверях и церемониальным – алым с горностаем – одеянием знати в витрине, внушительный Государственный архив, проходя мимо которого Гарольд каждый раз вспоминал, что там хранится Великая хартия вольностей, и офисы Общества юристов с железной оградой и позолоченными львиными мордами.

Обычно он пересекал Флит-стрит и выходил на Мидл-Темпл-лейн через ворота Рена[12], никогда не проходя под ними, чтобы не поднять глаза на знак невинного агнца. Мгновенный взгляд на древний символ был его единственным суеверием. Иногда Гарольд думал, что это доступная ему молитва. Но последние месяцы вход с Флит-стрит был закрыт на реконструкцию, и Гарольду приходилось сворачивать на узкую улочку напротив правительственных судов рядом с Трактиром Георга и входить внутрь через небольшую черную дверцу в воротах.

Этим утром, дойдя до улочки, он почувствовал, что не готов начать рабочий день, и, почти здесь не задержавшись, пошел по направлению к Трафальгарской площади. Ему требовалось время подумать и еще физически отдохнуть от дороги, в которой его одолевала болезненная смесь беспокойства, надежды, вины и не-осознанных страхов. Если поступит предложение остаться, следует ли его принять? Не будет ли согласие трус-ливым бегством от неизбежного? И чего на самом деле хочет Маргарет? Она сказала: «Не знаю, как они в «Чемберс» справятся без тебя, но выбирай сам: мы уложимся в твою пенсию, а тебе пора пожить для себя». Что это значит? Он любил жену, всегда любил, хотя теперь трудно поверить, что они те самые люди, которые в первые дни супружества мечтали только о том времени, когда смогут остаться наедине и любить друг друга. Теперь даже занятие любовью превратилось в привычку – удобную, надежную и спокойную, как семейный ужин. Они женаты тридцать два года. Неужели он все-таки мало ее знает? Неужели думает, что жизнь дома с Маргарет будет невыносимой? Услышанный обрывок беседы прихожанок после последней воскресной службы упал камнем на его сердце: «Я сказала Джорджу: займись чем-нибудь. Я не хочу, чтобы ты весь день вертелся у меня под ногами».

Однако Маргарет права: они проживут на его пенсию. Не слукавил ли он, сказав мистеру Лэнгтону, что скорее всего это им не удастся. Раньше он никогда не лгал мистеру Лэнгтону. В коллегию они пришли в одно время: мистер Лэнгтон – как новоиспеченный барристер, а он – как ассистент отца. Вместе и состарились. Гарольд не мог представить «Чемберс» без мистера Лэнгтона. Но с тем что-то случилось. В последние месяцы из главы «Чемберс», казалось, ушла сила, уверенность, даже авторитет. Да и выглядел он неважно. Что-то его беспокоило. Может, скрывает смертельную болезнь? Или решил уйти на пенсию, и теперь его мучают те же проблемы, связанные с неясным и бесполезным будущим? И кто тогда сменит его? Если это будет мисс Олдридж, захочет ли он остаться? Впрочем, это ему ясно. Если главой «Чемберс» станет мисс Олдридж, он этого не захочет. И ей он не нужен. У Гарольда не было сомнений: она проголосует против него. Личных претензий к нему у нее не было. Да и он, несмотря на некоторый страх перед мисс Олдридж, внушаемый быстрым, властным голосом, требовавшим немедленного реагирования, нельзя сказать, что не любил ее, хотя и не хотел бы служить под ее началом. Но она и не станет главой коллегии, это нелепая мысль. В «Чемберс» только четыре адвоката-криминалиста, и большинство предпочтет иметь во главе коллегии адвоката по гражданским делам. Самый очевидный кандидат мистер Лод; в конце концов, два патриарха уже давно делят нагрузку в «Чемберс». Но если главой станет мистер Лод, сможет ли он противостоять мисс Олдридж? После ухода мистера Лэнгтона мисс Олдридж станет настойчивее проводить свою линию – потребует назначения офисного менеджера, внедрения новых методов руководства, новых технологий. Найдется ли ему место в этом современном мире, где системы важнее людей?

Гарольд бродил уже с полчаса, с трудом припоминая пройденный путь, помнил только, как ходил взад-вперед по Эмбанкмент, потом мимо Темплов и – по не оставшейся в памяти улице – на север по направлению к театру «Олдвич» и далее по Стрэнду к правительственным судам. Пришло время начать рабочий день. Но за это время он наконец принял решение. Если ему предложат, он останется еще на год, но не больше, и за этот год ему нужно придумать, что делать с оставшейся жизнью.

Полет-Корт был еще безлюдный. Только на первом этаже светились окна нескольких примыкавших друг к другу кабинетов, где уже работали такие же, как и он, педантичные клерки. Воздух здесь был более влажный, чем на Стрэнде, словно внутренний дворик все еще хранил сырость октябрьской ночи. Вокруг огромного ствола конского каштана беспорядочно скопились первые опавшие листья. Гарольд достал связку ключей, нащупал ключ от бэнхемского[13] замка, а за ним ключ поменьше, которым стал открывать дверь. Взревела сигнализация. Гарольд не торопился и делал свое дело, зная точно до одной секунды, сколько времени потребуется, чтобы зажечь свет в приемной и отключить самым маленьким ключом сигнализацию на пульте управления. Рядом с пультом висела деревянная доска с именами членов коллегии на передвижных вставках, показывающая, кто из них находится в «Чемберс». Сейчас в здании не было никого. Адвокаты не всегда тщательно соблюдали правила обращения с доской, но в идеале последний, покидающий здание, должен был убрать свое имя и включить сигнализацию. Миссис Карпентер и миссис Уотсон, уборщицы, приходившие в «Чемберс» в половине девятого, обычно были последними, кто отсюда уходил. Обе добросовестно следили, чтобы к моменту их ухода из здания в десять часов сигнализация была включена.

Гарольд критическим оком осмотрел приемную, которая также была и комнатой ожидания. Компьютер Валерии Колдуэл стоял точно посредине ее стола. Двухместный диванчик, два кресла и два стула стояли на своих местах, журналы были аккуратно разложены на тщательно отполированном столике из красного дерева. Все было так, как он и ожидал, кроме одного: казалось, ни миссис Карпентер, ни миссис Уотсон не пылесосили ковер. Офисный пылесос, купленный шесть месяцев назад, обладал не только большой мощностью, но издавал еще страшный шум и оставлял на ковре предательские полоски. Сейчас их там не было. Возможно, одна из уборщиц выровняла ковер щеткой. Контроль за работой уборщиц не входил в обязанности Гарольда, впрочем, за женщинами из великолепного агентства мисс Элкингтон контроль и не требовался, но он любил за всем приглядывать. Приемная была визитной карточкой «Чемберс», первое впечатление всегда имело значение.

Затем он мельком оглядел библиотеку и конференц-зал, располагавшийся справа от входной двери. Там тоже все было в порядке. Комната чем-то напоминала обстановку клуба джентльменов, но без той уютной и интимной атмосферы. Тем не менее и здесь были свои достоинства. Справа и слева от мраморного камина за стеклами книжных шкафов восемнадцатого века мерцали кожаные корешки книг, каждый шкаф был увенчан мраморным бюстом: слева стоял Чарльз Диккенс, справа – Генри Филдинг, оба в свое время – члены почтенного общества Мидл-Темпл. В незастекленных шкафах напротив двери находилась рабочая библиотека, включавшая сборники судебных решений, законодательные акты парламента, «Свод законов Холсбери» и книги по разным вопросам уголовного и гражданского права. На нижних полках стояли переплетенные в красную кожу сборники «Панча» с 1880 по 1930 г. – прощальный дар при уходе на пенсию члена «Чемберс», жена которого при переселении в небольшой домик потребовала расстаться с журналом.

Четыре кожаных кресла были расставлены в разных местах комнаты без учета возможного желания членов коллегии общаться друг с другом. Основную часть пространства занимал прямоугольный дубовый стол, потемневший от старости, вокруг стояли десять стульев, составляющих с ним комплект. Собрания «Чемберс» проводились здесь редко: мистер Лэнгтон предпочитал устраивать их в своем кабинете, а если стульев не хватало, коллеги приносили свои и усаживались кругом в неофициальной обстановке. Но возникавшие время от времени предложения предоставить комнату новому члену коллегии в интересах эффективного использования помещения всегда отвергались. Стол, принадлежавший некогда Джону Дикинсону, был гордостью «Чемберс» и не помещался больше ни в одной комнате.

Из приемной в комнату клерков вели двойные двери, но они редко использовались – обычно входили из холла. Войдя, Гарольд услышал сигнал факса, передававшего вчерашние судебные решения. Он подошел, чтобы их прочитать, потом снял пальто и повесил его на деревянных плечиках со своим именем на крючок за дверью. В этом тесном, заставленном разными вещами, однако упорядоченном, пространстве было его святилище, его царство, мотор и самый центр «Чемберс». Как и во всех подобных комнатах, где работали клерки, здесь трудно было повернуться. Здесь находился его стол и еще два стола младших клерков, на каждом стоял текстовый процессор. Был здесь и компьютер, к которому он наконец привык, хотя по-прежнему тосковал по ежедневным утренним походам в Дом правосудия, разговорам с чиновником, осуществлявшим рассылку. Здесь же на стене висела написанная его аккуратным почерком карта присутствия всех членов коллегии, работавших в Полет-Корт. А в большом шкафу у стены были сложены свернутые тру-бочкой резюме – красные ленты у защитников и белые – у обвинителей. Саму комнату, ее запах, организованный хаос, стул, на котором сидел отец, стол, за которым он работал, Гарольд знал лучше, чем собственную спальню.

Зазвонил телефон. Так рано обычно ему не звонили. В трубке послышался незнакомый женский голос – возбужденный, на грани истерики.

– Говорит миссис Бакли, экономка мисс Олдридж. Рада, что застала вас. Я звонила и раньше. Хозяйка всегда говорила, что контора открывается в восемь тридцать.

– Мы не открываемся в восемь тридцать, но обычно я действительно прихожу к этому времени, – сказал он извиняющимся тоном. – Могу я чем-то помочь?

– Это касается мисс Олдридж. Скажите, она там?

– Пока в «Чемберс» никого нет. А что, мисс Олдридж сказала, что придет на работу рано?

– Вы не понимаете. – Голос женщины срывался на истерику. – Вчера вечером она не вернулась домой, вот почему я волнуюсь.

– Возможно, она осталась у подруги, – предположил Гарольд.

– Нет, она предупредила бы меня. В десять тридцать я закончила дела и поднялась в свою комнату. Мисс Олдридж не собиралась отсутствовать всю ночь. Я прислушивалась, не идет ли она, но хозяйка всегда входит тихо, и иногда я ее не слышу. В семь тридцать я принесла ей чай и увидела, что постель не разобрана.

– Полагаю, серьезно тревожиться пока рано, – сказал Гарольд. – Не думаю, что она в здании. Когда я пришел, окна не светились, но я все-таки пойду и взгляну. Подождите, пожалуйста, у телефона.

Он поднялся к кабинету мисс Олдридж на втором этаже. Массивная внешняя дверь из дуба была закрыта. В этом не было ничего удивительного: адвокаты, оставлявшие на столах важные бумаги, иногда запирали двери. Но чаще запирали только внутреннюю дверь, а внешнюю, дубовую, оставляли открытой.

Гарольд вернулся к себе и поднял трубку:

– Миссис Бакли? Не думаю, что она в кабинете, но все же пойду отопру дверь. Я надолго не задержусь.

У Гарольда были запасные ключи от всех комнат, он их ревниво оберегал, надел на каждый брелок и хранил в нижнем ящике стола. Ключ от комнаты мисс Олдридж тоже был тут. Он открывал обе двери. Гарольд снова поднялся по лестнице, ощущая на этот раз некоторую тревогу и ругая себя за это. Член «Чемберс» может провести ночь вне дома. Это ее личное дело. Может быть, в этот момент она как раз вставляет ключ в замок.

Гарольд открыл дубовую дверь и начал возиться с внутренней. Отпирая ее, он уже понял: что-то в кабинете не так. К воздуху примешивался слабый, непривычный и все же страшно знакомый запах. Он поднес руку к выключателю – вспыхнули четыре настенные лампы.

То, что он увидел, было настолько чудовищно, что Гарольд застыл на месте, не веря своим глазам. Это не могло быть правдой. В течение нескольких секунд полного ступора он не был в состоянии даже испытывать страх. Но потом до него дошел истинный смысл происходящего. Сердце его пробудилось к жизни и застучало с силой, которая сотрясала все тело. Он услышал слабый, жалобный стон и понял, что этот странный, невнятный звук издал сам.

Медленно, словно влекомый неумолимой силой, Гарольд двинулся вперед. Женщина в расслабленной позе сидела за столом в крутящемся кресле. Стол стоял слева от двери перед двумя высокими окнами. Голова женщины упала на грудь, руки безвольно свисали с резных ручек кресла. Гарольд не видел ее лица, но и так знал, что она мертва.

Локоны судейского парика из жесткого конского волоса слиплись от красно-коричневой крови. Приблизившись к женщине, Гарольд коснулся тыльной стороной руки ее шеи. Та была ледяная. Даже мертвая плоть не может быть такой холодной, пронеслось у него в мозгу. От легкого прикосновения капля крови упала с парика. Оцепенев от страха, Гарольд смотрел, как она медленно катится по застывшей щеке и дрожа замирает на подбородке. Гарольд тихо застонал. Боже, подумал он, она ведь застыла, совсем застыла, а кровь по-прежнему капает! Инстинктивно, желая устоять на ногах, Гарольд ухватился за стул, тот, к его ужасу, неожиданно повернулся, и теперь женщина, ноги которой проехали по ковру, сидела лицом к двери. Тяжело дыша, он в ужасе отпрянул от стула, неосознанно взглянув на свои руки, словно боясь, что они запачканы кровью. Затем все же подался вперед и, слегка склонившись, постарался рассмотреть ее лицо. Лоб, щеки и один глаз были залиты кровью. Только правый глаз остался незапачканным. Мертвый, невидящий взгляд был устремлен куда-то вдаль и, как показалось Гарольду, таил в себе зловещую угрозу.

Словно загипнотизированный, он медленно попятился к двери, не помня, как выбрался наружу. Трясущимися руками он закрыл за собой и запер обе двери – тихо и с предельной осторожностью, как будто одно неловкое движение могло потревожить страшное существо, расположившееся внутри. Потом положил ключ в карман и пошел к лестнице. Его била дрожь, и не было уверенности, что удастся устоять на ногах. Пошатываясь, он с трудом спустился вниз. Однако голова была на удивление ясная. Взяв трубку, Гарольд уже знал, что надо делать. В пересохшем горле язык еле ворочался. Слова приходили легко, но звуки были неотчетливыми.

– Она здесь, но беспокоить ее нельзя. А так все в порядке, – сказал он и поспешил положить трубку, чтобы экономка не успела ничего сказать или задать вопрос. Открыть правду он не мог – тогда весь Лондон мигом все узнает. Всему свое время. Прежде всего надо позвонить в полицию.

Гарольд потянулся было снова к телефонной трубке, но тут его охватило сомнение. Он живо представил, как полицейские автомобили с ревом подкатывают к Мидл-Темпл-лейн, мужчины громко перекрикиваются, а пришедшие на работу члены «Чемберс» видят, что внутренний дворик оцеплен. Нет, раньше нужно позвонить главе коллегии. Мужской голос ответил ему, что мистер Лэнгтон пятнадцать минут назад отправился в «Чемберс».

Тяжелый груз упал с его плеч. До прихода руководителя оставалось около двадцати минут. Но ужасные новости станут для того шоком. Ему потребуется помощь, какая-то поддержка. Тут нужен мистер Лод. Гарольд позвонил в квартиру на Шэд-Темз и услышал в трубке знакомый голос.

– Это Гарри Нотон, сэр, из «Чемберс». Я только что звонил мистеру Лэнгтону. Не могли бы вы срочно прийти сюда? Мисс Олдридж мертвая в своем кабинете. Смерть неестественная, сэр. Боюсь, ее убили. – Гарольд с удивлением отметил, что его голос звучит уверенно и твердо. В трубке молчали. Некоторое время Гарольд не знал, понял его мистер Лод, или он от шока утратил голос, а может, просто не слышал. Тогда он неуверенно заговорил снова: Мистер Лод, говорит Гарри Нотон…

– Да, слышу. Понял тебя, Гарри. Скажи мистеру Лэнгтону, когда он придет, что я немедленно выхожу.

Гарольд звонил из приемной, но теперь вышел в холл и прислушался. Послышались шаги, однако походка была тяжелее, чем у мистера Лэнгтона. Дверь открылась, и вошел младший клерк Терри Гледхил, держа, как всегда, в руках раздувшийся портфель с сандвичами, термосом и компьютерными журналами. Он пристально всмотрелся в лицо Гарольда.

– Что случилось? С вами все в порядке, мистер Нотон? Вы плохо выглядите.

– Несчастье с мисс Олдридж. Она мертвая в своей комнате. Я обнаружил ее сегодня утром.

– Мертвая? Вы уверены?

Терри двинулся к лестнице, но Гарольд инстинктивно встал у него на пути.

– Конечно, уверен. Она уже окоченела. Подниматься наверх нет смысла – я запер дверь. – Помолчав, он добавил: – Видите ли, Терри… она умерла не своей смертью.

– Боже! Вы хотите сказать, что ее убили? Что случилось? Откуда вы знаете?

– Там кровь. Много крови. И, Терри, она холодная. Как лед. А кровь капает.

– Так она точно мертвая?

– Ну конечно. Говорю, она уже окоченела.

– Вы звонили в полицию?

– Еще нет. Жду мистера Лэнгтона.

– А что он может? В случае убийства звонят в полицию, что и надо сделать. Нет смысла ждать, когда придут все сотрудники. Они тут натопчут, уничтожат улики. Надо вызывать полицию – и чем скорее, тем лучше. Если не позвонить сразу, это покажется странным. И еще надо сообщить охране.

Эти слова прозвучали неприятным эхом опасений самого Гарольда. Однако в собственном голосе он услышал упрямые нотки, оправдывающие его поведение. В конце концов, он старший клерк и не обязан отчитываться перед подчиненными.

– Мистер Лэнгтон – глава «Чемберс», – сказал он. – Его право узнать обо всем первым, и он уже едет сюда. Я позвонил ему и мистеру Лоду. Тот тоже спешит. Мисс Олдридж уже никто не поможет. А вам, Терри, лучше идти на рабочее место и приниматься за дела. Нет смысла терять время. Если мы понадобимся полиции, нас вызовут.

– Скорее соберут здесь и станут допрашивать. А что, если я приготовлю вам чашку чая? Вид у вас не блестящий. Подумать только! Убийство! И где? В «Чемберс».

Он положил руку на перила и посмотрел вверх с каким-то восторженным изумлением.

– Да, приготовьте, пожалуйста. Мистеру Лэнгтону, когда он придет, чай не помешает. Хотя пусть лучше он будет свежий.

Никто из них не услышал звук приближавшихся шагов. Дверь открылась, и Валерия Колдуэл, секретарь коллегии, вошла и замерла при входе. Ее глаза перебегали с лица Гарольда на лицо Терри, в них был вопрос. Все молчали. Гарольду показалось, что время остановилось. Терри с рукой на перилах и с выражением ужаса на лице был похож на нашкодившего школьника. С пугающей уверенностью Гарольд понимал, что слова тут не нужны. Кровь отлила от ее лица, оно вдруг стало старым и незнакомым, и ему показалось, что он присутствует при самой смерти. Этого Гарольд уже не мог выдержать.

– Расскажите ей, Терри, – с трудом выговорил он. – Приготовьте чай. Я пойду наверх.

Гарольд не представлял, куда именно он пойдет и что будет делать. Надо уйти от них – вот что он знал. Но не успел он преодолеть и первый пролет, как услышал глухой удар и голос Терри:

– Помогите мне, мистер Нотон. Она упала в об-морок.

Гарольд спустился, они вдвоем внесли Валерию в приемную и посадили на диван. Терри положил руку на затылок женщины и с силой наклонил голову к коленям. Меньше чем через минуту, которая показалась мужчинам вечностью, Валерия издала слабый стон.

Терри, похоже, взял себя в руки и заговорил:

– Теперь она придет в себя. Дайте ей воды, мистер Нотон, а я тем временем приготовлю чай – крепкий и сладкий.

Но не успели они даже пошевелиться, как хлопнула входная дверь и на пороге появился мистер Лэнгтон. Он еще не открыл рот, а Гарольд уже положил руку ему на плечо и мягким движением направил в конференц-зал. Изумленный Лэнгтон был послушен, как ребенок. Гарольд закрыл дверь и произнес заготовленные слова:

– Простите, сэр, но у меня для вас плохое известие. Это касается мисс Олдридж. Утром сюда позвонила ее экономка и сказала, что хозяйка не ночевала дома. Обе двери в ее кабинет были заперты, но у меня есть запасной ключ. Боюсь, она мертва, сэр. Похоже на убийство.

Мистер Лэнгтон молчал. Лицо его ничего не выражало. Потом он сказал:

– Пойду взгляну. Вы позвонили в полицию?

– Еще нет, сэр. Я знал, что вы на пути к нам, и решил подождать. Мистер Лод, которому я позвонил, сказал, что выходит немедленно.

Гарольд последовал за мистером Лэнгтоном вверх по лестнице. Глава «Чемберс» держался за перила, но поступь его была твердой. Он терпеливо ждал, пока Гарольд доставал ключ и отпирал двери, лицо его по-прежнему хранило невозмутимость.

На какое-то мгновение, поворачивая ключ в замке, Гарольд наперекор всему вдруг уверовал, что пропитанный кровью парик всего лишь болезненная фантазия, и в комнате никого нет. Но открывшаяся перед ними картина была еще ужаснее, чем на первый взгляд. Гарольд не решался смотреть на Лэнгтона. Потом он услышал голос шефа. Он звучал ровно, но это был голос старика:

– Жуткое зрелище, Гарри.

– Да, сэр.

– Вы такой и нашли ее?

– Не совсем, сэр. Она сидела лицом к столу. Я неосторожно коснулся стула, и тот неожиданно изменил положение.

– Вы кому-нибудь – Терри или Валерии? – говорили об испачканном кровью парике?

– Нет, сэр, говорил только, что нашел ее мертвой. И что это похоже на убийство. Да, еще я сказал Терри, что кровь не застыла. Вот и все.

– Очень разумно с вашей стороны. Детали держите при себе. Иначе газетчики раструбят об этом по всему свету.

– Раньше или позже все об этом узнают, мистер Лэнгтон.

– Пусть будет позже. Сейчас я позвоню в полицию. – Шеф направился к телефону, но передумал: – Лучше позвоню из своего кабинета. Не стоит лишний раз к чему-нибудь прикасаться. Ключ я возьму себе.

Гарольд вручил ему ключ. Лэнгтон выключил свет и запер обе двери. Глядя на шефа, Гарольд подумал, что тот принял известие спокойнее, чем он ожидал. Однако не надо забывать, что Лэнгтон глава «Чемберс» – влиятельный, невозмутимый, властный. Но, взглянув на его лицо, с болью в сердце понял, чего стоило шефу это спокойствие.

– А что делать с остальными сотрудниками, сэр? И потом есть еще члены коллегии. Мистер Ульрик приходит рано по четвергам, когда находится в Лондоне. Они захотят работать в своих кабинетах.

– Я не собираюсь чинить препятствия. Если полиция вздумает закрыть на сегодня «Чемберс», тогда им самим придется принимать решение. Думаю, лучше вам сейчас пойти со мной, а после звонка подежурить на входе. Приходящим сотрудникам рассказывайте как можно меньше. Постарайтесь по возможности никого не волновать. А членов «Чемберс» попросите сразу же пройти в мой кабинет.

– Хорошо, сэр. Есть еще миссис Бакли, экономка. Она будет беспокоиться. И дочь. Кому-то надо ей сообщить.

– Ах да, дочь. Я забыл о дочери. Пусть этим займется полиция и мистер Лод. Он знаком с семьей.

– В десять мисс Олдридж ждут в Суде Короны в Шерсбруке. Сегодня она должна была завершить дело.

– Ее помощник этим займется. Кажется, это мистер Флеминг? Позвоните ему домой. Придется сказать, что мисс Олдридж найдена мертвой в своем кабинете, но без всяких комментариев.

Они стояли в кабинете мистера Лэнгтона. Хьюберт протянул к телефону руку, но некоторое время не решался ее опустить и произнес с удивлением:

– Никогда не делал этого раньше. Вряд ли стоит звонить 999. Лучше позвоню в комиссариат… или в Скотланд-Ярд – я там знаю одного человека, не очень хорошо, но мы встречались. Возможно, это не его область, но тогда он подскажет, что делать. Его имя легко запомнить – Адам Дэлглиш.

Глава двенадцатая

На восемь часов инспекторам уголовной полиции Кейт Мискин и Пирсу Таранту назначили квалификационную проверку по стрельбе на полигоне в западной части Лондона. Предчувствуя сложности с парковкой, Кейт вышла из своей квартиры у набережной Темзы в семь часов и в семь сорок пять была на месте. Кейт уже успела заполнить нужные документы, отдать розовую карточку с прошлыми результатами и подписаться под обязательной декларацией, говорившей, что в течение двадцати четырех часов она не принимала алкоголь и не пила никаких лекарств, когда послышался шум лифта, и в помещение точно в срок вошел Пирс Тарант. Они обменялись кратким приветствием – без лишних слов. Для Пирса было непривычно долго молчать, но Кейт заметила месяц назад на предыдущей стрельбе, что тогда он не произнес ни слова, только в конце поздравил ее с хорошим результатом. Она про себя одобрила такое молчание – разговоры не поощрялись. Стрельбище не место для болтовни и подшучиваний. Здесь всегда присутствовала атмосфера риска, серьезные мужчины занимались в тире серьезным делом. Офицеры из группы Дэлглиша тренировались по особому разрешению. Обычно это место предоставлялось офицерам из охраны членов королевской семьи и индивидуальным охранникам. От скорости их реакции зависела не одна жизнь.

Кейт была склонна судить коллег-мужчин по поведению во время стрельбы. Массингэм не терпел, если она стреляла лучше, но так случалось не часто. Квалификационная стрельба не предусматривала соревновательный мотив, офицерам вменялось ориентироваться только на собственные результаты. Но Массингэм никогда не мог удержаться от того, чтобы не бросить беглый взгляд на ее мишень, и, если Кейт стреляла лучше, даже не пытался проявить великодушие. Для него успех в тире был подтверждением мужественности. Его с детских лет приобщили к оружию, и для него была невыносима мысль, что женщина, и тем более такая городская женщина, как Кейт, может хорошо владеть пистолетом. Дэниел Аарон, напротив, видел в практической стрельбе только важную часть своей работы и мало заботился о том, кто метче стреляет – он или Кейт; для него главным было подтвердить квалификацию. Сменивший его три месяца назад Пирс Тарант успел показать, что лучше всех предшественников. Кейт еще предстояло узнать, насколько важен для него успех и как он относится к тому, что она может показать лучший результат.

Она еще многого о нем не знала. Правда, они были напарниками всего три месяца и не участвовали пока еще ни в одном крупном деле, и он оставался для нее загадкой. В команду Дэлглиша он пришел из отдела по раскрытию краж произведений искусства и антиквариата. Это подразделение считалось элитным, но Тарант сам попросил о переводе. Но кое-что Кейт о нем знала. Трудно скрывать личную жизнь, работая в полиции. Слухи и сплетни быстро разносят то, что хотелось держать при себе. Ей было известно, что ему 27 лет, он не женат и живет в Сити, откуда ездит в Скотланд-Ярд на велосипеде, говоря, что ему надоело на службе ездить на автомобилях, поэтому он предпочитает хоть до работы добираться иначе. Пирс слыл знатоком городских церквей, построенных архитектором Реном. К работе в полиции он относился как-то беспечно, держался более свободно, чем неистово преданная делу Кейт считала уместным. Ее любопытство вызывала и быстрая смена его настроения – от слегка циничного балагурства до, как сейчас, полного ухода в себя, что не имело ничего общего с невротичным состоянием, а просто делало мужчину недосягаемым.

Кейт стояла у стеклянных дверей офиса начальника стрельбища, пока Пирс заполнял документы, и разглядывала его оценивающим взглядом, будто видела в первый раз. Роста он был небольшого – меньше шести футов, но, несмотря на легкую походку, в его облике – особенно в плечах и длинных руках – чувствовалась основательность, часто присущая боксерам. У него был красиво очерченный рот – чуткий и насмешливый. Даже, как сейчас, плотно сжатый он говорил о потаенной, еле сдерживаемой иронии. Небольшой, несколько толстоватый нос, глубоко посаженные глаза под скошенными бровями делали его слегка похожим на клоуна. Непокорная прядь густых каштановых волос падала на лоб. Он был не так красив, как Дэниел, но Кейт с первой встречи решила, что сексуально он притягательнее всех мужчин, с которыми она работала. Это было нежелательное открытие, но Кейт не собиралась делать из него проблему. Она верила, что нельзя смешивать личную жизнь с профессиональной. На ее глазах разрушилось слишком много карьер, браков, жизней тех, кто ступил на эту опасную тропу.

Спустя месяц после его прихода в отдел Кейт под влиянием момента вдруг спросила:

– Почему ты пошел в полицию?

Не в ее характере было лезть с такими вопросами, но Пирс спокойно ответил:

– А почему нет?

– Да хватит, Пирс! Оксфордский диплом по теологии! Ты не обычный коп.

– А что, я обязан быть обычным? И ты обязана? Что такое вообще обычный коп? Я? Ты? Дэниел Аарон? Макс Тримлет?

– Кто такой Тримлет – мы знаем. Грязный ублюдок и женоненавистник. Тримлет любит власть и решил, что, работая в полиции, легче всего ее получить. Другой путь – не для его мозгов. Надо было вышвырнуть его после последней жалобы. Но мы говорим не о Тримлете, а о тебе. Впрочем, если вопрос тебе не по душе, не отвечай. Это твое дело. У меня нет права задавать такие вопросы.

– Ну а какие альтернативы? Преподавать? Только не современной молодежи. Если уж терпеть дерзости от всяких неучей, пусть это будут взрослые неучи, которым можно ответить, а не недоросли. Юриспруденция? Там не протолкнуться. Медицина? Десять лет упорного труда, а в результате сидишь и выписываешь рецепты унылым невротикам. К тому же я привередливый. Ничего не имею против трупов. Но мне не нравится смотреть на умирающих. Финансы? Ненадежно, да и вряд ли я соответствую образу финансиста. Государственная служба? Скучно и почетно, но меня, возможно, туда и не взяли бы. Какие еще предложения?

– Мог бы поработать в мужском модельном биз-несе.

Кейт испугалась, что зашла слишком далеко, но он ответил:

– Недостаточно фотогеничен. А ты? Почему ты сюда пришла?

Законный вопрос, на который она могла ответить: «Хотела уйти из квартиры на восьмом этаже послевоенного убогого дома постройки «Эллисон Фейруэзер». Хотела иметь собственные деньги. Независимость. Это был шанс выбраться из бедности и беспорядка. Не вдыхать запах мочи и поражения. Получить работу с возможностью проявить себя, которая стоит того, чтобы ей отдавать силы. Работать ради сохранения порядка». Но вместо этого Кейт сказала:

– Чтобы честно зарабатывать деньги на жизнь.

– Ну, с этого мы все начинаем. Наверное, даже Тримлет.

Инструктор удостоверился, что они должны стрелять не из пистолета «глок», а из «смит и вессон» шес-того калибра, вручил оружие, наушники, пули для первой стрельбы, кобуру, патронную сумку и смотрел из своего окошка, как они идут в тир, где их ждал его коллега. Не говоря ни слова, они протерли оружие тряпкой и зарядили пистолеты первыми шестью пу-лями.

– Все в порядке, мэм? Готовы, сэр? – спросил офицер. – Семьдесят выстрелов с трех до двадцати пяти метров, экспозиция две секунды.

Надев наушники, они присоединились к офицеру и встали по разные стороны от него в трех метрах от темно-розовой стены с одиннадцатью мишенями в виде черных, согбенных фигур с оружием в руках; место, куда нужно попасть, было заключено в белый круг. До начала стрельбы фигуры были обращены к стрелкам обратной белой стороной. Раздалась команда «стрелять», и фигуры мигом перевернулись. Грянули выстрелы. Несмотря на наушники, первый выстрел всегда поражал Кейт оглушительным эхом.

После шести выпущенных пуль напарники подошли к мишеням и наклеили на отверстия от пуль белые кружки. Кейт с удовлетворением отметила, что ее пули поразили мишень аккуратной группой в центре белого круга. Она всегда стремилась к красивому концентрическому рисунку, и иногда ей удавалось приблизиться к идеалу. Бросив взгляд в сторону Пирса, возившегося с белыми кружками, она увидела, что и у него хороший результат.

Они отошли на следующую линию и так понемногу отступали все дальше, пока не достигли двадцати пяти метров; они стреляли, проверяли результаты, перезаряжали оружие и снова проверяли результаты. Выпустив семьдесят пуль, напарники стали ждать, пока инструктор подведет итоги стрельбы. Прошли квалификацию оба, но результаты Кейт были лучше.

Пирс наконец прервал молчание:

– Мои поздравления. Продолжай в том же духе, и тебя пригласят в охранники королевской семьи. Только вообрази себе праздники в саду Бук-Хауса[14].

Они сдали под расписку пистолеты и снаряжение, получили подписанные карточки и уже шли к лифту, когда раздался телефонный звонок.

Дежурный офицер высунулся из офиса:

– Это вас, мэм.

Кейт услышала в трубке голос Дэлглиша:

– Пирс с тобой?

– Да, сэр. Мы только что отстрелялись.

– Подозрительная смерть по адресу Полет-Корт, восемь, – в Мидл-Темпл. Жертва – Венис Олдридж, королевский адвокат-криминалист. Захватите чемоданчики со всем необходимым для подобных случаев и встретимся на месте. Охранник откроет ворота со стороны Тюдор-стрит и покажет, где припарковаться.

– Темпл? – переспросила Кейт. – Разве это не относится к полиции Сити?

– Обычно да, но тут будем работать в одной упряжке. Попытка сотрудничества. На самом деле граница между Вестминстером и Сити проходит как раз через «номер восемь». Лорд-судья Бутройд с супругой занимают верхний этаж, и, как говорят, половина спальни леди Бутройд находится в Вестминстере, а вторая – в Сити. Они оба сейчас находятся вне Лондона, что облегчает наше положение.

– Хорошо, сэр, мы едем.

В лифте Кейт посвятила Пирса в обстоятельства дела.

– Выходит, нам придется работать с этими верзилами из Сити, – сказал Пирс. – Где они только берут таких великанов? Возможно, сами разводят. А какое это имеет отношение к нам?

– Убит известный барристер, наверху живут лорд-судья и его жена, священная территория Мидл-Темпл. Необычное место преступления.

– И необычные подозреваемые. И еще – глава «Чемберс», возможно, знает нашего комиссара. А.Д. это понравится. Время свободное от допросов с пристрастием членов коллегии он сможет посвятить созерцанию памятников тринадцатого столетия в Круглой башне. Возможно, это вдохновит шефа на написание нового томика стихов. Пора уже подарить нам шедевр.

– Предложи ему. Хочется посмотреть на его реакцию. Кто из нас поведет машину?

– Давай ты. Хочу доехать до места без аварий. Вся эта пальба расстроила мои нервы. Терпеть не могу грохот, особенно если сам являюсь причиной.

Застегивая ремень безопасности, Кейт вдруг сказала:

– Хотелось бы мне знать, почему я с таким нетерпением жду этих состязаний. Мне трудно представить, что я убиваю зверя – тем более человека, а вот оружие люблю. Просто нравится стрелять. Нравится ощущать в руке «Смит и вессон».

– Тебе нравится стрелять, потому что это искусство, и ты в нем сильна.

– Наверное, не только поэтому. Стрельба не единственное, что у меня хорошо получается. Я начинаю думать, что стрельба наркотик.

– Только не для меня, – сказал Пирс. – Впрочем, я стреляю хуже. То, в чем мы сильны, дает нам ощущение власти.

– Так вот к чему все сводится, к власти?

– Конечно. Ты держишь в руке вещь, которая может убить. Что еще может дать большее сознание власти? Неудивительно, что это сродни наркотику.

Разговор получился не очень приятный. Усилием воли Кейт заставила себя выбросить стрельбище из головы. Их ждала новая работа. Как обычно, перед новым делом она почувствовала в крови радостное возбуждение и в очередной раз подумала, какая она счастливая. У нее была любимая работа, которую она делала хорошо, и замечательный начальник, которым она восхищалась. И вот теперь это убийство, сопровождающие обстоятельства которого предполагали волнение, человеческий интерес, увлекательное расследование и удовлетворение от конечного успеха. Но чтобы она могла пережить все эти чувства, кто-то должен умереть. Не самое приятное открытие.

Глава тринадцатая

На Полет-Корт, восемь, Дэлглиш прибыл первым. В набирающем силу утре внутренний двор выглядел пустынным и мирным. В свежем, ароматном воздухе ощущалась легкая изморозь, предвещавшая еще один не по сезону теплый день. Большой конский каштан стоял, налитый тяжестью, как в разгар лета. Только несколько листьев на нем засохли и стали ломкими, охваченные коричневато-золотым осенним увяданием. Входя во двор с «чемоданчиком детектива», который на первый взгляд казался обычным кейсом, Дэлглиш вдруг подумал: интересно, за кого мог бы принять его случайный прохожий. Возможно, за стряпчего, пришедшего проконсультироваться по текущему делу. Впрочем, вокруг никого не было. Двор, словно территория при провинциальной церкви, спокойно ждал начала дня вдали от шумных Флит-стрит и Эмбанкмент.

Как только он подошел к нужному дому, дверь перед ним открылась. Его, конечно, уже ждали. Молодая женщина, чье помятое и опухшее лицо говорило о том, что она недавно плакала, тихим голосом приветствовала его и тут же скрылась в расположенной слева приемной, где села за стол и уставилась в пространство. Из комнаты справа вышли трое мужчин, в одном из них Дэлглиш с удивлением узнал судебно-медицинского эксперта Майлза Кинастона.

Обменявшись с ним рукопожатием, Дэлглиш спросил:

– Это что, Майлз? Предчувствие?

– Нет, совпадение. У меня утренняя консультация в коллегии Э. Н. Мамфорда во Внутреннем Темпле. Я приглашен со стороны защиты в деле Мэннинга, которое слушается на следующей неделе в Олд-Бейли. – Он представил остальных мужчин: Хьюберт Лэнгтон и Дрисдейл Лод. Дэлглиш мельком видел обоих раньше. Лод пожал ему руку с осторожностью человека, не вполне уверенного, стоит ли напоминать об их знакомстве.

– Она в своем кабинете на втором этаже, прямо над нами. Проводить вас? – спросил Лэнгтон.

– Немного позже. Кто ее обнаружил?

– Наш старший клерк Гарри Нотон, когда пришел утром на работу. Около девяти часов. Сейчас он в своем офисе вместе с одним из младших клерков Терри Гледхилом. Из служащих здесь также присутствует секретарь мисс Колдуэл, она открыла вам дверь. Остальные служащие и члены «Чемберс» вскоре появятся. Не уверен, что удастся не пустить адвокатов в их рабочие кабинеты, но вот служащих можно будет отпустить домой.

Ища поддержки, Лэнгтон оглянулся на Лода.

Голос Лода прозвучал твердо:

– Конечно, мы будем по возможности помогать. Но рабочий процесс останавливать нельзя.

– Однако расследование убийства – если это убийство – важнее всего остального, – холодно произнес Дэлглиш. – Нам придется осмотреть помещение, и чем меньше при этом будет присутствовать людей, тем лучше. Мы не намерены зря тратить время – ни наше, ни ваше. Найдется у вас комната, которую можно временно использовать для опросов?

– Можете занять мою. Она двумя этажами выше, в глубине здания. Или приемную. Если мы закроем коллегию на утро, она будет свободна.

– Спасибо. Приемная подойдет. А пока будет лучше, если вы останетесь здесь, а мы тем временем предварительно осмотрим труп. Детективы Кейт Мискин и Пирс Тарант едут сюда с группой поддержки. Нужно отгородить часть двора, но, надеюсь, ненадолго. И еще мне хотелось бы иметь список всех сотрудников «Чемберс» и их адреса, а также план Мидл-Темпл и Внутреннего Темпла с обозначенными входами. Очень поможет, если найдется к тому же план этого здания с пометками, в какой комнате кто сидит.

– У Гарри в кабинете есть план Темпла. Мне кажется, на нем указаны все входы. А мисс Колдуэл я попрошу напечатать для вас список членов коллегии. И служащих тоже.

– А ключ? – спросил Дэлглиш. – У кого он?

Лэнгтон вытащил ключ из кармана и отдал детективу.

– Я запер обе двери – и внешнюю, и внутреннюю, после того, как мы с Лодом побывали там, – сказал он. – Этот ключ отпирает обе двери.

– Спасибо. – Дэлглиш повернулся к Кинастону: – Пойдем, Майлз?

Внимание Дэлглиша привлек, хотя и не удивил, тот факт, что Кинастон не осмотрел труп сам, а ждал его. Как судебно-медицинский эксперт Майлз не знал себе равных. Он быстро приезжал на место. Работал без суеты и жалоб, каким бы неудобным ни было место преступления и как бы отвратительно ни выглядел разложившийся труп. Говорил мало, но всегда по делу, и абсолютно не прибегал к тому черному юмору, которым любят злоупотреблять некоторые его коллеги, не всегда лишенные дарования, желая продемонстрировать нечувствительность к самым ужасным проявлениям насильственной смерти.

Одет он был, как и всегда – независимо от времени года, в твидовый костюм с жилетом и тонкую шерстяную рубашку с воротничком на пуговицах. Поднимаясь по лестнице за тяжело ковылявшим экспертом, Дэлглиш в очередной раз поразился разнице между грубоватой фигурой Кинастона и деликатными и точными движениями его пальцев в белых резиновых перчатках, погруженных во внутренности безмолвного тела, почтительным обращением опытных рук с оскорбленной насилием плотью.

Четыре комнаты на втором этаже имели внешние дубовые двери, обшитые железом. За первой дверью кабинета Венис Олдридж находилась внутренняя дверь с замочной скважиной, но без кнопки сигнализации. Ключ легко повернулся в замке, они вошли, и Дэлглиш, потянувшись к выключателю слева от двери, зажег свет.

Открывшееся перед ними зрелище было настолько шокирующим, что это могла быть сцена из спектакля Гран-Гиньоль[15], специально подготовленная, чтобы поразить и ужаснуть зрителей. Стул, на котором сидела, откинувшись, женщина, был развернут к двери, и они сразу увидели ее лицо – голова выдвинута вперед, подбородок прижат к груди. Судейский парик залит сверху кровью, только несколько седых локонов остались сухими. Дэлглиш подошел ближе. Кровь стекала по левой щеке, испачкав черный кардиган из тонкой шерсти и кромку кремовой блузки. Левый глаз был полностью залеплен вязкой кровью, которая, как ему показалось, слегка подрагивала, застывая. Правый, остекленевший, затянутый смертельной пеленой, был устремлен вдаль, словно сам Дэлглиш не стоил внимания. Руки лежали на подлокотниках стула, свисающие кисти с отставленными средними пальцами застыли в грациозном балетном жесте. Черная юбка задралась выше колен, сдвинутые ноги слегка наклонились в сторону в кокетливой позе профессиональной модели. Дорогие колготки нейлоновым блеском подчеркивали узкие колени и длинные стройные ноги. Одна черная туфля-лодочка на среднем каблуке соскользнула с ноги или была откинута. Из украшений на женщине было только тонкое обручальное кольцо и на левом запястье элегантные золотые часики с квадратным циферблатом.

Справа от двери стоял маленький столик с бумагами и отчетами, связанными красной лентой. Дэлглиш пристроил на свободное место свой чемоданчик, извлек из него служебные перчатки и натянул на руки. Кинастон вынул пакет со своими перчатками из кармана костюма. Разорвав пакет, он надел их и подошел совсем близко к трупу. Дэлглиш встал за его спиной.

– Констатирую то, что очевидно на первый взгляд, – сказал Кинастон. – Одно из двух: либо кровь вылили на парик в течение последних трех часов, либо она содержит антикоагулянты. – Он провел руками по шее женщины, осторожно повернул голову, потрогал кисти. Затем бережно снял с головы парик, склонившись, понюхал, с собачьей сноровкой, волосы и так же бережно снова надел парик. – Окоченение наступило давно. Она мертва примерно двенадцать-четырнадцать часов. Раны не видно. Трудно сказать, откуда эта кровь, но она не ее.

С исключительной бережностью короткие и толстые пальцы эксперта расстегнули пуговицы кашемировой кофты, открыв блузку. На ее левой стороне Дэлглиш увидел прямо под пуговицей узкий, четко очерченный разрез. На женщине был бюстгальтер. На фоне бежевого шелка округлые груди казались особенно белыми. Кинастон подвел руку под левую грудь и осторожно высвободил ее из бюстгальтера. Открылась колотая рана, узкий около дюйма разрез, с сукровицей вокруг, но без крови.

– Удар прямо в сердце, – сказал Кинастон. – Убийца просто мастер, или ему очень повезло. Скорее всего смерть наступила мгновенно, но я должен в этом убедиться.

– А что вы можете сказать об оружии? – спросил Дэлглиш.

– Что-то длинное, тонкое, вроде рапиры. Узкий кинжал. Может быть, тонкий нож, но это маловеро-ятно. Заострены обе стороны. Возможно, стальной ножик для разрезания бумаги при условии, что он острый, узкий, прочный и его лезвие не меньше шести дюймов.

В этот момент они услышали топот бегущих ног, и дверь комнаты с силой распахнулась. Оба повернулись на шум, заслонив собой труп. В дверях стоял мужчина, который в прямом смысле дрожал от гнева, на лице его было написано возмущение. В руке он держал пакет, похожий на пластиковую грелку, которым потряс, увидев чужих.

– Что здесь происходит? Кто взял мою кровь?

Ничего не говоря, Дэлглиш отступил в сторону. При других обстоятельствах ситуация могла быть забавной. Мужчина широко раскрытыми глазами смотрел на труп, явно не веря своим глазам. Он открыл было рот, чтобы заговорить, но, подумав, осторожно, по-кошачьи, вошел в комнату, как будто мертвое тело было порождением его воображения и могло исчезнуть, если он не испугается. Мужчина заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно:

– У кого-то странное чувство юмора. Что вы здесь делаете?

– Думаю, это ясно, – сказал Дэлглиш. – Это доктор Кинастон, судебно-медицинский эксперт. Меня зовут Дэлглиш, я из Скотланд-Ярда. А вы член коллегии?

– Я – Дезмонд Ульрик. Да, член коллегии.

– И когда вы пришли?

Ульрик не сводил глаз с трупа, но Дэлглишу показалось, что в его взгляде было больше нескрываемого любопытства, чем ужаса.

– Я пришел в свое обычное время. Десять минут назад.

– И вас никто не остановил?

– С какой стати? Я ведь сказал, что являюсь членом этой коллегии. Дверь была закрыта, что бывает редко, но у меня есть ключ. Мисс Колдуэл, как всегда, сидела за столом. Вокруг никого не было видно. Я спустился к себе. Моя комната на цокольном этаже. Через несколько минут я открыл холодильник, чтобы взять пакет молока. Консервированная кровь исчезла. Кровь заготовили три дня назад для небольшой операции, которая предстоит мне в субботу.

– Когда вы положили ее в холодильник, мистер Ульрик?

– Днем в понедельник. Сразу после того, как приехал из больницы.

– Кто об этом знал?

– Миссис Карпентер, уборщица. Я оставил ей записку с просьбой ничего не трогать. И предупредил мисс Колдуэл, в случае если она захочет поставить молоко в мой холодильник. Не сомневаюсь, что она разнесла новость по всей коллегии. Здесь все становится известным. Советую расспросить ее. – Помолчав, он продолжил: – Из присутствия здесь вас и ваших коллег можно сделать вывод, что полиция не считает смерть наступившей по естественным причинам.

– Мы считаем это убийством, мистер Ульрик, – сказал Дэлглиш.

Ульрик сделал движение по направлению к трупу, но потом повернул к двери.

– Как вы наверняка знаете, комиссар, Венис Олдридж всегда интересовал феномен убийства, но она вряд ли ожидала, что познакомится с ним так близко. Нам будет ее не хватать. А сейчас, извините, мне нужно идти. Работа зовет.

– Мистер Лэнгтон и мистер Лод в библиотеке. Буду рад, если вы присоединитесь к ним. Нам придется осмотреть вашу комнату и снять отпечатки. Я дам вам знать, когда с этим будет покончено, – сказал Дэлг-лиш.

На мгновение ему показалось, что Ульрик собирается возразить, но тот просто протянул пластиковый пакет.

– Что мне с ним делать? Теперь он мне не нужен.

– Я возьму. Спасибо. – Дэлглиш взял пакет и, держа руками в перчатках за уголок, отнес к столу и положил в специальную сумку для улик. Ульрик следил за ним, явно не желая покидать помещение.

– Пока вы еще здесь, может, проясните вопрос с париком. Он не ваш? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Я не стремлюсь стать судьей.

– Так он принадлежит мисс Олдридж?

– Не думаю. Мало кто из барристеров имеет алонжевый[16] парик. Но когда ей присваивали звание королевского адвоката, она должна была надеть такой. Возможно, это парик Хьюберта Лэнгтона. Он принадлежал его деду. Лэнгтон хранит его в «Чемберс» и одалживает всякому, кто получает шелк. Парик лежит в сейфе у Гарри Нотона. Гарри – наш старший клерк. Он может внести ясность.

Стягивая перчатки, Кинастон обратился к Дэлглишу, не обращая внимания на Ульрика:

– Здесь мне больше делать нечего. Сегодня в восемь у меня парочка вскрытий, постараюсь успеть поработать и с ней.

Он повернулся, чтобы уйти, но в дверях столкнулся с Кейт Мискин.

– Со мной группа криминалистов и фотографов, сэр, – сказала она Дэлглишу.

– Отлично, Кейт. Приступай. Пирс здесь?

– Да, сэр. Он вместе с сержантом Робинсом отгораживает часть двора.

– Нам придется осмотреть вашу комнату первой, – обратился Дэлглиш к Ульрику. – Будьте любезны, присоединитесь к вашим коллегам в библиотеке.

Неожиданно для Дэлглиша Ульрик почти смиренно покинул комнату, едва не столкнувшись в дверях с Чарли Феррисом. Чарли Феррис, который не мог не получить прозвище Феррит[17], был одним из лучших офицеров-криминалистов; о нем говорили, что он может найти волосок, который остальные разглядят только под микроскопом, и унюхать запах разложившегося трупа за сотню ярдов. На нем была специальная рабочая одежда, сменившая в последние месяцы его прежнее, несколько эксцентричное одеяние, которое состояло из белых шортов со штанинами, разрезанными до промежности, и спортивной фуфайки. Теперь Феррит был одет в плотно пригнанную куртку, брюки и белые парусиновые туфли; на голове у него была обычная пластиковая шапочка для купания, туго обтягивающая голову, чтобы собственные волосы не могли внести погрешность в описание места преступления. Он ненадолго задержался в дверях, как бы оценивая комнату и потенциальные возможности пространства, прежде чем приступить к ее тщательному, на коленях, обследованию.

– Справа от двери на ковре след. Возможно, ее убили там, а потом подтащили к стулу. Сфотографируйте этот участок и сохраните его в неприкосновенности, – предупредил Дэлглиш.

– Есть, сэр, – пробормотал Феррис, не спуская глаз с обследуемого в настоящий момент места. Он не забудет о следе на ковре и в свое время обязательно его изучит. У Феррита свой подход к работе.

Прибыли фотографы и дактилоскописты и бесшумно включились в работу. Два фотографа знали свое дело, они привыкли работать в паре, не тратили время на разговоры, просто делали свою работу и уходили. Когда Дэлглиш был молодым сержантом полиции, он задавался вопросом, как фотографы справляются с такой работой – почти ежедневной фиксацией жестокости человека к себе подобным, и не накладываются ли на фотографии, которые они делают в обычной жизни – на праздниках, семейных встречах, образы насильственных смертей. Стараясь им не мешать, Дэлглиш вместе с Кейт приступил к осмотру комнаты.

Письменный стол Венис Олдридж был не современный, а старинный, добротный, из красного дерева, обитый сверху кожей; дерево выдавало следы многоразовой полировки. Медные ручки на ящиках – по три в каждом из двух рядов – явно не менялись с момента изготовления. В верхнем левом ящике лежала женская сумочка из мягкой черной кожи с позолоченным замочком и тонким ремешком. Открыв сумку, Дэлглиш увидел в ней чековую книжку, кредитные карточки, кошелек с двадцатью пятью фунтами, несколько монет, чистый, аккуратно сложенный носовой платок и связку ключей. Рассмотрев их, Дэлглиш сказал:

– Похоже, ключи от дома и машины она держала на одном брелоке, а ключи от входной двери «Чемберс» и своего кабинета – на другом. Странно, что убийца запер обе двери и унес ключи. Если он хотел представить дело так, что ее убил кто-то со стороны, было бы естественнее оставить двери открытыми. Он мог легко избавиться от ключей. Возможно, сейчас они на дне Темзы или брошены в решетку люка.

В двух нижних ящиках Дэлглиш не нашел ничего интересного – только стопки бумаги, конверты, блокноты, деревянный пенал с шариковыми ручками, а в самом нижнем – два полотенца для рук, несессер с мылом, зубной щеткой и пастой. Маленькая косметичка на молнии вмещала средства ухода за лицом – лосьон для сухой кожи, компактную пудру, всего одну помаду.

– Минимум косметики, хотя та, что есть, дорогая, – заметила Кейт.

Дэлглиш услышал в ее голосе то, что сам часто чувствовал. Эти мелкие вещицы из обычного человеческого существования сжимали душу пронзительным memento mori[18].

Единственно интересной вещью в верхнем правом ящике была кустарно напечатанная тонкая брошюра, озаглавленная «Изменение ситуации». Она была послана одной из организаций, интересующихся возможностями женщин, занимающих видное положение в разных сферах гуманитарной деятельности и промышленности, и состояла главным образом из сравнительных цифр для некоторых известных корпораций и компаний, показывающих общее количество работающих там женщин и тех, которые занимают ведущие посты в руководстве. Четыре фамилии на обложке, сразу после названия брошюры, ничего не говорили Дэлглишу. Руководителем организации была некая Труди Мэннинг, указанный адрес находился в северо-восточной части Лондона. Брошюра состояла только из четырех страниц, на последней была краткая запись: «Удивительно, что в коллегии адвокатов, возглавляемой мис-тером Хьюбертом Лэнгтоном, расположенной на По-лет-Корт, восемь, Мидл-Темпл, из двадцати одного члена только три – женщины. Одна из них – выдающийся адвокат по уголовным делам мисс Венис Олдридж. Наш совет мисс Олдридж – проявить больший энтузиазм по утверждению справедливости в отношении к ее полу».

Дэлглиш протянул брошюру Феррису со словами:

– Присоедини к вещественным доказательствам, Чарли.

В момент убийства Венис Олдридж работала, это было ясно. На стопке бумаг лежало резюме. Беглый взгляд показал Дэлглишу, что речь шла о нанесении тяжких телесных повреждений, дело должно было рассматриваться в Олд-Бейли через две недели. Кроме него на столе находился номер «Темпл-Ньюз-Леттер» и вчерашняя «Ивнинг стандарт». Газету, похоже, не трогали, но Дэлглиш обратил внимание, что в ней отсутствует розовая страница «Деловой день». Справа от стола в корзине для бумаг валялся светло-коричневый, аккуратно вскрытый конверт на имя мисс Венис Олдридж. Дэлглиш подумал, что в нем скорее всего прислали «Темпл-Ньюз-Леттер».

Комната, площадью около пятнадцати квадратных футов, была меблирована, как и положено кабинету адвоката. Вдоль левой стены почти во всю длину тянулся элегантный книжный шкаф, тоже из красного дерева – как раз напротив двух георгианских окон, каждое – из двенадцати стеклянных панелей. В шкафу хранились своды законов и законодательные акты, под ними – голубые тетради барристеров. Дэлглиш наугад вытащил пару тетрадей и с интересом обнаружил, что в них записаны и аккуратно сохраняются сведения обо всей профессиональной деятельности адвоката. На той же полке находился том из «Знаменитых английских судебных процессов», в котором подробно описывался суд над Фредериком Седдоном. Книга стояла особняком в библиотеке, состоявшей целиком из законодательных актов и криминальной статистики. Раскрыв ее, Дэлглиш увидел короткую дарственную надпись, написанную мелким, убористым почерком: «В.О. от ее друга и учителя Э.А.Ф.».

Дэлглиш повернул налево, к окну. В утреннем свете, в котором угадывалось скорое появление солнца, он увидел, что часть двора уже отгородили. Вокруг не было ни души, но за стеклами окон, похоже, таились любопытные взоры. Дэлглиш быстро осмотрел остальную мебель. Слева от двери стояли металлический картотечный блок с четырьмя ящиками и небольшой сервант. На плечиках висел черный шерстяной пиджак. Красной мантии не было видно. Возможно, мантия и парик хранились в гардеробной Верховного суда. Перед окнами стоял небольшой стол для переговоров и шесть стульев, однако два кожаных кресла у мраморного камина создавали более уютную атмосферу для консультаций. На стенах висели карикатуры из серии «Спай», изображавшие судей и барристеров девятнадцатого века в париках и мантиях, а над камином картина Дункана Гранта. На ней под импрессионистским небом последних дней лета был изображен стог сена и тележка, низкие фермы и вдали пшеничное поле – картина была написана яркими, смелыми мазками. Дэлглиш решил, что карикатуры, наверное, висели здесь еще до прихода мисс Олдридж. А вот картина Дункана Гранта скорее всего отражала ее личный вкус.

Фотографы закончили снимать и могли уходить, но дактилоскопист все еще возился со столом и дверным косяком. Дэлглиш не надеялся, что найдутся нужные отпечатки. Все члены коллегии могли на законных основаниях зайти в комнату. Он предоставил экспертам возможность закончить работу, а сам присоединился к тем, кто находился в библиотеке.

Теперь их здесь было уже четверо. К компании присоединился крупный, рыжеволосый мужчина мощного телосложения, он стоял у камина.

– Саймон Костелло, член коллегии, – представил его Лэнгтон. – Он захотел остаться, а я не считаю для себя возможным не пускать в это здание наших адво-катов.

– Если мистер Костелло не покинет эту комнату, он не помешает, – сказал Дэлглиш. – Я просто предположил, что люди, у которых есть срочная работа, могут поработать этим утром в другом месте.

Дезмонд Ульрик сидел в кресле у камина. На его коленях лежала раскрытая книга, а сам он с плотно сжатыми худыми ногами казался понятливым и послушным ребенком. Лэнгтон стоял у одного из двух окон, Лод – у другого, а Костелло при виде Дэлглиша стал беспокойно ходить по комнате. Все, за исключением Ульрика, смотрели на детектива.

– Мисс Олдридж убита ударом кинжала в сердце, – сказал Дэлглиш. – Теперь у нас почти нет сомнений, что имело место убийство.

– А оружие? – агрессивно прозвучал голос Костелло.

– Еще не нашли.

– Тогда почему сомнения все же остаются? Если оружие отсутствует, что может быть, кроме убийства? Вы что, полагаете, что Венис сама себя заколола, а кто-то другой услужливо убрал оружие?

Лэнгтон вдруг сел за стол, словно у него подкосились ноги. Его устремленный на Костелло взгляд молчаливо взывал к чувству такта адвоката.

– Теоретически мисс Олдридж могла убить себя, а оружие позже унес кто-то другой – возможно, тот, кто надел ей на голову парик. Но я в такой вариант не верю, – сказал Дэлглиш. – Мы рассматриваем случившееся как убийство. Оружие – острый, похожий на стилет клинок, что-то вроде узкого кинжала. Кто-нибудь из вас видел нечто в этом духе? Вопрос может показаться абсурдным, но я должен его задать.

Воцарилось молчание.

– У Венис было кое-что в этом роде, – задумчиво произнес Лод. – Нож для разрезания бумаги, хотя задуман он был не для этой цели. Изначально это был стальной кинжал с медными рукояткой и гардой. Его подарил мне благодарный, хотя и не отличающийся хорошим вкусом, клиент, когда я получил шелк. Думаю, он изготовил его на заказ, воображая, что этот кинжал нечто вроде меча правосудия. Странная вещица. Непонятно, что с ней было делать. Два года назад я отдал его Венис, когда она в моем присутствии открывала письма и ее деревянный нож сломался. Тут я и принес из своей комнаты этот кинжал. Он лежал у меня в глубине письменного стола, и я совсем про него забыл. А получился отличный нож для разрезания бумаги.

– Он острый? – спросил Дэлглиш.

– О да, очень, но у него есть ножны. Насколько я помню, они из черной кожи с медным наконечником и медной розой на них. А на лезвии выгравированы мои инициалы.

– Сейчас кинжала в кабинете нет, – сказал Дэлглиш. – Кто-нибудь из присутствующих помнит, когда в последний раз его видел?

Все молчали.

– Венис хранила кинжал в правом верхнем ящике, если не нуждалась в нем. Не помню, чтобы в последнее время видел кинжал в ее руках, – сказал Лод.

Однако только вчера она вскрывала плотный конверт, и он был разрезан, а не разорван.

– Надо его найти, – сделал вывод Дэлглиш. – Если кинжал – орудие убийства, убийца мог унести его с собой. Когда он найдется – проверим отпечатки пальцев на нем. А это значит, что придется снять отпечатки пальцев у всех, кто был или мог быть вчера вечером в «Чемберс».

– Метод исключения. А впоследствии, естественно, они будут уничтожены, – сказал Костелло.

– Вы ведь адвокат по уголовному праву, не так ли, мистер Костелло? Полагаю, вы знаете законы.

– Не сомневаюсь, члены коллегии согласятся: мы будем во всем сотрудничать со следствием, – сказал Лэнгтон. – Конечно, вам понадобятся наши отпечатки пальцев. И конечно, придется обыскать помещение. У нас есть естественное желание попасть как можно скорее в свои кабинеты, но мы понимаем необходимость отсрочки.

– Она будет сведена до минимума, – заверил его Дэлглиш. – Вы знаете ближайших родственников мисс Олдридж? Им сообщили?

Вопрос вызвал у мужчин замешательство и, как показалось Дэлглишу, чуть ли не испуг. В очередной раз все молчали. Лэнгтон вновь бросил взгляд на Лода.

– Боюсь, – ответил Лод, – из-за шока и необходимости скорее связаться с вами мы не подумали о родственниках – бывшем муже, Люке Камминзе, и единственной дочери Октавии. Насколько я знаю, других родственников у Венис нет. Она одиннадцать лет в разводе. Бывший муж снова женился и живет в деревне. Кажется, в Дорсетшире. Если нужен адрес, думаю, его можно найти в бумагах Венис. Октавия живет в цокольном этаже дома матери. Она молодая девушка, ей только исполнилось восемнадцать. Родилась она на первой минуте первого дня октября – отсюда и имя. Венис всегда стремилась к рациональности. Да, еще есть экономка, миссис Бакли, это она позвонила Гарри сегодня утром. Удивительно, что она больше не звонила.

– По словам Гарри, он сказал ей, что мисс Олдридж здесь. Возможно, экономка ждет ее домой к обеду, как обычно, – уточнил Лэнгтон.

– Дочери надо сообщить как можно скорее, – сказал Дэлглиш. – Может быть, кто-то из членов коллегии хочет это сделать? В любом случае я пошлю туда двух своих подчиненных.

И вновь смущенное молчание. Трое мужчин в поисках ответа опять смотрели на Лода.

– Я знаю Венис больше других в коллегии, – заговорил Лод, – но почти незнаком с ее дочерью. Никто из нас не знает Октавию. Не думаю, что она вообще здесь бывала. Когда я ее видел, всегда чувствовал, что ей до меня нет дела. Если бы среди нас была женщина, мы попросили бы ее взять на себя эту печальную миссию, но такой женщины нет. Пусть лучше Октавии об этом сообщит кто-нибудь из ваших помощников. Думаю, мне этого делать не стоит. Впрочем, я готов, если нужно. – Он обвел взглядом коллег. – Мы все готовы.

– Мисс Олдридж часто засиживалась на работе допоздна? – спросил Дэлглиш.

И на этот раз ответил Лод:

– Да, часто. Иногда до десяти. Она предпочитала не работать дома.

– А кто последним видел ее вчера?

Лэнгтон и Лод переглянулись. После минутного молчания заговорил Лод:

– Возможно, Гарри Нотон. По его словам, он в шесть тридцать отнес ей резюме по текущему делу. К этому времени все мы уже ушли. Еще ее могли видеть уборщицы – миссис Карпентер или миссис Уотсон. Они из агентства мисс Элкингтон и убирают у нас с восьми тридцати до десяти по понедельникам, средам и пятницам. В остальные два дня миссис Уотсон работает одна.

Несколько удивленный тем, что Лод знает такие хозяйственные подробности, Дэлглиш спросил:

– А у кого из них есть ключ?

Опять ответил Лод:

– От главной двери? У обеих, и также у мисс Элкингтон. Они очень надежные женщины. Никогда не забывают перед уходом включить сигнализацию.

– Я полностью доверяю нашим уборщицам. Абсолютно, – подал голос Лэнгтон.

Последовало неловкое молчание. Лод, похоже, порывался что-то сказать, но передумал, а потом заговорил, глядя в лицо Дэлглишу:

– Есть еще кое-что, о чем, мне кажется, стоит упомянуть. Не думаю, что это имеет отношение к смерти Венис, но для прояснения ситуации может быть важным. Вашим помощникам не помешает узнать этот факт перед встречей с Октавией.

Дэлглиш ждал продолжения. Он прямо кожей чувствовал вспыхнувший интерес у присутствующих и почти ощущал, как атмосфера в комнате все больше накалялась.

– Дело в том, – продолжал Лод, – что Октавия влюбилась в Гарри Эша, молодого человека, которого Венис защищала месяц назад. Его обвиняли в убийстве тетки, жившей в собственном доме в Уэствэе. Вы, конечно, помните это дело.

– Помню.

– Он познакомился с Октавией почти сразу после освобождения. Не знаю, как и с какой целью, но Венис думала, что это подстроено. Естественно, ее это очень беспокоило. Она рассказывала мне, что они собираются обручиться или уже обручились.

– Она считала, что они любовники? – спросил Дэлглиш.

– Венис так не думала, но знать наверняка не могла. Конечно, этого она хотела меньше всего. Ни одна мать не хотела бы. Я никогда не видел Венис такой обеспокоенной. Она просила меня о помощи.

– Какой именно?

– Откупиться от парня. Понимаю, просьба абсурдная. Я так и сказал. Так что все осталось по-прежнему. Я хочу сказать, он у Октавии.

– В доме?

– В ее части дома.

– Когда Венис вернулась во вторник из Олд-Бейли, я подумал: с ней что-то не так, – сказал Лэнгтон. – Теперь полагаю, она волновалась из-за Октавии.

В этот момент Ульрик оторвал глаза от книги.

– Интересно, а почему вы считаете, что – как вы выразились? – это может прояснить ситуацию? – спросил он Лода.

– Гарри Эша обвиняли в убийстве. Венис тоже убили, – резко ответил Лод.

– Подходящий подозреваемый, однако непонятно, откуда он или Октавия могли знать о крови в моем холодильнике или о месте хранения парика. Не сомневаюсь, вы поступили правильно, сообщив этот факт полиции, но я отказываюсь понимать, почему это так беспокоило Венис. Ведь молодого человека оправдали. Думаю, защита была блестящей. Венис должна бы радоваться, что он не хочет терять связь с ее семьей.

Ульрик вернулся к своей книге.

– Извините меня, – сказал Дэлглиш и вышел с Кейт из комнаты.

– Скажи Феррису, что именно мы ищем, затем возьми у Гарри Нотона адрес дома Олдридж и поезжай туда с Робинсом. Хорошо, если удастся ненароком узнать, что девушка и Эш делали вчера вечером. И еще нужно поговорить с уборщицами, миссис Карпентер и миссис Уотсон. Вчера вечером они здесь работали, так что могут быть сейчас дома. И оставь кого-нибудь в доме, хорошо? Девушке может понадобиться защита от прессы. Поговори также с миссис Бакли – лучше наедине, если будет возможность. Но не задерживайся надолго. Нам все равно придется заехать туда позже и задать самые важные вопросы, когда дочь выйдет из шокового состояния.

Дэлглиш знал: Кейт не обидится на такой подробный инструктаж и не увидит в рутинной работе досадный перерыв в настоящем расследовании. Не вызовет возмущения у нее и то, что извещение семьи о трагедии считается женской работой. Всегда надежнее послать к женщине другую женщину, женщины вообще за некоторым исключением лучше мужчин справляются с таким поручением. Возможно, за прошлые столетия у них накопилось больше практики. Но Кейт будет не только утешать, она будет также наблюдать, прислушиваться, думать, оценивать. Как и каждый полицейский, она знает, что первая встреча с утратившим близкого человека родственником чаще всего первая встреча с убийцей.

Глава четырнадцатая

Данный Гарри Нотоном адрес дома мисс Олдридж был Пелхем-плейс, 7. Перед тем как отъехать, Кейт проверила список адресов и сказала сержанту Робинсу:

– После встречи с Октавией Камминз при условии, что она окажется дома, мы заедем в Эрлз-Корт на Седжмор-Кресент. Вторая уборщица, миссис Уотсон, живет на Бетнел-Грин. Эрлз-Корт ближе. Нам нужно поговорить хотя бы с одной из женщин, а лучше с двумя, как можно скорее. Мы могли бы позвонить, чтобы удостовериться, что они дома, но лучше сообщить о случившемся лицом к лицу.

Пелхем-плейс была тихая, красивая улица с рядом таких же красивых, трехэтажных, ярко освещенных домов с террасами, элегантными веерообразными окнами над дверями и отгороженными палисадниками. Улица и дома были почти пугающе безукоризненны. Да на этих ухоженных лужайках и клумбах, подумала Кейт, не осмелится проклюнуться ни один сорняк. Бросалось в глаза отсутствие автомобилей и прочих признаков активности – утренняя тишина заполняла улицу. Кейт припарковала машину у дома мисс Олдридж с беспокойным чувством, что за время ее отсутствия автомобиль может исчезнуть. Взглянув на сверкающий фасад дома и удлиненные окна второго этажа, Робинс сказал:

– Красивый дом. Приятная улица. Не знал, что адвокаты по криминальным делам живут так хорошо.

– Все зависит от самого барристера. Она бралась не только за случаи с бесплатной юридической помощью. Хотя нельзя сказать, что эта работа плохо оплачивается, как любят изображать некоторые юристы. У нее всегда были свои богатые клиенты. Два выгодных дела проходили в прошлом году: одно, связанное с клеветническим пасквилем, а другое – мошеннические злоупотребления в Налоговом управлении. Последний процесс продолжался три месяца.

– Она ведь его не выиграла, так? – спросил Робинс.

– Нет, но это не означает, что ей не заплатили.

Почему Венис Олдридж купила дом именно на этой улице, подумала Кейт и тут же решила, что знает почему. До станции метро Саут-Кенсингтон несколько минут ходьбы, а там всего шесть остановок до Темпла. Примерно за двадцать минут мисс Олдридж могла добраться до «Чемберс», не думая о пробках на дороге.

Робинс поднес руку к блестящему звонку. Послышалось звяканье цепи, и в просвете показалось встревоженное лицо пожилой женщины.

Кейт показала ей удостоверение полицейского.

– Миссис Бакли? Я инспектор Мискин, а это сержант Робинс. Можно войти?

Цепь отсоединили, и дверь открылась. Миссис Бакли оказалась щуплой и на вид нервозной женщиной с маленьким, четко очерченным ртом, затерявшимся меж выпуклых щек, что делало ее похожей на хомячка. Она старалась держаться респектабельно и уверенно.

– А, полиция, – сказала она. – Полагаю, вам нужна мисс Олдридж. Ее нет дома. Она в «Чемберс» на Полет-Корт.

– Мы пришли как раз по поводу мисс Олдридж, – начала Кейт. – Нам нужно видеть ее дочь. Боюсь, у нас плохие новости.

Встревоженное лицо мигом побелело от страха.

– Боже, значит, что-то стряслось, – произнесла женщина. Дрожа всем телом, она отступила в сторону, а когда они вошли внутрь, безмолвно указала на правую дверь и прошептала: – Она там – Октавия и ее жених. Ее мать умерла, да? Вы ведь это пришли сообщить?

– Да, – сказала Кейт. – Сожалею, но это так.

К ее удивлению, миссис Бакли не сделала попытку пройти первой, предоставив возможность Кейт открыть дверь самой, и вошла только после сержанта Робинса.

В нос сразу бросился запах крепкого кофе и бекона. Девушка и молодой человек сидели за столом, но при появлении незнакомых людей поднялись, неприветливо глядя на непрошеных гостей.

Кейт заговорила почти сразу, но за первые секунды успела окинуть цепким взглядом девушку, ее друга и планировку комнаты. Очевидно, изначально тут были две комнаты, но стену между ними разобрали, чтобы получилась одна большая – двойного на-значения. В передней части находилась столовая с овальным столом из полированного дерева, по правую сторону от двери – буфет, а напротив – старинный камин со встроенными по бокам полками и над ним – картиной, написанной маслом. В отдаленной части располагалась кухня; Кейт обратила внимание, что раковина и плита были сдвинуты влево, чтобы вид из окна в сад ничем не нарушался. Ее глаза и сознание схватывали мелкие детали: терракотовые горшки с травами на дальнем окне, разномастные фарфоровые фигурки, бессистемно стоящие на каминных полках, сальные пятна от грязных тарелок на столе красного дерева.

Октавия Камминз была худощавая, но полногрудая девушка с лицом ребенка-всезнайки. Узкие, слегка раскосые глаза под тонкими, словно выщипанными бровями были насыщенного каштанового цвета. Это придавало пикантность ее лицу, которое можно было назвать пусть не красивым, но интересным, если бы не угрюмо опущенные уголки слишком большого рта. Поверх белой блузки она носила длинное хлопчатобумажное платье без рукавов, расписанное красными узорами. И то и другое стоило постирать. Из украшений на девушке было только обручальное кольцо с красным камнем, окруженным жемчужинами.

По контрасту с ее неряшливостью юноша казался особенно аккуратным. Он словно сошел с черно-белой фотографии: темные, почти черные волосы, черные джинсы, бледное лицо и белоснежная сорочка с открытым, широким воротом. Темные глаза смотрели на Кейт дерзким, оценивающим взглядом, ставшим пустым мгновенно, как только их взгляды встретились, словно она внезапно перестала для него существовать.

– Мисс Октавия Камминз? – спросила Кейт. – Я инспектор Кейт Мискин, а это сержант Робинс. Боюсь, у нас для вас плохие новости. Будет лучше, если вы сядете, мисс Камминз.

Полезный совет перед тяжелым известием – существует даже правило, что плохие новости никогда нельзя получать стоя.

– Я не хочу садиться, – ответила девушка. – Если хотите, садитесь сами. Это мой жених. Его зовут Эш. А это наша экономка, миссис Бакли, хотя не думаю, что вам нужна она.

В голосе девушки явственно звучало равнодушное презрение, однако, подумала Кейт, не может ведь она не понимать важность этого визита. Разве часто полиция приносит хорошие вести?

Тут вмешалась экономка:

– Я должна была понять. Надо было позвонить в полицию вчера вечером, когда мисс Олдридж не пришла домой. Она всегда предупреждала меня, если где-то оставалась на ночь. Когда утром я позвонила в «Чемберс», мужчина, клерк, сказал, что она там. Но разве она могла там быть?

Кейт старалась не смотреть на девушку.

– Она действительно находилась в коллегии, – тихо произнесла Кейт. – Но была уже мертвой. Этот клерк, мистер Нотон, обнаружил тело, когда пришел на работу. Мне очень жаль, мисс Камминз.

– Мама умерла? Но это невозможно. Мы видели ее во вторник. Она не была больна.

– Ее смерть не вызвана естественными причинами, мисс Камминз.

– Вы хотите сказать, что ее убили? – раздался голос Эша.

Это звучало как утверждение – не вопрос. Его голос озадачил Кейт. На слух довольно обычный, но ей он показался ненатуральным, будто молодой человек мог по своей воле добиваться разного звучания. Он не родился с этим голосом, но разве у нее тот голос, с которым она родилась? Она не та Кейт Мискин, которая волокла покупки бабушки семь пропахших мочой лестничных пролетов в одном из домов на Эллисон-Фейруэзер. Она иначе выглядела. Иначе говорила. Иногда ей хотелось, чтобы она и чувствовала иначе.

– Сожалею, но все выглядит именно так. Полная картина будет после вскрытия. – Кейт повернулась к девушке. – Вы хотите кого-то видеть? Может быть, позвонить вашему врачу? Или приготовить чашку чая?

Чашка чая. Английское лекарство от горя, потрясения и смерти близких. Не сосчитать, сколько раз за время службы в полиции она готовила чай на самых разных кухнях – там, где раковины были забиты грязной посудой и отходы вываливались из мусорных ведер, и на аккуратных кухоньках на окраине, символах домашнего уюта, и в элегантных дизайнерских интерьерах, где трудно даже представить, что там можно готовить еду.

Миссис Бакли бросила взгляд в сторону кухни и сказала, глядя на Октавию:

– Давайте я сделаю.

– Не надо чая, – отказалась девушка. – И приглашать никого не надо. У меня есть Эш. Доктор тоже не нужен. Когда она умерла?

– Точно еще неизвестно. Вчера вечером.

– Тогда вам не удастся повесить это на Эша, как сделали в прошлый раз. Мы были дома, и миссис Бакли приготовила нам ужин. Все трое провели вечер дома. Спросите у миссис Бакли.

Как раз эта информация и была нужна Кейт, хотя сама она не намеревалась задавать такой вопрос: нельзя сообщать дочери о смерти матери и в то же время интересоваться, есть ли у нее и бойфренда алиби. И все же она вопросительно посмотрела на миссис Бакли. Женщина кивнула:

– Это правда. Я приготовила ужин, и мы весь вечер провели здесь, пока я не поднялась к себе после того, как вымыла посуду. Это было примерно в половине одиннадцатого или чуть позже. Я еще подумала, что задержалась на полчаса против обычного времени.

Значит, Эша и девушку можно исключить из числа подозреваемых. Даже на быстром мотоцикле по пустым улицам нельзя меньше чем за пятнадцать минут добраться до Темпла. Время можно уточнить, но зачем? Венис Олдридж умерла задолго до десяти сорока пяти.

– Вот так, – сказала Октавия. – Вам не повезло. В этот раз придется искать настоящего убийцу. Почему бы не потрясти ее любовника? Этого негодяя Марка Ролстоуна, члена парламента? Спросите, из-за чего они ссорились во вторник вечером?

Кейт с трудом сохраняла самообладание. Потом спокойно произнесла:

– Мисс Камминз, ваша мать убита. Наша цель – найти преступника. Но сейчас для меня главное – убедиться, что с вами все в порядке. Вижу, так и есть.

– Что вы понимаете? Вы ничего не знаете обо мне. Лучше вам уйти.

Неожиданно она рухнула на стул и захлебнулась в рыданиях – внезапных, не поддающихся контролю – так плачут маленькие дети. Кейт сделала инстинк-тивное движение в ее сторону, но Эш опередил ее и молча встал между ними. Затем подошел к стулу и положил руки на плечи девушки. Поначалу по конвульсивному движению плеч Кейт подумала, что девушка его оттолкнет, но та подчинилась сильным рукам и постепенно истерические рыдания сменились тихим плачем. Голова упала на грудь, слезы лились на судорожно сжатые руки. Поверх головы девушки на Кейт снова смотрели те же черные, пустые глаза.

– Слышали, что она сказала? Уходите! Вы здесь лишние.

– Когда журналисты обо всем узнают, может возникнуть нежелательный ажиотаж, – сказала Кейт. – Если мисс Камминз понадобится защита, дайте знать. Нам нужно еще раз поговорить с вами обоими. Можно будет застать вас здесь ближе к вечеру?

– Думаю, да. Здесь или на квартире Октавии в цоколе. Около шести застанете нас там или здесь.

– Спасибо. Хорошо, если вы будете дома. Это сбережет время – не придется опять приезжать.

Кейт и сержант Робинс вышли, за ними последовала экономка. В дверях Кейт обратилась к ней:

– Нам нужно поговорить с вами позже. Где вас можно найти?

Руки женщины дрожали, в устремленных на Кейт глазах было знакомое сочетание страха и мольбы.

– Наверное, здесь, – ответила она. – Я хочу сказать, что обычно нахожусь здесь с шести часов, чтобы приготовить мисс Олдридж обед, когда она в Лондоне. У меня наверху небольшая спальня и ванная комната. Не знаю, что будет теперь. Думаю, придется съехать. Мисс Камминз скорее всего продаст дом. Наверное, ужасно думать сейчас о себе, но я не знаю, что буду делать. Здесь много моих вещей – мелочи на самом деле. Письменный стол, книги покойного мужа, китайский шкафчик, который я люблю. Когда мисс Олдридж взяла меня на службу, крупную мебель я отвезла на склад. Не могу поверить, что она умерла. И еще такой смертью. Это ужасно. Убийство – это все меняет, правда?

– Да, – согласилась Кейт. – Убийство меняет все.

Она решила, что дочери неуместно сейчас задавать вопросы, но миссис Бакли другое дело. В дверях много не спросишь, однако экономка провожала их к машине, словно хотела продолжить разговор.

– Когда вы видели мисс Олдридж в последний раз? – спросила Кейт.

– Вчера утром за завтраком. Она любит – любила – сама готовить завтрак. Апельсиновый сок, мюсли, тост. Но я всегда спускалась вниз узнать, придет ли она к обеду, не будет ли каких-то поручений. Она ушла в восемь тридцать, чтобы попасть в Верховный суд в Снерсбруке. Если мисс Олдридж уезжала из Лондона, то всегда сообщала об этом – на тот случай, если срочно понадобится и позвонят сюда, а не в «Чемберс». Но утром я не в последний раз с ней говорила. Вчера вечером без пятнадцати восемь я звонила в «Чемберс».

Кейт постаралась сдержать волнение в голосе:

– Вы уверены, что звонили именно в это время?

– Абсолютно уверена. Я сказала себе, что не буду беспокоить ее до половины восьмого. И точно в это время подняла трубку, но тут же опустила и решила не звонить еще пятнадцать минут. Так что во времени сомнений нет – я еще посмотрела на часы.

– А вы точно говорили с мисс Олдридж?

– О, конечно, с ней.

– И как она вам показалась?

Прежде чем миссис Бакли успела ответить, послышался топот, и, повернувшись, они увидели бегущую по садовой дорожке Октавию, вид у нее был гневный, как у разозленного ребенка.

– Она звонила матери, чтобы пожаловаться на меня. Если хотите говорить с моей экономкой, пройдите в дом – не стойте на улице, – выкрикнула она.

Миссис Бакли издала испуганное восклицание и, не говоря ни слова, заторопилась в дом. Девушка метнула последний взгляд на Кейт и Робинса и повернула за ней. Дверь за ними плотно захлопнулась.

– Не очень-то хорошо мы справились с заданием, – сказала, пристегиваясь, Кейт. – Я во всяком случае. Вот ведь какая маленькая негодяйка! Поневоле задумаешься, зачем только люди заводят детей?

– Но слезы были искренние, – заметил сержант Робинс и тихо добавил: – Приносить плохие вести не самое легкое в нашей работе.

– Слезы – от шока, не от горя. А вести не такие уж плохие. Она еще ребенок. И теперь получит все – дом, деньги, мебель и дорогую картину над камином. Наверху в гостиной, не сомневаюсь, тоже добра много.

– Нельзя судить людей по их реакции на убийство, – сказал Робинс. – Нельзя знать, что они думают или чувствуют. Иногда они сами этого не знают.

– Хорошо, сержант, всем известно, что ты являешься олицетворением гуманного лица полиции, но не перегибай палку. Октавия Камминз даже не поинтересовалась, как погибла мать. И вспомни ее первую реакцию. Дочку волновало только одно: как бы это убийство не повесили на так называемого жениха. Странный статус. У теперешних молодых людей нет ни женихов, ни невест – у них сексуальные партнеры. Как думаешь, чего он добивается?

Робинс минуту подумал, а потом сказал:

– Кажется, я знаю его. Это Гарри Эш. Его судили около четырех недель назад по обвинению в убийстве тети и оправдали. Женщину нашли с перерезанным горлом в собственном доме в районе Уэствэй. Я помню это дело: мой друг констебль занимался им. И тут есть одна интересная деталь: Венис Олдридж была на этом процессе защитником.

Автомобиль остановился у светофора.

– Да, знаю. Нам сказал об этом Дрисдейл Лод. Следовало сообщить это тебе по дороге. Прости, сержант, – виновато произнесла Кейт.

Она разозлилась на себя. Какого черта она смол-чала? Это не та информация, которую можно выбросить из головы. Она просто не ожидала застать Гарри Эша в доме, но это ее не извиняло. Кейт еще раз повторила:

– Прости.

Автомобиль тронулся с места. Теперь они ехали по Бромптон-роуд. Некоторое время они молчали, а потом Робинс сказал:

– Как ты думаешь, можно опровергнуть его алиби? Миссис Бакли кажется мне правдивым человеком.

– Мне тоже. Нет, она говорит правду. В любом случае, как мог Эш или девушка попасть в «Чемберс»? И как объяснить парик и кровь? Они не могли их найти. Нам сказали, что Октавия никогда не была в кол-легии.

– А как насчет предполагаемого любовника? Это правда, или в ней говорит злость?

– Думаю, и то и другое. Конечно, с ним нужно встретиться, хотя это ему вряд ли понравится. Молодой, подающий надежды член парламента. Не в «теневом кабинете», однако возможный кандидат в отдел для меньшинств. Будет защищать права объединений, где меньше тысячи членов.

– Ты много о нем знаешь.

– А кто не знает? Включи любой канал, и в каждом политическом шоу он обязательно что-то пафосное вещает. Ну-ка, взгляни на карту. Эти дороги путаные. Не хочется пропустить поворот на Седжмор-Кресент. Будем надеяться, что миссис Карпентер окажется дома. Чем быстрее мы поговорим с этими двумя женщинами, тем лучше.

Глава пятнадцатая

Дэлглиш и Пирс встретились с Гарри Нотоном в его кабинете. Дэлглиш решил, что клерк будет чувствовать себя свободнее в комнате, где работает почти сорок лет. Младшего клерка, Терри Гледхила, уже допросили и отпустили домой. Нотон предпочел остаться на случай, если возникнет что-то срочное. Сейчас он сидел за столом, упершись руками в колени, вид у него был изможденный. Клерк был среднего роста и телосложения, однако казался мельче, а усталое, встревоженное лицо заставляло его выглядеть старше своих лет. Редеющие седые волосы были тщательно зачесаны назад от шишковатого лба. А этот напряженный взгляд, подумал Дэлглиш, появился задолго до сегодняшней трагедии. Однако в его повадке ощущалось достоинство, присущее человеку, который хорошо делает свое дело и знает, что его ценят. Он был тщательно одет. Официальный костюм явно староват, но брюки сохраняли заутюженную складку, а рубашка – накрахмаленную свежесть.

Дэлглиш и Пирс взяли свободные стулья и сели посреди на вид беспорядочно организованного пространства этого офиса клерков коллегии. Дэлглиш знал, что сидящий перед ним человек мог рассказать больше, чем кто-либо другой, о том, что происходит в этом здании, вопрос лишь в том, захочет ли он это сделать.

На полу перед ними стоял жестяной короб, в котором раньше хранился пресловутый парик. Высотой он был примерно два фута, изрядно побитый, с инициалами Д.Х.Л. на боковой поверхности ниже почти не различимого герба. Короб был обит изнутри желто-коричневым щелком с опорой для поддержки парика. Крышка отсутствовала, короб был пуст.

– Он хранился в офисе все время, что я здесь работаю и сколько работает мистер Лэнгтон – почти сорок лет. Парик принадлежал его деду, а тому парик подарил друг, когда дед получил шелк. Это было в 1907 году. Его фотография висит в кабинете мистера Лэнгтона. Парик всегда одалживался членам палаты, когда те получали шелк. Вы можете это видеть на фотографиях.

Заключенные в рамки фотографии, старые – черно-белые, недавние – цветные, висели на стене слева от стола Нотона. Лица – все, кроме одного, мужские – серьезные, самодовольные, широко улыбающиеся или, напротив, скрывающие радость, смотрели в камеру поверх шелковой мантии и кружев. Некоторые сфотографировались с семьями, один или двое – в интерьере «Чемберс» с Гарри Нотоном, стоявшим рядом и преисполненным гордости за друзей. На фотографиях Дэлглиш разглядел Лэнгтона, Лода, Ульрика и мисс Олдридж.

– Короб запирался? – спросил он.

– В мое время – нет. Не было необходимости. При старом мистере Лэнгтоне он запирался. Потом замочек сломался – лет восемь назад, может, больше, и никто не видел причины, по которой его стоило чинить. Короб держали закрытым, чтобы не попортился парик, а крышку снимали только с избранием нового королевского адвоката. Иногда парик заимствовали на время, если какому-то королевскому адвокату вменялось в обязанность присутствовать на ежегодной службе в Вестминстере при лорд-канцлере.

– Когда последний раз брали парик?

– Два года назад. Тогда получил шелк мистер Монтегю. Он работает в коллегии Солсбери и редко бывает в «Чемберс». Но последний раз мы видели парик не тогда. Мистер Костелло на прошлой неделе примерял его.

– Когда это было?

– В среду днем.

– Зачем он так сделал?

– Мистер Костелло рассматривал фотографию мисс Олдридж. Терри, мой помощник, сказал что-то вроде: «Вы будете следующим, сэр». Мистер Костелло спросил, хранится ли у нас по-прежнему парик мистера Лэнгтона. Терри вытащил короб из шкафа, мистер Костелло открыл его посмотреть, а потом примерил парик. Только на одну секунду. Потом снял и положил на место. Думаю, он просто хотел пошутить, сэр.

– И с тех пор короб не открывали?

– Насколько я знаю – нет. Терри поставил его в шкаф, вот и все.

– Не находите ли вы странным, что мистер Костелло поинтересовался, храните ли вы по-прежнему короб? – спросил Пирс. – Похоже, все знают, что он находится в вашем офисе.

– Да, это все знают. Мистер Костелло мог задать такой вопрос необдуманно. Точно не помню его слов. Кажется, он сказал: «Вы ведь по-прежнему храните тот удлиненный парик?» Что-то вроде этого. Хотя согласен, он мог бы выражаться точнее.

Затем полицейские задали вопрос: как Нотон обнаружил труп? Клерк уже справился с первым потрясением, но Дэлглиш заметил, что его лежащие на коленях руки стали теребить брюки.

– Вы повели себя очень разумно в сложной ситуации, – сказал Дэлглиш. – Чрезвычайно важно, чтобы о парике и пролитой крови никому не рассказывали те немногие люди, которые видели труп.

– От меня никто ничего не узнает, сэр. – Нотон помолчал, а потом продолжил: – Меня изумила именно кровь. Тело полностью окоченело. Я словно прикоснулся к мрамору. А кровь была жидкая, липкая. Вот тут мне чуть не снесло голову. Конечно, не стоило дотрагиваться до тела. Теперь я понимаю. Думаю, это случилось инстинктивно – хотелось понять, мертва она или нет.

– Вам не пришло в голову, что это кровь Ульрика?

– Тогда – нет. Да и потом не пришло. Хотя надо было сразу сообразить, что это не может быть кровь мисс Олдридж. Звучит странно, но я постарался выбросить эту картину из головы, не думать об этом.

– Но вы знали, что мистер Ульрик держит в холодильнике пинту крови?

– Знал. Он сказал мисс Колдуэл, а она – мне. Думаю, все здесь знали об этом к вечеру понедельника – весь штат сотрудников. Мистер Ульрик всегда следил за своим здоровьем. Терри даже сказал: «Будем надеяться, что ему никогда не понадобится пересадка сердца, или мы можем найти бог знает что в холодиль-нике».

– Значит, люди шутили на эту тему? – спросил Пирс.

– Не то чтобы шутили, но, согласитесь, как-то странно относить собственную кровь в больницу?

Задумавшийся было Дэлглиш спросил: «Вам нравилась мисс Олдридж?»

Вопрос был не только неожиданный, но и, похоже, неприятный. Бледное лицо Нотона залилось краской: «Нельзя сказать, что она мне не нравилась. Она была замечательным адвокатом, уважаемым членом кол-легии».

– Но ведь это не ответ, правда? – мягко произнес Дэлглиш.

Нотон посмотрел ему прямо в глаза:

– Любить или не любить – не входит в мои обязанности. Мое дело следить, чтобы она исправно исполняла свой долг. Я не знаю никого, сэр, кто желал бы ей зла, включая меня.

– Давайте вернемся к вчерашнему дню, – сменил тему Дэлглиш. – Возможно, вы были последним человеком, видевшим мисс Олдридж в живых. Когда это было?

– Около половины седьмого. Загрузившие ее ра-ботой стряпчие Росс и Холливел прислали краткое изложение дела. Мисс Олдридж его ждала и позвонила мне с просьбой принести резюме сразу же. Я так и сделал. Терри уже успел сбегать и сразу после шести купить экземпляр «Ивнинг Стандарт», я и газету захватил с собой.

– Газета была целая? Из нее не вынимали отдельные страницы?

– Я этого не заметил. Она выглядела не тронутой.

– И что произошло дальше?

– Да ничего особенного, сэр. Мисс Олдридж сидела за письменным столом и работала. Казалось, все в порядке – она была такая, как обычно. Я пожелал ей доброго вечера и удалился. Из секретариата я уходил последним, но сигнализацию не включил, так как видел свет в цоколе, в кабинете Ульрика. Сигнализацию у нас включает последний, кто покидает здание, а приходящие вслед уборщицы отключают ее на то время, пока работают.

Дэлглиш задал вопрос о подборе уборщиц. Нотон сообщил ему то, что Дэлглиш уже слышал от Лода. Уборщиц находило агентство мисс Элкингтон. Агентство специализировалось по уборке контор адвокатов и принимало на работу только надежных женщин. В «Чемберс» убирались двое – миссис Карпентер и миссис Уотсон. Они работали вчера вечером – с восьми тридцати, как обычно. Приходили женщины по понедельникам, средам и пятницам и оставались до десяти.

– Мы, конечно, поговорим с обеими женщинами, – сказал Дэлглиш. – Моя помощница как раз сейчас связывается с ними. Они убираются во всем здании?

– Исключая квартиру на верхнем этаже. Уборкой квартиры судьи Бутройда и леди Бутройд женщины не занимаются. Иногда, если адвокат запер кабинет, они не могут там прибрать. Это случается редко, но все-таки случается, когда адвокат оставляет на работе важные бумаги. Мисс Олдридж чаще других оставляла кабинет запертым.

– Запертым на ключ или поставленным на электронное защитное устройство?

– Она не любила все эти электронные штучки. Говорила, что они портят вид «Чемберс». У мисс Олдридж всегда был ключ, а у меня дубликат. Вот в этом шкафу я храню запасные ключи от всех кабинетов.

Во время беседы несколько раз включался факс. Нотон бросал беспокойные взгляды на аппарат. Однако его ждал еще один – последний – вопрос.

– Вы нам подробно рассказали, что было этим утром, – начал Дэлглиш. – Из дома вы вышли в семь тридцать, чтобы успеть на свой обычный поезд. Значит, в офисе могли быть около половины девятого, однако мистеру Лэнгтону вы позвонили только после девяти. Тридцать минут пропали. Что вы в это время делали?

Как бы деликатно ни был сформулирован вопрос, намекавший на сокрытие неких фактов и на необъяснимое нарушение давно устоявшегося порядка, он был в высшей степени нежелателен. Но, даже учитывая это, ответ клерка был неожиданным.

На какое-то мгновение Нотон принял такой виноватый вид, будто это он совершил убийство, но быстро собрался с духом и сказал:

– Я не сразу пошел в офис. Дойдя до Флит-стрит, я понял, что надо кое-что обдумать, и потому решил немного погулять на воздухе. Не помню точно свой маршрут, но некоторое время я шел по Эмбанкмент и затем по Стрэнд.

– И о чем же вы думали?

– Это личное. Семейные дела. – Подумав, Нотон добавил: – Главным образом о том, стоит ли принимать предложение остаться еще на год, если оно поступит.

– А оно может поступить?

– Не уверен. Мистер Лэнгтон поговаривал об этом, но ничего нельзя обещать, пока вопрос не поставлен на общем собрании коллегии.

– Однако трудностей вы не ожидали?

– Даже не знаю. Вам лучше спросить мистера Лэнгтона, сэр. Некоторые члены коллегии могут хотеть перемен.

– И мисс Олдридж в том числе? – спросил Пирс.

Нотон повернулся и взглянул на молодого человека:

– Думаю, она хотела видеть на месте клерка профессионального менеджера. Некоторые коллегии реализовали это на практике, и, кажется, вышел толк.

– Но вы надеялись продолжить работу в прежнем качестве? – допытывался Пирс.

– Пока мистер Лэнгтон занимает пост главы «Чемберс» – да. Мы пришли сюда в одном году. Но теперь все изменилось. Убийство меняет все. Не думаю, что он захочет остаться. Эта трагедия могла его сломить. Ужасное потрясение для него, для всех нас. Ужасное.

Казалось, до него вдруг дошла чудовищность потрясения. Голос его дрогнул. Не разрыдается ли он, подумал Дэлглиш. Последовало молчание, которое нарушил быстрый топот на лестнице. Вошел Феррис.

Стараясь не выдать обуревавших его эмоций, он произнес:

– Извините меня, сэр, но, похоже, мы нашли орудие убийства.

Глава шестнадцатая

Четыре члена «Чемберс» сидели в библиотеке, почти не разговаривая друг с другом. Лэнгтон расположился во главе стола – больше по привычке, чем из намерения председательствовать. Он поймал себя на том, что всматривается в лица коллег как-то особенно пристально, и почувствовал неловкость из-за того, что те могли это заметить и не одобрить. Впервые он увидел в них не трех старых знакомых, а посторонних людей, пострадавших в одной катастрофе и оказавшихся волею судеб в зале какого-то аэропорта; он прикидывал, как каждый из них поведет себя в обстоятельствах, которые случайно свели их вместе. «Я глава коллегии, – думал Лэнгтон, – это мои друзья, братья по профессии юриста, а я даже не знаю их». Ему припомнился день, когда ему исполнилось четырнадцать лет, его день рождения, тогда он, глядя в зеркало ванной комнаты, подверг свое лицо подробному, внимательному осмотру и подумал: это я, вот так я выгляжу. А потом Хьюберт сообразил, что в зеркале отражается его перевернутое лицо, и никогда в жизни он не увидит то лицо, что видят другие, и, возможно, не только отдельные черты, но и нечто большее останется ему неизвестным. Но что можно понять по лицу? «Мы, люди, читать по лицам мысли не умеем: ведь в благородство этого вассала я верил слепо»[19]. «Макбет». Эта пьеса приносит несчастье, так, во всяком случае, считают актеры. В ней много крови. Сколько ему было лет, когда ее изучали в школе? Пятнадцать? Шестнадцать? Странно, что он помнит эту цитату, когда столько уже забыто.

Лэнгтон взглянул на Саймона Костелло, тот сидел в дальнем конце стола и раскачивался на стуле, словно хотел обрести самообладание. Хорошо знакомое, бледное, широкое лицо, глаза, казавшиеся сейчас слишком маленькими под тяжелыми бровями, золотисто-рыжие волосы, пламенем вспыхивающие на солнце, широкие плечи. Он был больше похож на игрока регби, чем на адвоката, но только в том случае, если на нем не было парика. Под париком его лицо обретало свойственную законникам серьезность. Но парики, подумал Лэнгтон, меняют всех нас, поэтому так не хочется их снимать.

Он посмотрел через стол на Ульрика – худое, утонченное лицо с непокорной прядью каштановых волос на высоком лбу, умные, проницательные глаза под очками в стальной оправе, в которых иногда появляется меланхоличный, усталый взгляд. Ульрик с его поэтической внешностью мог иногда говорить отрывистыми, полными злобы фразами, как разочарованный школьный учитель. Он по-прежнему сидел в кресле у камина, на его коленях лежала все та же раскрытая книга. Не похоже, чтобы он читал книгу по юриспруденции. Лэнгтону вдруг стало интересно – что все-таки читает Ульрик?

Дрисдейл Лод смотрел в окно, лица его не было видно, но и со спины было понятно, как ладно скроен его костюм. Но вот он повернулся. Ничего не сказал, только вопросительно повел бровью и еле уловимо пожал плечами. Лод выглядел, как всегда, разве что был бледнее обычного, а так все тот же элегантный, уверенный в себе адвокат. Лэнгтон подумал, что Лод, наверное, самый красивый мужчина в коллегии, а может, и во всей адвокатуре, где интересная внешность не редкость до тех пор, пока ее обладатель не обретает с возрастом высокомерно-упрямое выражение лица. Красиво очерченный рот, прямой нос, глубоко посаженные глаза, темные волосы с проблеском седины. Лэнгтон поймал себя на мысли, что ему интересно, какого рода отношения связывали Лода и Венис. Любовные? Вряд ли. Кажется, ходили слухи, что у Венис кто-то есть. Юрист? Писатель? Политик? Кто-то хорошо известный. Должно быть, он слышал что-то более определенное, чем отголоски сплетен, может быть, даже имя. Но если и так, оно, как и многое другое, не задержалось в его памяти. Что еще было и прошло мимо него?

Опустив глаза, он перевел взгляд с коллег на свои сцепленные руки и подумал: а они? Каким видят меня? Что знают, о чем догадываются? Но по крайней мере в этой сложной ситуации он проявил себя как настоящий руководитель коллегии. И нужные слова нашлись. Такое страшное событие требовало соответствующего отклика. Дрисдейл, конечно, тоже помог, но не так чтобы очень. Лэнгтон по-прежнему оставался главой «Чемберс», именно к нему обратился Дэлглиш.

Костелло больше других проявлял беспокойство. Он поднялся со стула, чуть его не опрокинув, и возобновил хождение вдоль стола.

– Не понимаю, почему мы должны сидеть здесь чуть ли не взаперти, словно подозреваемые? – воз-мутился он. – Ясно, что убийца кто-то со стороны. Это мог быть другой человек, а не тот, кто потом водрузил ей на голову этот проклятый парик и полил сверху кровью.

– Исключительно безнравственный поступок, – сказал Ульрик, оторвав глаза от книги. – Сдавать кровь – не очень приятная вещь. Я боюсь иглы. Кроме того, всегда есть, пусть и незначительный, риск получить инфекцию. Конечно, я приношу свои иглы. Доноры утверждают, что процедура сдачи крови безболезненная, и я с ними согласен, но приятной ее не назовешь. Теперь мне придется отложить операцию и начать все сначала.

– Ну, Дезмонд, побойся бога! – изумился Лод. – Ты потерял таким необычным образом всего лишь пинту крови. А вот Венис умерла, и у нас в «Чемберс» произошло убийство. Конечно, я согласен, что умри она в другом месте – это для всех было бы удобнее.

Костелло вдруг остановился.

– А может, так оно и было. Разве можно быть уверенными, что ее убили там, где нашли?

– Мы не знаем, что думает Дэлглиш, – сказал Лод. – Вряд ли он раскроет перед нами все карты. До тех пор пока ему неизвестно точное время смерти и есть ли у нас на этот час алиби, боюсь, мы останемся в числе подозреваемых. А что до того, была ли убита Венис там, где ее нашли? Не могу себе представить, что убийца тащит мертвое тело по Темплу только для того, чтобы внести его в коллегию и сделать нас подозреваемыми? Да и как он мог сюда попасть?

Костелло снова зашагал туда-сюда по комнате.

– Да не очень это и трудно. Мы здесь не слишком озабочены проблемой собственной безопасности. Я хочу сказать, что наше здание слабо охраняется. Входная дверь часто приоткрыта – сам не раз видел, – а иногда и вовсе распахнута. Я неоднократно выражал по этому поводу недовольство, но воз и ныне там. Даже те сотрудники, у которых есть на внутренних дверях электронные системы защиты, не всегда их включают. Венис и вы, Хьюберт, вообще отказались от них. Любой человек мог попасть сюда вчера вечером – войти в здание и подняться наверх к Венис. Кто-то так и сделал.

– Утешающая мысль, – поморщился Лод. – Однако, думаю, Дэлглиш не считает, что убийца со стороны знал, где найти удлиненный парик или пресловутую кровь.

– Это знала Валерия Колдуэл, – сказал Костелло. – Я тут размышлял о ней. Ведь она страшно расстроилась, когда Венис отказалась брать дело ее брата. – Глядя на помрачневшие лица коллег, он нерешительно добавил: – Ну, это я так просто сказал.

– Лучше держи такие мысли при себе, – посоветовал Лод. – Если Валерия захочет поделиться этим с полицией, пусть делится. Лично я рассказывать не стану. Даже само предположение, что Валерия Колдуэл имеет какое-то отношение к смерти Венис, смехотворно. В любом случае, если повезет, у нее будет алиби. Как и у всех нас.

– А вот у меня алиби нет, – сказал с оттенком удовлетворения Дезмонд Ульрик. – Если только она не была убита после семи пятнадцати. Я покинул «Чемберс» как раз в это время, пошел домой, умылся, оставил дома портфель, покормил кота, а затем вышел из дома и направился в «Рулз» на Мейден-лейн обедать. Вчера был мой день рождения. Я всегда в этот день бываю там – еще с юности.

– Как – один? – удивился Костелло.

– Конечно. Обед в одиночестве – заключительный аккорд моего дня рождения.

Костелло словно вел перекрестный допрос:

– А зачем идти домой? Почему сразу не отправиться в ресторан? Стоило возвращаться только для того, чтобы покормить кота?

– Еще оставить портфель. Никогда не передаю его на хранение, если в нем есть важные бумаги, и терпеть не могу засовывать его под стул.

– Ты заказал заранее столик? – не отставал Костелло.

– Нет, не заказал. Меня в этом ресторане знают. И всегда найдут место. Как и вчера вечером. Я приехал туда в восемь пятнадцать, и полиция, без сомнения, это проверит. А тебе, Саймон, советую не отбивать у них хлеб.

И Ульрик вновь углубился в книгу.

– Я покинул «Чемберс» сразу после тебя, Хьюберт, пошел домой, где и оставался весь вечер. Лу может подтвердить. А что скажешь ты, Дрисдейл? – спросил Костелло.

– Все эти выяснения не имеют смысла, пока мы не узнаем точное время смерти, – ответил небрежно Лод. – Я тоже сначала отправился домой, а потом поехал в театр «Савой» на комедию Дж. Пристли «Когда мы женаты».

– Мне казалось, она идет в Чичестере, – сказал Костелло.

– Ее перенесли в Уэст-Энд на восемь недель до ноября.

– Ты был один? Ведь обычно ты ходишь в театр с Венис.

– Не в этот раз. Как ты правильно сказал, я был один.

– Однако ты был довольно близко.

Лод старался сохранить спокойствие:

– Довольно близко для чего, Саймон? Ты намекаешь, что у меня была возможность в антракте выскользнуть из театра, убить Венис и вернуться назад до начала второго действия? Пусть это проверит полиция. Представляю, как кто-то из помощников Дэлглиша срывается с театрального кресла и мчится по Стрэнду с секундомером в руках. Вряд ли это у него получится.

В этот момент с улицы донесся шум колес. Лод подошел к окну.

– Какой зловещий фургон! Это приехали за ней. Венис последний раз покидает «Чемберс».

Входная дверь была распахнута, в холле раздавались мужские голоса, мерный топот по лестнице.

– Несправедливо, чтобы она уходила вот так, – сказал Лэнгтон.

Он представил себе происходящее в комнате наверху – мешок из черного пластика застегивается на молнию, укладывается на носилки. Оставили на ней этот залитый кровью парик или упаковали отдельно? И зафиксировали ли голову и руки? Он вспомнил, как это делали в телевизионной сводке происшествий.

– Несправедливо, чтобы она уходила вот так, – повторил он. – Думаю, надо что-то сделать.

Лэнгтон встал, чтобы присоединиться к стоявшему у окна Лоду, и тут услышал голос Ульрика:

– Что конкретно? Может, найти Гарри и Валерию, а потом выстроиться всем вместе в почетном карауле? Или даже надеть мантии и парики для пущей торжественности?

Никто ничего не сказал, но все, кроме Ульрика, встали у окна и смотрели на улицу. Черный мешок вынесли, быстро и споро погрузили в фургон. Дверцы закрылись. Все продолжали стоять, пока шум колес не стих вдали.

Молчание нарушил Лэнгтон, спросив у Дрисдейла Лода:

– Насколько хорошо ты знаешь Адама Дэлглиша?

– Не очень хорошо. Сомневаюсь, что вообще кто-то хорошо его знает.

– Мне казалось, вы встречались.

– Однажды, на обеде, который давал бывший комиссар. Дэлглиш – индивидуалист-одиночка в Скотланд-Ярде. Такие нужны каждой организации. Хотя бы для того, чтобы убедить критиков, что эта организация способна к развитию. Столичная полиция не хочет, чтобы ее воспринимали как оплот мужской бесчувственности. Чуточка контролируемой эксцентричности приносит плоды, если, конечно, сочетается с интеллектом. Дэлглиш, несомненно, приносит пользу. Начать с того, что он советник комиссара. Это может значить много, а может и ничего. В его случае это может говорить о большем влиянии, чем об этом говорится. Еще он возглавляет небольшую группу с каким-то безобидным названием, которая занимается раскрытием преступлений с особенно чувствительным резонансом. Наше – вполне подходит под эту категорию. Эта работа помогает ему не терять сноровки. Дэлглиш также полезный человек в деятельности разных комитетов. Как раз сейчас он заканчивает работу в комиссии Лондонской полиции по переводу шпионов из военной разведки в обычных полицейских.

Неожиданно Ульрик оторвался от книги и спросил:

– Он тебе нравится?

– Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы испытывать к нему какие-то определенные чувства. У меня есть против него некоторое предубеждение – иррациональное, как всякое предубеждение. Дэлглиш напоминает мне одного сержанта, которого я знал во время службы в армии. У того были все возможности получить повышение, но он предпочел остаться на прежней должности.

– Оборотная сторона снобизма?

– Скорее, оборотная сторона тщеславия. Он утверждал, что положение сержанта дает возможность лучше узнать солдат и позволяет самому быть более независимым. К тому же, по его словам, он до такой степени не терпел офицеров, что у него не было никакого желания вступать в их ряды. Дэлглиш легко мог бы стать комиссаром или хотя бы старшим констеблем, а почему-то не стремится.

– Для него в этом своя поэзия, – сказал Ульрик.

– Так и есть, но он преуспел бы в ней больше, если бы распространил свое влияние, получил некоторую известность.

– Он хоть понимает, что нам надо продолжать работать? – возмутился Костелло. – В конце концов, идет Михайлова сессия. Нам нужен доступ в наши кабинеты. Как встречаться с клиентами, когда по лестнице туда-сюда снуют полицейские?

– Не сомневайся, Дэлглиш проявит такт. Если придется на кого-то из нас надеть наручники, он сделает это вежливо.

– Если убийца воспользовался ключами, Гарри следует сменить все замки, и чем скорее, тем лучше.

Поглощенные разговором, адвокаты не услышали шаги за дверью, та распахнулась, и Валерия Колдуэл с побелевшим лицом чуть не упала в комнату.

– Полиция нашла орудие убийства, – выдохнула она. – По крайней мере они так думают. Нашли нож для разрезания бумаги, принадлежавший мисс Олд-ридж.

– Где? – спросил Лэнгтон.

Девушка залилась слезами и бросилась к нему. Лэнгтон еле расслышал ее слова:

– В моем ящике для файлов. В нижнем ящике.

Хьюберт Лэнгтон беспомощно оглянулся на Лода. Какое-то мгновение он почти боялся, что Дрисдейл не откликнется или скажет: «Ты глава коллегии. Ты и отдувайся». Но Лод направился к девушке и обнял ее за плечи.

– Это бред, Валерия! – твердо произнес он. – Прекрати плакать и выслушай меня. Никто не поверит, что ты имеешь отношение к смерти мисс Олдридж только потому, что нож нашли в твоем ящике. Кто угодно мог положить его туда. Убийца просто бросил нож в ящик, когда уходил. Полицейские не дураки. Поэтому возьми себя в руки и будь умницей. – Лод мягко подталкивал Валерию к двери. – Что нам всем сейчас нужно, включая тебя, это кофе. Крепкий, горячий кофе – и побольше. Будь хорошей девочкой и зай-мись этим. У нас ведь есть кофе?

– Есть, мистер Лод. Я вчера принесла новую пачку.

– Полицейские, возможно, тоже с удовольствием выпьют кофе. Принеси, пожалуйста, его поскорее. Наверное, у тебя и перепечатки много. Займись делом и перестань волноваться. Никто тебя ни в чем не подозревает.

Успокаивающие интонации его голоса оказали свое действие: девушка постаралась взять себя в руки и даже благодарно улыбнулась.

Когда дверь за ней закрылась, Костелло сказал:

– Думаю, она чувствует себя виноватой из-за истории с братом. Глупо было злиться по этой причине. А чего она ждала? Что Венис выступит в суде магистрата Северного Лондона в одной связке с младшими по рангу и будет защищать юнца, обвиняемого в продаже нескольких унций конопли? Не стоило Валерии лезть с этой просьбой.

– Полагаю, Венис слишком выделила этот ас-пект, – сказал Лод. – Ей стоило быть помягче. Девушка искренне переживала. Она глубоко привязана к брату. Если Венис не могла или не хотела помочь, это мог сделать другой. Я не могу отделаться от чувства, что мы просто бросили девушку.

– Сделать что? – взвился Костелло. – У парня был достаточно компетентный адвокат. Если бы он хотел помощи барристера и связался с Гарри, кто-нибудь из нас взялся бы за это дело. Хоть бы и я, если бы тогда был свободен.

– Ты меня удивляешь, Саймон. Я и представить не мог, что тебе нравится выступать в судах низшей инстанции. Жаль, ты раньше не предложил свои услуги.

Костелло вспыхнул, но, прежде чем он ответил, заговорил Дезмонд Ульрик. Все повернулись в его сторону, словно удивившись, что он все еще находится среди них. Не поднимая глаз от книги, он сказал:

– Как полагаете, теперь, когда полиция нашла орудие убийства, нам позволят вернуться в наши кабинеты? Крайне неудобно, когда отказывают в необходимом. Саймон, ты специалист по уголовному праву. Скажи, если я потребую доступа в мой кабинет, есть ли у Дэлглиша законное право отказать в этом?

– Не думаю, что кто-нибудь ответит тебе на этот вопрос, Дезмонд, – сказал Лэнгтон. – Здесь все решает полиция. Мы просто пытаемся ей как-то помочь.

– Дезмонд прав, – вмешался Костелло. – Нож нашли. Если он считается орудием убийства, не вижу причин удерживать нас здесь. Куда подевался Дэлглиш? Ты можешь потребовать свидания с ним, Хьюберт?

Лэнгтон был избавлен от необходимости отвечать, потому что дверь открылась, и в комнату вошел Дэлглиш. Он нес с собой пластиковый пакет. Подойдя к столу, он вытащил из пакета какой-то предмет и снял с него чехол-ножны. Все как зачарованные смотрели на открывшийся их глазам нож.

– Вы можете подтвердить, мистер Лод, что это тот самый стальной нож для бумаги, который был вами подарен мисс Олдридж? – спросил Дэлглиш.

– Конечно, – подтвердил Лод. – Вряд ли найдется второй такой. Именно его я отдал Венис. На лезвии, ниже марки изготовителя, вы найдете мое имя.

Лэнгтон взглянул на нож и узнал его. Он часто видел этот нож на столе Венис, видел даже – хотя и не помнил теперь при каких обстоятельствах, – как она вскрывала им плотные конверты. Но в то же время ему казалось, что он видит его впервые. Этот, по сути, кинжал производил сильное впечатление. Ножны были из черной кожи с отделкой из меди, рукоятка и гарда тоже медные – элегантная вещь без всякой вычурности. Было видно, что длинное стальное лезвие очень острое. Совсем не игрушка. Эту работу оружейного мастера можно было смело отнести к разряду оружия.

– Неужели ее убили этим? – спросил изумленный Лэнгтон. – Но лезвие такое чистое. На нем нет никаких следов.

– Его тщательно вытерли, – сказал Дэлглиш. – Никаких отпечатков, но мы их и не ожидали. Нужно дождаться для верности результатов вскрытия, но, похоже, этот нож и есть орудие убийства. Вы проявили большое терпение. Не сомневаюсь, вы горите желанием поскорее попасть в свои кабинеты. Мы также снимем оцепление во дворе, что облегчит жизнь вашим соседям. Пожалуйста, перед уходом из «Чемберс» подойдите к одному из моих помощников и сообщите ему или ей, где вы были вчера вечером после шести тридцати. Если вы к тому же подробно сообщите о ваших передвижениях, это сэкономит время.

Лэнгтон почувствовал, что надо что-то сказать.

– Будьте уверены, мы все в точности сделаем. Не можем ли еще чем-то помочь? – спросил он.

– Можете, – сказал Дэлглиш. – Прежде чем вы уйде-те, мне хотелось бы услышать несколько слов о мисс Олдридж. Вы, четверо, несомненно, хорошо ее знали, как и всех остальных в коллегии. Какая она была?

– Вы имеете в виду как адвокат? – спросил Лэнгтон.

– Я представляю, каким она была адвокатом. Я хочу сказать – как женщина, как человек.

Все посмотрели на Лэнгтона. Его охватила волна страха, почти паники. Он понимал: все ждут, нужно что-то сказать. Нельзя прятаться за банальными проявлениями сожаления, момент требовал большего – но чего? Нельзя также съехать в ложный пафос.

– Венис была отличным адвокатом, – наконец заговорил он. – Я начинаю с профессиональной характеристики, потому что адвокатская деятельность была самым главным в ней, и многие люди благодаря ее мастерству сохранили свободу и не утратили репутацию. Думаю, она сама тоже поставила бы ее на первое место. Не знаю, как в ней отделить женщину от адвоката. Закон стоял у нее на первом месте. Иногда с ней, как с членом «Чемберс», было трудно работать. Ничего удивительного, говорят, с каждым из нас трудно. Наша коллегия – собрание умных, независимых, уникальных, критически настроенных трудоголиков – мужчин и женщин, чья профессия заключается в точной аргументации. Только в сером коллективе нет эксцентричных характеров, которые можно назвать трудными. Венис могла быть нетерпимой, слишком требовательной, суровой. Но все мы временами такими бываем. Ее очень уважали. Не думаю, что Венис понравилось бы, если бы ее считали всеобщей любимицей.

– Значит, у нее были враги.

– Я этого не говорил, – ответил Лэнгтон.

Лод понял, что следует вмешаться в разговор:

– Создавать имидж неуживчивого человека стало в «Чемберс» практически искусством. Венис довела его до совершенства, однако никто из нас не стремится к мирной жизни. Венис могла бы преуспеть как адвокат в любой области права. Уголовный суд привлекал ее по нескольким причинам. Она великолепно вела перекрестный допрос – но вы, наверное, слышали ее в суде.

– Слышал – и иногда это шло наперекор моим выводам. Итак, вам нечего больше сказать? – спросил Дэлглиш.

– А что здесь говорить? – в запальчивости воскликнул Костелло. – Она выступала и в качестве обвинителя, и в качестве защитника – она делала свою работу. А сейчас и я хотел бы заняться своей.

В этот момент дверь открылась. Кейт просунула голову в комнату со словами:

– Я привезла миссис Карпентер, сэр.

Глава семнадцатая

Дэлглиш давно приучился не выносить никаких суждений, пока нет достаточно фактов – ни по внешнему виду свидетеля, ни исходя из его характера. И все же он был удивлен и немного сбит с толку, когда Джанет Карпентер со спокойным достоинством направилась к нему через конференц-зал и протянула руку. Как только она вошла в зал, он тут же поднялся, а теперь пожал ее руку и предложил сесть, предварительно представив Пирса, которому она снисходительно махнула рукой. Она хорошо держалась, но наметанный взгляд Дэлглиша отметил на бледном, худом, умном лице явные следы страха и даже паники.

Пока женщина усаживалась, Дэлглиш, разглядывая ее, понял, что часто встречал такой тип в разных обличьях: в его норфолкском детстве он связывался с пятиминутным звоном колокола в воскресное утро, с рождественской ярмаркой, летним праздником в доме приходского священника. Такая знакомая одежда: костюм из твида с длинным жакетом и юбкой с тремя складками впереди, цветастая блузка, не сочетавшаяся с твидом, камея у ворота, прочные колготки, слегка помятые на тонких икрах, начищенные до блеска молодых каштанов грубые ботинки, шерстяные перчатки, лежавшие сейчас у нее на коленях, фетровая шляпка с полями. Перед ним сидела одна из «превосходных женщин» мисс Барбары Пим[20] – несомненно, особь вымирающая даже в сельских приходах, но некогда такая же составная часть англиканской церкви, как вечернее пение; иногда она вызывала раздражение у жены викария, но всегда оставалась надежной опорой для паствы – надзирала за воскресной школой, расставляла цветы, чистила церковную утварь, распекала юных хористов и утешала добрых викариев. В грустном нос-тальгическом ореоле Дэлглишу даже припомнились их имена: мисс Моксон, мисс Найтингейл, мисс Даттон-Смит. На какую-то долю секунды ему показалось, что мисс Карпентер сейчас пожалуется на неправильный выбор гимна на последней вечерней службе.

Под полями шляпки лицо женщины было трудно разглядеть, но потом она подняла голову, и их глаза встретились. Спокойный и умный взгляд, прямые, густые брови – темнее, чем выбившаяся из-под шляпки прядка седых волос. Она была старше, чем он ожидал, – не меньше семидесяти. Лицо без намека на косметику было изборождено морщинами, но подбородок был крепкий. «Интересное лицо, – подумал Дэлглиш, – однако на нем не остановишь взгляд из миллиона других». Женщина сохраняла спокойствие, контролируя свои эмоции и стараясь обуздать страх и беспокойство, которое он моментально прочитал в ее глазах. Там было и еще что-то. На мгновение в них проскользнула то ли досада, то ли раздражение.

– Простите, что пришлось вас срочно, оторвав от других дел, привезти сюда, – сказал Дэлглиш. – Инспектор Мискин сообщила вам, что мисс Олдридж мертва?

– Она не сказала, как это случилось. – У женщины был довольно приятный голос, более низкий, чем он предполагал.

– Мы полагаем, что мисс Олдридж убили. После вскрытия будет ясно, как именно ее убили и в какое время. Но, судя по всему, прошлым вечером. Не могли бы вы рассказать, что здесь происходило после вашего прихода? Кстати, когда вы пришли?

– В восемь тридцать. Я всегда прихожу в это время. Я работаю в понедельник, среду и пятницу с восьми тридцати до десяти.

– Одна?

– Нет, обычно с миссис Уотсон. Она и вчера должна была работать, но мисс Элкингтон позвонила как раз после шести и сказала, что сын миссис Уотсон попал в автомобильную аварию и сильно пострадал. Миссис Уотсон тут же отправилась в Саутгемптон, где живет его семья.

– Кто-нибудь, кроме вас и мисс Элкингтон, знал, что вы будете работать в этот день одна?

– Не представляю, кто бы это мог быть. Мисс Элкингтон позвонила мне, как только узнала о случившемся. Искать замену было поздно, и потому она попросила меня сделать то, что будет в моих силах. Конечно, она внесет соответствующие изменения в ежемесячный счет, посылаемый «Чемберс».

– Итак, вы пришли в обычное время. Каким путем?

– Через Судейские ворота и Деверо-Корт. У меня есть ключ от ворот. Я езжу на метро от Эрлз-Корт до Темпла.

– Вы встретили кого-нибудь из знакомых?

– Только мистера Берча, шедшего со стороны Мидл-Темпл-лейн. Он старший клерк в коллегии лорда Коллингфорда, иногда работает допоздна, и, когда наши пути пересекаются, мы всегда здороваемся. Он сказал: «Добрый вечер!» Больше я никого не встретила.

– А что было, когда вы подошли к Полет-Корт?

Последовало молчание. Дэлглиш обратил внимание на руки миссис Карпентер. Сама она сидела неподвижно, но непрерывно перебирала левой рукой пальцы перчаток. Но вот женщина прекратила эти нервные движения, подняла голову и теперь смотрела мимо него, сосредоточенно наморщив лоб, и как бы старалась вспомнить последовательность событий. Дэлглиш терпеливо ждал; Кейт и Пирс молча сидели по разным сторонам двери. В конце концов, все произошло только вчера, и нарочитая попытка припомнить столь недавние события отдавала актерством.

Наконец она заговорила:

– Когда я подошла, нигде в доме не горел свет – только в холле. Собственно, как обычно. Я открыла входную дверь. Сигнализация была не включена, но это меня не смутило. Иногда последний, кто уходит из «Чемберс», забывает это сделать. Все выглядело нормально. На дверях приемной и офиса клерков стоит охранное устройство, но код мне известен. Мистер Нотон заранее предупреждает о его изменении, но это происходит не чаще раза в год. Для всех легче, если комбинация цифр сохраняется дольше.

Легче-то легче, только это не способствует безопасности, подумал Дэлглиш, хотя такой порядок вещей его не удивил. Охранная система, которую ставят при всеобщем энтузиазме, после первых шести месяцев уже не вызывает первоначального интереса.

– Такая же система установлена еще на трех дверях, но большинство членов «Чемберс» ею не пользуется, – продолжала миссис Карпентер. – У всех есть ключ от входной двери, а также ключи от внешней и внутренней дверей их кабинетов. Мистер Лэнгтон терпеть не может эти охранные устройства на своем кабинете, так же к ним относится – относилась – и мисс Олдридж.

– Вы ее видели?

– Нет. В «Чемберс» никого не было – по крайней мере я никого не видела и не слышала. Иногда кто-нибудь из адвокатов или мистер Нотон задерживаются, и тогда я, чтобы не помешать, убираю их комнаты последними. Но вчера все уже разошлись. Во всяком случае, я так думала.

– А как насчет кабинета мисс Олдридж?

– Первая дверь была заперта. Я решила, что мисс Олдридж ушла домой и закрыла кабинет за собой. Она так делала, когда работала с важными бумагами. Конечно, в таких случаях комната оставалась неубранной, но адвокатов пыль не так уж сильно волнует. А некоторые из них просто неряхи. С этим надо считаться, если хотите здесь работать.

– Вы уверены, что из комнаты не пробивался свет?

– Абсолютно. Я бы это сразу заметила. Ее кабинет выходит окнами во двор. Свет бил только из холла. Уходя, я его погасила и включила сигнализацию.

– В какой последовательности вы убираете комнаты? Возможно, вам лучше познакомить нас с вашим обычным порядком действий.

– Сначала достала щетку и чистящее средство из шкафа в цоколе. В отсутствие миссис Уотсон я решила не пользоваться пылесосом, а пройтись по коврам щеткой. Вначале почистила ковер в приемной, убралась там и вытерла пыль. После прибрала офис клерков. Это заняло минут двадцать, потом я поднялась наверх, подмела открытые комнаты и вытерла там пыль. Тогда я и обнаружила, что кабинет мисс Олдридж на втором этаже заперт.

– Куда еще вам не удалось попасть?

– Только в ее кабинет и в комнату мистера Костелло на третьем этаже.

– Из них не доносился шум?

– Я ничего не слышала. Если кто и был внутри, то он выключил свет и затаился. Потом я спустилась в цоколь – к кабинету мистера Ульрика. Цоколь я убираю последним. Там нет ничего, кроме комнаты мистера Ульрика, женского туалета и кладовой.

– Уборка холодильника мистера Ульрика входит в ваши обязанности?

– О да. Мистер Ульрик предпочитает, чтобы холодильник время от времени протирали, а по пятницам проверяли, не осталась ли на уикенд забытая еда. Сам он обычно хранит в нем молоко, иногда сандвичи, молвернскую воду и лед. Если покупает еду на вечер, тоже держит ее там до ухода домой. Мистер Ульрик очень заботится о чистоте и свежести продуктов. Иногда он ставит в холодильник бутылку вина, но это бывает нечасто. И конечно, он хранил пластиковый пакет с кровью для предстоящей операции. Этот пакет больше похож на прозрачную грелку, и, если бы мистер Ульрик не предупредил меня о нем заранее, я пережила бы настоящий шок.

– Когда вы первый раз увидели пакет с кровью?

– В понедельник. Мистер Ульрик оставил мне записку на своем столе. Там было написано: «Кровь в холодильнике – для моей операции. Просьба – не трогать». Хорошо, что он предупредил, и все же мне было не по себе. Я думала, кровь будет в бутылочках – не в пластиковом пакете. Хотя просьба не трогать пакет была лишняя. Я никогда не перекладываю бумаги на столах, только в приемной укладываю стопкой журналы. И тем более не стала бы притрагиваться к пакету с кровью.

Перед тем как задать главный вопрос, Дэлглиш выдержал паузу:

– А был пакет в холодильнике вчера?

– Наверняка. Ведь у мистера Ульрика еще не было операции. Но вчера я не заглядывала в холодильник. Миссис Уотсон отсутствовала, и пришлось сосредоточиться на самом главном. Все равно в пятницу я должна как следует вымыть холодильник. А что случилось? Кровь исчезла? Не говорите, что ее кто-то украл. Это невероятно. Она ведь подходит только мистеру Ульрику, не так ли?

Дэлглиш оставил этот риторический вопрос без внимания.

– Миссис Карпентер, – сказал он, – подумайте хорошенько. Мог кто-нибудь во время вашей уборки – возможно, из запертых комнат – незаметно покинуть здание?

Опять сосредоточенно сведенные брови, и затем ответ:

– Когда я убирала приемную, дверь была открыта, и даже если бы кто-то прошел мимо незаметно, уверена, что я услышала бы, как хлопнула входная дверь – она очень тяжелая. Другое дело – офис клерков, оттуда я могла не заметить выходящего человека. И конечно, убираясь в кабинете мистера Ульрика или в других помещениях цоколя, а также на верхних этажах, я легко могла кого-то упустить.

Помолчав, она продолжила:

– Я тут вспомнила одну вещь. Не знаю, важно ли это. Незадолго до моего прихода какая-то женщина заходила в коллегию.

– Откуда вам это известно, миссис Карпентер?

– Кто-то был в женском туалете, расположенном в цоколе. Раковина была мокрая, а под только что использованным мылом растеклась вода. Нужно будет принести мыльницу в этот туалет. Если посетительницы не вытирают за собой раковину, а они этого никогда не делают, мыло поневоле расползается в лужице около крана.

– В раковине еще не сошла вся вода? – спросил Дэлглиш. – Казалось, ее недавно использовали?

– Ну, вечер был не из теплых. Раковина не могла мгновенно высохнуть. Да и слив работает плохо. Воде нужно время стечь. Я говорила мисс Колдуэл и мистеру Нотону, что следует вызвать водопроводчика, но пока ничего не сделано. На дне раковины осталось примерно полдюйма воды. Тогда я подумала, что это заходила мисс Олдридж, перед тем как уйти домой. Она частенько засиживалась на работе по средам. Но ведь мисс Олдридж не ушла?

– Да, мисс Олдридж не ушла, – признал Дэлглиш.

Об удлиненном парике он ничего не сказал. Ему надо было знать, открывала ли уборщица холодильник и видела ли пакет с кровью. А так – чем меньше она знает о сопутствующих смерти обстоятельствах, тем лучше.

Дэлглиш поблагодарил женщину за помощь и отпустил. Во время допроса она сидела смиренно, словно кандидат, ищущий работу, и теперь бесшумно вышла, сохраняя то же достоинство, с каким пришла. Однако более уверенная походка говорила о снятии чувства ответственности, о том же говорили и несколько расслабленные плечи. Интересная свидетельница. Она даже не спросила, как умерла Венис Олдридж. Женщина была напрочь лишена того отвратительного любопытства, в которое входит эмоциональное возбуждение и наигранный ужас, часто присущий тем, кто каким-то боком связан с убийством. Насильственная смерть, как и большинство несчастий, доставляет своеобразное удовлетворение тем, кто не является ни жертвой, ни подозреваемым. Миссис Карпентер достаточно умна, чтобы понять: она тоже в списке подозреваемых – во всяком случае, на ранней стадии. Одно это могло вызвать нервозность. Дэлглишу было интересно, кто из его помощников – Кейт или Пирс – обратит внимание, насколько свидетельница отличается от привычного образа лондонской уборщицы. Возможно, ни один. Им известно его неприятие стереотипов при оценке свидетелей, столь вредное при полицейском расследовании, когда закрывают глаза на бесконечные варианты человеческого поведения.

Первым заговорил Пирс:

– А она следит за руками. Никогда не скажешь, что зарабатывает на жизнь уборкой. Наверное, надевает перчатки. Впрочем, для нас это не важно. Ее отпечатки на законном основании могут быть повсюду. Как думаете, сэр, она рассказала нам всю правду?

– Полагаю, все как обычно – немного правды, немного неправды, о чем-то умалчивает. И что-то скрывает.

Дэлглиш привык не особенно полагаться на интуицию, как и на поверхностные суждения, однако сложно долго служить детективом и не понимать, когда свидетель лжет. Часто это ничего не значит. Почти каждому есть что скрывать. Надо быть большим оптимистом, чтобы ожидать всю правду на первом допросе. Умный подозреваемый отвечает на вопросы, однако не все озвучивает, и только очень наивный человек путает полицейского с социальным работником.

– Жаль, что миссис Карпентер не открыла холодильник – конечно, при условии, что она говорит правду, – сказала Кейт. – Странно, что ее не заинтересовало, почему мы так настойчиво спрашиваем про кровь. Впрочем, если пропажа крови ее рук дело, безопаснее говорить, что она вообще не заглядывала в холодильник, чем утверждать, что там уже ничего не было. Однако если кровь в холодильнике действительно уже отсутствовала, тогда мы знали бы, что мисс Олдридж была мертва еще до прихода миссис Карпентер.

– Это ведет нас дальше, – продолжил Пирс. – Мисс Олдридж могли убить в любое время после того, как ее видели в последний раз, а кровь вылили позже. Нужно помнить: тот, кто таким образом украсил труп, знал, где хранится длинный парик и кровь Ульрика. Миссис Карпентер предположительно знала о парике и точно знала о пакете с кровью в холодильнике.

Дэлглиш повернулся к Кейт:

– Как миссис Карпентер приняла известие, ко-торое вы с Робинсом обрушили на нее? Она была одна?

– Да, сэр. Одна в маленькой квартирке на верхнем этаже – думаю, в ней только гостиная и спальня. Но мы дальше гостиной не пошли, она как раз надевала пальто и шляпу, чтобы идти в магазин. Показав полицейское удостоверение, я познакомила ее с голыми фактами, сказав, что мисс Олдридж нашли мертвой, предположительно убитой, и для пользы дела ей надо подъехать в «Чемберс» и ответить на некоторые вопросы. Известие ее ошеломило. Она мгновение смотрела на меня как на сумасшедшую, а потом побледнела и покачнулась. Я поддержала ее и подвела к стулу. Некоторое время она молча сидела, но потом взяла себя в руки. И после этого держалась молодцом.

– Как вам кажется, убийство явилось для нее новостью? Понимаю, это не совсем правильный вопрос.

– Да, сэр. Думаю, новостью. Полагаю, Робинс скажет то же самое.

– И она ни о чем не спрашивала?

– Ни в квартире, ни по дороге сюда. Только сказала: «Я готова, инспектор. Могу ехать». В дороге мы не разговаривали – ах да, я спросила, удобно ли ей, и она ответила: все в порядке. В машине миссис Карпентер сидела, сложив на коленях руки и не спуская с них глаз. Казалось, она о чем-то думает.

Сержант Робинс просунул голову в комнату:

– Мистер Лэнгтон просит срочно увидеться с ним, сэр. Он беспокоится, что пресса пронюхает о случившемся или слухи распространятся еще каким-то образом прежде, чем он успеет поговорить с остальными членами «Чемберс». И еще он спрашивает, как долго будет закрыта коллегия? Днем они ожидают приезда стряпчих.

– Скажите, что через десять минут я буду в его распоряжении. И свяжитесь с общественностью. Если до завтра не произойдет ничего выдающегося, наше дело, похоже, будет на первой странице всех газет. И еще, Робинс, какая первая реакция была у миссис Карпентер, когда она услышала вашу новость?

Робинс, как обычно, немного помолчал.

– Удивление и шок, сэр. – И снова замолк.

– Я слушаю, Робинс.

– Мне кажется, было еще что-то. Возможно, чувство вины. Или стыда.

Глава восемнадцатая

В три часа Дэлглиш был на заседании рабочей группы Скотланд-Ярда, где обсуждались последствия закона о секретной службе безопасности, в шесть вместе с Кейт встречался с юристом Венис Олдридж на Пелхем-плейс, после чего должен был ехать в Пимлико на встречу с Марком Ролстоуном.

Кейт договорилась с юристом Николсом Фарн-хемом о встрече по телефону. По низкому голосу с несколько авторитарными нотками, свойственными среднему возрасту, она составила представление о юристе как о постоянном семейном стряпчем, осторожном, консервативном и подозрительно взирающем на любые действия полиции в доме клиента. Но Николс Фарнхем, подъехавший следом за ними и, пока Кейт звонила, перепрыгнувший сразу через несколько ступенек, оказался удивительно молодым, энергичным, живым человеком, не очень огорчившимся потерей клиента.

Дверь открыла миссис Бакли, она сказала, что мисс Октавия сейчас в нижней квартире, но вскоре присоединится к ним. Они поднялись за экономкой по лестнице и оказались в гостиной.

После ухода миссис Бакли Дэлглиш обратился к Николсу Фарнхему:

– Если не возражаете, мы хотели бы ознакомиться с бумагами вашей клиентки. Вы нам очень поможете. Спасибо, что нашли для нас время.

– Я уже был здесь с утра. Хотел узнать, не может ли фирма сделать что-нибудь для дочери мисс Олдридж, и заверил ее, что выдадим ей деньги со счета. Этот вопрос одним из первых задают люди, по-терявшие близких: «Как мне получить деньги?» И это естественно. Со смертью заканчивается жизнь. Но она не отнимает у других потребности в еде, необходимости оплачивать счета, платить жалованье прислуге.

– Как вы находите ее состояние? – спросил Дэлглиш.

Фарнхем колебался:

– Октавии? Думаю, ответ достаточно обычный – справляется.

– Больше шок, чем горе?

– Не думаю, что вы справедливы. Откуда знать, что чувствуют в такое время люди? Ее матери нет на свете всего несколько часов. Рядом с ней жених, но это не помогает. Большинство вопросов задавал он. Хотел знать условия завещания. Полагаю, вопрос естественный, но меня это покоробило.

– Мисс Олдридж консультировалась с вами по поводу помолвки дочери?

– Нет. И времени особенно не было, не так ли? Да и о чем тут говорить? Ведь она совершеннолетняя. Никто ничего не может сделать. Утром, оставшись с ней ненадолго наедине, я шепнул, что опрометчиво принимать важные решения относительно будущего, находясь в состоянии шока или горя, но мой намек остался без внимания. Впрочем, я не могу считаться старым другом семьи. Фирма занимается делами мисс Олдридж двенадцать лет, но в основном это был бракоразводный процесс и покупка собственности. Мисс Олдридж купила этот дом сразу после развода.

– А завещание? Его составляли вы?

– Да. Не то, какое она писала до развода, а то, что было после, вот его мы помогли составить. В ее столе должна лежать копия. Если ее там нет, я и так могу назвать основные пункты. Все достаточно просто. Несколько пожертвований в благотворительные фонды. Пять тысяч фунтов – экономке Роуз Бакли при условии, что к моменту смерти она будет продолжать служить в доме. Обе принадлежащие мисс Олдридж картины – одна находится в «Чемберс», другая – кисти Ванессы Белл – здесь в доме – передать Дрисдейлу Лоду. Все остальное переходит дочери Октавии по достижении совершеннолетия.

– Как мне известно, Октавия совершеннолетняя, – сказал Дэлглиш.

– Первого октября исполнилось восемнадцать. Да, я забыл: восемь тысяч фунтов отходят к ее бывшему мужу Люку Камминзу. Учитывая, что состояние покойной, помимо этого дома, составляет три четверти миллиона, он может счесть сумму ничтожно малой.

– Он поддерживал отношения с ней или дочерью? – спросил Дэлглиш.

– Насколько мне известно, нет. Но, повторяю, я не близкий друг дома. Мне кажется, его решительно изгнали. А может, он сам принял такое решение. В этой восьмитысячной подачке есть что-то унизительное, а мисс Олдридж никогда не казалась мне мелочной или злой женщиной. Впрочем, я толком ее не знал. Вот адвокат она была превосходный.

– Это все в один голос говорят. Просится как эпитафия.

– Тут нечему удивляться, – сказал Фарнхем. – Возможно, она сама выбрала бы такую эпитафию. Для нее работа была главным. Взгляните хотя бы на этот дом. Не скажешь, что в нем живут. Я хочу сказать, что эти безликие комнаты ничего не говорят о хозяйке. Ее настоящая жизнь проходила не здесь, а в коллегии и в судах.

Дэлглиш придвинул к столу второй стул и вместе с Кейт приступил к методичному осмотру ящиков и прочих местечек. Фарнхем, похоже, был рад, что они занялись своим делом, а сам расхаживал по комнате и осматривал мебель с видом оценщика, прикидывавшего, сколько она может стоить.

– Дрисдейл будет рад получить Ванессу Белл. Временами ее рисунок неряшлив, но это одна из ее лучших картин. Странно, что мисс Олдридж предпочитала художников из группы Блумсберри. Казалось, ее должно привлекать что-то более современное.

Дэлглишу пришла в голову мысль. На картине была изображена привлекательная темноволосая женщина, стоящая у раскрытого окна кухни и глядящая вдаль на равнину. Был виден также буфет, полный разных кувшинов и кувшинчиков, и стоящая на подоконнике ваза с васильками. «Интересно, – подумал Дэлглиш, – знал ли Дрисдейл Лод о завещанной картине, и почему вообще она была ему уготована».

Фарнхем перестал циркулировать по комнате и сказал:

– Незавидная у вас работенка – рыться в остатках чужой жизни, хотя вы, наверное, привыкли к этому.

– Не совсем, – ответил Дэлглиш.

Они с Кейт почти все закончили. Если бы Венис Олдридж знала время своей смерти, она и тогда не смогла бы оставить дела в лучшем порядке. В запертом ящике находились данные о всех ее счетах, завещание и отчеты о денежных вложениях. Счета она оплачивала сразу, квитанции хранила шесть месяцев, затем, очевидно, уничтожала. В папке с надписью «Страховки» лежали страховые полисы на дом, обстановку, машину.

– Не думаю, что есть необходимость что-то уносить с собой, да и делать здесь больше нечего, – сказал Дэлглиш. – Но перед уходом я хотел бы повидаться с мисс Камминз и миссис Бакли.

– В таком случае я больше не нужен и могу отправиться по своим делам, – отозвался Фарнхем. – Если что-то понадобится, звоните. По дороге переброшусь словом с Октавией. Я уже сообщил ей содержание завещания, но у нее могут возникнуть вопросы или потребуется помощь и поддержка на дознании и при организации похорон. Кстати, когда коронерское расследование?

– Через четыре дня.

– От нас будет представитель, хотя, наверное, это пустая трата времени. Не сомневаюсь, вы попросите отсрочку. До свидания и удачи вам!

Фарнхем пожал руки Дэлглишу и Кейт, и они почти сразу услышали, как он прыжками помчался вниз по лестнице, а потом переговаривался внизу с миссис Бакли. Разговор с Октавией, видимо, был очень короткий, потому что не прошло и пяти минут, как послышались шаги, и девушка вошла в комнату. Октавия была бледна, но выглядела спокойной. Она села на краешек кушетки, как ребенок, которого научили, как вести себя при чужих.

– Благодарю вас за сотрудничество, мисс Камминз. Ознакомление с бумагами вашей матери было крайне полезно, но мне жаль, что пришлось так скоро после ее смерти тревожить вас. Еще один вопрос, если вы в силах отвечать.

– Я в порядке, – угрюмо ответила девушка.

– Это касается ссоры между вашей матерью и мистером Марком Ролстоуном. Вы помните, о чем шла речь?

– Нет. Я не расслышала слов – только саму перепалку. Мне не хочется об этом думать и вспоминать. А также отвечать на дальнейшие вопросы.

– Понимаю. Тяжелое время для вас, мы очень сожалеем. Если что-нибудь вспомните, дайте нам знать. А мистер Эш здесь? Мы ожидали, что он будет рядом с вами.

– Его нет. Эш недолюбливает полицию. А что вы хотите? Его обвинили в убийстве тети. И зачем ему с вами говорить? У него алиби. Я это подтвердила.

– Если он мне понадобится, я с ним увижусь, – твердо сказал Дэлглиш. – А сейчас перед уходом нам хотелось бы встретиться с миссис Бакли. Не сочтите за труд сообщить ей об этом.

– Попробуйте найти ее в гостиной. В глубине верхнего этажа. Однако не советую доверять ее словам.

Начавший было подниматься Дэлглиш снова сел и спокойным, но не лишенным интереса голоса спросил:

– Не доверять? Но почему, мисс Камминз?

Октавия покраснела:

– Ну, она старая.

– И потому не способна логически мыслить – вы это хотите сказать?

– Я только сказала, что она старая – вот и все.

Кейт с удовлетворением наблюдала замешательство девушки, но тут же приказала себе подавить неприязнь к ней: антипатия может так же повредить следствию, как и излишнее пристрастие. В конце концов, прошло всего несколько часов после смерти матери. Какими бы ни были их отношения, девушка все еще находилась в шоке.

– Я только сказала – вот и все, – угрюмо повторила Октавия свои последние слова.

– Только сказала? – Голос Дэлглиша был мягче его слов. – Позвольте дать вам совет, мисс Камминз? Когда говорите с полицейским, особенно по поводу убийства, старайтесь, чтобы ваши слова несли определенный смысл. Мы находимся здесь, чтобы узнать, как умерла ваша мать. Уверен, вы хотите того же. Не беспокойтесь, дорогу наверх мы найдем сами.

По лестнице они поднимались молча, Дэлглиш шел следом за Кейт. С первых дней работы в отделе она обратила внимание, что шеф всегда пропускает ее вперед, если нет опасности или возможной неприятности. Она видела в этом врожденную деликатность, но чувствовала, что ей было бы проще, будь на его месте обычный крутой полицейский, который при случае и отпихнуть может. Поднимаясь по ступеням и с неловкостью ощущая за спиной шефа, Кейт в очередной раз подумала о неопределенности их отношений. Он ей нравился – более сильное слово Кейт никогда бы не позволила себе употребить, – она восхищалась им и уважала его. И еще страстно жаждала его одобрения, хотя иногда презирала себя за это. Однако она не понимала его и потому никогда не чувствовала себя с ним легко.

Лестницу застилал ковер, но миссис Бакли, должно быть, услышала шаги. Она уже ждала их наверху и провела в гостиную, словно они были приглашенные гости. Сейчас она выглядела спокойнее, чем при прошлой встрече, – возможно, оправилась от первоначального шока или чувствовала себя увереннее без Октавии и на своей территории.

– Боюсь, здесь тесновато, – оправдывалась она, – но у меня есть три стула. Может, инспектор Мискин согласится сесть на этот – пониже. В свое время моя мать кормила на нем детей. Когда я стала работать у мисс Олдридж, она отвела мне квартиру внизу, но предупредила, что позже, возможно, придется переехать – в том случае, если ее дочери после окончания школы потребуется жилье. Это, конечно, правильно. Могу я предложить вам кофе? Мисс Олдридж устроила для меня мини-кухню там, где раньше был буфет. Я готовлю здесь горячие напитки и даже подогреваю еду в микроволновке. Не приходится спускаться на кухню. Если к мисс Олдридж приходят – приходили гости, я подавала ужин, а потом поднималась к себе и ела здесь. Если же был большой прием, она обычно заказывала еду и официантов из фирмы. Я не была здесь очень загружена – покупала продукты, готовила ужин и поддерживала чистоту в доме. Дважды в неделю приходила женщина и делала всю грязную работу.

– Как вы устроились на работу к мисс Олдридж? – спросил Дэлглиш.

– Извините, я сначала перемелю кофейные зерна. От этого шума ничего не слышу. Вот сейчас лучше. Божественный запах, правда? На чем мы с мужем никогда не экономили, так это на кофе.

Рассказывая, она возилась с кофейником и ситечком. История была довольно простая, а в тех местах, где миссис Бакли проявляла сдержанность, для Дэлглиша и Кейт ничего не стоило додумать недостающие детали. Она была вдовой приходского священника, покинувшего этот мир восемь лет назад. Они с мужем получили в наследство от бабушки миссис Бакли дом в Кембридже, но после смерти супруга вдова продала его, выручив достаточную сумму, чтобы поставить на ноги сына. Сама она поселилась в коттедже в сельской местности Хартфордшира, откуда она родом. Сын, ее единственный ребенок, купил дом, через два года выгодно его продал и переехал в Канаду без всякого намерения когда-нибудь вернуться на родину. Покупка сельского коттеджа оказалась ошибкой. Она была там одинока, а возглавляемая молодым викарием местная церковь, с которой она связывала свои надежды, оказалась чужда ей по духу.

– Я понимаю, что церковь должна привлекать молодежь, а тут еще на краю поселка вырос новый жилой массив, и викарий постарался, чтобы свежие люди влились в церковную жизнь. У нас стала звучать поп-музыка, хоровое пение, в каждый день рождения кого-нибудь из прихожан все мы дружно пели: «С днем рожденья тебя!» Литургия теперь больше походила на концерт, чем на церковную службу, и я поняла, что моя помощь приходу не нужна. Тогда я подумала, что в Лондоне, возможно, скорее реализую себя. Можно было сдать коттедж, что принесло бы немного денег. В журнале «Леди» я прочла объявление о свободной вакансии, и мисс Олдридж пригласила меня на собеседование. Она дала согласие на перевоз в дом кое-что из моей обстановки и личных вещей, это создает для меня иллюзию родного дома.

Кейт подумала, что комната, несмотря на некоторую перегруженность деталями, действительно создает ощущение домашнего уюта. Солидный стол, за ко-торым муж миссис Бакли, должно быть, писал свои проповеди, горка с расписным китайским фарфором, небольшой полированный столик, заставленный семейными фотографиями в серебряных рамках, застекленный книжный шкаф с книгами в кожаных переплетах, на стенах – невыразительные акварели, чье происхождение даже для хозяйки оставалось загадкой, – во всем этом чувствовались преемственность и защищенность, воспоминание о жизни, в которой была любовь. Стоявшую у стены кушетку застилало лоскутное одеяло, шелк на котором выцвел, над кушеткой висели полочка и светильник.

Глядя на серьезное лицо Дэлглиша, на длинные пальцы, обхватившие чашку, Кейт подумала: он чувствует себя здесь как дома. Таких женщин он знал с детства. Они понимали друг друга.

– Вам было хорошо здесь? – спросил он.

– Скорее, удобно. Я надеялась посещать вечерние курсы, но пожилой женщине опасно поздно одной ходить по улице. Муж начинал свое служение в Лондоне, и я вообразить не могла, как все изменилось за прошедшие годы. Но иногда я хожу на дневные спектакли, а еще посещаю галереи и музеи. Недалеко отсюда церковь Св. Иосифа Обручника, там очень добрый священник отец Михаил.

– А мисс Олдридж? Она вам нравилась?

– Я ее уважала. Иногда она могла быть сердитой, немного недовольной; если отдавала распоряжения, не любила повторять два раза. Сама очень работоспособная, она ждала того же от остальных. И вместе с тем была очень справедливая, очень внимательная к нуждам других. Держалась несколько отчужденно, но ведь она искала экономку, а не компаньонку.

– А этот звонок к ней вчера вечером. Простите, но вы точно запомнили время? – спросил Дэлглиш.

– Совершенно точно. Это было в семь сорок пять. Я как раз взглянула на часы.

– Вы могли бы рассказать подробнее – зачем звонили, что именно сказали?

Миссис Бакли немного помолчала, а потом с достоинством заговорила:

– Октавия сказала чистую правду. Я пожаловалась на нее. Мисс Олдридж не любила, когда ей звонили в «Чемберс», если не было чрезвычайной необходимости, и поэтому я колебалась: звонить или нет. Дело в том, что Октавия и этот молодой человек, ее жених, поднялись ко мне и потребовали, чтобы я приготовила им ужин. Она не вегетарианка, но тут заказала вегетарианскую еду. В доме было принято, что Октавия обслуживает себя сама. При других обстоятельствах я не отказалась бы помочь, но Октавия вела себя подчеркнуто высокомерно, и я подумала, что, уступив раз, могу навсегда взвалить на себя эту ношу. Поэтому я поднялась из кухни в кабинет мисс Олдридж, позвонила в коллегию и как можно короче объяснила суть проблемы. Мисс Олдридж ответила: «Хочет овощи – приготовь ей овощи. Дома я поговорю с ней и устраню это недоразумение. Приеду примерно через час. Я поужинаю, как обычно. А сейчас больше говорить не могу – у меня люди».

– Это все?

– Да, все. В голосе мисс Олдридж звучало нетерпение, но ей никогда не нравилось, когда звонят в коллегию, тем более если у нее сидит клиент. Я спустилась на кухню первого этажа и приготовила молодым людям большой луковый пирог. Этот рецепт от Делии Смит, мисс Олдридж тоже его любит. Вначале надо замесить тесто и подержать его полчаса в холодильнике, пока готовишь начинку – так что блюдо не из быстрых. Потом они захотели блинчики с абрикосовым джемом, и я подала их горячими после того, как они расправились с пирогом.

– Значит, нет никаких сомнений, что молодые люди находились в доме все время от вашего звонка до десяти тридцати, когда вы пошли спать? – спросила Кейт.

– Никаких сомнений. Я все время входила и выходила из гостиной, подавала еду и уносила грязную посуду. Оба весь вечер были на моих глазах. Особой радости мне это не доставляло. Похоже, Октавия стремилась показать себя перед женихом в полной красе. Покинув их, я больше не спускалась вниз, а сразу поднялась наверх. Если мисс Олдридж захочет поговорить, подумала я, она зайдет ко мне. До начала двенадцатого я сидела в халате, дожидаясь ее, а потом легла спать. Утром я вошла в комнату мисс Олдридж с чаем и увидела, что постель не разобрана. И тогда я снова позвонила в «Чемберс».

– Нам нужно знать о мисс Олдридж как можно больше. Вы говорили об ужинах в этом доме. Часто приходили к ней друзья? – спросил Дэлглиш.

– Не часто. Она вела довольно уединенный образ жизни. Раз в месяц-полтора ее навещал мистер Лод. Им нравилось вместе посещать выставки или ходить в театр. Перед уходом я готовила им легкий ужин, вечером он привозил мисс Олдридж домой, а если и задерживался, то только на бокал вина. Иногда они обедали в ресторане.

– А был еще кто-то, кто задерживался не только, чтобы выпить вина?

Экономка покраснела – чувствовалось, ей неловко говорить. Потом она все же произнесла:

– Мисс Олдридж нет в живых. Даже обсуждать ее нехорошо, а уж сплетничать и подавно. Нужно защищать покой мертвых.

– При расследовании убийства, защищая покой мертвых, мы часто подвергаем опасности живых, – мягко произнес Дэлглиш. – Я не собираюсь ее осуждать, у меня нет на это права. Но мне нужно как можно больше знать о ней. Нужны факты.

Последовало короткое молчание. Потом миссис Бакли заговорила:

– Был еще один гость. Он приходил не часто, но время от времени оставался на ночь. Это мистер Ролстоун. Мистер Марк Ролстоун. Член парламента.

Дэлглиш спросил, когда миссис Бакли видела его последний раз.

– Два или три месяца назад, может, и больше. Время летит быстро. Точно не помню. Но он, конечно, мог прийти и недавно – когда я уже была у себя. Уходил он всегда рано утром.

– Что вы теперь будете делать, миссис Бакли? – спросил Дэлглиш перед уходом. – Останетесь здесь?

– Мистер Фарнхем, этот любезный юрист, посоветовал мне не торопиться. Его фирма и банк мисс Олдридж являются душеприказчиками, так что, думаю, какое-то время будут платить мне жалованье. Не уверена, что Октавия захочет, чтобы я продолжала работать. Более того, не сомневаюсь в обратном. Но кто-то должен сейчас находиться с ней рядом, и лучше это буду я, а не чужой человек. С отцом она говорила, однако видеть его не хочет. Нельзя ее бросить, даже если я вызываю у нее раздражение. Но все сейчас так ужасно, что у меня мысли путаются.

– Конечно, для вас все случившееся – страшный шок, – сказал Дэлглиш. – Вы нам очень помогли, миссис Бакли. Если еще что-нибудь вспомните, свяжитесь с нами, пожалуйста. Вот номер телефона. Если станут докучать репортеры, дайте знать, и я постараюсь вас оградить от них. Боюсь, когда пресса узнает об убийстве, вас обложат со всех сторон.

Миссис Бакли некоторое время сидела в молчании, а потом сказала:

– Надеюсь, вы не сочтете меня навязчивой. И не подумаете, что я задаю этот вопрос из простого любопытства. Скажите, как умерла мисс Олдридж? Дело не в деталях. Быстро ли она умерла? Не мучилась?

– Умерла быстро. И не мучилась, – мягко ответил Дэлглиш.

– А крови было немного? Я знаю, что это глупо, но у меня постоянно перед глазами кровь.

– Крови вообще не было, – сказал Дэлглиш.

Миссис Бакли тихо поблагодарила, проводила их до самых дверей и стояла на верхней ступеньке, глядя, как полицейские садятся в машину. А когда они отъезжали, трогательно помахала вслед, словно провожала друга.

Глава девятнадцатая

После часу дня полицейские сказали Валерии Колдуэл, что допрос на сегодня закончен, и мистер Лэнгтон посоветовал ей идти домой. Включили автоответчик с сообщением, что коллегия закрыта на день. Валерия была рада покинуть место, где все давно знакомое и удобное казалось теперь чужим, изменившимся и таящим угрозу. Даже люди, с которыми она работала, которых любила и думала, что они тоже любят ее, вдруг превратились в подозрительных незнакомцев. Она подумала, что и у них могут быть такие же мысли.

Уходить так рано – тоже проблема. Ее мать страдала агорафобией, которая после ареста Кенни осложнилась депрессией, и она, конечно, встревожится, если дочь заявится днем без веских объяснений. Впрочем, она разволнуется еще больше, если назвать истинную причину. Лучше позвонить заранее. К счастью, к телефону подошла бабушка. Валерия не знала, как бабушка примет такие новости, но она хотя бы выслушает ее спокойно. И потом осторожно передаст их матери до того, как Валерия придет домой.

– Скажи маме, что я скоро буду дома, – сказала она. – Кто-то вчера поздно вечером вломился в «Чемберс» и убил мисс Олдридж. Заколол до смерти. Да, я в порядке. Со всеми остальными тоже все нормально, но на сегодняшний день коллегия закрыта.

После короткого молчания, во время которого известие переваривалось, бабушка спросила:

– Так ее убили? Не скажу, что я удивлена. Вечно она якшалась с преступниками, оправдывала их. Думаю, тот, кого ей не удалось оправдать, вышел из тюрьмы и прикончил ее. Твоей матери эта история не понравится. Она станет настаивать на твоем увольнении. Можно подобрать что-то поближе к дому.

– Ну, бабушка, постарайся, чтобы она не заводилась на этот счет. Скажи, что со мной все хорошо, и я рано вернусь.

Валерия, как обычно, принесла с собой сандвичи, но есть за своим столом не хотелось. Даже сам вид еды в этом месте казался кощунственным. Поэтому она прошла по Мидл-Темпл-лейн, повернула на запад, в сторону парка Эмбанкмент, и там села на скамейку у реки. Она не была голодна, чего нельзя было сказать о воробьях. Они жадно клевали хлеб, иногда между ними вспыхивали ссоры, и тогда случайные крошки отлетали к птицам помельче, не таким напористым, которые всегда оказывались потесненными энергичными собратьями. Валерия следила за воробьями, но мысли ее были далеко.

Она слишком много рассказала полицейским, теперь это было ясно. С ней говорили молодой симпатичный детектив и женщина-полицейский, и она подумала, что они ей сочувствуют. Но те, конечно же, притворялись. Постарались войти к ней в доверие и преуспели в этом. А для нее было облегчением поговорить с кем-то не из коллегии, о том, что случилось с Кенни. И она поведала им все свои несчастья.

Брата арестовали за продажу наркотиков. Но он не распространял наркотики, тем более не принадлежал к наркобаронам, не был одним из тех людей, о которых пишут в газетах. У него тогда не было работы, он снимал жилье с друзьями в Северном Лондоне, и на вечеринках они покуривали травку. Кенни говорил – все так делают. Покупал наркотик Кенни – чтобы хватило на весь вечер. А остальные отдавали ему деньги – каждый за себя. Так было заведено: ведь это был самый дешевый способ купить травку. Но брата поймали с поличным, и Валерия в отчаянии попросила мисс Олдридж помочь. Возможно, она обратилась не вовремя. Теперь она понимала, что это был глупый, неправильный поступок. Щеки ее разом вспыхнули, когда она вспомнила ответ мисс Олдридж, холодный голос, презрительный взгляд.

– Я не намерена вызвать ажиотаж в мировом суде, неожиданно объявившись там в обществе младших по званию коллег, чтобы вызволить твоего глупого брата. Найди ему хорошего адвоката.

И Кенни признали виновным и приговорили к шести месяцам тюрьмы.

Женщина, инспектор Мискин, удивилась:

– Необычно при первом правонарушении. Наверное, его уже задерживали раньше?

Да, призналась Валерия, с ним такое уже случалось. Но только раз, и по такому же поводу. Но какой смысл отправлять его в тюрьму. Там он только ожесточится. Если бы его защищала мисс Олдридж, брата бы оправдали. Она вытаскивала людей гораздо более виновных, чем Кенни, – убийц, насильников, мошенников в особо крупных размерах. Тем все сходило с рук. А Кенни никому не принес вреда, никого не обманул. Мягкий и добрый по природе, он даже насекомое не мог раздавить. И вот теперь он в тюрьме, и мать из-за агорафобии не может его навещать и от бабушки скрывает его арест, потому что та всегда ругала мать, которая, по ее словам, не умеет воспитывать детей.

Оба детектива не спорили с ней, слушали рассказ сочувственно. И она зачем-то стала рассказывать молодым людям и другие вещи, которые не имели к ней отношения, и знать их детективам было не обязательно. Валерия поведала ходящие в коллегии слухи об уходе мистера Лэнгтона и его возможном преемнике, а также о том, что мисс Олдридж была заинтересована в этом месте и в случае избрания собиралась многое в коллегии изменить.

– Как вы это узнали? – спросила инспектор Мискин.

А как было не узнать! «Чемберс» – рассадник сплетен. Люди говорили прямо при ней. Слухи витали в самом воздухе, распространяясь чуть ли не мистическим образом. Она рассказала им о своей дружбе с семейством Нотон. Эту работу она получила благодаря Гарри Нотону, старшему клерку. Их семьи жили поблизости, и Валерия посещала одну с ними церковь. Когда в «Чемберс» открылась вакансия, она как раз искала работу, и мистер Нотон порекомендовал ее. Поначалу ее взяли на должность младшей машинистки, но после ухода на пенсию мисс Джастин, проработавшей в коллегии тридцать лет, Валерии предложили ее место, а работу младшей машинистки предложили временной сотруднице. Последняя никуда не годилась, и вот уже две недели Валерия работала за двоих. У нее еще не закончился испытательный срок, но она надеялась, что на очередном собрании ее утвердят в должности секретаря.

– Как вы думаете, если бы во главе «Чемберс» оказалась мисс Олдридж, назначила бы она вас секретарем? – задала вопрос инспектор Мискин.

– О нет. Не думаю. Особенно после всего случившегося. Мне кажется, она и Гарри хотела бы заменить современным менеджером, и тогда тот сам занялся бы подбором штата сотрудников.

Поразительно, как много она наболтала, однако были две вещи, о которых она не сказала ни слова.

Под конец Валерия, стараясь соблюсти достоинство и не расплакаться, сказала:

– Когда она не захотела помочь Кенни, я почувствовала к ней ненависть. Может быть, еще и потому, что она отнеслась к моему горю с презрением – ко мне с презрением. А теперь я чувствую себя ужасно – ведь я ненавидела ее, а она умерла. Но я ее не убивала. Я бы не смогла.

– У нас есть основание считать, что мисс Олдридж без пятнадцати восемь была жива, – сказала инспектор Мискин. – По вашим словам, в половине восьмого вы уже пришли домой. Если ваша мать и бабушка это подтвердят, значит, вы никак не могли ее убить. Не волнуйтесь.

Выходит, они ее не подозревали. Тогда почему так долго допрашивали? Зачем в таком случае ста-раться? Она подумала, что знает ответ, и густо покраснела.

Было непривычно возвращаться в середине дня домой. В метро поезд был почти пустой, а когда Валерия подъехала к Бакхерст-Хилл, на платформе напротив стоял только один человек, направлявшийся в Лондон. Улица тоже была тихая и мирная, почти как деревенская. Даже небольшой таунхаус 32 по Линни-лейн показался ей незнакомым и немного зловещим, каким дома выглядят по утрам. На окне гостиной нижнего этажа и еще на одном окне шторы были опущены. Валерия понимала, о чем это говорит. Мать наверху отдыхает – если только напряженное положение на кровати с уставленными в темноту глазами можно назвать отдыхом. Бабушка смотрит телевизор.

Валерия повернула ключ в замке – на пороге ее встретил громкий рев, сопровождавшийся выстрелами. Бабуля обожала детективы и спокойно относилась к сценам секса и насилия. Когда Валерия вошла в гос-тиную, она нажала на пульт. Наверное, это был видеофильм, иначе бабуля не прекратила бы просмотр.

Не проявив никакого интереса к приходу внучки, она пожаловалась:

– Не слышу и половины из того, что говорят. Бормочут что-то. Хуже американцев.

– Теперь так играют, бабуля. Естественно – как говорят в жизни.

– Крупно повезет, если хоть слово разберешь. Звук прибавлять бессмысленно – только хуже. И все время стараются снимать в ночных клубах, где темно, как в могиле. Нет, старые фильмы Хичкока были лучше. «В случае убийства набирайте «М»[21] – я бы и сейчас его посмотрела. Там каждое слово слышно. Тогда еще знали, что такое хорошая дикция. И почему операторы не могут крепко держать в руках камеру? Они что, пьяные?

– Это интеллектуальное кино, бабуль.

– Вот как? Для меня слишком интеллектуальное.

Телевизор для бабушки был развлечением, утешением и страстью. Ей почти ничего не нравилось, но от этого она смотрела его не меньше. Валерия иногда думала, что телевизор удобный объект для разрядки бабушкиной энергии. Она могла критиковать текст, поведение, внешний вид и дикцию актеров, политиков и экспертов, не боясь возражений. Иногда внучку удивляло, что к себе бабушка относится совсем не критично. Выкрашенные в совершенно немыслимый рыжий цвет волосы, обрамлявшие семидесятипятилетнее лицо, кожа которого преждевременно обвисла и покрылась глубокими морщинами, выглядели смехотворно, а узкая, выше колен юбка только подчеркивала костлявость ног в старческих пятнах. Но сила духа бабули всегда вызывала восхищение Валерии. Она знала, что они союзники, хотя не слышала от нее слов одобрения или любви. Вместе они справлялись с агорафобией и депрессией матери, хождением по магазинам, готовкой и работой по дому, оплатой счетов и прочими ежедневными делами обычных людей. Мать съедала поставленную перед ней еду, но не проявляла никакого интереса к тому, как она оказалась на тарелке.

А теперь еще эта история с Кенни. Когда брату дали срок, мать взяла с нее обещание, что бабушка ничего не узнает, и Валерия держала слово. Но это затрудняло походы в тюрьму. Ей удавалось посещать Кенни лишь дважды в неделю, и то каждый раз выдумывая разные предлоги вроде встречи со старой школьной подругой, которые казались неубедительными ей самой.

– Думаю, ты сейчас пойдешь на свидание, – сказала бабушка. – А как насчет магазина?

– Заскочу в супермаркет на обратном пути. В субботу они работают до десяти.

– Надеюсь, с этим тебе повезет больше, чем с предыдущим. Я знала, что он тебя бросит, как только поступит в университет. Так всегда бывает. Да и ты не проявила достаточно характера, чтобы его удержать. Нужно быть решительнее, дорогая. Мужчины это любят.

Бабуля в молодости была просто огонь и точно знала, что любят мужчины.

Как и следовало ожидать, бабушка отнеслась к известию об убийстве спокойно. Она редко проявляла интерес к неизвестным ей людям и давно решила, что Полет-Корт – это мир внучки, слишком далекий, чтобы в него вникать. Настоящее убийство, особенно незнакомого человека, блекло перед яркими, неистовыми образами, подстегивающими ее воображение и вносящими в жизнь возбуждение, которого она так жаждала. Она редко встречала Валерию вопросами о проведенном дне, о коллегах и разговорах, которые те вели. Но в данном случае равнодушие пришлось кстати, потому что вскоре на лестнице послышались неспешные шаги матери, и новость все равно нужно было сообщить.

Миссис Колдуэл провела плохой день. Занятая своими горестными мыслями, она слабо воспринимала то, что ей говорили. Смерть незнакомки не могла произвести сильного впечатления на человека, живущего в постоянном аду. Валерия знала, что произойдет – цикл был предсказуем. Врач увеличит дозировку лекарств, на какое-то время мать выйдет из депрессии, тут на нее обрушится реальность произошедшего, и тогда снова начнутся волнения, тревоги, возвращение к старой мысли – насколько хорошо было бы Валерии найти работу по соседству, не ездить далеко, рано приходить домой. Но до этого дело еще не дошло.

День медленно тащился к вечеру. В семь часов, когда бабушка и мать сидели перед телевизором, Валерия вылила из картонной коробки морковный суп и, завернув в фольгу блинчики с мясом, поставила все в духовку. И только, когда все поели, она вымыла посуду, а мать с бабушкой опять расположились в гостиной, она вдруг поняла, что ей надо делать. Нужно пойти к Нотонам. Гарри сейчас уже дома. Она должна посидеть с ним и Маргарет в их уютной кухне, где так часто бывала в детстве, забегая к ним по дороге из воскресной школы, – там ее угощали домашним лимонадом и шоколадным печеньем. Сейчас ей были нужны утешение и совет, которые она не могла получить дома.

Домашние не стали ее задерживать. Не отрывая глаз от экрана, бабушка только сказала: «Не приходи очень поздно». Мать даже не оглянулась.

Четверть мили она прошла пешком, никакого смысла ехать на машине – дорога хорошо освещена. Улица, на которой жили Нотоны, хоть и была вблизи Линни-лейн, очень от нее отличалась. Гарри все-таки многого добился. Все в «Чемберс» звали его Гарри, и Валерия тоже про себя так его называла, но в разговоре всегда обращалась: мистер Нотон.

Супруги, похоже, ее ожидали. Маргарет Нотон открыла дверь и прямо втянула девушку в холл, заключив в жаркие объятия.

– Бедное дитя. Входи скорее. Какой трудный день для вас обоих!

– Мистер Нотон дома?

– Да, уже больше двух часов. Мы на кухне – убираемся после ужина.

На кухне аппетитно пахло мясной запеканкой, на столе лежал недоеденный яблочный пирог домашнего приготовления. Гарри загружал посудомоечную машину. Он уже сменил офисную одежду на слаксы и домашний свитер, и Валерия подумала, что в этой одежде он выглядит иначе – гораздо старше. А когда он выпрямился и встал, опираясь на посудомоечную машину, она увидела перед собой человека, очень постаревшего со вчерашнего дня, и почувствовала острый прилив жалости. Они перешли в гостиную, и Маргарет внесла поднос с тремя бокалами и бутылкой полусладкого хереса, который нравился Валерии. Чувствуя себя как дома – в тепле и уюте, Валерия поделилась с супругами своими тревогами.

– Эти двое – полицейские инспекторы – были очень добры. Теперь я понимаю, они просто хотели расположить меня к себе. Не помню и половины того, что им наплела – конечно, о Кенни и о том, как ненавидела мисс Олдридж, но не убила ее. Я никого не могла бы убить. И еще передала слухи о том, что мисс Олдридж может стать главой «Чемберс» и последствиях этого избрания. Не надо было этого говорить. Надо было помалкивать. Не мое это дело. Теперь я боюсь, что мистер Лэнгтон и мистер Лод узнают, что я болтушка, и уволят меня. И я не буду на них в обиде, если они так поступят. Не понимаю, что на меня нашло. Всегда считала, что на меня можно положиться. Ну, вы понимаете – в том смысле, что не стану болтать лишнего, буду помалкивать о том, что говорят в «Чемберс». Этому меня научила еще мисс Джастин, когда я впервые пришла в коллегию. И вы, мистер Нотон. Вы тоже мне это внушили. А я все выболтала полиции.

– Не волнуйся так, – успокоила ее Маргарет. – Такая уж у них работа – выведывать у людей информацию. Они в этом понаторели. В конце концов, ты просто сказала правду. А правда никому не может помешать.

Но Валерия знала – может помешать. Правда подчас опаснее лжи.

– Но о двух вещах я промолчала, – призналась она. – Мне хотелось прежде поделиться с вами.

Валерия посмотрела на Гарри. На его лице она вдруг увидела беспокойство, близкое к панике.

– Первая – касается мистера Костелло. Вернувшись во вторник из Олд-Бейли, мисс Олдридж спросила, у себя ли он. Я сказала – да. Через некоторое время я понесла бумаги мистеру Лоду. Мисс Олдридж как раз выходила из кабинета мистера Костелло, и, наверное, он провожал ее. Голос его звучал очень громко, он почти кричал. «Неправда, – вырвалось у него. – Это ложь. Этот человек лжет, он просто хочет произвести на тебя впечатление своим гнусным враньем. Ему никогда ничего не доказать. А при очной ставке он все опровергнет. Зачем тебе или кому другому мутить воду в «Чемберс»?»

В это время я уже стояла на верхней ступеньке, но после этих слов мигом сбежала с лестницы, а затем стала снова подниматься, топая изо всех сил. Мисс Олдридж закрывала за собой дверь. Она молча прошла мимо, ее лицо было очень сердитым. Не знаю, нужно ли было рассказывать про этот случай полицейским? И как быть, если меня станут расспрашивать?

Гарри минуту подумал, а потом спокойно ответил:

– Ты поступила правильно, ничего не сказав. Но если позже тебе все-таки зададут вопрос, не была ли ты свидетелем ссоры между мисс Олдридж и мистером Костелло, думаю, тогда придется сказать правду. Только не придавай этой перепалке особого значения. Ты могла все неправильно истолковать. Возможно, вся эта история яйца выеденного не стоит. Но если тебя спросят напрямик – скажи все, как есть.

– Ты говорила о двух вещах, – заметила Маргарет.

– Здесь я ничего не понимаю. Не знаю, почему это кажется им важным. Меня расспрашивали о мистере Ульрике, интересовались, не заметила ли я утром, шел он с портфелем или без него.

– И что ты сказала?

– Что не могу определенно ответить на этот вопрос: мистер Ульрик перекинул плащ через правую руку, и в принципе под ним мог быть портфель. Очень странный вопрос, правда?

– Полагаю, на это были причины. Не волнуйся. Ты сказала правду, – успокоила ее Маргарет.

– И все-таки странно. Я не сказала – это позже пришло мне в голову, что мистер Ульрик, входя, обычно задерживается у дверей, здоровается и только тогда идет дальше. А этим утром он быстро пожелал мне доброго утра и прошел мимо, не останавливаясь, как будто очень торопился – я даже не успела ему ответить. Вроде пустяк. Не понимаю, почему меня это беспокоит. Но сегодня прекрасная погода, почти летний день. Зачем он взял плащ?

Последовало молчание, которое прервал Гарри:

– Не стоит волноваться по мелочам. Все, что нужно, – это продолжать хорошо делать свою работу и честно отвечать на вопросы полицейских. Мы не обязаны опережать события и говорить то, о чем нас не спрашивают. Это не наша работа. Я также не думаю, что нам надо шептаться по углам в коллегии об этом убийстве. Это будет трудно, понимаю, но если мы начнем спорить между собой, выдвигать разные версии, то можем навредить невинным людям. Обещай мне осмотрительнее вести себя на работе. Будет много сплетен и догадок. Не надо подливать масло в огонь.

– Постараюсь, – пообещала Валерия. – Спасибо за ваше доброе отношение. Вы мне очень помогли.

Супруги были очень тактичны. Никак не показывали, что ей пора уходить, но она и сама знала, что пора и честь знать. Маргарет проводила ее до дверей.

– Гарри сказал, тебе стало плохо, когда ты услышала утреннюю новость. Понимаю, это был шок, но нельзя все так близко принимать к сердцу – особенно молодой девушке. Как вообще ты себя чувствуешь?

– Со мной все в порядке, правда. Просто за последнее время я немного устала, – призналась Валерия. – Много работы по дому, а бабушке уже трудно справляться. И еще надо исхитриться, чтобы в уикенд повидаться с Кеном без ее ведома. Да и работать без младшей машинистки трудновато. Думаю, у меня небольшое перенапряжение.

– Попытаюсь привлечь тебе в помощь социальных работников, – сказала Маргарет, обнимая девушку за плечи. – А еще попробую поговорить с твоей бабушкой. Старые люди выносливее, чем кажется. Не удивлюсь, если она знает о Кене. От твоей бабушки трудно что-то утаить. Тебе повезло, что она и твоя мать были дома вчера вечером. Вот меня дома не было. Я присутствовала на приходском совете, потом отвезла миссис Маршал и немного поболтала с ней у нее дома. Гарри я, конечно, оставила готовый обед, но сама вернулась только в половине десятого. У тебя есть алиби, а у Гарри нет. Во всяком случае, если мы можем что-то для тебя сделать, дай знать, хорошо?

Ободренная уверенной интонацией и теплым материнским объятием, Валерия пообещала, что обязательно будет держать с ними связь, и успокоенная отправилась домой.

Глава двадцатая

Было полвосьмого, немногим больше его обычного возвращения домой, когда Хьюберт вошел в квартиру, которую ему следовало называть теперь домом, хотя он по-прежнему чувствовал себя тут неприлично зажившимся гостем. Квартира напоминала переполненный выставочный зал аукциона; мебель и картины, которые он решил сохранить, вместо того, чтобы создавать утешающую иллюзию преемственности, казалось только и ждали окончательного удара молотка аукциониста.

После случившейся два года назад смерти жены дочь Хелен принялась и буквально, и фигурально обустраивать его жизнь. В дочери чувствительность – скорее приобретенная, чем врожденная, – находилась во вражде с природным авторитаризмом. Естественно, его посвящали во все решения. Никоим образом он не должен был чувствовать, что кто-то осуществляет контроль над его жизнью. Пока он еще работает, для него, конечно, разумнее жить в Лондоне – предпочтительнее ближе к Темплу. Но совершенно непрактично – и даже экстравагантно – жить на два дома вдовцу. Эту мысль до него донесли довольно откровенно, из нее явствовало, что старикам следует продавать дорогие фамильные дома, а некоторую часть полученных денег отдавать внукам, чтоб им было с чего начинать жизнь. Хьюберт не возражал против этих изменений, проводившихся ради благополучия других. Но иногда раздражало, что от него ждут изъявлений благодар-ности.

Хелен выбрала квартиру в престижном районе Бедфорд-Уок в Кенсингтоне, застроенном в 1930 годы.

– Большая гостиная, столовая, две спальни – боль-ше тебе не потребуется, – говорила она. – Круг-лосуточная охрана, современная система безопасности. Жалко, что нет балкона, но с ним возрастает опасность грабежа. Все нужные тебе магазины находятся на Кенсингтон-Хай-стрит, а до коллегии ты можешь добраться от станции Хай-стрит на Кольцевой линии. Небольшой спуск вниз. Если проедешь одну лишнюю остановку, возвращаясь домой, и сойдешь на Ноттинг-Хилл-Гейт, то можешь выйти на Черч-стрит, и тогда тебе даже не придется пересекать дорогу. – Можно подумать, что Хелен подогнала под его нужды саму систему Лондонского метро. – И у обеих станций супермаркеты, а на Хай-стрит магазин «Марк энд Спенсер», так что ты с легкостью купишь, что пожелаешь. В твоем возрасте нельзя носить тяжелые сумки.

Именно Хелен через один из своих многочисленных социальных контактов нашла ему Эрика и Найд-жела.

– Они геи, но пусть это тебя не волнует.

– Меня это совсем не волнует, – сказал Хьюберт. – А почему, собственно, должно волновать? – Однако ни его комментарий, ни вопрос услышаны не были.

– Они держат антикварный магазин к югу от Хай-стрит, но открывается он только в десять. Так что будут приходить к тебе рано, готовить завтрак, убирать постель и слегка прибираться. Тяжелую работу будет выполнять приходящая работница. Они согласны приходить также и вечером, готовить обед или – в твоем случае – скорее, ужин. Ничего сложного, простую, вкусную еду. У Эрика, того, что постарше, репутация отличного повара. Запомни, пишется он с «к» на конце – не «с»[22]. Он придает этому большое значение. Не понимаю – почему: он ведь не скандинав. Кажется, он говорил, что родился в Масвэл-Хилл. Марджори уверяет, что Найджел славный парень. Ослепительный блондин – видно, матери так понравилось имя, что она не подумала об ассоциациях[23]. А теперь надо подумать об их жалованье. Это влетит в копеечку. Такие услуги не дешевы.

У Хьюберта вертелось на языке: он надеется, что после продажи дома на Уолверкот семья оставила ему достаточно денег для оплаты работников на неполный день.

Все сладилось, и до сих пор шло хорошо. Эрик и Найджел были доброжелательны, надежны и знали свое дело. Теперь он не понимал, как раньше мог без них обходиться. Эрик был щеголеватый пятидесятилетний толстячок с ярко-красным, красиво очерченным ртом над жесткой щетиной бороды. Найджел – стройный, белокожий блондин, более живой, чем его напарник. Они всегда работали вместе. Эрик стряпал, Найджел, его помощник, готовил овощи, мыл посуду и издавал восторженные крики. Когда парочка находилась в его квартире, Хьюберт постоянно слышал доносящийся из кухни дуэт: низкий бас Эрика и высокий, ликующий голос Найджела. Звучание получалось приятное на слух, и когда их не было, Хьюберту не хватало этой радостной, похожей на чириканье, болтовни. Кухня стала их вотчиной, даже ароматы в ней были теперь незнакомые и экзотичные. Он приходил на кухню, как незнакомец, боясь пользоваться собственными сковородками и прочей утварью из страха испортить их совершенство, и с любопытством разглядывал этикетки на удивительных бутылках и банках, которые Эрик считал необходимыми при приготовлении «хорошей, простой еды»: оливковое масло первого отжима, разные сорта помидоров, соевый соус. Он с виноватым видом нюхал травки в горшках, стоящих рядком на подоконнике.

Стол сервировался изысканно в соответствии с качеством еды. Ужин всегда вносил Эрик, а Найджел с волнением следил за церемонией из-за двери, как бы желая удостовериться, что еде воздается должное. Сегодня вечером Эрик, ставя на стол тарелку, объявил, что Хьюберту приготовили телячью печень и бекон с картофельным пюре, шпинатом и горошком. Печень была нарезана очень тонко и быстро обжарена на огне – так как он любил. Это было одно из его любимых блюд, но сейчас он сомневался, что сможет его съесть. Хьюберт произнес обычную фразу:

– Спасибо, Эрик, выглядит аппетитно.

На это Эрик позволил себе краткую, довольную улыбку, а Найджел прямо расцвел от радости. Но следовало сказать еще кое-что. Пока они ничего не знают про убийство, но завтра все станет известно. Будет странно и даже подозрительно, что, вернувшись домой, он ничего не рассказал о случившемся. Хьюберт заговорил как раз в тот момент, когда Эрик подошел к двери, но тут же понял, что сказал, несмотря на напускное равнодушие в голосе, совсем не то, что надо.

– Эрик, ты помнишь, когда я вчера вернулся домой?

Ответил Найджел:

– Вы задержались, мистер Лэнгтон. На сорок пять минут. Нас немного удивило, что вы не позвонили. Разве не помните? Вы сказали, что, покинув «Чемберс», решили погулять. Нашим планам это не помешало: ведь Эрик никогда не начинает готовить овощи, пока вы не выпьете свой херес.

– Домой вы пришли сразу после половины восьмого, мистер Лэнгтон, – спокойно произнес Эрик.

Останавливаться на этом нельзя. Надо сказать еще что-нибудь. Когда станет известно об убийстве, этот вопрос вспомнят, о нем задумаются, и он покажется важным. Хьюберт потянулся за бутылкой бордо, но вовремя понял, что его рука дрожит. Вместо этого он развернул на коленях салфетку и уставился на тарелку. Голос его прозвучал спокойно. Не слишком ли спокойно?

– Это может иметь значение. Случилось нечто ужасное. Сегодня утром моя коллега Венис Олдридж была обнаружена в своем кабинете мертвой. У полиции нет четкой уверенности, как и когда она умерла. Будет вскрытие, но скорее всего – почти наверняка – ее убили. Если это подтвердится, все сотрудники коллегии должны будут дать отчет в своих передвижениях. Обычная полицейская процедура – вот и все. Я просто хотел удостовериться, насколько точна моя память.

Хьюберт заставил себя поднять глаза. Лицо Эрика было непроницаемой маской. Подал голос Найджел:

– Мисс Олдридж? Адвокат, которая оправдала террористов из ИРА?

– Да, она защищала троих подсудимых, обвиняемых в терроризме.

– Убийство! Вот ужас! Какое несчастье для вас! Но это не вы нашли труп, мистер Лэнгтон?

– Нет, нет! Как я только что сказал, труп обнаружили рано утром, еще до моего прихода. Ворота Темпла не закрываются до восьми часов вечера. Несомненно, кто-то проник внутрь со стороны, – прибавил он.

– Но дверь в «Чемберс» не остается открытой, правда, мистер Лэнгтон? У кого-то был ключ. А может, сама мисс Олдридж впустила убийцу? Возможно, она его знала.

Ситуация становилась неприятной.

– Не уверен, что имеет смысл строить догадки, – оборвал его Хьюберт. – Как я сказал, полиция еще не уверена, как именно она умерла. Загадочная смерть. Больше мы ничего не знаем. Однако полицейские могут позвонить или послать к вам кого-то, чтобы узнать, когда я вчера пришел домой. В этом случае вы должны сказать правду.

Найджел широко распахнул глаза.

– Мистер Лэнгтон, не думаю, что сказать полицейским правду – хорошая мысль.

– Но солгать еще хуже.

Возможно, он произнес эти слова более решительно, чем намеревался. Мужчины вышли, не говоря ни слова. Спустя пять минут они на мгновение показались в столовой, попрощались, и вскоре он услышал, как за ними захлопнулась входная дверь. Подождав для верности несколько минут, Хьюберт взял тарелку и спустил остатки еды в унитаз. Убрал со стола, а грязную посуду поставил в раковину, предварительно сполоснув, чтобы в воздухе не застаивался запах еды. Остальное утром сделают Эрик и Найджел. Как обычно, он подумал, что мог бы справиться и с остальным, но это было бы нарушением соглашения, составленного Хелен с работниками.

И теперь Хьюберт сидел в безукоризненно убранной гостиной у зажженного газового камина, который выглядел совсем как настоящий, создавая неповторимый уют, будто кто-то положил в камин хворост, принес угли и отогнал от него тягостный груз беспокойства и отвращения к себе.

Хьюберт стал думать о жене. У них был крепкий брак, и пусть в их жизни не присутствовало возвышающее душу счастье, но и горьких минут тоже было мало. Нельзя сказать, чтобы они понимали или разделяли сокровенные интересы друг друга, однако относились к ним с сочувствием. Почти всю свою энергию Мэриголд отдавала детям и саду, он же не проявлял особенного интереса ни к одному, ни к другому. Но сейчас, когда жены не стало, он скучал и оплакивал ее больше, чем мог бы предположить. Ни одна самая обожаемая жена не была так горестно оплакана. Потерю великой любви, считал он, как ни парадоксально, перенести легче. Здесь смерть принимается как завершение, достижение вершины, нечто поистине человеческое, то совершенство любви, после которой не остается сожалений, неисполненных надежд, незаконченных дел. А у него теперь вся жизнь – незавершенная история. Ужас и отвращение от залитого кровью парика казались теперь гротескным, но вполне уместным комментарием по поводу его карьеры, которая поначалу много обещала, но потом, как ручей со слабым источником, с печальной неизбежностью затерялась в песках нереализованных амбиций.

Последующая жизнь представилась ему с ужасающей ясностью, его ожидала долгая унизительная зависимость от других и неизбежная дряхлость. Разум, который он всегда считал своим лучшим, самым надежным другом, жестоко его предал. А теперь в его коллегии произошло кровавое, непристойное убийство, предполагающее безумие и месть, и оно показало, насколько хрупок элегантный, сложный мостик разумности и порядка, созидавшийся законом в течение столетий над пропастью из социального и психологического хаоса. И он, Хьюберт Лэнгтон, должен как-то справиться с этим. Ведь он глава «Чемберс». Именно он должен вести переговоры с полицией, защищать коллегию от циничных вмешательств журналистов, успокаивать испуганных сотрудников, находить нужные слова для тех, кто глубоко скорбит или притворяется, что скорбит. Ужас, шок, отвращение, изумление, сожаление – эти эмоции неизбежны, когда убивают коллегу. Но скорбь? Кто почувствует истинную скорбь по Венис Олдридж? Хьюберт сам испытывал всего лишь страх, близкий к ужасу. Он ушел из «Чемберс» сразу после шести. Его видел Саймон, который в это же время покинул коллегию. Хьюберт сам сказал об этом Дэлглишу, когда полицейские допрашивали по отдельности всех членов коллегии. Он не мог прийти домой позже шести сорока пяти. Где он провел недостающие сорок пять минут? Не могла ли быть эта полная потеря памяти еще одним симптомом его непонятной болезни? А может, он что-то видел – или еще хуже, сделал – столь ужасное, что его сознание отказывается это принять?

Глава двадцать первая

Ролстоуны жили в доме с лепниной – в итальянском стиле, – расположенном в восточной части Пимлико. Большим портиком, покрашенным тускло мерцающей краской, медным дверным кольцом в виде львиной головы, отполированной почти до белизны, – дом производил впечатление, что его хозяева имеют высокий и стабильный достаток, однако не кичатся своим богатством.

Дверь открыла молодая женщина, официально одетая в черную, ниже колен юбку, застегнутую на все пуговицы блузку и кардиган. Кейт подумала, что она может с равным успехом быть секретарем, экономкой, помощником члена парламента – словом, мастером на все руки. Женщина приняла их деловито, без излишней улыбчивости, и произнесла голосом, в котором сквозило легкое неодобрение:

– Мистер Ролстоун ждет вас. Пожалуйста, пройдите за мной.

В большом холле мебели было немного – добротная, она демонстрировала мужской стиль; что до декоративного оформления, то стены холла и лестницы украшали гравюры из истории Лондона. Однако гостиная на втором этаже, куда их ввели, принадлежала, казалось, другому дому. В этой достаточно традиционной комнате преобладал бледный синевато-зеленый цвет. Подобранные петлями шторы на двух высоких окнах, полотняные чехлы на диване и креслах, небольшие элегантные столики, изысканные коврики на бледном паркете – все говорило об уюте и богатстве. На масляной картине над камином была изображена мать из эдвардианской эпохи, обнимающая двух дочерей, сентиментальность сюжета оправдывалась мастерством художника. На другой стене висело несколько акварелей, на третьей – разные картины, искусно подобранные, но объединенные только одним – личным предпочтением, а не искусством мастера. Среди них были вышитые шелком викторианские религиозные сюжеты, небольшие портреты в овальных рамках, силуэты и украшенные орнаментом официальные речи, прочитать которые Кейт хотелось, но она подавила в себе это желание. Но именно эта перегруженная всякой всячиной стена отличала эту гостиную от других гостиных в так называемых хороших домах и придавала ей симпатичную индивидуальность без претензий на эффект. Один из столиков занимала коллекция серебряных безделушек, другой – хрупких фарфоровых фигурок. В гостиной стояли цветы – небольшие композиции на низких подставках, а на рояле в большой вазе из неграненого стекла – крупные лилии. Их тяжелый запах в этом уютном окружении не вызывал представления о похоронах.

– Как ему удается так широко жить на жалованье члена парламента? – спросила Кейт.

Дэлглиш стоял в задумчивости у окна и не вникал в детали убранства комнаты.

– Это не его заслуга. У Ролстоуна богатая жена, – ответил он.

Дверь отворилась, и в гостиную вошел Марк Ролстоун. В первый момент Кейт показалось, что он ниже ростом и не такой красивый, каким выглядит по те-левидению. Впрочем, такие мужественные, литые черты лица камера любит, а еще, возможно, в момент съемки он воодушевлялся, обретая харизматическое очарование, что пропадает в обычных ситуациях. Кейт подумала, что вид у него настороженный, но не взволнованный. Он обменялся с Дэлглишом кратким рукопожатием, без тени улыбки, производя впечатление – возможно, намеренное, как решила Кейт, – что его мысли блуждают где-то далеко. Дэлглиш ее представил, но в ответ Кейт получила лишь быстрый кивок.

– Простите, что заставил ждать, – извинился он, – но я не ожидал найти вас здесь. Гостиная моей жены не самое подходящее место для разговора, который нам предстоит вести.

Тон – не слова – Кейт сочла оскорбительным.

– У нас нет никакого желания нарушать атмо-сферу вашего жилища, – сказал Дэлглиш. – Может, будет лучше, если вы навестите меня в Скот-ланд-Ярде?

Ролстоун был слишком умен, чтобы не понять своей ошибки. Он слегка покраснел и улыбнулся, и в этой улыбке было раскаяние, придавшее его лицу выражение мальчишеской уязвимости, которое частично объясняло его успех у женщин. Интересно, часто ли он этим пользуется, подумала Кейт.

– Если не возражаете, перейдем в библиотеку? – предложил он.

Библиотека располагалась в глубине этажа над ними. Когда Ролстоун отступил, пропуская детективов в комнату, Кейт с удивлением увидела там женщину, явно их дожидавшуюся. Она стояла у единственного окна, но повернулась, заслышав шаги. У стройной женщины с благородным обликом была сложная прическа из густых, кудрявых волос, казавшаяся слишком тяжелой для длинной шеи и тонких черт лица. Но брошенный на Кейт откровенно любопытный взгляд был спокойный, уверенный и совсем не враждебный. Хрупкость ее облика не обманула Кейт. Перед ней стояла сильная женщина.

После краткой церемонии знакомства Ролстоун сказал:

– Кажется, я догадываюсь о цели вашего визита. Как раз перед вашим звонком со мной связался адвокат из моей коллегии. Он сообщил о смерти Венис Олдридж. Как понимаете, эта новость быстро распространилась в определенных кругах. Страшное, невероятное известие. Но насильственная смерть человека, которого знаешь, иначе восприниматься не может. Не понимаю, чем могу помочь, но, если смогу, сделаю это с радостью. Все, что вы хотите знать, можете спрашивать при моей жене.

– Садитесь, пожалуйста, коммандер, и вы, инс-пектор Мискин, – предложила миссис Ролстоун. – Может, для начала чего-нибудь выпьете? Например, кофе?

Дэлглиш поблагодарил ее, но, бросив взгляд на Кейт, отклонил предложение от имени обоих. В комнате было четыре сиденья – один стул у письменного стола, небольшое кресло у столика с торшером и два крепких стула с прямыми резными спинками и жесткими сиденьями, не обещавшими особенного комфорта. Их специально принесли сюда для этого интервью, решила Кейт. Ролстоун с самого начала намеревался провести встречу здесь.

Люси Ролстоун опустилась в низкое кресло, но сидела прямо, сложив руки на коленях. Муж выбрал стул рядом с письменным столом, оставив Дэлглишу и Кейт высокие стулья напротив. Не было ли это уловкой, снова пришло в голову Кейт. Они выглядели как претенденты на работу у будущего хозяина – однако представить Дэлглиша в такой роли было невозможно. Взглянув на начальника, Кейт поняла, что он раскусил замысел Ролстоуна, и это его не беспокоит.

– Насколько хорошо вы знали Венис Олдридж? – спросил Дэлглиш.

Ролстоун взял со стола линейку и стал тереть ею большой палец, но голос его звучал спокойно, и глаз от Дэлглиша он не отводил.

– В каком-то смысле некоторое время довольно близко. Примерно четыре года назад у нас завязался роман. Естественно, это случилось много спустя после ее развода. Наши отношения закончились больше года назад. Боюсь, точную дату я вам не назову. Моя жена около двух лет знала об этом романе. Конечно, она его не одобряла, и примерно год назад я обещал его прекратить. К счастью, Венис не возражала. По сути, отношения оборвала она. Если бы Венис не проявила инициативу, это пришлось бы сделать мне. Наш роман не имеет ни малейшего отношения к убийству, но вы спросили, насколько хорошо я ее знал, и я дал вам, доверительно, обстоятельный ответ.

– Значит, никакой обиды при расставании ни у одного из вас не было? – спросил Дэлглиш.

– Абсолютно никакой. Мы оба уже несколько месяцев знали: то, что между нами было, или мы думали, что было, умерло. И у обоих было достаточно гордости, чтобы не реанимировать труп.

Тщательно продуманная защита, подумала Кейт. А почему бы и нет? Он наверняка знал, зачем его хотят видеть. И у него было достаточно времени, чтобы подготовить этот спектакль вдвоем. Он не пригласил адвоката – тоже неглупый поступок. Да и зачем ему адвокат? Он сам достаточно знаком с перекрестным допросом, так что ошибок не совершит.

Ролстоун отложил линейку.

– Теперь мне понятно, как завязался наш роман. У Венис был – он и сейчас есть – привлекательный поклонник, Дрисдейл Лод, который водит ее по театрам и ресторанам, но иногда ей хотелось не спутника, а мужчину в постели. Я был подходящей кандидатурой. Не думаю, что наш роман был замешан на любви.

Кейт бросила взгляд на Люси Ролстоун. Еле заметный румянец окрасил эти тонкие черты, и Кейт отметила краткую судорогу отвращения. «Неужели он не понимает, насколько унизительна для жены эта грубая откровенность?» – подумала она.

– Венис Олдридж убита, – сказал Дэлглиш. – Кто был ей нужен или не нужен в постели, меня не касается, если это не имеет отношения к убийству. – Он повернулся к жене Ролстоуна: – А вы ее знали, миссис Ролстоун?

– Не очень хорошо. Время от времени мы пересекались – главным образом на разных юридических приемах. Думаю, что обменялась с ней всего несколькими фразами. Красивая женщина, но не производила впечатления счастливой. У нее был приятный голос. Я еще подумала, не поет ли она. Кстати, она не пела, дорогой?

– Никогда не слышал, – кратко ответил муж. – Не думаю, что она отличалась особой музыкальностью.

Дэлглиш снова повернулся к Марку Ролстоуну:

– Вы были у нее дома поздно вечером во вторник, за день до убийства. Нам интересно все, что происходило незадолго до этого. Почему вы ее навестили?

Даже если вопрос привел Ролстоуна в замеша-тельство, он ничем этого не выдал. Впрочем, подумала Кейт, он ведь знал, что его видела Октавия и слы-шала, как они ссорились. Отрицать это бесполезно и глупо.

– Венис позвонила примерно полдесятого и сказала, что ей нужно срочно обсудить какое-то дело. Когда я приехал, она была в странном состоянии. Говорила, что подумывает о должности судьи, спрашивала, как, на мой взгляд, сможет ли она быть хорошим судьей, и поможет ли в этом пост главы «Чемберс», если она сменит Хьюберта Лэнгтона? Последнее можно было и не спрашивать. Конечно, помогло бы. Что до того, будет ли она хорошим судьей, я ответил утвердительно, но засомневался, действительно ли ей это нужно и, что еще существеннее, может ли она себе это позволить?

– Вам не показался странным этот вызов поздним вечером для обсуждения того, что можно было обсудить с вами или с кем-то еще в более удобное время? – спросил Дэлглиш.

– Пожалуй, да. Возвращаясь домой, я решил, что Венис, возможно, собиралась потолковать о чем-то еще, но передумала или поняла, что помочь тут я ей не смогу, и не стала вообще поднимать этот вопрос.

– Вы не догадываетесь, что бы это могло быть?

– Нет. Как я уже сказал, она была в странном состоянии. И уезжая, я знал немногим больше, чем раньше.

– Но вы поссорились?

Ролстоун мгновение молчал, потом заговорил:

– Мы немного повздорили, но ссорой я бы это не назвал. Полагаю, вы разговаривали с Октавией. Не надо вам объяснять, как ненадежна информация, основанная на подслушивании. Этот напряженный разговор не имел никакой связи с прекращением наших отношений – по крайней мере прямой.

– О чем же он был?

– В основном о политике. Венис не интересовалась политикой и никогда не притворялась, что голосует за лейбористов. Но в тот вечер она вела себя странно и, возможно, искала повод для ссоры. Бог знает почему! Мы месяцами друг друга не видели. Она обвинила меня в том, что ради политических амбиций я готов жертвовать человеческими отношениями. И еще прибавила, что наш роман мог продолжаться, и она не положила бы ему конец, не ставь я ее на второе место после Партии. Это не было правдой. Наши отношения себя изжили. Я сказал, что в ее устах такое заявление звучит смешно: ведь она сама ради карьеры забросила дочь. Наверное, эти слова прозвучали уже при Октавии. Мы заметили ее, когда она стояла в дверях. Грустно, но она услышала правду.

– Скажите, где вы были вчера между половиной восьмого и десятью часами вечера? – спросил Дэлг-лиш.

– Уверяю, что не в Темпле. Я ушел из коллегии в Линкольн-Инн незадолго до шести, немного посидел с журналистом Питом Маквайром в «Уиг энд Пен», где мы пропустили по рюмочке, и вскоре после семи тридцати уже находился дома. В четверть девятого у меня была назначена встреча в Центральном зале парламента с четырьмя избирателями. Они заядлые охотники и хотят, чтобы я на государственном уровне озаботился будущим этого спорта. Я покинул дом без пяти восемь и шел пешком до парламента по Джон-Ислип-стрит и Смит-сквер. – Он выдвинул ящик стола и вытащил оттуда сложенную вдвое бумагу. – Здесь написаны имена избирателей на тот случай, если вы захотите проверить информацию. Прошу, проявите при этом такт. Я никак не связан со смертью Венис Олдридж. И сплетни вокруг этого дела с упоминанием моего имени весьма мне повредят.

– Если сплетни пойдут, то не мы будем их источником, – сказал Дэлглиш.

– Я могу подтвердить, что муж вернулся домой до семи тридцати и около восьми ушел в парламент, – спокойно произнесла миссис Ролстоун. – Через час он был дома. Вечером никто не звонил. Была пара звонков, но они относились ко мне.

– Был еще кто-нибудь в доме между половиной восьмого и девятью часами, когда вернулся ваш муж?

– Никого. Я держу кухарку с постоянным проживанием и приходящую служанку. В среду у кухарки свободный вечер, а у служанки рабочий день заканчивается в пять тридцать. По средам я сама готовлю мужу ужин в том случае, если у него нет встреч или дел в парламенте. Обычно мы предпочитаем ужинать дома – но такая возможность выпадает редко. И после одиннадцати, когда я легла, муж тоже из дома не выходил. Тогда ему пришлось бы пройти через мою спальню, а я сплю очень чутко и обязательно бы услышала. – Она невозмутимо посмотрела на Дэлглиша и спросила: – Вы ведь это хотели знать?

Дэлглиш поблагодарил ее и вновь обратился к Марку Ролстоуну:

– Вы, конечно, хорошо узнали мисс Олдридж за четыре года знакомства. Ее убийство вас поразило?

– Чрезвычайно. Естественно, я испытал обычные в таких случаях эмоции – ужас, шок, боль, когда умирает близкий человек. И конечно, был поражен. Это обычное чувство, когда случается что-то противоестественное и страшное с кем-то, кого ты знаешь.

– У нее не было врагов?

– Никого, кто бы до такой степени ее ненавидел. С ней было трудно – ну а с кем легко? Честолюбивые, успешные женщины часто вызывают зависть, раздражение. Но я не знаю никого, кто желал бы ей смерти. Хотя, возможно, я не тот человек, который вам нужен. В «Чемберс» расскажут больше. Может, это покажется странным, но последние два-три года мы редко виделись, а при встрече говорили – если говорили – не о личных вещах. У каждого была своя частная жизнь, и между нами существовал негласный союз – не упоминать об этом. Она говорила, что дружит с Дрисдейлом Лодом, и еще я знал, что у нее непростые отношения с дочерью. Но у кого простые отношения с взрослеющими подростками?

Говорить больше было не о чем. Детективы попрощались с Люси Ролстоун, а ее муж проводил их до дверей. Открывая дверь, он сказал:

– Надеюсь, все это сохранится в тайне. Мой рассказ касается только моей жены и меня – никого больше.

– Если ваш роман с мисс Олдридж не имеет отношения к этому делу, можете не беспокоиться, – сказал Дэлглиш.

– Никакого романа не было. Он закончился больше года назад. Мне казалось, я дал это ясно понять. У меня нет никакого желания, чтобы на мои окна были наставлены телеобъективы, а за моей женой ходили по пятам даже в магазины, особенно сейчас, когда пресса стала так назойлива и агрессивна. Похоже, нас хотят заставить поверить, что каждый газетный магнат был девственником до женитьбы и образцом верности после нее, а каждый журналистский материал подвергается тщательной проверке. Поистине, нет предела лицемерию.

– Пока до него далеко, – сказал Дэлглиш. – Спасибо за помощь.

Ролстоун замешкался на пороге.

– Как все же она умерла? – спросил он. – Ходят разные слухи, но никто толком ничего не знает.

Не было смысла скрывать, по крайней мере, часть истины. Скоро и так все узнают.

– Полной точности до вскрытия нет, но все говорит о том, что ее убили кинжальным ударом в сердце, – сказал Дэлглиш.

Казалось, Ролстоун хотел заговорить, но передумал и дал им уйти. Когда они свернули за угол, Кейт сказала:

– Никто из парочки не выразил сожаления по поводу ее смерти. Хорошо, что хотя бы не говорили, каким первоклассным адвокатом она была. Я уже устала от этой унылой эпитафии. А насколько надежное у него алиби, сэр?

– Достаточно надежное. Но если ты имешь в виду возможный сговор супругов, чтобы убить Венис Олд-ридж, тут пришлось бы особенно потрудиться, да и жюри тоже. Люси Ролстоун – сама добродетель: ревностная католичка, участвует в полудюжине благотворительных организаций, связанных в основном с помощью детям, один день в неделю работает в детском хосписе, скромная, но умелая; все считают ее образцом жены члена парламента.

– И отличной матерью?

– У них нет детей. Наверное, для нее это большое горе.

– Вы думаете, она и на ложь не способна?

– Все способны. Но Люси Ролстоун солжет только в случае крайней необходимости.

– Например, чтобы спасти мужа от тюрьмы? Рассказ о том, как Олдридж вызвала его к себе по телефону, весьма неправдоподобен. Вряд ли она стала бы звонить вечером, без всякого предупреждения только для того, чтобы посоветоваться насчет судейского кресла. Но он поступил умно, рассказав об этом. Его объяснение изобретательно, – отметила Кейт.

– Возможно, и правдиво, – уточнил Дэлглиш. – Похоже, она хотела обсудить что-то действительно важное и срочное, но потом передумала.

– Например, помолвку Октавии? Тогда почему Ролстоун не назвал ее в качестве повода для звонка? Хотя, если она об этом не упомянула, он мог ничего не знать. Думаю, она собиралась все ему рассказать, но потом решила, что от него мало толку. В конце концов, что он мог сделать? Октавия совершеннолетняя. Но мать, судя по всему, находилась в отчаянии. Она обратилась за помощью к Дрисдейлу Лоду, но безуспешно.

– Хотел бы я знать, когда закончился этот роман, – задумчиво произнес Дэлглиш. – Больше года назад, как уверяет Ролстоун, или во вторник вечером? Наверное, только двое могли бы дать ответ. Но один молчит, а вторая мертва.

Глава двадцать вторая

По четвергам Дезмонд Ульрик обычно засиживался на работе и не видел причины, чтобы сейчас нарушить эту традицию. Полицейские заперли и опечатали комнату, где произошло убийство, а потом ушли во главе с Дэлглишем, взявшим с собой комплект ключей. Ульрик упорно работал до семи, затем надел пальто, положил в портфель нужные бумаги и вышел, включив сигнализацию и заперев за собой дверь.

Он жил один в очаровательном небольшом доме в Челси на Маркхем-стрит. Его родители поселились здесь после ухода на пенсию отца, служившего в Малайзии и Японии; сын жил вместе с ними вплоть до их смерти, случившейся пять лет назад. В отличие от большинства людей, долгое время живших за границей, родители не привезли с собой на память никаких сувениров, кроме нескольких изысканных акварелей. Сохранилась малая их часть. Лучшие приглянулись Лу – у племянницы были поистине царственные повадки в присваивании того, на что падал ее глаз.

Дом обставили хранившейся на складе мебелью дедушек и бабушек, прикупив все недостающее на скромных лондонских аукционах. Теперь Ульрик был заключен в массивную клетку девятнадцатого века из красного дерева с мягкими креслами и резными комодами – такими тяжелыми, что, казалось, маленький домик рухнет под их весом. Здесь ничего не изменилось с того дня, когда «Скорая помощь» увезла мать на ее последнюю операцию. У сына не было ни воли, ни желания заменять на что-то другое унаследованное громоздкое имущество, которое он, по сути, не замечал, тем более что почти все время проводил в своем кабинете на верхнем этаже. Здесь еще с оксфордских времен стоял его письменный стол, кресло с высокой спинкой (одно из самых ценных приобретений родителей) и находилась библиотека, педантично катало-гизированная и занимавшая три стены от пола до потолка.

Миссис Джордан, убиравшаяся у него три раза в неделю, не имела права ни к чему в кабинете прикасаться, хотя остальной дом драила на славу. Это была крупная молчаливая женщина, наделенная неукротимой энергией. Мебель натиралась воском до зеркального блеска, и когда бы Ульрик ни возвращался, на пороге его встречал сильный, пронизывающий весь дом запах лавандового масла. Иногда он без особого любопытства задавался вопросом, не исходит ли этот запах от его одежды. Миссис Джордан ему не готовила. Женщина, которая с такой страстью расправлялась с красным деревом, не могла быть хорошей кухаркой. Так оно и было. Но это не тревожило Ульрика. В его районе было полно ресторанов, и он почти каждый вечер в одиночестве ужинал в одном из двух – особенно полюбившихся, где его любезно встречали и провожали к стоявшему в уединении столику.

Когда с ним обедала Лу – до появления близнецов они встречались каждую неделю, – ресторан выбирала она – обычно в каком-то неудобном, далеко расположенном месте, потом возвращались домой, и она варила кофе. Внося поднос в гостиную, она неизменно говорила:

– Твоя кухня безнадежно старомодна. Ничего не могу сказать, миссис Джордан поддерживает в ней чистоту, но все же… И, Данкс, дорогой, с этой комнатой тоже нужно что-то сделать – вынести отсюда все бабушкино старье. Заменить обои, шторы, подобрать соответствующую мебель – и комната обретет элегантный вид. Я знаю подходящего дизайнера. А если хочешь, сама набросаю на бумаге кое-какие идеи, нарисую план в цвете, а потом поедем с тобой покупать вещи. Это будет классно!

– Нет, спасибо, Лу. Я не обращаю внимания на мебель.

– Но, дорогой, нужно обращать. Когда все будет сделано, тебе понравится. Я точно знаю.

Четверг был одним из дней миссис Джордан, и Ульрику показалось, что запах в доме был ядовитее обычного. На столике в холле лежала записка: «Три раза звонила миссис Костелло. Очень просила перезвонить». Должно быть, Саймон позвонил домой или к ней в офис и сообщил об убийстве. Ну конечно, позвонил. Не мог дождаться вечера. Наверное, она не звонила в коллегию, потому что думала, что там еще может находиться полиция.

Ульрик нащупал в кармане карандаш и, перевернув бумагу, написал своим аккуратным почерком на обратной стороне следующее: «Миссис Джордан, спасибо. Моя операция, назначенная на субботу, откладывается, так что вам нет необходимости приходить в дополнительные дни кормить Тиблз». Подписав записку инициалами, он стал медленно подниматься по лестнице в кабинет, цепко, как старик, хватаясь за перила.

На верхней ступеньке первого лестничного пролета Тиблз развалилась в своей любимой позе – задние лапы вытянуты, а подушечки передних лежат на глазах, словно укрывая их от света. Белая пушистая кошечка досталась ему от родителей и после нескольких неудачных вылазок в соседние места снизошла до того, чтобы остаться жить с ним. В беззвучном мяуканье она открыла розовый ротик, но сама не пошевелилась. Миссис Джордан кормила ее обычно в пять часов, так что сейчас демонстрация лояльности была необязательна. Переступив через кошку, Ульрик продолжил путь в кабинет.

Стоило ему войти в комнату, как раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он услышал голос племянницы:

– Данкс, весь день не могу до тебя дозвониться. Не хотелось звонить в коллегию. Я подумала, ты сегодня раньше освободишься. У меня мало времени. Саймон сейчас с близнецами, но может спуститься в любую минуту. Мне нужно повидать тебя, Данкс. Я подъеду к тебе. Что-нибудь придумаю, чтобы выбраться из дома.

– Нет, не делай этого, – взмолился он. – У меня много работы. Я должен побыть один.

В голосе племянницы он услышал явное беспокойство, граничащее с паникой:

– Но нам надо увидеться, Данкс, дорогой. Мне страшно. Нужно поговорить.

– Нет, – повторил Ульрик, – не нужно. Говорить не о чем. Если тебе нужно высказаться, поговори с мужем, поговори с Саймоном.

– Но, Данкс, произошло убийство! Я не хотела ее смерти! Полиция наверняка придет к нам. Они захотят поговорить со мной.

– Ну и поговори с ними, – сказал Ульрик. – Я могу совершать много глупостей, Лу, но убийство спланировать не могу – даже ради твоей выгоды.

Ульрик положил трубку, но почти сразу же наклонился и вытащил вилку из розетки. «Данкс» – громко произнес он. Так с детства его называла племянница. Дядюшка Дезмонд. Данкс. Данкс, от которого всегда получаешь подарки, вкусную еду, при необходимости и деньги, о которых не знает Саймон, и прочие не столь вещественные знаки его влюбленности. Он поставил на письменный стол потертый, раздувшийся портфель, снял с полки томик Марка Аврелия в кожаном переплете, который собрался читать за ужином, и спустился в ванную помыть руки. Через две минуты он уже запер за собой входную дверь и отправился в ресторан примерно в пятидесяти ярдах от дома, где по четвергам вкушал в одиночестве свой ужин.

Глава двадцать третья

Было уже больше десяти часов. Дэлглиш, все еще сидевший за столом в своем офисе на восьмом этаже Скотланд-Ярда, закрыл досье, над которым работал, и ненадолго откинулся назад, закрыв глаза. Скоро придут Пирс и Кейт и расскажут о дневных успехах. Он отправил их на вскрытие трупа в восемь часов. Майлз Кинастон обещал отправить ему по факсу заключение, как только оно будет готово. В первый раз за день Дэлг-лиш почувствовал, что устал. Этот день, наполненный, как и все остальные, множеством дел и умственным напряжением, казалось, длился больше тех пятнадцати часов, которые он провел за работой. Он подумал, что, вопреки общему мнению, время идет быстрее, когда занимаешься обычной рутинной работой.

Сегодняшний день был полностью непредсказуемым. Запланированная встреча старших офицеров Скотланд-Ярда с офицерами того же ранга из министерства внутренних дел относительно реальных результатов Закона о службе государственной безопасности не прошла, как предполагалось, в ожесточенных дебатах – обе стороны с удивительной ловкостью обходили острые углы, хотя, возможно, было бы полезнее услышать слова, которые все тщательно скрывали. Недавняя успешная операция против ИРА подтвердила пользу совместных действий: ни у одной из сторон и в мыслях не было саботировать то, что с таким трудом далось, но, подобно двум объединенным полкам, они принесли с собой больше, чем просто эмблемы. У каждого была своя история, традиции, разные приемы в работе, разное видение врага, даже язык общения и профессиональное арго были разные. А еще не надо забывать о классовых сложностях, том снобизме, который присутствует на всех уровнях английского общества, и негласном убеждении, что работать лучше всего с людьми своего круга. Комитет, в котором он состоит, подумал Дэлглиш, исчерпал себя и теперь медленно барахтается в болоте скуки.

Он с радостью направил свою энергию и мысль к делу более простому и честному – расследованию убийства, но даже здесь его ожидали непредвиденные сложности. Поначалу дело обещало быть достаточно легким – небольшое сообщество людей, относительно изолированное здание; круг подозреваемых был изначально узок. Но уже на второй день он стал подозревать, что этот случай может быть тем делом, к которому следователи питают особое отвращение – когда убийца известен, но улик в глазах прокуратуры недостаточно, чтобы предъявить обвинение. И не надо забывать, что в этом деле полиция имеет дело с юристами. Они лучше других знают, что человека подводит в первую очередь его неумение держать язык за зу-бами.

Офис, в котором сидел Дэлглиш, не был загроможден ненужной мебелью, здесь было самое необходимое, и только очень наблюдательный посетитель мог распознать назначение офиса – хотя бы по тому, что хозяин никак не хотел этого. Здесь был минимум мебели – из той, что рекомендовали для кабинета коммандера верхи лондонской полиции: большой стол, стул, два удобных, хотя и с прямой спинкой стула для посетителей, небольшой стол для переговоров на шесть человек, книжный шкаф. На полках, помимо обычных справочников, стояли книги по полицейскому праву и криминалистике, учебники, статистические данные, недавние публикации министерства внутренних дел, последние парламентские законы и документы из Зеленой и Белой книг – словом, рабочая библиотека, говорившая о характере деятельности и ее важности. Три стены были голые, на четвертой висело несколько гравюр о работе полиции в Лондоне восемнадцатого века. Дэлглишу повезло: он нашел их в букинистическом магазине на Чаринг-Кросс, когда был сержантом полиции, он еще прикидывал, может ли себе позволить их купить, а сейчас эти гравюры стоили в десять раз больше. Они по-прежнему ему нравились, но гораздо меньше, чем в день покупки. Некоторые из его коллег устраивали в своих кабинетах нечто вроде демонстрации мужского братства, украшали стены иностранными значками, флажками, карикатурами, ставили на полки кубки и спортивные трофеи. Дэлглишу все это казалось надуманным, как если бы недостаточно знакомый со сценарием художник переусердствовал в своей работе. Для него офис не заменял частную жизнь, дом, личность. Это не первый его кабинет в Скотланд-Ярде – наверное, и не последний. Он был нужен ему только для работы и не для чего другого. А работа, несмотря на все разнообразие, стимулы и притягательность, была только одна. Единственный свет в окошке для Дэлглиша.

Он подошел к окну и бросил взгляд на Лондон. Это был его город, он полюбил Лондон в тот же день, как отец привез его сюда, сделав поездку подарком ко дню рождения. Город очаровал его, и хотя любовь к нему, как всякая любовь, переживала свои взлеты и падения, чары сохранились. Несмотря на постепенный рост и изменения города, в его сердцевине, крепкой, как лондонская кладка, сохранялся дух истории и традиция, придававшие значение даже самым скромным улицам. Панорама внизу всегда вызывала в нем восторг. Зрелище каждый раз казалось ему неким артефактом – иногда цветной литографией с нежными оттенками весеннего утра, иногда перьевым рисунком, любовно прописывающим каждый шпиль, каждую башню, каждое дерево, а иногда – мощной, энергичной картиной, написанной маслом. Сегодня перед ним возникла психоделическая акварель – размытые алые и серые пятна на сине-черном ночном небе, улицы – красные или зеленые в зависимости от светофора, дома с белыми, светящимися окнами, словно их приклеили, как аппликацию на черный задник ночи.

Что дает силы Кейт и Пирсу? Их рабочий день еще не закончился, но они еще молоды. Они держатся на адреналине; пятнадцатичасовой рабочий день, еда на ходу, если придется, – вот их обычное существование, когда идет расследование. Но он подозревал, что они получают от этого и удовольствие. Однако Кейт его волновала. После ухода Дэниела Аарона и появления в отделе Пирса Дэлглиш заметил в ней перемену, какую-то неуверенность, словно она перестала понимать, зачем она здесь находится и что должна делать. Дэлглиш старался не преувеличивать проблему, иногда ему даже казалось, что он ошибается, и она все та же уверенная, упрямая Кейт, умевшая соединить в себе порывистый, почти наивный энтузиазм новичка с опытностью и выдержкой, которые приходят с годами работы в полиции. Несколько месяцев назад, подумав, что ей, возможно, неплохо отдохнуть от работы, он предложил ей стажировку по профилю в университете, но она, помолчав, спросила:

– Вы считаете, тогда я буду лучше работать?

– Я не то имел в виду. Три года в университете могут стать для тебя прекрасным жизненным опытом.

– И ускорят продвижение по службе?

– И это тоже, хотя я об этом не думал. Конечно, степень имеет значение.

– Меня посылали на многие студенческие демонстрации следить за порядком. Если бы я хотела иметь дело с орущими детьми, то пошла бы в отдел по работе с подростками. Студентам, похоже, нравится заглушать криком любую речь, если она им не по вкусу. А когда в университете нет права голоса для всех, зачем он нужен?

Кейт говорила, как обычно, с заметным возмущением, но на этот раз он уловил в ее словах некоторую недоговоренность, которую расшифровал как удививший его сдержанный гнев. Такое предположение было не просто нежелательным – оно было обидным. Тогда Дэлглиш задумался, была ли ее реакция действительно связана со свободой слова и эмоциональной дикостью привилегированного класса или таилась в более скрытых и менее поддающихся определению вещах. Некоторый спад энтузиазма у Кейт, по его мнению, мог быть связан с уходом Дэниела. Он ей нравился – насколько, Дэлглиш никогда не пытался выяснить. Возможно, ее раздражал новичок, а будучи по природе честной, она понимала, что это несправедливо, и старалась как-то с этим справиться. Дэлглиш следил за ситуацией – больше ради отдела, чем самой Кейт. Хотя он беспокоился за нее. Ему хотелось, чтобы она была счастлива.

Дэлглиш отвернулся от окна как раз в тот момент, когда напарники вошли в офис. На Пирсе был распахнутый на груди плащ. Из внутреннего кармана торчала бутылка вина. Вытащив бутылку, Пирс торжественно поставил ее на стол перед Дэлглишом.

– Подарок на мой день рождения от чуткого дядюшки. Думаю, мы его заслужили, сэр.

Дэлглиш взглянул на этикетку.

– Это вино не для обычной пьянки. Сбереги его для хорошего обеда. А мы обойдемся кофе. Джуди все для этого хранит в соседней комнате. Организуешь, Пирс?

Пирс бросил на Кейт унылый взгляд, молча засунул в карман бутылку и вышел.

– Простите за задержку, сэр, – извинилась Кейт. – Док Кинастон долго работал в морге, но отчет пришлет с минуты на минуту.

– Что-нибудь неожиданное?

– Нет, сэр.

Больше они не говорили, пока Пирс не вернулся с кофейником, молоком и тремя чашками. Поднос он водрузил на стол для переговоров. Как раз в этот момент ожил факс, и все трое подошли к аппарату. Майлз Кинастон сдержал обещание.

Отчет начинался с обычных предварительных сведений: время и место вскрытия, присутствующие официальные лица, в том числе из следственной группы, фотограф, полицейский, оказавшийся на месте преступления, офицер связи, судебный эксперт и сотрудники морга. Под наблюдением патологоанатома с трупа сняли одежду, а парик с особой осторожностью передали хранителю вещественных доказательств. Лаборатория позже сообщит то, что они и так уже знают: кровь принадлежит Дезмонду Ульрику. Дальше следовала та часть отчета, которую они ждали:

«Тело упитанной, белой женщины среднего возраста. При первичном осмотре в десять часов утра трупное окоченение охватило все группы мышц. Ногти средней длины, чистые и не поломанные. Собственные волосы на голове короткие, темно-каштановые. Единственная колотая узкая рана нанесена в грудную клетку на расстоянии 5 см от средней линии грудины. Рана расположена почти горизонтально, ее длина 1,2 см. Вскрытие показало, что удар пришелся между седьмым и восьмым ребром, вошел в перикард и пронзил переднюю стенку левого желудочка, оставив разрез 0,7 см и углубившись в межжелудочковую перегородку приблизительно на 1,5 см. Кровоизлияние из раны и перикарда минимальное. По моему мнению, причина смертельного ранения – удар, нанесенный стальным ножиком для разрезания бумаги, помеченным этикеткой «вещественное доказательство А».

Других внешних повреждений не обнаружено, кроме маленького синяка около 2 кв. см на затылке. На кистях рук и предплечьях нет следов борьбы. Синяк мог быть получен, когда покойная с силой откинулась на стенку или дверь в момент нанесения удара».

Затем следовал длинный перечень органов Венис Олдридж – то, что относилось к центральной нервной системе, дыхательной, сердечно-сосудистой, желудку, пищеводу, брюшной полости. Перечисленное снабжалось комментарием, что все органы здоровы.

К отчету о состоянии внутренних органов прилагался лист с перечнем проб, переданных хранителю вещественных доказательств, включая мазки и пробы крови. Затем следовал вес вышеперечисленных органов. Для расследования вряд ли было существенно, что мозг Венис Олдридж весил тысячу триста пятьдесят граммов, сердце – двести семьдесят, а правая почка – двести, но дерзко обозначенные цифры наложились в сознании Дэлглиша на фигуру ассистента Майлза Кинастона, который окровавленными руками в перчатках клал внутренности на весы, как мясник – требуху.

И вот наконец окончательное заключение:

«Покойная – женщина нормального веса, без признаков какой-либо болезни, которая могла бы причинить или приблизить смерть. Рана в груди – следствие проникающего удара орудия с узким лезвием в область сердца. Отсутствие кровотечения из раны говорит о том, что смерть наступила почти мгновенно. Никаких признаков борьбы не зафиксировано. Утверждаю: причина смерти – колотая рана сердца».

– Доктор Кинастон назвал точное время смерти? – спросил Дэлглиш.

– Скорее, подтвердил, – ответила Кейт. – Рабочая гипотеза – между половиной восьмого и половиной девятого. Думаю, в суде он назовет это время, но сам в глубине души склоняется к тому, что смерть наступила в восемь или чуть позже.

Установить время смерти всегда сложно, но на памяти Дэлглиша Кинастон никогда не ошибался. Благодаря инстинкту или опыту, или тому и другому вместе, он, казалось, чувствовал момент смерти.

Все трое придвинулись к столу, и Пирс разлил кофе. Дэлглиш не собирался задерживать ребят. Не надо делать из расследования тест на выживание, но знать, насколько они продвинулись вперед, важно.

– Ну, так что мы имеем? Говори ты, Кейт! – сказал он.

Кейт не стала тратить время на вступительные фразы и сразу перешла к убийству:

– Старший клерк Гарри Нотон – последний, кто видел Венис Олдридж в живых около шести тридцати, когда заносил доставленное посыльным резюме по текущему делу и экземпляр «Ивнинг стандарт». Она была еще жива и в семь сорок пять, когда звонила ее экономка миссис Бакли с жалобой на Октавию, требовавшую, чтобы ей готовили вегетарианскую пищу. Получается, что она умерла после семи сорока пяти – возможно, в восемь или немного позже. Когда миссис Бакли с ней говорила, у Олдридж кто-то был. Очевидно, этот человек мог быть убийцей. Если так, то убийца кто-то из коллегии или мужчина или женщина, которых мисс Олдридж впустила сама, не имея причин их бояться. По утверждению коллег, никто из них не заходил к ней в семь сорок пять. Все уверяют, что к этому времени уже ушли. Последним покинул здание Дезмонд Ульрик – в семь пятнадцать, по его словам.

Пирс расстелил на столе карту Темпла.

– Если она умерла в восемь или около того, убийца должен был находиться в Темпле еще до этого времени, – сказал он. – Все ворота перед опустевшими зданиями запираются в восемь, так что или Олдридж сама впустила его или ее, или тот или другая уже были в Темпле до закрытия ворот. Вход с Тюдор-стрит охраняется двадцать четыре часа в сутки. Никто не может проникнуть туда после восьми. Вход со Стрэнд через Рен-Гейт в Мидл-Темпл-лейн временно закрыт на реконструкцию. Остаются пять возможных ворот, самые подходящие – Судейские ворота из Деверо-Корт, ими пользуется большинство членов «Чемберс». Но с восьми они заперты. Ему или ей нужен ключ. Я отказываюсь больше говорить «он» или «она». Как нам обозначить убийцу? Предлагаю – УОБ, то есть Убийца Олдридж Барристера.

– Как в вашем представлении произошло убийство? – спросил Дэлглиш.

Продолжила Кейт:

– Убийца припер Олдридж к стене, отчего она ударилась головой, и всадил нож прямо в сердце. Или ему повезло, или он хорошо знал анатомию. Затем поволок труп по ковру – там остались следы каблуков – и усадил в кресло. При нанесении удара ее кардиган, наверное, был расстегнут. Убийца застегнул его, тем самым скрыв разрез в блузке – как будто хотел придать покойной приличный вид. Мне кажется это странным, сэр. Ведь не мог же он надеяться, что смерть примут за естественную. Нож он завернул в цветную вкладку «Ивнинг стандарт», затем, возможно, спустился в нижний туалет, там вымыл нож, а бумагу порвал и спустил в унитаз. Перед тем как уйти, он сунул нож в нижний ящик шкафа, где хранит документы Валерия Колдуэл. В какое-то время он, или кто-то другой, вытащил удлиненный парик из коробки в офисе клерков, а из холодильника – пакет с кровью мистера Ульрика и таким образом «украсил» тело. Если это дело рук убийцы, тогда круг подозреваемых сокращается. Этот человек знал, где взять нож, парик и пакет с кровью, который положили в холодильник только в понедельник утром.

– Послушай, это же очевидно: убийца и наш шутник – одно лицо, – нетерпеливо проговорил Пирс. – Иначе зачем перетаскивать труп в кресло? Проще оставить его, где лежит. В конце концов, в коллегии никого нет. Венис Олдридж не найдут до следующего утра. Какой смысл изображать, что она сидит живая в кресле? Нет, он сделал это специально, чтобы надеть на нее парик и забрызгать кровью. Это вызов. Причина, по которой УОБ лишил Олдридж жизни, – ее профессиональная деятельность. Злоба направлена не против женщины, а против адвоката. Это дает нам мотив.

– Если только нам не подкидывают эту мысль, – сказал Дэлглиш. – А почему ее убили рядом с дверью?

– Возможно, она убирала документ в шкаф слева от двери или выпускала посетителя. Повинуясь мгновенному порыву, тот схватил нож и нанес удар, когда она повернулась спиной. В таком случае он не член «Чемберс». Венис Олдридж не стала бы провожать коллегу.

– При особых обстоятельствах – могла, – возразила Кейт. – Предположим, они поссорились, она крикнула «А ну, выметайся отсюда» и распахнула дверь. Согласна, такое драматическое поведение не соответствует тому, что о ней говорят, и все же это возможно.

– И кто же тогда наши главные подозреваемые, если принять версию, что убийца и «шутник» одно лицо?

Кейт раскрыла записную книжку:

– В «Чемберс» двадцать членов. Полиция Сити проверила, на наше счастье, большинство алиби. У всех, естественно, есть ключи, но, похоже, шестнадцать ни при чем. Здесь записаны все имена и адреса. Трое – на выезде, четверо работают не в Лондоне, а в отделении Солсбери, двое, международные юристы, – в Брюсселе, четверо работают дома и могут отчитаться за время после шести тридцати и далее, один лежит в больнице св. Фомы, один – в Канаде, поехал к дочери, которая рожает его первого внука. Нам нужно точнее проверить алиби трех стажеров. Один – Руперт Прайс-Маскелл только что обручился и с семи тридцати был на праздничном обеде в «Конноте». Учитывая, что двое гостей члены Высокого суда, а один – член Совета королевских адвокатов, будем считать, что Прайс-Маскелл вне подозрений. Другой стажер, Джонатан Сколлард – на выездной сессии суда со своим руководителем. Мне не удалось повидать третью стажерку, Кэтрин Беддингтон, она больна. Да, и еще стопроцентное алиби у двух младших клерков. Один из клерков коллегии лорда Коллингфорда устроил холостяцкую вечеринку в пабе на Эрлс-Корт. В семь тридцать все были в пабе и не покидали вечеринку до одиннадцати часов.

– Итак, – подвел итог Дэлглиш, – из тех, кто имеет ключи, был в среду на работе и знал, где лежат парик и пакет с кровью, остаются: старший клерк Гарольд Нотон, уборщица Джанет Карпентер и четыре барристера – глава «Чемберс» Хьюберт Сент-Джон Лэнгтон, Дрисдейл Лод, Саймон Костелло и Дезмонд Ульрик. Завтра ваша первостепенная задача – тщательно проверить все их возможные передвижения после семи тридцати. И заодно выяснить точное время начала антракта в «Савойе», его продолжительность, чтобы понять, мог ли Дрисдейл Лод за это время добраться до «Чемберс», убить Олдридж и вернуться к началу второго действия. Еще узнать, не было ли его кресло в конце ряда и, если возможно, кто сидел рядом. По словам Ульрика, он зашел домой, чтобы оставить там портфель, и в восемь пятнадцать уже был в ресторане. Наведите справки в ресторане и спросите, не помнят ли они, был с ним портфель или нет – может, за столом или в камере хранения? Узнайте также, не выздоровела ли Кэтрин Беддингтон и можно ли с ней поговорить.

– А как насчет Марка Ролстоуна? – спросила Кейт.

– В настоящий момент у нас нет никакого повода связывать его с этим убийством. Мы должны принять как данность его присутствие в парламенте в восемь пятнадцать. Ему вряд ли под силу уговорить четырех избирателей солгать в его пользу, и он не назвал бы их имена, если бы не был уверен в том, что они подтвердят его слова. Однако побеседуйте с полицейским у главного входа. Возможно, он вспомнит, пришел Ролстоун пешком или подъехал на такси – и с какой стороны. Полицейские многое замечают. А если останется время, есть еще кое-что. Перед тем как покинуть коллегию, я еще раз просмотрел записи мисс Олдридж. Ее заметки об Эше очень информативны. Поразительно, как много труда она затратила, чтобы узнать как можно больше о подзащитном. Очевидно, она разделяет необычный для адвоката взгляд, что большинство дел проигрываются из-за несостоятельности защиты. Это существенно меняет дело. Неудивительно, что ее испугала помолвка Эша и дочери: она знала слишком много об этом молодом человеке, чтобы хранить спокойствие. Кроме того, я посмотрел ее последнее дело. Тяжелые телесные повреждения – Брайан Картрайт. Известно, что мисс Олдридж была не в самом лучшем настроении, когда во вторник вернулась из Олд-Бейли в «Чемберс». Не верится, что Эш и дочь специально заявились в Олд-Бейли, чтобы сообщить о своей помолвке, но могло случиться и что-то другое. Это всего лишь догадка, но, думаю, стоит повидаться с Картрайтом, чтобы выяснить, не произошло ли нечто в конце процесса. Его адрес есть в записях. Мне хотелось бы также больше знать о Джанет Карпентер. Здесь может помочь агентство по найму прислуги. В любом случае придется допросить мисс Элкингтон. Ведь она и ее уборщицы имели ключи от «Чемберс». Затем еще раз поговорить с Гарри Нотоном. Ночной сон мог прочистить ему мозги. Хорошо, если он сможет назвать кого-то – все равно кого, – кто видел его по дороге домой.

– Я вот тут подумала о кинжале, – сказала Кейт. – Зачем было совать его в ящик? Ненадежное укрытие. Если бы его не нашли, вскоре он попался бы на глаза Валерии Колдуэл.

– Убийца засунул его туда, куда было удобнее, – сказал Дэлглиш. – У него был выбор: оставить орудие убийства в «Чемберс» или унести. Если оставить – надо стереть все отпечатки. Если унести, бросить в Темзу или еще куда-нибудь – все равно ясно, что мисс Олдридж убили ножом для разрезания бумаги. Не было смысла его тщательно прятать. Это требует времени, а его не было: миссис Карпентер приходила в восемь тридцать.

– Значит, вы думаете, он знал, когда появится миссис Карпентер?

– О да, – сказал Дэлглиш. – Думаю, УОБ, как называет его Пирс, это знал.

Молчавший до этого Пирс заговорил:

– Для меня на первом месте среди подозреваемых Гарри Нотон. Он знал о пакете с кровью, знал, где лежит парик, признает, что никто не видел, когда он уходил с работы или прибыл на свою станцию. А его странное поведение тем утром! Он ездит из Бакхерст-Хилл – сколько? – почти сорок лет, и всегда направляется в «Чемберс» по Чансери-лейн. А тут почему-то решил пойти кружным путем.

– По его словам, ему нужно было кое-что об-думать.

– Да брось, Кейт! У него была куча времени на пути из Бакхерст-Хилл. Может, у него просто не было моральных сил войти в здание? Ведь он, черт побери, знал, что его там ждет. Его поведение тем утром абсолютно нелогично.

– Но люди иногда ведут себя нелогично, – возразила Кейт. – И почему ты придрался к нему? Может, ты не веришь, что почтенный барристер может совершить убийство?

– Вовсе нет, Кейт. Это было бы просто глупо.

– Будем считать день законченным, – сказал Дэлглиш. – Завтра в первой половине дня меня в Лондоне не будет. Я еду в Дорсет повидаться с бывшим мужем Венис Олдридж и его женой. Дрисдейл Лод отказал Олдридж, когда она просила его помочь отвадить жениха дочери. Возможно, она обращалась и к Люку Камминзу. Во всяком случае, с ними нужно встре-титься.

– Там красивые места, – сказал Пирс. – Так что, похоже, вас ждет приятный день, сэр. Кажется, в Уорхеме есть любопытная часовенка, на которую, если позволит время, вы можете взглянуть, сэр. И конечно, не забудьте про собор в Солсбери. – Пирс улыбнулся Кейт – хорошее настроение к нему явно вернулось.

– А вы можете по пути в агентство мисс Элкингтон посетить Вестминстерский собор, – парировал Дэлглиш. – Жаль, у вас не будет время помолиться.

– А о чем советуете помолиться, сэр?

– О ниспослании смирения, Пирс, смирения. Ну что, разошлись?

Глава двадцать четвертая

Чуть перевалило за полночь – время неизменного последнего ритуала Кейт. Из двух халатов она выбрала тот, что теплее, плеснула себе немного виски и открыла дверь на балкон, откуда открывался вид на Темзу. На реке не было судоходного движения, темная толща воды отливала серебром. Из квартиры Кейт можно было любоваться двумя видами: один балкон выходил на огромный сверкающий карандаш башни Канэри-Уорф и стеклянно-бетонный район доков, другой – на ее любимое зрелище – реку. Этими мгновениями она наслаждалась; держа в руке стакан, прислонившись головой к кирпичной кладке, она вдыхала принесенный прибоем свежий морской воздух, а в ясные ночи любовалась звездами, чувствуя, что живет в унисон с никогда не засыпающим городом и в то же время как бы приподнята над ним – привилегированный зритель, недосягаемый в своем изолированном мирке.

Но сегодня все было иначе. Отсутствовало чувство удовлетворения. Что-то шло не так, и ей следовало исправить положение: ведь оно угрожало и ее личности, и ее работе. Дело было не в работе, которая по-прежнему оставалась для нее любимым делом, и Кейт была ей преданна и верна. Она знала лучшие и худшие стороны лондонской полиции и все же не утрачивала изначальный идеализм и не сомневалась, что выбранное дело стоит ее усилий. Откуда же это беспокойство? Кураж не ушел. В ней осталось честолюбие – при случае она не отказалась бы от повышения. Так много уже достигнуто: хороший чин, престижная работа, начальник, который нравится и которым восхищаешься; эта квартира, машина, хорошие деньги – раньше таких она никогда не зарабатывала. Казалось бы, достигнуто положение, когда можно расслабиться, оглянуться на пройденный путь, испытать чувство удовлетворения от преодоленных трудностей и знать, что в тебе есть силы бросить вызов новым. Вместо этого какое-то ноющее беспокойство, неопределенное чувство, которое в трудные годы она могла выбросить из головы, а теперь должна осознать и принять к сведению.

Конечно, она скучала по Дэниелу. После того как он ушел из столичной полиции, от него не было ни слуху ни духу. Кейт не представляла, где он, чем занимается. Его место занял Пирс Тарант, сразу же вызвавший у нее неприятие, которое мучило Кейт, потому что было несправедливым.

– Почему теология? – спросила Кейт. – Ты готовился в священники?

– Конечно, нет! Ну, какой из меня священник?

– Если ты не хотел связать жизнь с церковью, тогда какой в этом смысл?

– Заранее я не знал. Но на самом деле это хорошая подготовка для полицейского. Теология не так уж сильно отличается от уголовного права. В основе и той и другой – сложная система философской мысли, имеющая слабое отношение к действительности. Теологию я выбрал, потому что на нее легче попасть в Оксфорд, чем на ФПЭ[24], – моя альтернатива.

Кейт не спросила, что такое ФПЭ, но испытала смущение: Пирс явно не сомневался, что она это знает. Не завидует ли она Пирсу, подумала Кейт, не в сексуальном смысле – это было бы унизительно и смешно, а тем естественным товарищеским отношениям, которые у него установились с Дэлглишем и в которые она как женщина не могла быть допущена. Мужчины вели себя исключительно корректно с ней и друг с другом. Не было ничего предосудительного, и все же она чувствовала: ушло ощущение единой команды. Кейт подозревала, что для Пирса ничего не представляет особой важности, ни к чему он не относится достаточно серьезно, и жизнь для него – шутка, юмор которой, видимо, понимают только он и Бог. Она также догадывалась, что он видит нечто смешное, даже несколько нелепое в традициях, правилах поведения, полицейской иерархии. И предполагала, что Адам Дэлглиш понимал эту точку зрения, хотя, возможно, и не разделял. А вот Кейт не могла так жить, не могла легкомысленно относиться к своей карьере. Она слишком много работала, от слишком многого отказывалась – только бы выбраться из прежней опостылевшей жизни незаконнорожденного, лишенного материнской ласки ребенка в убогом многоквартирном доме. Может, воспоминание о прошлом гнездилось в сегодняшнем недовольстве? Может, она впервые почувствовала себя обкраденной – и в воспитании, и в социальном положении? Эту мысль она решительно выкинула из головы. Не в ее привычках было поддаваться коварному и разрушительному влиянию зависти и обиды. Она по-прежнему жила согласно старым стихам, забыв, однако, откуда они:

Какая разница, когда то было – раньше, позже,

Если сейчас я сам себе судья.

Но тремя днями раньше, еще до убийства Олдридж, она подошла к тому старому дому и, не садясь в лифт, поднялась по бетонной лестнице на восьмой этаж, как часто делала в детстве, когда испорченный неизвестными варварами лифт не работал, и она, не жалуясь, поднималась за недовольной бабушкой, прислушиваясь к ее тяжелому дыханию под тяжестью покупок. Теперь дверь квартиры номер 78 была выкрашена голубой краской – не зеленой, как раньше. Она не постучалась. Ей не хотелось видеть прежнее жилище, даже если новые жильцы согласятся ее впустить. После недолгого раздумья она позвонила в квартиру номер 79. Клегхорны должны быть дома: с эмфиземой Джорджа они не рисковали часто выходить, боясь, что лифт опять сломан.

Дверь открыла Энид, на ее широком лице не отразились ни радость, ни удивление.

– Ага, вернулась, – сказала она. – Джордж, это Кейт. Кейт Мискин. – И тут же с готовностью продемонстрировала гостеприимство: – Я поставлю чайник.

Квартира показалась Кейт меньше, чем раньше, но так и должно быть. Она привыкла к своей квартире с двумя гостиными и видом на Темзу. Да и пространство загромождено. Такого огромного телевизора Кейт никогда не видела. Полка слева от камина прогибалась под тяжестью видеокассет. Современная аудио-система. Явно новые диван и два кресла. Джордж и Энид с избытком хватало двух пенсий и ее пособия по уходу за больным. Их жизнь была адом не из-за отсутствия денег.

– Знаешь, кто тут всем заправляет? – спросила Энид за чаем.

– Знаю. Дети.

– Вот чертово отродье. Если пожалуешься в полицию или в совет, запустят камнем в окно. А если хорошенько отчитаешь, услышишь в ответ грязную брань или на следующий день найдешь в почтовом ящике горелые тряпки. Как вы у себя с этим боретесь?

– Это трудно, Энид. По закону нельзя привлечь человека к суду без свидетельств.

– По закону? Только не говори мне о законе. Чем он нам помог? Потрачено тридцать миллионов или около того, чтобы посадить этого Кевина Максвелла, юристы на этом крепко нажились. И последнее дело об убийстве, которое вы вели, должно быть, влетело в копеечку.

– Если бы кого-то убили на вашем участке, было бы то же самое. Убийство рассматривается в первую очередь, – сказала Кейт.

– Значит, надо ждать, чтобы кого-то убили? Дела обстоят так, что долго ждать не придется.

– Разве у вас нет участкового полицейского? Должен быть.

– Бедняга! Он старается, но мальчишки над ним смеются. Здесь помогли бы строгие папаши – надирали бы таким деткам уши и при случае поучили ремнем. Но здесь нет отцов. Ведь как поступают нынешние молодые люди – трахнут девушку, заделают младенца и был таков. Да и девушки не рвутся замуж – а кто станет их винить? Лучше жить на пособие, чем ходить с разбитым носом каждую субботу, когда команда твоего мужика проиграет.

– Вы подавали просьбу о переезде в другой район?

– Что за дурацкий вопрос? Каждая приличная семья обращалась с такой просьбой, а здесь есть приличные семьи.

– Знаю. Я жила здесь с бабушкой, помните? Мы тоже были приличной семьей.

– Но ты уехала отсюда. И не вернулась. По понедельникам вывозят мусор, и у нас с самого утра швыряют отходы как попало в контейнер, но и на лестнице достаточно остается. Половина жильцов не знают назначения уборной или не желают знать. Ты обратила внимание, как воняет в лифте?

– Так всегда было.

– Тогда там только мочились, а теперь и большую нужду справляют. А если чертенят поймать и отвести в участок, знаешь, что будет? Ничего. Они со смехом вернутся домой. В восемь лет они уже состоят в бандах.

«Конечно, – подумала Кейт, – а как им иначе выжить?»

– Но теперь нас оставили в покое, – продолжила Энид. – Я кое-что придумала. Сказала, что я ведьма, и, если меня или Джорджа тронут, им не жить.

– И это их испугало? – Кейт трудно было в это поверить.

– Еще как! И детей, и мамочек. Началось все с Бобби О’Брайана из нашего дома, он болел лейкемией. Когда его увозили на «Скорой», я знала, что он домой не вернется. В моем возрасте распознаешь близкую смерть. Он был самым страшным хулиганом, пока не заболел. Я начертила мелом крест на его двери, а ребятам сказала, что наложила на него проклятие, и он умрет. Он сгорел за три дня – быстрее, чем я думала. И с тех пор у меня никаких неприятностей. Я так и сказала: любая шалость – и на вашей квартире тоже появится крест. Слежу я зорко. Только предвижу беду – мел у меня наготове.

Некоторое время Кейт сидела молча, боясь, что на ее лице отразится отвращение, которое она испытала, услышав, как эта женщина воспользовалась болью и смертью ребенка. Возможно, ей это не удалось. Энид внимательно на нее взглянула, но ничего не сказала. А что тут скажешь? Как все здесь, Энид и Джордж старались выжить, как могли.

Это посещение настроения не улучшило. А почему она рассчитывала, что улучшит? От прошлого не отделаешься – ни возвращаясь к нему, ни убегая от него. Его нельзя изгнать из сознания или памяти, потому что оно само – часть этого сознания или памяти. И отказаться от него нельзя: ведь это оно сделало тебя такой, какая ты есть. Его нужно помнить, думать о нем, принимать, даже, возможно, благодарить: ведь оно научило тебя выживать.

Кейт закрыла балконную дверь, оставив за ней реку и ночь, и тут внезапно в ее мозгу всплыл облик Венис Олдридж – руки, грациозно свисающие с ручек кресла, открытый мертвый глаз, и она вдруг подумала: какой багаж Венис Олдридж принесла из привилегированного прошлого в свою успешную жизнь, в одинокую смерть?

Книга третья. Письмо с того света

Глава двадцать пятая

Местоположение и вид агентства мисс Элкингтон на небольшой, в стороне от Винсент-сквер, улочке, застроенной аккуратными домиками начала восемнадцатого века, были настолько нехарактерны для такого рода организаций, что если бы не блестящая медная табличка с названием агентства над двумя кнопками, Кейт могла бы подумать, что им дали неверный адрес. Они с Пирсом прошли пешком полмили по оживленному уличному рынку Страттон-Граунд. Ряды пестрых ситцевых рубашек и платьиц, переливающиеся всеми цветами груды вымытых фруктов и овощей, запах еды и кофе, шумное деловое общение жителей этого лондонского района – все это настроило Пирса на позитивный лад. Он напевал себе под нос какую-то замысловатую, смутно знакомую Кейт ме-лодию.

– Что это такое? Из субботней программы в Ковент-Гарден? – спросила Кейт.

– Нет, из утренней – по «Классик FM». – Пирс возобновил пение, потом сказал: – Я с интересом жду предстоящего интервью. И возлагаю большие надежды на мисс Элкингтон. Прежде всего удивительно, что она существует. Вы-то думаете, что настоящая мисс Элкингтон[25] умерла в 1890 году, а «Элкингтон» – всего лишь скучное агентство по найму прислуги, использующее известное имя. Ну, из таких местечек – застекленный вход, убогая улочка, унылая регистраторша в полном подчинении у неудачливых владельцев агентства, куда иногда забредает какая-нибудь мрачная экономка в поисках работы у богатого вдовца – но чтобы без родственников.

– С твоим воображением не в полиции работать, а романы писать.

Над верхним звонком было написано: «Дом», над нижним – «Офис». Пирс нажал нижний, и дверь почти сразу отворилась. Улыбчивая, стриженная «под мальчика» молодая женщина в полосатом свитере и короткой черной юбке приветливо расшаркалась у входа и, приглашая войти, чуть не заключила Пирса в объятия.

– Не предъявляйте удостоверения. Ведь полицейские всегда так делают? Должно быть, это очень утомительно. Мы знаем, кто вы. Мисс Элкингтон вас ожидает. Она всегда слышит звонок и спустится вниз, как только сможет. Присаживайтесь. Хотите кофе? Или чай? У нас есть «Дарджилинг», «Эрл Грей» и травяной. Не хотите? Ну, тогда я с вашего разрешения продолжу работать с письмами. В вашем расследовании от меня все равно никакого толку. Я здесь временный секретарь, работаю всего две недели. Занятное местечко, но мисс Элкингтон ничего, если не предъявлять больших требований. О, простите, я забыла представиться. Меня зовут Игер. Элис Игер. Игер – по фамилии и по характеру[26].

Мисс Игер, словно стараясь подтвердить свою фамилию, уселась за пишущую машинку и стала колотить по клавишам с таким рвением, что уже этим доказала хотя бы одни свои способности.

В прошлом офис с выкрашенными в светло-зеленый цвет стенами был явно гостиной. Карниз и розетка на потолке выглядели подлинными. Встроенные книжные шкафы располагались по обеим сторонам элегантного камина, в котором газовые языки пламени лизали фальшивые угли. Дубовый пол покрывали два выцветших ковра. Мебели было мало. Справа от двери стояли два железных шкафа с четырьмя ящиками для документов. Кроме письменного стола и стула мисс Элкингтон, а также столика машинистки, в комнате были два кресла и диван у стены. На него и сели молодые люди. Самой нелепой частью убранства комнаты были картины – развешанные в рамках морские виды на оригинальных постерах 1930-х годов: энергичный рыбак в кепке и высоких резиновых сапогах бредет по морскому берегу в бодрящем воздухе Скегнесса; туристы в шортах и с рюкзаками за спиной, отталкиваясь от песчаника тростями, направляются к живописным скалам Корнуолла; паровозы с пыхтением ползут по идеализированному пейзажу лоскутных полей. Кейт не могла вспомнить, когда в последний раз видела подобные постеры, но они ей что-то смутно напоминали. Возможно, подумала она, в школе их водили на выставку, посвященную жизни и искусству тридцатых годов. Глядя на эти картинки, она погружалась в далекое, неизвестное и непостижимое время, которое казалось ей удивительно уютным и вызывающим ностальгию.

Ровно через пять минут дверь открылась, и в комнату быстрыми шагами вошла мисс Элкингтон. При ее появлении полицейские встали и продолжали стоять, пока она изучала их удостоверения и всматривалась в лицо каждого, как бы проверяя, не обманывают ли ее. Затем она жестом пригласила их вновь занять места на диване, а сама села на стул.

Ее внешность была чуть старомодной, как и сама комната. Высокая, худощавая и слегка нелепая, она словно специально подобрала одежду, подчеркивающую ее немалый рост. Узкая, желтовато-коричневая юбка из тонкой шерсти почти прикрывала лодыжки, поверх блузки «под горлышко» был надет в той же цветовой гамме шелковый кардиган. Узкие, длинные, несколько заостренные туфли на ремешках были тщательно начищены. А прическа еще больше усиливала впечатление, что она оделась, чтобы воплотить, а может, и прославить менее жесткий век. Над представлявшим почти идеальный овал лицом с широко расставленными серыми глазами волосы, разделенные на прямой пробор, были замысловато уложены тугими косичками вокруг каждого уха. Элис Игер, покончив с текущей работой, не сводила глаз с машинки. Вынув конверт из правого ящика стола, мисс Элкингтон протянула его машинистке со словами:

– Мисс Игер, сделайте одолжение, заберите у Джона Льюиса писчую бумагу. Вчера от них звонили и сказали, что наш заказ готов. Вы можете дойти до вокзала Виктория и затем от Джубили-лайн добраться до Оксфорд-серкус. Но на обратную дорогу вам понадобится такси. Пакет тяжелый. Возьмите десять фунтов из денег на текущие расходы. И не забудьте попросить расписку.

После многочисленных приседаний и слов благодарности Игер удалилась. Несомненно, час вне стен офиса компенсировал утрату того, что могло быть интересной беседой.

Мисс Элкингтон сразу, как говорится, взяла быка за рога:

– В телефонном разговоре вы сказали, что вас интересуют ключи от «Чемберс» и от убираемых там помещений. Уборкой в коллегии занимаются две мои женщины, и сегодня утром я позвонила им и испросила разрешения предоставить вам необходимую информацию о нашем соглашении. Что до их личной жизни, говорите с ними сами.

– С миссис Карпентер уже состоялся разговор. Кажется, вы держите у себя запасные ключи.

– Да, от входной двери в «Чемберс» и в «Деверо-Корт». Также у меня есть ключи от десяти офисов, которые нами обслуживаются. Это нужно в том случае, если одна из женщин заболеет и потребуется замена. Некоторые с благодарностью предоставляют нам запасные ключи, другие – нет. Все ключи я держу в сейфе. Как видите, никаких имен на них нет. Заверяю вас, что за последний месяц ни один не вынимался из сейфа.

Она подошла к правому от камина шкафу и, наклонившись, дотронулась до круглой ручки под нижней полкой. Искусственный книжный ряд отъехал, и за ним открылся небольшой современный сейф. Кейт подумала, что задумка с поддельными книгами вряд ли обманет даже неопытного вора, но вот сейф… Такой нелегко взломать. Мисс Элкингтон покрутила ручку, открыла дверцу и извлекла из сейфа железную коробку.

– Здесь десять наборов ключей. Вот этот от коллегии мистера Лэнгтона. Ни у кого, кроме меня, нет доступа к этим ключам. Как видите, они пронумерованы, но не обозначены. Код к номерам я храню в сумке.

– Большинство ваших работниц убирает судебные инны? Ведь так? – спросил Пирс.

– Да. Мой отец был юристом, и я имею об этом мире некоторое представление. Я обеспечиваю надежную, эффективную и ненавязчивую помощь. Удивительно, насколько легкомысленны люди по части найма прислуги. Мужчины и женщины, которые даже близким друзьям никогда не передадут ключи от офиса, спокойно вручают их уборщице. А я гарантирую честность и надежность каждой своей сотрудницы. Я требую и тщательно проверяю все рекомендации.

– Видимо, так было и с миссис Карпентер, – сказала Кейт. – Расскажите, пожалуйста, как она к вам попала.

Мисс Элкингтон подошла к шкафу с документами и вытащила из нижнего ящика папку. Вернулась к столу и раскрыла ее.

– Миссис Джанет Карпентер поступила ко мне седьмого февраля 1994 года. Она позвонила в офис и попросила о встрече. Здесь миссис Карпентер рассказала, что она вдова, недавно переехала из Герефорда в Лондон, и ей нужна работа по уборке на несколько часов в неделю. Ей хотелось бы работать в судебных иннах, потому что покойный муж регулярно посещал утренние службы в церкви Темпл. Она даже звонила в коллегию мистера Лэнгтона и осведомлялась, нет ли у них вакансии, и кто-то из секретарш дал ей мой телефон. У мистера Лэнгтона свободных вакансий не было, но я подыскала ей место в коллегии сэра Родерика Мэтьюса. Миссис Карпентер работала там шесть месяцев, но перешла к мистеру Лэнгтону, когда там освободилось место.

– Она как-то объяснила, почему хочет работать именно там? – спросила Кейт.

– Да ничем, просто ей понравилось, как к ней там отнеслись, и еще понравилось само место. В коллегии сэра Родерика миссис Карпентер очень ценили и сожалели о ее уходе. На последнем месте она проработала в паре с миссис Уотсон более двух лет. Они убирали в коллегии по понедельникам, средам и пятницам с восьми тридцати до десяти. По вторникам и четвергам миссис Уотсон делала там легкую уборку одна. Насколько я знаю, миссис Карпентер иногда помогала экономке мисс Олдридж на Пелхем-плейс, когда та отлучалась или ей требовались лишние руки. Но это относится к личным договоренностям и не отражено в моих документах.

– А рекомендации? – спросил Пирс.

Мисс Элкингтон перевернула несколько страниц.

– Три рекомендации: одна – от банковского менеджера, другая – от приходского священника, третья – от мирового судьи. Не вдаваясь в личностные характеристики, они высоко оценивают ее честность, добросовестность, надежность и благоразумие. Я спрашивала ее о хозяйственных навыках, в частности, по уборке помещений, на это она ответила, что любая женщина, содержащая в чистоте свой дом, способна убрать офис, и тут она совершенно права. Спустя месяц я всегда задаю вопрос работодателю, доволен ли он новой сотрудницей, и в обеих коллегиях о миссис Карпентер отзывались очень хорошо. Сейчас она сказала мне, что не хочет работать месяц-другой, но, может быть, передумает и вернется. Сомнений нет, убийство – страшное потрясение, и все же я удивлена, что женщина с ее характером и выдержкой позволила себе так расстроиться.

– Не совсем она годится для работы уборщицы, правда? – спросила Кейт. – Когда мы ее допрашивали, я подумала, что такая женщина, скорее, подходит для офисной работы.

– Вы так подумали? Будь я офицером полиции, мне, наверное, это тоже пришло бы в голову. Но женщины зрелого возраста находятся не в самом выигрышном положении. Им приходится конкурировать с более молодыми коллегами, которые лучше владеют современными технологиями. Преимущество ручной работы в том, что женщина может выбирать удобное для себя время и подходящую фирму, и никто не стоит у нее над душой. Мне кажется, такой выбор вполне естественный для миссис Карпентер. А теперь, если у вас нет больше вопросов, позвольте мне заняться своей ра-ботой.

Это прозвучало твердо – и никаких больше предложений кофе или чая.

Кейт и Пирс почти в полном молчании дошли до Хорсфери-роуд, а потом Пирс сказал:

– Тебе не показалось, что это местечко слишком хорошо, чтобы быть подлинным?

– Что ты имеешь в виду?

– Оно почти не реально. Эта женщина, ее офис, архаичная претенциозность обстановки. Словно окунулись в атмосферу 1930-х. Чистой воды Агата Кристи.

– Не могу представить, чтобы ты читал Агату Кристи. И что ты знаешь о тридцатых?

– Не обязательно читать Кристи, чтобы иметь представление о ее мире – а тридцатые годы меня действительно интересуют, – начнем с того, что недооценены художники того времени. Но она ведь не из совсем тридцатых? Одежда ближе 1910-м. Но в какое бы время она ни жила, это не наше время. У нее нет даже текстового процессора. Мисс Игер работает на видавшей виды электрической пишущей машинке. Где тут логика? Как она сводит концы с концами, не говоря уж о прибыли?

– Все зависит от того, сколько человек у нее работает, – ответила Кейт. – Когда она открыла свой ящик, мне показалось, он полон.

– Просто потому, что некоторые папки очень толстые. Похоже, ее интересуют все мелочи. Какая еще хозяйка агентства будет этим заниматься? Какой в этом смысл?

– Нам повезло, что она во все вникает.

Пирс молчал, что-то подсчитывая в уме, потом сказал:

– Предположим, у нее числится тридцать женщин, которые работают в среднем двадцать часов в неделю. Получается шестьсот часов. Уборщицам платят шесть фунтов, и если она забирает пятьдесят процентов от каждого часа себе, то ее доход за неделю – триста фунтов. Часть из них уходит на содержание офиса и на жалованье ассистентке. Не разгуляешься.

– Все это догадки, Пирс. Тебе неизвестно, сколько на нее работает женщин и какие комиссионные она берет. Ну, хорошо, предположим, чистого дохода у нее триста фунтов. И что тогда?

– Я вот думаю, не ширма ли это агентство? Может, оно прикрывает куда более прибыльный бизнес. Представь, группа респектабельных женщин, все благонадежные, внедряются в стратегически важные учреждения и добывают оттуда ценную информацию. А что? Мне это нравится… я имею в виду как теория.

– Если ты о шантаже, как-то не похоже, – сказала Кейт. – Что они там накопают – в юридических конторах?

– Ну, не знаю. Все зависит от того, что нужно мисс Элкингтон. Некоторые люди готовы заплатить большие деньги за копии юридических документов. Письменного заключения адвоката, к примеру. Это как вариант. А что, если предположить, что Венис Олдридж узнала про их махинации. Вот тебе и мотив для убийства.

Нельзя было понять, говорит Пирс серьезно или дурачится. Но, глядя на его оживленное, веселое лицо, она готова была поверить, что даже в эту минуту он выдумывает какую-нибудь хитрую интригу просто для собственного развлечения – прикидывает, как бы сам организовал нелегальный бизнес с максимальной выгодой и минимальным риском.

– Все это притянуто за уши, – сказала Кейт. – Но несколько вопросов все-таки следовало задать. В конце концов, у нее есть нужный ключ. Мы даже не поинтересовались, есть ли у нее алиби. Не думаю, что Дэлглиш назовет это хорошей работой. Мы задавали вопросы о миссис Карпентер, но не о мисс Элкингтон. Нам, конечно же, надо было спросить, что она делала в среду вечером.

– Вернемся?

– Думаю, да. Нехорошо оставлять работу недоделанной. Будешь сам говорить?

– Теперь моя очередь.

– Надеюсь, не спросишь с места в карьер, не является ли агентство Элкингтон прикрытием для шантажа, вымогательств и убийства?

– Даже если спрошу, она, не сомневаюсь, отнесется к этому спокойно.

На этот раз дверь открыла сама мисс Элкингтон. Она не выказала удивления и, не говоря ни слова, провела их в рабочий кабинет и села за свой стол. Пирс и Кейт продолжали стоять.

– Извините, что снова вас беспокоим, но мы кое-что забыли. Впрочем, это всего лишь формальность. Скажите, пожалуйста, где вы провели вечер среды.

– Хотите знать, есть ли у меня алиби?

– Можно и так сказать.

– Иначе сказать нельзя. То есть вы подозреваете, что я взяла свой ключ и направилась в коллегию мистера Лэнгтона в надежде застать мисс Олдридж одну в кабинете, чтобы, если повезет, убить ее до прихода миссис Карпентер?

– У нас нет никаких подозрений, мисс Элкингтон. Мы всего лишь задаем простой вопрос, его мы задаем всем, у кого есть ключи от «Чемберс».

– Так случилось, что у меня есть алиби почти на весь этот вечер. Удовлетворит ли оно вас – не мне решать. Ведь надежность алиби зависит от того, подтвердит ли его другой человек. Этот вечер я провела с другом Карлом Олифантом, кондуктором. Он пришел ко мне в семь тридцать на ужин, который я приготовила сама, и оставался до утра. Так как вы не назвали точное время смерти, я не знаю, удовлетворил ли вас мой ответ. Разумеется, я свяжусь с ним и, если он не возражает, дам вам его телефонный номер. – Она подняла глаза на Пирса: – Так вы ради этого пришли? Ради алиби?

Если она надеялась смутить Пирса, ей это не удалось. Без тени смущения он произнес:

– Мы вернулись по этой причине, но мне хотелось узнать и кое-что еще. Боюсь, это банальное любо-пытство.

– Должно быть, вам трудно живется, инспектор: так хочется что-то разузнать, а оснований-то и нет. Думаю, проще всего с запуганными, простыми и невежественными людьми, вы им задаете вопрос напрямик, и если они отвечают, что это не ваше дело, стараетесь им насолить. Ну, ладно, задавайте ваш вопрос.

– Интересно, как вам удается вести успешный бизнес таким необычным способом?

– Это имеет отношение к вашему расследованию, инспектор?

– Возможно. Все может быть. На данный момент не похоже, что имеет.

– По крайней мере вы привели причину достаточно убедительную. «Банальное любопытство» звучит более честно, чем «обычная полицейская процедура». Агентство перешло ко мне десять лет назад от незамужней тетки с такой же фамилией. Этот семейный бизнес у нас с 1920-х годов. Я занимаюсь им не только по причинам фамильного долга, но и потому что нахожу в нем удовольствие. Благодаря ему я встречаюсь с интересными людьми, хотя, вероятно, инспектору Мискин это покажется странным: ведь большинство этих людей любят работу по дому. Зарабатываю я достаточно, чтобы пополнять свой небольшой доход и держать помощницу. А теперь, прошу извинить, но мне надо работать. Передайте мои наилучшие пожелания комиссару Дэлглишу. Хотелось бы, чтобы иногда он сам проводил эти обычные дознания. Тогда у меня был бы шанс задать ему вопрос относительно одного стихотворения в его последнем сборнике. Надеюсь, он избежит модного грешка и не впадет в «заумь». И заверьте его, что я не убивала Венис Олдридж. Она не находилась в моем списке людей, которым ради всеобщего блага лучше бы умереть.

Кейт и Пирс молча шли по направлению к Хорсфери-роуд. Кейт заметила, что Пирс улыбается.

– Удивительная женщина, – сказал он. – Не думаю, что у нас будет повод навестить ее снова. Одно из неудобств нашей профессии: встречаешь людей, задаешь вопросы, заинтересовываешься, потом дознание заканчивается, и ты никогда их больше не встречаешь.

– Лично я рада, что многих больше никогда не увижу, в том числе и мисс Элкингтон.

– Я понял, что вы не понравились друг другу. Но разве она не интересна тебе – просто как женщина, а не как возможная подследственная или поставщик полезной информации?

– Мисс Элкингтон меня заинтриговала. Да, она играет роль, а кто не играет? Было бы интересно понять, почему именно эту роль, впрочем, для дела это не важно. Ей хочется жить в 1930-х – если действительно этого хочется, – что ж, это ее право. Мне больше интересен рассказ о Джанет Карпентер. Та хотела работать именно в «Чемберс». Но у сэра Родерика Мэтьюса ею были довольны. Зачем переходить? Почему такая нацеленность на Полет-Корт?

– Не вижу ничего подозрительного. Так случилось, что впервые она позвонила туда, ей понравилось, как с ней разговаривали, понравилось само место, и она решила, что там ей будет хорошо. И когда подвернулся случай, перешла. В конце концов, если она рвалась в коллегию Лэнгтона, чтобы иметь возможность убить Венис Олдридж, зачем было ждать два года? Не станешь же ты утверждать, что вечер среды – единственный вечер, когда миссис Уотсон не смогла прийти на работу.

– Но она также охотно соглашалась подрабатывать у мисс Олдридж, когда миссис Бакли требовалась помощь. Похоже, Джанет Карпентер никогда не упускала возможности быть ближе к Олдридж. Почему? Ответ надо искать в ее прошлом.

– В Герефорде?

– Возможно. Думаю, кому-то из нас надо этим заняться. Город небольшой. Выяснить что к чему – много времени не займет.

– Не город, а городок, – уточнил Пирс. – Там нет собора. Не возражаю провести денек на природе, но, по-моему, пусть лучше едет сержант и женщина из полиции Сити. Хочешь, подождем, пока Дэлглиш с ними созвонится?

– Нет, давай не будем ждать. У меня чувство, что это может быть важно. Займись этим, а я прихвачу Робинса и навещу так кстати заболевшую Кэтрин Беддингтон.

Глава двадцать шестая

Кэтрин Беддингтон жила на узкой улочке, приткнувшейся за Шепердз-Буш-Грин, где стояли одинаковые дома с террасами. Изначально здесь жили уважаемые представители викторианского рабочего класса, но сейчас улицу заселили молодые профессионалы, привлеченные близостью Центральной линии метро, а тех, кто работал в средствах массовой информации, устраивало соседство с телевизионными студиями и головным офисом Би-би-си. Покрашенные двери и сверкающие окна, наружные ящики с растениями создавали радостное впечатление, а из-за обилия припаркованных автомобилей Кейт и Робинс пришлось кружить минут десять, прежде чем они отыскали свободное местечко.

Дверь дома номер 19 открыла полная молодая женщина в брюках и широкой голубой блузе. Темно-каштановые кудрявые волосы, разделенные на прямой пробор, торчали кустиками-близнецами по обеим сторонам миловидного лица. Ясные глаза за очками в роговой оправе сумели за два быстрых взгляда оценить пришельцев. Не успела Кейт произнести и нескольких слов, как она сказала:

– Достаточно. Мне не нужно видеть ваши удостоверения или чем вы там еще выхваляетесь. Полицейских я секу с первого взгляда.

– Особенно когда они загодя звонят, – сказала мягко Кейт. – Мисс Беддингтон достаточно хорошо себя чувствует, чтобы с нами встретиться?

– По ее словам, хорошо. Кстати, меня зовут Труди Мэннинг. Я прошла уже половину учебного курса. И еще я подруга Кэти. Надеюсь, вы не будете возражать против моего присутствия при вашей беседе?

– Нисколько, если захочет мисс Беддингтон, – ответила Кейт.

– Этого захочу я. В любом случае моя помощь понадобится. Я ее алиби, а она – мое. Думаю, вы за этим и пришли – установить, есть ли у нас алиби. Все знают, что имеется в виду, когда говорят о помощи расследованию. Кэти – там.

В доме было тепло, и сама атмосфера куда гостеприимнее слов Труди Мэннинг. Девушка привела их к комнате налево от холла и пропустила внутрь. Залитая светом комната тянулась вдоль всего дома. В глубине на белых полках размещалась целая оранжерея, и Кейт мельком увидела за горшками с геранью, разноцветными видами плюща и лилий небольшой, огороженный садик. Газовый свет, имитирующий огонь искусственных углей в старинном камине, приглушался ярким солнцем. Эта комната излучала уют, тепло и благополучие.

Кейт подумала, что такая атмосфера подходит для той молодой женщины, которая, поднявшись с низкого кресла перед камином, приветствовала их. Перед ними стояла натуральная блондинка. Гладко зачесанные назад и стянутые розовым шифоновым шарфиком волосы были как лен, над синими с фиолетовым отливом глазами красиво изогнулись брови, черты лица были изящные и правильные. Для Кейт, чуткой к красоте, как мужчин, так и женщин, чего-то в ней не хватало – искорки оригинальной индивидуальности или притягательной сексуальности. Лицо было слишком уж безукоризненным. Возможно, это была та женская красота, которая быстро сменяется смазливостью, а к старости вообще исчезает. Но сейчас даже волнение и следы недавней болезни не смогли разрушить эту безукоризненную красоту.

– Сожалею, что вы были нездоровы, – сказала Кейт. – Вы уверены, что вам не трудно говорить с нами? Мы можем прийти в другое время.

– Благодарю, но лучше поговорить сейчас. Со мной все в порядке. Просто печеночная колика – что-то не то съела или какой-то вирус. Скажите, что случилось? Ее проткнули ножом? В четверг мне об этом рассказал по телефону мистер Лэнгтон, и в утренних газетах сегодня сообщали, но толком ничего не известно. Простите… садитесь, пожалуйста. На диване удобно.

– Пока особенно нечего рассказывать, – сказала Кейт. – Мисс Олдридж убита ножом в сердце вскоре после семи сорока пяти в среду вечером. Предположительно собственным стальным ножом для разрезания бумаги. Вы помните этот нож?

– Этот кинжал? Скорее уж кинжал, чем нож для разрезания бумаги. Она держала его в верхнем правом ящике и вскрывала им почту. Страшно острый. – Она помолчала и тихо спросила: – И нет сомнений, что тут убийство? Может, все-таки несчастный случай? Она не могла сама это сделать?

Молчание полицейских было достаточным ответом. Помолчав, мисс Беддингтон продолжала:

– Бедняга Гарри! Какой шок для него – найти ее в таком виде. Мистер Лэнгтон сказал, что именно Гарри первый ее увидел. Но хуже всего ему – я имею в виду мистера Лэнгтона. Совсем перед концом его срока. Его дед был главой коллегии перед ним. «Полет-Корт» – вся его жизнь. – Фиолетовые глаза увлажнились. – Это убьет его.

Возможно, чтобы снять напряжение или по какой другой причине, известной только ему, Робинс сказал:

– Прекрасная комната, мисс Беддингтон. Трудно поверить, что находишься всего в нескольких милях от Мраморной арки. Это ваш дом?

Кейт сама хотела задать этот вопрос, но не решалась, понимая, что никаких оснований для этого нет: жилищные условия мисс Беддингтон вряд ли забота полиции. У Робинса этот вопрос прозвучал естественно, как бы само собой, и Кейт в очередной раз подумала, что его взяли на службу ради того, чтобы робкие или недоверчивые люди поверили, что столичная полиция в достаточной мере укомплектована «маменькиными сынками». Он был верным прихожанином местной методистской церкви, не пил, не курил и был проповедником без духовного сана. В то же время он принадлежал к самым скептически настроенным офицерам, с какими только работала Кейт; его оптимистические прогнозы по части исправления человеческого характера странным образом сочетались с ожиданием худшего, которое Робинс принимал безропотно и с твердостью, не идущей на компромиссы. На вопросы Робинса редко обижались, а лживые ответы сразу бывали раскрыты.

Сидящая напротив подруги, явно в роли сторожевого пса, Труди Мэннинг хотела было протестовать, но потом передумала, возможно, решив, что полезнее отложить протесты до более коварных вопросов.

– Вообще дом папочкин, – ответила мисс Беддингтон. – Он купил его для меня, когда я поступила в университет. Я живу здесь с Труди и еще двумя друзьями. У каждого по жилой комнате, кухня и столовая общие. Мы с мамой выбрали этот дом, потому что он близко от Центральной линии. Я выхожу на Чансери-лейн и иду пешком до коллегии.

– Не обязательно рассказывать семейную историю, Кэти. Разве ты не учишь своих клиентов: чем меньше рассказываешь полиции, тем лучше? – вмешалась Труди.

– О, Труди, не будь такой занудой. Какая им разница, кто хозяин дома!

Выходит, я права, подумала Кейт. Обычное дело, когда студенты имеют богатых отцов или личные средства. Дом растет в цене: продав его, папочка не проиграет. А студенткам не грозят финансовые махинации или сексуальные домогательства со стороны хозяев; совместное проживание удешевляет расходы на содержание дома, да и папочке спокойнее, что дочка живет под одной крышей с людьми своего круга. Разумное решение вопроса, если повезет, а Кэтрин Беддингтон была из счастливчиков. Это Кейт поняла, как только ступила в дом. Из мебели кое-что могло быть взято из старого дома, но эти предметы были тщательно выбраны и соответствовали пропорциям комнаты. А явно новый диван был из дорогих. Полированный дубовый пол щедро устилали ковры, на столике стояли семейные фотографии в серебряных рамках, на тахте, покрытой покрывалом кремового цвета, были небрежно разбросаны вышитые подушечки.

Кейт обратила внимание на фотографию, на ко-торой Кэтрин Беддингтон стояла рядом с молодым человеком в мантии. Брат, подумала она, или жених? Кэтрин, как заметила Кейт, носила обручальное кольцо – несколько гранатов в старинной оправе с вкрапленными бриллиантами.

Но пора приступать к делу:

– Не могли бы вы сказать, где были и что делали в среду с семи тридцати вечера? Этот вопрос мы задаем каждому, имеющему ключи от «Чемберс».

– В этот день мы были в Снерсбруке с мисс Олдридж и ее помощником. Мы освободились раньше, чем ожидали: судья перенес заключительную речь на следующее утро. Мисс Олдридж поехала в Лондон на машине, а я села на Центральную линию метро и вышла на Чансери-лейн. Папа не любит, когда я вожу автомобиль в Лондоне, поэтому у меня его нет.

– А почему вы не поехали с мисс Олдридж? Разве это не было бы естественно?

Кэтрин вспыхнула, взглянула на Труди Мэннинг и сказала:

– Вполне естественно. Думаю, мисс Олдридж была уверена, что я так и сделаю. Но мне показалось, что ей хочется побыть одной, поэтому я сказала, что у меня встреча с подругой на станции «Ливерпуль-стрит» и я поеду на метро.

– Вы так и сделали?

– Нет. Я солгала. Просто подумала, что так мне будет удобнее.

– Не случилось ли что-нибудь в суде, что могло разволновать вас или мисс Олдридж?

– Да нет. По крайней мере не больше обычного. – Девушка опять покраснела.

– Вам можно рассказать правду, – вмешалась Труди. – Венис Олдридж – поручитель Кэти. Она прекрасный адвокат… была прекрасным адвокатом, это все знают. Сама я не встречалась с ней, но ее репутация мне известна. Однако это не означает, что она хорошо относилась к людям – особенно молодым. Она не обладала терпением, была язвительна и предъявляла исключительно завышенные требования.

Кэтрин Беддингтон повернулась к ней со словами:

– Это не совсем так, Кэти. Она могла быть замечательным учителем, но не для меня. Я слишком ее боялась, и чем сильнее был мой страх, тем больше я ошибалась. В сущности, это моя вина. Мисс Олдридж считала своим долгом проявлять интерес ко мне, так как была моим поручителем – хотя мой непосредственный учитель мистер Костелло. У Королевских адвокатов нет учеников. Все считали, что мне очень повезло с поручителем. С тем, кого она считала умным, способным ей противостоять, она была великолепна.

– В основном с мужчинами, – вмешалась Труди. – Она не любила женщин. Ты что, не умная? У тебя прекрасные оценки. Почему, черт возьми, женщины всегда такого низкого мнения о себе?

Кэтрин метнула взгляд на подругу.

– Труди, это несправедливо – ну, я о том, что мисс Олдридж якобы не любила женщин. Да, меня она недолюбливала, но это ничего не означает. Она и к мужчинам была строга.

– Во всяком случае, свой пол она никогда не поддерживала, не так ли?

– Она считала, что конкуренция должна быть на равных.

– Вот как? И когда у женщин были равные условия? Хватит, Кэти. Мы и раньше спорили на эту тему. Она все сделала, чтобы ты не получила место в кол-легии.

– И это правильно, Труди. Я не так талантлива, как остальные двое.

– Нет, не менее талантлива – просто не так уверена в себе.

– И это тоже. Что за адвокат, который не уверен в себе!

Кейт повернулась к Труди Мэннинг:

– Вы ведь руководитель организации «Изменение ситуации»?

Если Кейт ожидала, что девушка смутится, ее ждало разочарование. Труди рассмеялась:

– Ах, вы об этом? Я так и думала, что вы найдете наш бюллетень на столе Венис Олдридж. Да, я и трое моих друзей, одна из которых разрешила воспользоваться ее адресом, основали ее. Это была удача – мы такого даже не ожидали. Страна практически управляется горластыми лоббистскими группами. Надо говорить во весь голос. Женщины ведь не меньшинство – это раздражает больше всего. Мы просим руководителей дать возможность женщинам попробовать свои силы в деле, а женщин, которые чего-то добились, – поддержать представительниц своего пола. У мужчин же круговая порука. Иногда мы обращаемся в фирмы. Они не отмахиваются от нас и не пишут, что у них отработанная и хорошо действующая система продвижения по службе, и лучше бы нам заняться своим делом; напротив, нам присылают подробные отчеты, где показано, как в их фирме поступают в случаях равных возможностей претендентов. Наши послания не остаются без внимания. Я хочу сказать, когда в очередной раз возникнет вопрос о продвижении по службе, они, возможно, несколько раз подумают, прежде чем отвергнуть кандидатуру дельной женщины в пользу мужчины.

– В бюллетене вы упомянули Венис Олдридж, – сказала Кейт. – Как она к этому отнеслась?

Труди снова рассмеялась:

– Ей это не понравилось. Мисс Олдридж говорила с Кэтрин – она знает, что мы друзья, – и что-то упомянула о клевете. Нас это не испугало. Она слишком умна, чтобы идти дальше. Да это было бы и унизительно. Но упоминание ее имени в бюллетене – ошибка. Теперь мы так не делаем. Это опасно и непродуктивно. Лучше посылать письма по адресам нужных людей.

– Давайте вернемся к вечеру среды, – предложила Кейт. – Итак, вы уехали из Снерсбрук-стейшн?

– Да. От этой станции удобно добираться до Суда Короны. В коллегии я была где-то в четыре тридцать. Потом занималась в библиотеке, пока почти ровно в шесть за мной не зашла Труди. Она принесла из дома мой гобой, и мы вместе отправились на репетицию в церковь Темпла. Я вхожу в ее музыкальный коллектив. Оркестр состоит в основном из членов Темпла. Репетиция длится с шести до восьми, но на самом деле закончилась немного раньше. Минут через пять после ее окончания мы покинули церковь.

– Через какие ворота вы вышли? – спросила Кейт.

– Как обычно – через Судейские ворота в Деверо-Корт.

– Значит, во время репетиции вы обе находились в церкви?

– Да, – ответила Труди. – Конечно, я не член оркестра. Я пришла, потому что мне нравится следить, как Малколм Бистон ведет репетицию. Тогда он ощущает себя Томасом Бичемом[27] с харизматичностью Малколма Сарджента[28]. И исполняемую музыку я могла выдержать.

– Наш оркестр не так плох, но мы, конечно, любители. В тот раз мы играли английскую музыку: Дилиуса «Слушая весной первую кукушку», Элгара «Серенаду для струнных» и Воана Уильямса «Сюиту из английских народных песен».

– Чтобы не мешать, я сидела позади, – сказала Труди. – Полагаю, я могла выскользнуть из церкви незамеченной, промчаться через Памп-Корт и Мидл-Темпл-лейн прямо в Полет-Корт, убить Венис и незаметно прокрасться обратно в церковь, но я этого не делала.

– Ты ведь сидела совсем близко от мистера Лэнгтона? – вмешалась Кэтрин. – Он может подтвердить, что ты там была – по крайней мере в первой половине репетиции.

– Так мистер Лэнгтон был на репетиции? Это вас удивило? – спросила Кейт.

– Немного удивило. Раньше он не посещал репетиции. Но он не задержался. Приблизительно через час, может, чуть меньше, ушел.

– Он разговаривал с вами? – обратилась Кейт к Труди.

– Нет. Я с ним, можно сказать, не знакома. Вид у него довольно озабоченный. Не знаю, может, так на него подействовала музыка. Мне даже показалось, что он ненадолго заснул. А приблизительно через час встал и вышел.

– После репетиции вы пошли ужинать? – спросил Робинс.

– Хотели, но не получилось. Кэти весь вечер подташнивало. Мы собрались поужинать в «Карвери» в Стрэнд-Пэлес-Хотел, но когда пришли туда, Кэти не могла вынести даже вида пищи. Она сказала, что попробует съесть хотя бы суп за компанию, но смысл посещения «Карвери» – запастись белком на всю следующую неделю. Глупо платить за все дежурное меню и ничего не съесть. Разумнее пойти домой, что мы и сделали. Посчитав ситуацию чрезвычайной, а также учитывая сэкономленные на еде деньги, мы взяли такси. Движение было затрудненным, но мы успели к девятичасовым новостям. Во всяком случае, я к ним успела – Кэти было не до этого. Она ужасно себя чувствовала и сразу легла в постель. Я приготовила себе омлет, а оставшуюся часть вечера провела, держа руку на ее голове и меняя грелки.

– В каком порядке играли произведения? – спросил Робинс.

– Дилиус, потом Воан Уильямс и последним Элгар. А что?

– Не понимаю, почему вы не ушли раньше, если плохо себя чувствовали. В Элгаре нет деревянных. В последней части вы были не нужны.

Удивленная Кейт была почти уверена, что этот вопрос вызовет смущение или даже ярость у Труди. Но девушки только с улыбкой переглянулись.

– Сразу понятно, что вы никогда не посещали репетиции у Малколма Бистона, – сказала Кэтрин. – Когда он назначает репетицию, это серьезно. Никогда не знаешь, в каком порядке он поставит произведения. – Она повернулась к Труди: – Помнишь бедняжку Солли, который выскочил перехватить пивка, думая, что ударные не понадобятся. – Кэтрин заговорила мужским голосом – звучащим раздраженно высоким фальцетом: «Назначая репетицию, мистер Солли, я жду, что каждый исполнитель хотя бы из уважения ко мне будет присутствовать в течение всего времени. Еще один раз такого своеволия, и вам никогда больше не играть под моим руководством».

Кейт спросила Кэтрин о парике и пакете с кровью. Та сказала, что знала о существовании обоих. Она как раз находилась в холле, когда мистер Ульрик сообщал мисс Колдуэл о том, что хранит кровь в холодильнике. Девушек озадачили эти вопросы, но от комментариев они отказались. Кейт не сразу решилась задать их: полиция и барристеры Полет-Корт не хотели предавать гласности надругательство над трупом. С другой стороны, важно было убедиться, что Кэтрин знает о пакете с кровью.

Она задала свой последний вопрос:

– Когда вы пять минут девятого вышли через Деверо-Корт, не случилось вам заметить кого-нибудь в Полет-Корт или входящим в Мидл-Темпл?

– Никого, – ответила Кэтрин. – Деверо-Корт и дорога на Стрэнд были безлюдными.

– Никто из вас не заметил свет в доме Полет-Корт, 8?

Девушки обменялись взглядами, потом покачали головами.

– Боюсь, мы ничего не заметили, – сказала Кэтрин.

Больше вопросов не было, да и время поджимало. Труди предложила сварить кофе, но Кейт и Робинс отказались и вскоре откланялись. До самого автомобиля они молчали, и только в салоне Кейт заметила:

– Не знала, что ты так хорошо разбираешься в музыке.

– Не надо особенно хорошо в ней разбираться, чтобы догадаться, что в «Серенаде для струнных» не может быть гобоев.

– Все же странно, что они не ушли раньше. Никто бы не заметил. Дирижер смотрит на оркестр, оркестр – на дирижера, а не в зал. Труди Мэннинг легко могла в течение вечера отойти минут на десять или около того никем не замеченная. А когда заиграли Элгара, они обе могли уйти, это уже не имело значения. Если бы впоследствии Бистон упрекнул Беддингтон, у нее нашлась бы прекрасная отговорка: она заболела. В конце концов, это была всего лишь репетиция, и свою партию она отыграла. Через арку в Памп-Корт, соединяющую Мидл-Темпл и Иннер-Темпл, они за несколько минут могли попасть в Полет-Корт. У Беддингтон есть ключ от «Чемберс». Она знала, когда Олдридж засиживается допоздна. Знала также про кровь и где взять парик и насколько острый нож для разрезания бумаги. Но одна вещь очевидна: если они ушли раньше – вместе или по отдельности, – Труди Мэннинг никогда этого не признает.

Робинс молчал.

– Думаю, сейчас ты скажешь, что восхитительная мисс Беддингтон из тех женщин, которые не способны совершить убийство, – съехидничала Кейт.

– Вовсе нет, – сказал Робинс. – Я собирался сказать, что она из тех женщин, ради которых совершают убийства.

Глава двадцать седьмая

Выдался еще один прекрасный осенний денек, и Дэлглиш наконец с чувством освобождения вырвался из лондонских щупалец. Как только по обеим сторонам дороги зазеленели поля, Дэлглиш свернул ближе к обочине и откинул верх автомобиля. Легкий ветерок при движении трепал волосы Дэлглиша и, казалось, прочищал не только его легкие. Небо было почти прозрачным, легкая дымка облаков туманом растворялась в чистой синеве. Часть вспаханных полей лежала голая, на других – пробивалась нежная поросль озимых. Дэлглиш все-таки последовал совету Пирса задержаться на некоторое время в Солсбери, несмотря на трудности с парковкой «Ягуара». Спустя час он снова был в пути, проехал Блэндфорд-Форум, затем свернул на юг, на узкие проселочные дороги и, минуя Уинтерборн-Кингстон и Бовингтон-Кэмп, направился в сторону Варема.

Неожиданно его охватило непреодолимое желание увидеть море. Свернув с основной дороги, он покатил к Лалворт-Коув. Подъехав к холму, он остановил машину у загона и взобрался на торфяник, где несколько овец при виде его неуклюже метнулись в сторону. Несколько скал выступили из земли на поверхность. У одной он сел, привалившись к камню, и окинул взглядом широкую панораму – холмы, зеленые поля, рощицы – и дальше необозримая синяя гладь Ла-Манша. Он съел захваченный из дома завтрак – французскую булку, сыр и паштет. Открутив крышку термоса с кофе, он нисколько не пожалел об отсутствии вина. Для состояния полного блаженства ничего больше не требовалось. Дэлглиш чувствовал, как в его жилах пульсирует само счастье, почти пугающее чувственной, захватывающей дух радостью, которая так редко посещает тебя, когда юность прошла. После еды он посидел еще минут десять, не двигаясь, потом встал, готовый продолжать путь. Он получил то, что ему было необходимо. Теперь еще несколько миль до Варема – и он у цели.

Белая деревянная стрела с надписью «Керамические и гончарные изделия Периголд», написанной черной краской, была прибита к столбу на поросшей травой обочине. Дэлглиш повернул согласно указателю и медленно повел автомобиль по узкой дороге между высокими живыми изгородями. Скоро показалась гончарная мастерская – беленький коттедж с наклонной крышей, стоящий на пригорке ярдах в пятидесяти от дороги. К нему вела широкая, поросшая травой тропа, которая, расширяясь, приводила к месту стоянки для двух-трех автомобилей. «Ягуар» почти бесшумно подпрыгивал на ухабах. Закрыв его, Дэлглиш пешком поднялся к коттеджу.

Залитый солнцем коттедж смотрелся мирно, по-домашнему. Перед домом был вымощенный камнем дворик, заставленный терракотовыми горшками, те, что поменьше, были сложены один в другой. По разным сторонам двери стояли два больших горшка в стиле «Али Баба» с розами абрикосового цвета, на которых еще не раскрылись два запоздалых бутона. Хоста завяла, ее листья с коричневым ободком свесились по краям горшков, зато еще цвела фуксия, а герань хоть и одеревенела, но еще не отцвела. Дэлглиш обратил внимание на огород справа от коттеджа, до него донесся деревенский запах навоза. Стебли красной фасоли были частично подерганы, но остались ряды позднего шпината и позади многочисленных астр – лук-порей и морковь. За огородом виднелся огороженный проволокой загон для кур. Несколько несушек сосредоточенно рылись в земле.

Никаких признаков жизни не замечалось, однако слева от коттеджа стоял амбар, явно приспособленный для жилья. Большая дверь была распахнута, а изнутри доносилось слабое жужжание вращавшегося колеса. Дэлглиш поднес руку к дверному молоточку – звонка не было, – но передумал и пошел по дворику к строению, которое, очевидно, было студией.

Внутреннее помещение наполнял свет. Он мягким сиянием заливал красную плитку пола и каждый уголок комнаты. Склонившаяся над гончарным кругом женщина, должно быть, чувствовала присутствие постороннего человека, но никак это не проявляла. На ней были синие джинсы, заляпанные глиной, и неяркая рабочая блуза. Волосы скрывал зеленый полотняный платок, низко натянутый на высокий, выпуклый лоб, только одна ярко-рыжая прядь выбилась сзади на волю. С ней был ребенок – девочка двух-трех лет, белый шелк волос обрамлял нежное личико. Она сидела за низким столиком, катала кусок глины и что-то невнятно бормотала.

Женщина за гончарным кругом закончила делать горшок. Высокая фигура Дэлглиша заслонила проход, и тогда она ногой остановила круг. Проволокой подрезала горшок снизу, сняла с круга и осторожно перенесла на стол. И только тогда повернулась и окинула его долгим взглядом. Несмотря на широкую блузу, Дэлглиш увидел, что она беременна.

Женщина была моложе, чем он ожидал. Взгляд широко расставленных глаз был оценивающим. Высокие, выступающие скулы, загорелая, веснушчатая кожа, красиво очерченный рот над маленьким подбородком с ямочкой. Прежде чем кто-то из них успел заговорить, малышка неожиданно встала со стульчика и торопливо заковыляла к Дэлглишу. Вцепившись в его брюки, она подняла почти бесформенный комок глины, ожидая его оценки или даже одобрения.

– Ты очень способная девочка, – сказал Дэлглиш. – Скажи мне, что это.

– Пес. Его зовут Питер, а меня Мэри.

– А меня зовут Адам. Но у него нет лап.

– Потому что он сидит.

– А где у него хвост?

– У него нет хвоста.

И девочка вернулась к столу, явно недовольная непроходимой глупостью нового знакомого.

– Вы, должно быть, комиссар Дэлглиш, – сказала ее мать. – А я Анна Камминз. Я ждала вас. Но разве полицейские приезжают не вдвоем?

– Обычно так и есть. Наверное, следовало захватить коллегу. Но меня подкупил прекрасный осенний день – захотелось побыть одному. Простите, если я прибыл раньше времени, и еще больше за то, что, возможно, испортил ваш горшок. Следовало постучаться в дверь коттеджа, но я услышал шум вашего колеса.

– Ничего вы не испортили и приехали вовремя. Просто я была занята и позабыла о времени. Хотите кофе? – У женщины был приятный, низкий голос с легким уэльским акцентом.

– Спасибо, если вас не затруднит. – Пить ему не хотелось, но было ощущение, что согласиться вежливее, чем отказаться.

Она подошла к раковине со словами:

– Вы, конечно, хотите поговорить с Люком. Думаю, он скоро будет. Повез серию горшков в Пул. Там один магазин каждый месяц забирает у нас партию. Если не задержится, приедет с минуты на минуту. Иногда людям хочется с ним поговорить или выпить чашечку кофе. Еще надо кое-что купить. Пожалуйста, садитесь.

Женщина указала на плетеное кресло в подушечках и с высокой закругленной спинкой.

– Если вам надо продолжать работу, – сказал Дэлглиш, – я могу погулять и вернусь к приезду вашего мужа.

– Только потратите время. Говорю вам, он скоро будет. А пока, возможно, мне удастся ответить на некоторые ваши вопросы.

Дэлглишу впервые пришло в голову, что отсутствие мужа могло быть спланировано. Камминзы отнеслись к его визиту слишком уж спокойно. Большинство людей, когда у них назначена встреча со старшим офицером полиции, благоразумно являются вовремя, особенно если сами назначили час. Может, задумано, чтобы Дэлглиша встретила только она?

Он сел в кресло, глядя, как миссис Камминз варит кофе. С двух сторон раковины располагались низкие буфеты, на одном стоял электрический чайник, на другом – двухконфорочная газовая плита. Женщина налила в чайник воды и включила в сеть, достала с полки две кружки и кувшинчик собственного изготовления, а затем, наклонившись, вытащила из буфета сахарный песок, молоко и банку молотого кофе. Дэлглишу редко встречались женщины, которые двигались бы с такой естественной грацией. Никаких поспешных жестов, ничего деланого или кокетливого. Такая отчужденность не напрягала, напротив – приятно расслабляла. В комнате было спокойно, плетеное кресло с высокой спинкой и удобными подлокотниками обволакивало его соблазнительным комфортом.

Дэлглиш заставил себя отвести глаза от веснушчатого плеча, которое обнажилось, когда женщина наклонилась, чтобы открыть банку с кофе, и стал осматривать студию. Помимо гончарного круга, его взгляд привлекла большая дровяная печь с открытой дверцей, растопка лежала рядом на случай холодного осеннего вечера. У обращенной на север стены стоял письменный стол с убирающейся крышкой, а над ним три полки, на которых лежали телефонная книга и еще что-то, похожее по виду на справочники и бухгалтерские тетради. Самая протяженная стена напротив двери была увешана полками, заставленными изделиями хозяйки: кружками, мисочками, кубками, кувшинами. В раскраске преобладали зеленовато-синие расцветки, дизайн традиционный, но приятный на вид. Под полками стоял стол с изделиями покрупнее: блюда, вазы для фруктов и крупные тарелки. В них явственнее проступали индивидуальность, творческие поиски.

Женщина принесла Дэлглишу кофе и поставила кружку на низкий стол рядом с креслом, а сама села в кресло-качалку и стала смотреть на дочку. Мэри уничтожила свой зверинец и теперь разрезала тупым ножом глиняный катышек на маленькие кусочки и лепила из них крошечные миски и тарелки. Все трое молчали, делом занимался один ребенок.

Было очевидно, что хозяйка не спешит делиться информацией.

– Естественно, я хочу поговорить с вашим мужем о его покойной жене, – начал Дэлглиш. – Мне известно, что они развелись одиннадцать лет назад, но, возможно, он что-то знает о ней, ее друзьях, образе жизни, даже врагах. Это может помочь. Когда расследуешь убийство, важно знать как можно больше о жертве.

«Именно это дало мне возможность удрать из Лондона в такой прекрасный осенний день», – мог прибавить он.

Миссис Камминз, должно быть, прочитала его мысли.

– И вот вы приехали сами, – уточнила она.

– Как видите.

– Думаю, пытаться понять людей – даже умерших – дело увлекательное, если ты писатель и биограф, но это всегда информация из вторых рук, не так ли? Некоторых ушедших людей, родителей, бабушек, дедушек начинаешь понимать только после их смерти, когда уже слишком поздно. Некоторые кажутся тогда значительнее, чем казались при жизни.

Она произнесла эти слова без особой выразительности, скорее, бесстрастно, как если бы только что открыла это для себя. Дэлглиш решил, что пора переходить к делу.

– Когда вы последний раз видели мисс Олд-ридж? – спросил он.

– Три года назад. Она привозила Октавию погостить у отца неделю. Венис провела здесь всего час. За Октавией она не приехала. Люк посадил дочь на поезд в Вареме.

– И больше не приезжала? Я говорю об Октавии?

– Нет. Я думала… то есть мы думали, что она проведет какое-то время с отцом. Права опекунства принадлежали матери, но ребенку нужен и отец. Однако ничего не вышло. Октавия скучала в деревне и была груба с малышкой. Мэри было всего два месяца, когда Октавия ее ударила. Не очень сильно, однако сознательно. После этого ей, конечно, пришлось уехать.

Вот так все просто. Полное отвержение. Ей пришлось уехать.

– И отец на это согласился?

– После того, как она ударила Мэри? Естественно. Как я сказала, визит не удался. Когда Октавия была маленькая, ему не позволяли быть ей отцом. В восемь лет ее уже поместили в престижную частную школу, и после развода он редко видел дочь. Не думаю, что она его по-настоящему любила.

«Как и отец – ее», – подумал Дэлглиш. Однако не стоит ступать на опасную территорию личных отношений. Он офицер полиции, а не семейный врач. И все-таки нужно наполнить живыми красками черно-белый портрет Венис.

– Значит, с тех пор ни вы, ни ваш муж не видели мисс Олдридж?

– Нет. Но я могла увидеть Венис в вечер ее смерти, если бы она подошла к воротам.

Голос женщины звучал спокойно, безучастно. Она говорила так, будто речь шла о качестве кофе.

Дэлглиш выработал привычку скрывать удивление, когда подозреваемый сообщает неожиданные факты. Но эта женщина никогда не была в числе подозре-ваемых.

Отставив кружку, он спокойно произнес:

– Вы хотите сказать, что тем вечером были в Лондоне? В эту среду, девятого октября?

– Я поехала на встречу с Венис в «Чемберс». Это была ее инициатива. Предполагалось, что она отопрет дверцу в воротах, ведущих из Деверо-Корт, но она не пришла.

Эти слова мгновенно вывели Дэлглиша из состояния праздной неги, в которую его погрузило обольстительное спокойствие этой комнаты и естественная женственность хозяйки. От этого посещения он ждал всего лишь дополнительной информации и чисто формального подтверждения алиби, в котором не сомневался. Однако теперь эта поездка, предпринятая больше для собственного удовольствия, принимала другой оборот. Неужели эта женщина была столь наивна? Дэлглиш надеялся, что голос не выдаст его:

– Миссис Камминз, разве вы не догадывались, что это важная информация? Вам следовало сообщить ее раньше.

Если она и уловила в его словах упрек, то никак этого не проявила.

– Я знала, что вы приедете. Нам звонили. И решила, что лучше дождаться вас. Всего лишь один день. Что тут плохого?

– Скорее всего ничего. Но и пользы никакой.

– Извините, но ведь сейчас мы как раз об этом говорим.

Тут девочка слезла со стула и направилась к матери, неся на пухлой вытянутой ладошке что-то похожее на плоский пирог, украшенный маленькими шариками. Предполагалось, что это ягоды смородины или вишни. Она протянула свое творение матери, ожидая одобрения. Миссис Камминз наклонилась и, притянув ребенка к себе, что-то шепнула ей на ухо. Мэри, ни слова не говоря, кивнула, вернулась за столик и самозабвенно продолжила лепку.

– Не могли бы вы рассказать все по порядку? – попросил Дэлглиш. Вопрос о «порядке» напрашивался. Где начало этой истории? Совпадает с их женитьбой? С разводом? – Почему вы поехали в Лондон? Что случилось? – добавил он.

– Позвонила Венис. В среду рано утром – не было восьми. Я еще не начала работать. Люк уже сел в грузовик, чтобы ехать на ферму в районе Бир-Реджис за обещанным навозом для сада, а на обратном пути должен был кое-что купить в Вареме. Наверное, я могла бы выбежать и остановить его – но не стала. Я сказала Венис, что он уехал, и тогда она объяснила, в чем дело. Это касалось Октавии. Ее беспокоили отношения Октавии и этого парня, которого Венис защищала. Она хотела, чтобы Люк вмешался.

– Как звучал ее голос?

– Скорее раздраженно, чем расстроенно. Она торопилась. Ей надо было ехать в Суд Короны. Если бы со мной разговаривала не Венис, а другая женщина, я бы подумала, что она в панике. Но Венис не позволяет себе впадать в панику. Однако она сказала, что дело срочное. Ждать, пока вернется Люк, она не могла, и потому передала для него сообщение.

– Чего она хотела от вашего мужа? – спросил Дэлг-лиш.

– Чтобы он положил конец этим отношениям. Она сказала: «Он отец и пусть ради разнообразия проявит чувство ответственности. Подкупит Эша, увезет Октавию на какое-то время за границу. Расходы я возьму на себя». Эш – имя этого юноши, но, полагаю, вы это знаете.

– Да, мы знаем, – ответил Дэлглиш.

– Венис сказала: «Передай Люку, что нам надо об этом поговорить. Лично. Сегодня вечером я жду его в коллегии в своем кабинете. Ворота на Мидл-Темпл-лейн закрыты, но он может пройти через ворота в конце Деверо-Корт». И подробно объяснила, где это. «Проход – Деверо-Корт – находится напротив Дома правосудия, в конце его паб под названием «Джордж». Надо идти по этому проходу, затем повернуть налево, потом почти сразу направо, где будет еще один паб «Деверо». Там же он увидит черные, обитые железом ворота, в которых есть маленькая дверка». Мы договорились, что Люк придет туда в пятнадцать минут девятого. К этому времени ворота запирают, но Венис подойдет и откроет ему дверь. «Я не заставлю его ждать, – сказала она, – и, надеюсь, что мне ждать не придется».

– Не показалось вам странным, что свидание назначалось в «Чемберс», а не у нее дома, и в четверть девятого, когда ворота уже заперты? – спросил Дэлг-лиш.

– Она не собиралась приглашать Люка на Пелхем-плейс, да он и не пошел бы туда. Думаю, Венис не хотела, чтобы Октавия знала об их встрече с отцом хотя бы до того времени, пока они не выработают план действий. А время назначила я, потому что могла сесть только на поезд 17.22, который приходит на вокзал Ватерлоо в 19.29.

– То есть вы уже тогда решили, что поедете сама, а не муж? – спросил Дэлглиш.

– Я это решила еще во время разговора. Люк согласился со мной, когда вернулся. Я боялась, что Венис убедит его делать то, чего он не хочет. Чем он мог помочь? Когда Октавия была маленькая, Венис не считалась с ним как с отцом, так зачем сейчас звать на помощь? Октавия никого не послушает, и это ее право. А за границу он ее не повезет, даже если она согласится. Его место здесь – с семьей.

– Он – ее отец, – сказал Дэлглиш.

Эти слова не были сказаны в осуждение. Семейные дела Венис касались его, если только имели отношение к ее смерти. Но развод по закону разделяет лишь мужа и жену – не отца и ребенка. Странно, что женщина с таким явно развитым материнским инстинктом, как миссис Камминз, отказалась понять желание Венис, чтобы бывший муж помог дочери в трудный момент. В словах женщины не слышалось ни раскаяния, ни сожаления. Она как бы говорила: вот так обстоят дела, и с этим ничего не поделать. Это уже не наше дело.

– Вдвоем в Лондон мы поехать не могли из-за Мэри и студии. Студия должна быть открыта, если заедут клиенты. Уверена, Венис, когда звонила, об этом не подумала.

– Как отреагировала мисс Олдридж на известие, что бывший муж не приедет?

– Я ей ничего не сказала. Решила – пусть думает, что он придет. Казалось, так будет лучше. Конечно, она могла отказаться говорить со мной, но это маловероятно. Люк не придет, а я буду там. У нее не будет выбора, и я смогу объяснить, что думаю по этому поводу – что мы оба думаем.

– А что вы думали, миссис Камминз?

– Что мы не можем давить на Октавию или вмешиваться в ее жизнь. Если она обратится за помощью, мы постараемся помочь, а так Венис слишком поздно вспомнила, что Люк отец ее дочери. Октавии восемнадцать лет, она по закону взрослый человек.

– Итак, вы отправились в Лондон. Расскажите, пожалуйста, как можно точнее, что там произошло.

– Ничего не произошло. Как я сказала, она не пришла к воротам. Я села на поезд 17.22 из Варема. Люк с Мэри проводили меня до вокзала. Было ясно, что не дело возвращаться на ночь глядя. Люк не мог оставить Мэри одну, а я не хотела, чтобы он вез ее так поздно в Варем. На гостиницу тратить деньги не хотелось – Лондон такой дорогой город, но школьная подруга разрешает мне в ее отсутствие пользоваться принадлежащей ей квартирой в районе вокзала Ватерлоо. Она часто бывает за границей. Я редко там останавливаюсь, но, когда это случается, звоню соседу и предупреждаю о приезде на тот случай, если он услышит шум и подумает, что к Элис залезли воры. От самой квартиры у меня есть ключ.

– Он видел, когда вы приехали?

– Нет. Но на следующее утро около восьми тридцати мы виделись. Я позвонила ему в дверь, сказала, что уезжаю, а постельное белье, на котором спала, положила в стиральную машину. У него тоже есть ключ, и он обещал, что зайдет позже и переложит белье в сушилку. Очень любезный человек. Он старый холостяк, симпатизирует Элис и, когда она в отъезде, присматривает за квартирой. Я предупредила его, что оставила в холодильнике молоко и еще подарок Элис – кувшинчик.

Итак, есть подтверждение ее присутствия в квартире утром четверга. Но это не означает, что она была одна. Муж мог тихо выбраться из дома до восьми тридцати. От толщины стен зависит, сможет ли этот услужливый сосед сказать, сколько человек находилось в квартире. Однако Мэри – ее не оставишь одну. Если супруги отправились в Лондон вдвоем, кто-то должен был присмотреть за ребенком, и не стоит большого труда выяснить кто именно. А может, они взяли дочку с собой? Трудно скрыть присутствие ребенка в квартире, как бы тихо он себя ни вел. Может, миссис Камминз осталась с Мэри, а на свидание пошел муж – и убил? А как же парик и кровь? Возможно, Люк знал, где хранится парик, но о пакете в холодильнике он знать не мог. Кроме того, не надо забывать, что убийца осквернил труп. Какой тут мотив? Дэлглиш еще не видел Люка, но полагал, что тот психически здоров. Может здоровый человек убить, чтобы избежать назойливых приставаний бывшей жены, с которой в разводе уже – одиннадцать лет? Или из-за восьми тысяч фунтов? Интересное предположение. Зная размеры состояния жертвы, понимаешь, что эта сумма оскорбительна. Как если бы Венис Олдридж говорила: «Какую-то радость ты мне доставил. Не все было так плохо. И я оценила это в тысячу за год»? Деликатная женщина оставила бы больше или ничего. Что это наследство говорит об их отношениях?

Все эти мысли пронеслись у Дэлглиша в голове за те секунды, во время которых Анна Камминз молча покачивалась в кресле, готовясь продолжать рассказ. Теперь комната утратила прежнее очарование и чистоту, и на хозяйку он смотрел уже другим, более критичным взглядом. Символ нежного материнства и внутренней гармонии омрачился навязчивой картиной: безжизненное тело Венис Олдридж, свисающие с кресла беспомощные руки, склоненная голова в кровавой засыхающей шапке волос. Конечно, он мог спросить Мэри, ездила ли она с родителями в Лондон. Но знал, что не может и не хочет. Сама идея совместно задуманного убийства казалась слишком эксцентричной.

Мелодичный голос спокойно продолжал:

– В поезд я взяла кусок яичного пирога и йогурт, чтобы не беспокоиться об ужине. С вокзала я сразу поехала на квартиру, оставила там ночные принадлежности и, не мешкая, отправилась на встречу. Мне повезло: у моста Ватерлоо я поймала такси. Я попросила, чтобы меня высадили у Дома правосудия, перешла улицу и оказалась в проходе Деверо-Корт. Все оказалось просто. Да, я забыла… Еще из квартиры я позвонила в «Чемберс», дабы удостовериться, что Венис на месте. Услышав ее голос, я сказала, что мы уже едем, и положила трубку. Венис была в коллегии в половине восьмого, и теперь я знала, что она меня ждет.

– Вы точно запомнили время? – задал Дэлглиш необходимый вопрос.

– Конечно. Я постоянно посматривала на часы, чтобы убедиться, что не опаздываю. И приехала даже раньше назначенного времени. Я не хотела, чтобы на меня обратили внимание, и минут пять ходила по Стрэнду. В восемь десять я была у ворот и ждала до восьми сорока, но Венис так и не пришла.

– Кто-нибудь за это время проходил через ворота? – спросил Дэлглиш.

– Трое или четверо мужчин. Думаю, музыканты. Во всяком случае, они несли футляры для инструментов. Не думаю, что смогу их узнать. А вот пятнадцать минут девятого прошел еще один – его, мне кажется, я узнаю. Крепкого сложения, огненно-рыжий. Он открыл своим ключом дверь, но был в Темпле не больше минуты – потому я его и запомнила. Выйдя, он пошел назад по проходу. Можно сказать, что он и не был в Темпле. Это показалось мне странным.

– Так вы полагаете, что при встрече узнали бы его?

– Думаю, да. Над дверью горит лампа. Его волосы сверкали в свете огня.

– Жаль, я не знал всего этого раньше, – сказал Дэлглиш. – Ведь вам сказали, что мисс Олдридж мертва – возможно, убита. Вы не подумали, что ваше показание может быть важным?

– Я понимала, что вам надо это знать, но подумала, что Октавия все рассказала. Разве не потому вы приехали сюда, не для того, чтоы удостовериться во всем?

– Октавия знала о вашем визите? – Не было нужды притворяться, однако Дэлглиш постарался, чтобы в его голосе не звучало удивление.

– Знала. Вернувшись в квартиру Алисы, я подумала, что Венис могла внезапно почувствовать себя плохо и потому не пришла. Это было маловероятно, но я не могла спокойно заснуть, не убедившись в обратном. Венис так настаивала на встрече. И я позвонила на Пелхем-плейс. К телефону подошел мужчина – похоже, молодой человек, а затем трубку взяла Октавия. Не объясняя, зачем приехала в Лондон, я рассказала о сорвавшемся свидании. И посоветовала, если мать еще не вернулась, позвонить ей и справиться, все ли в порядке. Октавия сказала: «Думаю, она просто передумала встречаться с вами. Никто из нас не хочет вас видеть. Не пытайтесь влезть в нашу жизнь».

– Ее слова заставляют предположить, что она догадывалась, о чем пошла бы речь при встрече, – сказал Дэлглиш.

– Не трудно догадаться. Во всяком случае, я сделала, что смогла, и легла спать. А утром уехала домой. Люк и Мэри встретили меня на вокзале. Когда вернулись к себе, позвонил Дрисдейл Лод. Он пытался связаться с нами, чтобы сообщить о смерти Венис.

– И вы ничего не сделали? Даже не обмолвились о вашей поездке?

– А что мы могли сделать? Октавия все знала. У нас не было сомнений, что полиция захочет убедиться в правдивости ее рассказа, и вы действительно позвонили и сказали, что свяжетесь с нами. Казалось, разумнее ждать вашего приезда. Не хотелось обсуждать это по телефону.

Как раз в этот момент они услышали шум подъезжающего грузовика. Девочка мигом соскочила со стульчика и, стоя в дверях, весело подпрыгивала и визжала от радости. Как только мотор заглох, она, словно по сигналу, выбежала на улицу. Раздался стук захлопываемой дверцы, звук мужского голоса, и через минуту появился Люк Камминз с дочкой на плечах.

Жена поднялась со стула, спокойно стояла и ждала. Как только Люк ступил в комнату, все члены семьи стали как бы магнитом притягиваться друг к другу. Осторожно спустив Мэри на пол, Камминз обнял жену, а девочка, обхватив ногу отца, прижалась к ней. На какое-то мгновение они застыли живой, сокровенной картиной, из которой Дэлглиш почти физически почувствовал себя устраненным. Глядя на Люка Камминза, он пытался представить его мужем Венис Олдридж, увидеть его как часть ее загруженной делами, зацикленной на работе жизни.

Люк был высокий, худощавый, и без того белокурые волосы еще больше выгорели на солнце, лицо – по-мальчишески загорелое, хорошей лепки, тонкое, однако в линии губ таилась слабость. Плотные вельветовые брюки и ирландский свитер с закрытой шеей придавали объем его телу, которое, казалось, в юности решило тянуться вверх за счет мускулатуры. Через плечо жены он бросил взгляд на Дэлглиша, улыбнулся, словно узнавая, и вновь склонился к близким. Наверное, принял меня за клиента, подумал Дэлглиш. Он поднялся с кресла и направился к выставочному столику, еще не понимая, решил он, поддавшись внезапной прихоти, сыграть эту роль, или положить конец затянувшейся интимной сцене. До его ушей долетели мягко произнесенные Камминзом слова:

– Хорошие новости, дорогая. Они хотят к Рождеству еще три блюда для сыра. Если ты, конечно, успеешь. Это реально?

– С садом, геранью и открытым окном?

– Одно такое, два других – на заказ. Клиенты хотят объяснить тебе, что хотят. Я сказал, что ты позвонишь и договоришься о встрече.

В голосе жены зазвучало волнение:

– Надеюсь, их не выставят на витрину? Тогда блюда будут выглядеть как серийная продукция.

– В магазине это понимают. Выставят только одно блюдо и будут принимать заказы. Не волнуйся – они все рассчитали.

– Не буду волноваться.

В этот момент Дэлглиш обернулся.

– Дорогой, это мистер Дэлглиш из столичной полиции, – сказала Анна Камминз. – Помнишь? Нам сообщили о его приезде.

Камминз подошел и протянул Дэлглишу руку. Так можно приветствовать клиента или приятеля. Пожатие неожиданно оказалось крепким, это была рука садовника – сильная и твердая.

– Простите, что меня не было дома, – извинился он. – Надеюсь, Анна рассказала все, что нам известно. Не так уж и много. До этого звонка я не получал от бывшей жены известий в течение трех лет.

– Да и тут вы не присутствовали.

– Так и есть. Венис больше не звонила.

«А вот это странно, – подумал Дэлглиш. – Если встреча была такой важной, почему мисс Олдридж ее не подтвердила, поговорив лично с Камминзом? Она могла улучить минутку за день. А если после пожалела о звонке? Похоже, это был скорее импульсивный поступок – почти паника, чем взвешенное решение, касающееся Октавии. А Венис не из тех женщин, что легко впадают в панику. Она могла решить: не стану унижаться и звонить снова. Если приедет – поговорим, нет – невелика беда».

– Мистер Дэлглиш собирался осмотреть окрестности, – сказала Анна Камминз. – Может, вам вместе подняться на холм, полюбоваться оттуда видом, а потом вернуться домой и выпить чаю перед отъездом?

В произнесенном мягким голосом предложении звучала сила приказа. Дэлглиш ответил, что с удовольствием прогуляется, хотя потом сразу уедет, не дождавшись чая. Камминз отпустил дочку, и мужчины вдвоем прошли по саду, минуя загон для кур, откуда навстречу им с пронзительными криками бросились птицы, и вышли из ворот в поле, тянувшееся вверх по холму. Поле недавно засеяли озимой пшеницей, и Дэлглиша, как всегда, поразило, как нежные ростки умудряются пробиться сквозь твердую почву. В высокой живой изгороди из ежевики, утесника и еще какого-то кустарника проходила неровная тропа, ширина которой позволяла мужчинам идти рядом. Время от времени Камминз срывал с куста спелую ягоду ежевики и ел.

– Ваша жена рассказала о поездке в Лондон. Если бы свидание состоялось, оно вряд ли было бы приятным. Меня удивило, что вы разрешили ей ехать одной. – Дэлглиш не прибавил: «Тем более в таком положении».

Люк Камминз дотянулся до высокой ветки и пригнул к себе.

– Анна считала, что так будет лучше, – сказал он. – Думаю, она боялась, что Венис принудит меня поступать так, как ей надо. Так всегда было. – Люк улыбнулся, как будто эта мысль его позабавила, и затем продолжил: – Вместе мы поехать не могли из-за Мэри и заказчиков. Может, лучше бы никому не ездить, но Анна уверяла, что надо раз и навсегда заявить, чтобы нас в эти дела не вмешивали. Октавии восемнадцать, и по закону она взрослый человек. Она и ребенком меня в грош не ставила. С какой стати теперь будет слушать?

В его голосе не было горечи. Не было и попыток оправдаться, реабилитироваться – он просто констатировал факт.

– Как вы познакомились с первой женой? – спросил Дэлглиш.

Вопрос явно не относился к делу, но Люк Камминз не выразил недовольства.

– В кафетерии Национальной галереи. Там было много народа, а Венис сидела за столиком на двоих. Я попросил разрешения подсесть. Она согласилась, но на меня даже не посмотрела. Думаю, мы так и не вступили бы в разговор, но тут проходивший мимо молодой человек задел столик и пролил ее вино. Он даже не извинился. Венис возмутили его манеры, а я помог привести в порядок стол и принес ей другой бокал. Тут мы разговорились. В то время я преподавал в государственной школе, мы поговорили о специфике этой работы, о трудностях с поддержанием дисциплины. Венис не призналась, что она адвокат, зато сказала, что ее отец был учителем. И еще мы много говорили о живописи. Больше, чем о себе. Именно Венис предложила продолжить знакомство – я бы не осмелился. Через полгода мы поженились.

– Вы знаете, что вам оставлено наследство? Восемь тысяч фунтов, – сказал Дэлглиш.

– Адвокат звонил мне. Я этого не ожидал. Не знаю, то ли это награда за женитьбу на ней, то ли обида за мой уход. Она была рада, когда наш брак закончился, но предпочла бы уйти первой. – Люк немного помолчал, потом сказал: – Сначала мы хотели отказаться от этих денег. Ведь, полагаю, отказаться можно?

– Это создаст некоторые затруднения душеприказчикам, но, если вы так щепетильны, можете потратить деньги не на себя.

– Вот и Анна так говорит, но, думаю, мы в конце концов возьмем их. Сначала нас обуревают высокие мысли, но по зрелом размышлении все меняется. Анне нужна новая печь для обжига и сушки.

Несколько минут они шли молча, потом Люк спросил:

– Насколько все это затронет мою жену? Хотелось бы избавить ее от волнений – особенно сейчас, когда она ждет ребенка.

– Надеюсь, никаких волнений не будет. Скорее всего просто возьмем свидетельские показания.

– Значит, приедете еще раз?

– Не обязательно я. Возможно, приедут два моих сотрудника.

Поднявшись на вершину холма, мужчины остановились, глядя вниз на пеструю мозаику сельской местности. Интересно, подумал Дэлглиш, следит ли за ними из окна Анна. И тут Камминз ответил на вопрос, который Дэлглиш не решился задать:

– Я рад, что покончил с учительством, по крайней мере в Лондоне, рад, что избавился от школьного шума, буйства, служебных отношений и постоянной борьбы за соблюдение порядка. У меня никогда это не получалось. Здесь я иногда замещаю учителей, но в деревне все иначе. А в основном занимаюсь садом и счетами студии. – Он замолчал, а потом тихо произнес: – Я даже не подозревал, что можно быть таким счаст-ливым.

Они спускались вниз, но на этот раз в их молчании ощущалось дружеское единение. Ближе к студии стало слышно жужжание гончарного круга. Анна Камминз согнулась над очередным горшком. Глина вертелась, вздымалась и изгибалась под ее руками, потом ее пальцы нежно прикоснулись к горлышку будущего горшка, и вдруг неожиданно Анна, передумав, свела руки вместе, и глина, словно живая, дернулась и осела липким куском, а колесо остановилось. Взглянув на мужа, Анна рассмеялась:

– Дорогой, у тебя рот испачкан. Весь в ало-красных разводах. Ты похож на Дракулу.

Вскоре Дэлглиш откланялся. Муж, жена и ребенок между ними стояли и серьезно, без тени улыбки смотрели, как он отъезжает. Дэлглиш понимал, что они рады его отъезду. Оглянувшись, он увидел, как они возвращаются в студию, и его пронзило печальное, с примесью жалости чувство. Эта безмятежная студия, горшки такие мирные и семейные на вид, жалкая претензия на самодостаточность, представленная садом и курятником, – разве они не символизируют бегство от жизни, покой такой же иллюзорный, как горделивый порядок парков восемнадцатого века в Темпле, такой же призрачный, как вечные человеческие поиски добра и гармонии?

У Дэлглиша не было желания лавировать меж соседних деревень, и, выбравшись поскорее на шоссе, он погнал на большой скорости. Его радость от красоты дня сменилась неудовлетворенностью – частично это было связано с Камминзами, но в основном с собой, и непонимание источника этого чувства его раздражало. Если Анна Камминз говорила правду, а он думал, что так и есть, тогда, напротив, есть повод порадоваться. Следствие значительно продвинулось. Теперь можно уверенно назвать время смерти – между 7.45, когда в «Чемберс» звонила миссис Бакли, и 8.15, когда Венис Олдридж не вышла к Вратам Судей в Деверо-Корт.

Кое-что из показаний миссис Камминз можно проверить. Перед отъездом Дэлглиш записал фамилию и адрес подруги, владевшей квартирой у вокзала Ватерлоо, а также фамилию соседа, однако Люк Камминз не мог доказать, что все время находился дома. Никто из клиентов в этот вечер не приезжал. Существовал еще рыжеволосый мужчина, входивший в Темпл и выходивший из него, которого в тот вечер видела Анна Камминз. Если она опознает Костелло, Дэлглишу будет интересно выслушать его объяснения.

Одна вещь не давала покоя Дэлглишу: ни Люк Камминз, ни его жена не поинтересовались, как далеко полиция продвинулась в своем расследовании, и не проявили любопытства к предполагаемой личности убийцы. Может быть, они сознательно отстранялись от прошлых несчастий и теперешнего насилия – от всего, что угрожает их маленькому, уютному мирку? Или просто незачем спрашивать о том, что они и так знают?

Через час езды Дэлглиш припарковался на придорожной площадке и позвонил в следственный отдел. Кейт не было, но с Пирсом он поговорил, и они обменялись новостями.

– Если миссис Камминз видела, как Костелло вошел в Темпл через ворота со стороны Деверо-Корт и через минуту вышел, это снимает с него подозрения, – сказал Пирс. – У него не хватило бы времени даже дойти до номера 8 – не то что убить Олдридж. А если он убил ее раньше, то был бы дураком, если бы вернулся на место преступления. Вы, наверное, собираетесь привезти миссис Камминз в Лондон, сэр, для официального опознания?

– Не сейчас. Сначала я хочу поговорить с Костелло и увидеть Лэнгтона. Странно, он даже не упомянул, что присутствовал на репетиции. А что рассказали его помощники по хозяйству?

– Мы поговорили с ними, сэр, в антикварном магазине, которым они владеют. Оба говорят, что в среду мистер Лэнгтон пришел позже обычного, но не помнят, насколько позже. Это утверждение – само по себе нелепость. Они готовят ему ужин, так что должны знать до минуты время его возвращения. Но он не укладывается в рамки подозреваемого, не правда ли?

– Действительно, не укладывается. Лэнгтона что-то волнует, но, думаю, это личное, и если есть у него грех на совести, то это не убийство Венис Олдридж. Кстати, ты встречался с Брайаном Картрайтом?

– Да, сэр. Он согласился уделить нам пять минут своего драгоценного времени после ленча в клубе. Боюсь, нам здесь ничего не светит. По его словам, после судебного процесса в Олд-Бейли ничего не произошло, и мисс Олдридж выглядела как обычно.

– Ты ему веришь?

– Не так чтобы очень. Есть чувство, что он что-то скрывает, но, возможно, у меня предвзятое мнение. Он мне не понравился. Любезничал с Кейт, а со мной держался высокомерно. С самого начала разговора сложилось ощущение, что он взвешивает: стоит ему откровенничать с полицией или разумнее вообще не ввязываться в это дело. Победила предусмотрительность. Не думаю, что удастся вытянуть из него информацию. Но если это важно, можно попытаться нажать.

– Это не срочно, – сказал Дэлглиш. – Ваша беседа с мисс Элкингтон очень занимательная. Ты правильно поступил, что послал в Герефорд двух офицеров полиции. Дай мне знать, когда они представят отчет. А как там насчет алиби Дрисдейла Лода?

– Пока представляется твердым. Мы навели справки в театре. Представление началось в семь тридцать, антракт был в восемь пятьдесят. В коллегию он не мог попасть раньше девяти. Фойе никогда не остается без присмотра, а кассир и швейцар уверены, что никто не покидал театр до антракта. Полагаю, сэр, такое алиби надежно.

– При условии, что он был в театре. Он помнит, где сидел?

– В конце пятого ряда партера. Я видел план продаж на среду, в том конце было продано только одно место, но кассирша не помнит, кому оно было продано – мужчине или женщине. Можно показать ей фотографию Лода, но не знаю, будет ли толк. Странно, однако, пойти в театр одному.

– Вряд ли есть повод арестовать человека за то, что ему пришла в голову прихоть побыть одному. А как с алиби Дезмонда Ульрика?

– Мы были в «Рулз», сэр. В 8.15 он точно там был. Заранее столик не заказывал, но он там постоянный клиент, и ему за пять минут нашли столик. Он сдал на хранение пальто и экземпляр «Стандарт», но портфеля при нем не было. Швейцар в этом уверен. Он хорошо знает Ульрика, и они некоторое время даже болтали, пока тот ждал места.

– Хорошо, Пирс. Через пару часов увидимся.

– Есть еще одна вещь. Странного вида плюгавый мужчина приходил час назад и спрашивал вас. Он знал Олдридж еще девочкой, когда работал учителем в частной школе ее отца. К груди он прижимал большой плоский пакет, как ребенок, который боится, что у него отнимут подарок. Со мной и с Кейт он отказался разговаривать – хочет иметь дело только с вами. В понедельник утром у вас встреча с комиссаром полиции в министерстве внутренних дел, днем – назначено дознание. Я понимаю, что это формальность – мы потребуем отсрочки, но я не знал точно, захотите вы там быть или нет. Поэтому я попросил его прийти в понедельник в шесть. Может быть, это пустая трата времени, но я подумал: вдруг вы захотите его увидеть. Его фамилия – Фроггет. Эдмунд Фроггет.

Глава двадцать восьмая

Все дни с момента убийства группа Дэлглиша работала по шестнадцать часов в сутки, но в субботу, когда большинство подозреваемых покинуло Лондон на уикенд, свободного времени прибавилось. Воскресенье Дэлглиш, Кейт и Пирс сделали себе днем отдыха. Никто не посвящал остальных, как собирается его провести. Словно каждый хотел отдохнуть и друг от друга. Но с наступлением понедельника покой был нарушен. После утренних совещаний в первой половине дня состоялась пресс-конференция, на которую Дэлглиш скрепя сердце пошел, посчитав, что несправедливо пропускать свою очередь. Убийство в самом центре судебного института и широкая известность жертвы придавали особую пикантность преступлению, и пресса проявляла к нему повышенный интерес. Но к удивлению и радости Дэлглиша, в прессу не просочились некоторые детали, вроде парика и пакета с кровью. Полицейские власти ограничились сообщением о том, что жертву закололи кинжалом и убийцу непременно найдут. Более подробная информация могла на этом этапе только повредить следствию, но было обещано сообщать новости по мере поступления.

Формальности, связанные с отсрочкой дознания, закончились ближе к концу дня, и Дэлглиш на время забыл о шестичасовом посетителе. Но точно в назначенное время Пирс привел Эдмунда Фроггета – только не в комнату для посетителей, а в кабинет Дэлглиша, где тот в это время находился.

Фроггет сел на предложенный Дэлглишем стул, бережно положил на стол большую, плоскую папку, перевязанную бечевкой, снял шерстяные перчатки, положил их рядом с папкой и стал разматывать длинный, вязаный шарф. Его нежные, как у девушки, руки были белые и очень чистые. Этого невзрачного низкорослого мужчину нельзя было назвать уродливым или вызывающим отвращение – возможно, из-за спокойного достоинства человека, не ожидающего многого от этого мира, и чье кроткое поведение не имело в себе ничего от подобострастия. На нем было тяжелое пальто из грубого твида, хорошего кроя и, по-видимому, изначально дорогое, однако великоватое для его худого тела. Туфли, видневшиеся из-под края тщательно отутюженных габардиновых брюк, были начищены до блеска. Сверхтяжелое пальто, тонкие брюки и светлые летние носки никак друг с другом не сочетались, будто он собрал их из того, что оставили другие. Аккуратно пристроив шарф на спинку стула, Фроггет перевел внимание на Дэлглиша.

Из-под очков на офицера смотрели умные, про-ницательные глаза. Потом Фроггет заговорил, и его голос – высокий, с заиканием – был из тех, которые невозможно слушать долго. Он не принес никаких извинений за свой визит, очевидно, считая, что его настойчивое желание видеть именно старшего офицера вполне обоснованно.

– Как вам, наверное, сказали, коммандер, я приходил по поводу убийства мисс Венис Олдридж, королевского адвоката. Я объясню мой интерес к этому делу, но, полагаю, сначала должен назвать себя и дать адрес, – начал Фроггет.

– Благодарю вас, – сказал Дэлглиш. – Это об-легчит дело.

От него явно ждали, что он сразу запишет эту инфор-мацию. Дэлглиш так и сделал, причем посетитель так и норовил изловчиться, чтобы увидеть написанное, словно сомневался в способности Дэлглиша правильно воспроизвести его слова: «Эдмунд Альберт Фроггет, 14, Мелроуз-Корт, Мелроуз-роуд, Гудмейз, Эссекс».

Фамилия до смешного соответствовала его длинному рту с опущенными уголками губ, выпученным глазам. Несомненно, в детстве он много страдал от жестокости сверстников и нарастил своеобразный защитный панцирь из самомнения и даже некоторой помпезности. А как еще отверженный этого мира может выжить? И если дело на то пошло, подумал Дэлглиш, как вообще кто-то может? Никто без маски не выдержит шипов жизни.

– У вас есть какая-нибудь информация о смерти мисс Олдридж? – спросил он.

– Не непосредственно о смерти, коммандер, но у меня много информации о ее жизни. А убийство с жизнью жертвы связано неразрывно – не мне вас учить. Убийство – это всегда завершение. И я подумал, что у меня есть обязательства и перед мисс Олдридж, и перед правосудием предоставить следствию информацию, которая в противном случае пройдет мимо вас или ее поиск займет много времени.

Учитывая медлительность Фроггета, получение информации и здесь не обещало быть быстрым, но Дэлглиш обладал терпением, которое порой изумляло подчиненных, если только он не имел дело с людьми надменными, некомпетентными или сознательно валявшими дурака. И сейчас он в очередной раз почувствовал знакомый прилив болезненной жалости, которая его мучила и которую он так и не научился обуздывать, однако он знал, что именно эта черта предохраняет его от упоения властью. Похоже, свидание обещало быть долгим, но он не мог грубо торопить посетителя.

– Пожалуйста, мистер Фроггет, расскажите с самого начала – какой информацией вы владеете и как ее получили?

– Понимаю, я не должен злоупотреблять вашим временем. Как я уже говорил, мое знакомство с мисс Олдридж началось, когда она еще была ребенком. Ее отец – возможно, это вам уже известно – был владельцем частной школы для мальчиков «Дейнсфорд» в Беркшире. Пять лет я был его заместителем, отвечал за преподавание английского и истории в старших классах. Предполагалось, что со временем я возглавлю школу, но ситуация в корне изменилась. Всю жизнь я интересовался правоведением, особенно уголовным правом, но, к сожалению, не обладал ни физическими, ни вокальными данными, которые способствуют успеху адвоката-криминалиста. Однако изучение криминального права стало главной страстью моей жизни, и я часто обсуждал судебные процессы, представлявшие юридический и человеческий интерес, с Венис. Наши занятия начались, когда ей было четырнадцать. Уже тогда она демонстрировала поразительные способности к анализу свидетельских показаний и улавливала саму основу процесса. После ужина мы вели с ней интересные споры в гостиной ее родителей. Те следили за нашим разговором, но сами в нем почти не участвовали. Венис же проявляла в дискуссиях замечательное воображение и неподдельный энтузиазм. Конечно, мне приходилось быть осторожным: например, не все детали процесса Рауза можно знать девушке. Но никогда я не встречал такого острого аналитического ума в столь юном создании. Думаю, без ложной скромности, мистер Дэлглиш, можно говорить, что именно я взрастил в ней задатки адвоката-криминалиста.

– Она была единственным ребенком в семье? – спросил Дэлглиш. – О других ее родственниках ничего не известно, а дочь утверждает, что их нет. Впрочем, дети могут и не знать.

– Похоже, так и есть. Она, безусловно, была единственным ребенком, и каждый из родителей тоже не имел братьев и сестер.

– Да, одинокое детство.

– Еще какое одинокое! Она ходила в местную среднюю школу, но ее подруг, если они у нее были, никогда не приглашали в «Дейнсфорд». Возможно, ее отец считал, что достаточно видит детей в течение рабочего дня. Да, можно сказать, что она была одиноким ребенком. Наверное, поэтому наши занятия так много значили для нее.

– В ее кабинете мы нашли один том «Знаменитых английских судебных процессов». Дело Седдона. На титульном листе – ее и ваши инициалы.

На Фроггета эти слова произвели необыкновенный эффект. Глаза наполнились радостью, лицо покраснело от удовольствия.

– Значит, она его сохранила и держала в «Чемберс». Мне очень приятно, очень. Это мой маленький подарок ей при расставании. Мы часто обсуждали дело Седдона. Наверное, вы помните слова Маршалла Холла: «Такого мерзкого дела у меня еще не было».

– Вы сохраняли с ней контакт после того, как ушли из школы?

– Нет, мы больше не встречались. Во-первых, не было подходящего случая, а во-вторых, это не представ-лялось удобным. Мы полностью утратили связь. Впрочем, это не совсем так: утратила только она, я никогда не терял ее из виду. Естественно, что я живо интересовался ее карьерой. Следить за ее успехами стало моим делом. Можно сказать, что карьера мисс Венис Олд-ридж была моим главным интересом на протяжении последних двадцати лет. Вот почему я пришел к вам. В этом пакете вырезки, где собрана вся информация, какую я смог раздобыть, обо всех ее главных процессах. Мне кажется, что тайна смерти Венис может таиться в профессиональной жизни: разочарованный клиент, кто-то, чью вину она успешно доказала, бывший заключенный, затаивший обиду. Могу я вам показать?

Дэлглиш кивнул, глядя в глаза, полные мольбы и душевного волнения. Он не смог заставить себя сказать, что такого рода информацию полиция легко найдет в картотеке «Чемберс». Мистеру Фроггету было необходимо показать свой архив кому-то, кто сможет проявить интерес к его подвигу, и смерть Венис Олдридж была по крайней мере оправданием этой демонстрации. Дэлглиш следил за движениями чистых пальчиков, сражающихся с неимоверным количеством узелков. Наконец бечевку сняли и аккуратно смотали в клубок. И тут открылось сокровище.

Это были действительно поразительные документы. Под заголовками с указанием даты и названия судебных процессов были аккуратно приклеены фотографии и вырезки из газет, судебные отчеты и журнальные статьи с суждениями по наиболее известным процессам. Сюда Фроггет также приобщил записи из блокнота, в которых излагал собственные впечатления от судебных процессов, некоторые места были подчеркнуты, другие – отмечены восклицательными знаками. Видно, что свидетельские показания он выслушивал с прилежностью стажера в «Чемберс». Просматривая страницы, Дэлглиш обратил внимание, что ранние дела были представлены главным образом газетными вырезками, но процессы последних двух лет были расписаны во всех подробностях. На них явно лично присутствовал Фроггет.

– Вам, наверное, трудно было заранее узнать, где будет вести защиту мисс Олдридж? – спросил Дэлг-лиш. – Похоже, в последние годы вам особенно везло.

Он сразу почувствовал, что его вопрос был нежелательным. После небольшой паузы мистер Фроггет ответил:

– Просто повезло. Появился один знакомый в этой сфере, который мог заранее сообщать мне о делах, находящихся на рассмотрении. Как известно, публику пускают на процессы, поэтому такая информация не засекречена. Однако я предпочел бы не называть фамилию своего знакомого.

– Благодарю вас за эти материалы, – сказал Дэлглиш. – Разрешите подробнее ознакомиться с ними? Я, естественно, напишу расписку.

Радость Фроггета была слишком очевидна. Он следил, как Дэлглиш пишет расписку.

– Вы упомянули, что могли возглавить школу. И что этому помешало? – спросил Дэлглиш.

– А вы разве не слышали? Это старая история. Думаю, Кларенс Олдридж был в своем роде садист. Я много раз протестовал против частого и сурового обращения с детьми, против физических наказаний, но, несмотря на занимаемое положение в школе, влияние мое было невелико. Для директора не существовали авторитеты. Тогда я решил, что вряд ли смогу сотрудничать с человеком, к которому утратил уважение, и подал заявление об уходе. Вряд ли можно назвать случайностью произошедшую на следующий год трагедию. Один из младших учеников, Маркес Ульрик, повесился на перилах лестницы, свив удавку из пижамы. Иначе на следующее утро его ждала бы порка.

Наконец-то ценная информация. Если бы не его въедливость, Дэлглиш упустил бы ее. Но он и виду не подал, что фамилия мальчика привлекла его внимание.

Вместо этого он спросил:

– А мисс Олдридж вы с тех пор не видели?

– После того, как покинул школу, ни разу. Не думал, что будет правильно напоминать ей о себе или вступать в контакт. Можно с легкостью присутствовать на судебных заседаниях и быть незамеченным. К счастью, Венис никогда не смотрела на публику, а я старался не сидеть впереди. Не хотел, чтобы она думала, что я ее преследую. А то она могла бы решить, что я из числа надоедливых фанатов. У меня не было никакого желания вторгаться в ее жизнь или как-то использовать нашу былую дружбу. Вряд ли стоит говорить, что я желал ей только добра. Хотите – верьте, хотите – нет, коммандер. Возможно, я должен предоставить алиби на этот вечер. Это легко сделать. Я находился на вечерних занятиях с половины седьмого до половины десятого в Уоллингтонском институте в Сити. Я хожу туда каждую неделю. С половины седьмого до восьми мы изучаем архитектуру Лондона, а затем с восьми до девяти у меня урок итальянского языка. Надеюсь, на следующий год совершить первую поездку в Рим. Могу назвать вам преподавателей обоих классов, и они, а также все присутствующие, подтвердят, что я все это время находился в институте. Чтобы добраться до Темпла из института, мне потребовалось бы полчаса, так что, если мисс Олдридж была к половине десятого мертва, я вне подозрений.

Последние слова он произнес даже с некоторым сожалением, словно расстроился, что ему не удастся оказаться в числе подозреваемых. Дэлглиш горячо поблагодарил его и встал из-за стола.

Но посетитель не торопился. Он засунул расписку в отделение довольно потрепанного бумажника, а последний положил во внутренний карман пиджака и похлопал по нему, словно желая убедиться, что с бумажником все в порядке. Затем торжественно пожал руки Дэлглишу и Пирсу, как будто все трое покончили с неким сложным и чрезвычайно тайным делом. Под конец бросил последний взгляд на лежащую на столе Дэлглиша папку, и было видно, что он изо всех сил сдерживает желание еще раз напомнить Дэлглишу, чтобы тот берег ее.

Пирс проводил Фроггета. Быстро вернувшись, он заговорил с присущим ему пылом:

– Удивительный человек! С большими странностями! Самый необычный фанат из всех, кого я видел. Как вы полагаете, сэр, как это началось?

– Влюбился, когда она была еще ребенком, а потом влюбленность переросла в маниакальную одер-жимость – ей, или криминалистикой, или обеими сразу.

– Странное хобби. Не представляю, что оно ему дает. Фроггет явно считает Олдридж своей протеже. Интересно, как она к нему относилась? Из того, что мы о ней знаем, скорее всего никак.

– Он не сделал ей ничего плохого, – сказал Дэлглиш. – Старался, чтобы она не знала, что он за ней следит. Фанаты надоедливы, Фроггет другой. Он кажется симпатичным.

– Вот уж так не считаю. Откровенно говоря, мне он показался откровенным прилипалой. Жил бы своей жизнью, а то присосался к женщине, как какая-то надоедливая муха. Вы видите в нем высокие чувства, а я, напротив, самые низменные. Могу поклясться, их диспуты проходили не в родительской гостиной.

Дэлглиша поразила горячность, с какой говорил Пирс, обычно тот проявлял большую терпимость – во всяком случае, не такое откровенное отвращение. Но позиция Пирса была ему близка. Ведь для каждого человека, ценящего неприкосновенность частной жизни, мысль о том, что кто-то другой тайно следит за тобой, невыносима. Любой преследователь изрядно досаждает, но тайный преследователь – это отвратительно. Впрочем, Фроггет не принес своему объекту никакого вреда, у него и в мыслях такого не было. Пирс прав, называя его поведение маниакальным, но в этом не было ничего противозаконного.

– В любом случае он предоставил нам информацию, которую мы вряд ли обрели бы другими путями, – признал Пирс. – Необычная фамилия. Если Маркес Ульрик был младшим братом Дезмонда Ульрика, то у нас появляется мотив. Конечно, в том случае, если они из одной семьи.

– Мотив? После стольких лет? Если бы Ульрик хотел убить Олдридж, желая отомстить за преступные действия ее отца, зачем ждать двадцать лет? И при чем тут она? Вряд ли Венис Олдридж может нести ответственность. И все же эту версию нужно проверить. Ульрик обычно задерживается на работе. Позвони в «Чемберс» и узнай, там ли он. Если там, скажи, что я хотел бы его повидать. Лэнгтона и Костелло тоже, если они еще в коллегии.

– Сегодня вечером, сэр?

– Да, сегодня вечером.

Дэлглиш стал упаковывать папку Фроггета. Пирс уже собрался уходить, когда Дэлглиш спросил:

– А какие новости по Джанет Карпентер?

На лице Пирса изобразилось удивление.

– В пятницу я попросил, чтобы мне сообщили все, что касается ее прошлой жизни. Кстати, кто ездил в Хардфор?

– Сержант Пратт из полиции Сити. Простите, сэр, я думал – уже доложили. Ничего криминального. До выхода на пенсию Карпентер преподавала английский язык. Вдова, ее единственный сын умер от лейкемии пять лет назад. Жила в пригороде вместе с невесткой и внучкой. Внучку убили в 1993-м, вскоре после этого невестка покончила с собой. Миссис Карпентер решила оборвать связи с прошлым. Помните процесс Била, сэр? Он получил пожизненное. Процесс проходил в Суде Короны Шрусбери, защищал Била Арчи Кертис. Это дело не имеет никакого отношения ни к Лондону, ни к мисс Олдридж.

Эта трагедия объяснила Дэлглишу то, что он чувствовал, общаясь с миссис Карпентер. Незаметный уход с работы, внешнее спокойствие, говорившее не о душевном покое, а внутреннем страдании, переносимом со смирением.

– Когда получена эта информация? – спросил Дэлглиш.

– Сегодня утром, около девяти часов.

Не повышая голоса, Дэлглиш сказал:

– Когда запрашивается информация о подозреваемом, я должен получать ее сразу при поступлении, а не когда мне случится об этом спросить.

– Простите, сэр, но другие вещи казались более важными. Миссис Карпентер нет в картотеке, а убийство внучки не связано ни с Лондоном, ни с Олдридж. Это старая история. Казалось, она не имеет отношения к делу. – Помолчав, Пирс добавил: – Виноват. Мне нет извинений.

– Тогда зачем их приносить?

– Хотите, чтобы я пошел в коллегию с вами? – спросил после паузы Пирс.

– Нет, Пирс. Я хочу поговорить с Ульриком на-едине.

Когда инспектор ушел, Дэлглиш минуту находился в раздумье, потом открыл ящик стола, вытащил оттуда лупу и сунул в карман. Дверь открылась, Пирс просунул голову в комнату.

– Ульрик на месте, сэр. Говорит, что будет счастлив увидеться с вами. Мне в его голосе послышался сарказм. Он уже собирался уходить, но сказал, что задержится. Что касается мистера Лэнгтона и мистера Костелло, они будут в коллегии до восьми.

Глава двадцать девятая

– Вы знали, что Венис Олдридж дочь Кларенса Олдриджа, директора школы «Дейнсфорд»? – спросил Дэлглиш.

Ульрик ответил не сразу, и Дэлглиш терпеливо ждал. В цокольной комнате с тремя работающими секциями электрического обогревателя было жарковато для осеннего вечера. Дэлглиш, когда шел с папкой Эдмунда Фроггета через двор, освещенный мягким светом фонарей, всем телом ощутил тепло позднего лета, излучаемое древними камнями. Комната Ульрика была настоящим кабинетом ученого. Полки, плотно заставленные книгами, давили на Дэлглиша с четырех стен. Письменный стол был завален бумагами, и даже кресло для Дэлглиша пришлось освобождать. Это кресло с высокой спинкой стояло в опасной близости от камина, и Дэлглишу показалось, что горячая, источающая своеобразный запах кожа обхватила его липкой хваткой.

Как будто почувствовав неудобство посетителя, Ульрик, склонившись, отключил три верхние секции камина. Эту операцию он проделал необычайно тщательно, как человек, выполняющий сложную задачу, требующую высокой точности, дабы избежать несчастья. Удостоверившись, что накал электричества упал, он выпрямился и тоже сел, повернувшись лицом к Дэлглишу.

– Да, знал. Мне стало известно, что у Олдриджа есть дочь по имени Венис, и возраст был подходящий. Когда она пришла в «Чемберс», я проявил любопытство и задал ей этот вопрос. Просто было интересно – и все.

– Вы помните этот разговор?

– Думаю, да. Кстати, довольно короткий. Тогда мы находились одни в комнате. «Вы дочь Кларенса Олдриджа из «Дейнсфорда»?» – спросил я. Она посмотрела на меня и сказала: да, я его дочь. Во взгляде была не тревога, а подозрительность. Я признался, что прихожусь старшим братом Маркесу Ульрику. Венис немного помолчала, а потом сказала: «Я так и думала, что вы в родстве. Редкая фамилия. И Маркес говорил, что у него есть старший брат». Тогда я сказал, что нет смысла вспоминать прошлое.

– И как она реагировала на ваши слова?

– Не знаю. Я не стал ждать – вышел из комнаты, прежде чем она успела ответить. В дальнейшем ни один из нас не упоминал о «Дейнсфорде». Такое положение никак не связано с каким-то принципиальным решением. Просто я почти не встречался с ней. О Венис шел слух, как о человеке с трудным характером, а я вообще сторонился работников коллегии. Уголовным правом я не интересуюсь Правоведение должно быть интеллектуальным занятием, а не публичным спек-таклем.

– Я не причиню вам боль, спросив, что случилось с вашим братом?

– Это необходимо? – Помолчав, Ульрик добавил: – Нужно в интересах следствия?

В его голосе отсутствовали эмоции, но взгляд серых глаз был напряженный.

– Не знаю, – ответил Дэлглиш. – Может быть, не нужно. В случае убийства трудно сказать, что именно понадобится. Большинство дел рушится из-за того, что задавалось слишком мало вопросов, а не из-за того, что их было слишком много. Я всегда испытываю потребность знать как можно больше о жертве, а это включает и прошлое.

– Должно быть, приятно заниматься делом, которое оправдывает то, что в обычных случаях зовется праздным любопытством. – Ульрик выдержал паузу и продолжил: – Маркес на одиннадцать лет моложе меня. Я не учился в «Дейнсфорде». Отец в то время был состоятельным человеком и отправил меня учиться в частную школу, которую окончил сам. Но когда Маркесу исполнилось восемь лет, положение изменилось. Отец работал за границей, я был в Оксфорде, а Маркеса во время каникул опекал дядя по отцовской линии. Отец разорился, и мы были относительно бедны. Отец не был дипломатом и не работал для международной корпорации. Его фирма не платила за школьное обучение, хотя небольшая компенсация, полагаю, входила в его жалованье. В «Дейнсфорде» плата была небольшая. Школа располагалась недалеко от дома дяди и тети, и было известно, что после нее можно попасть в муниципальную школу со стипендией. В санитарном отношении она тоже считалась удовлетворительной. На родителей школа произвела хорошее впечатление, хотя, учитывая их стесненное положение, другого и быть не могло. Также невозможно было знать, что Олдридж садист.

Дэлглиш молча слушал, и Ульрик продолжил:

– Его извращение настолько широко распространено, что слово «извращение» звучит как-то неуместно. Ему нравилось бить маленьких мальчиков. В этом деле он проявлял одну тонкость, которая, пожалуй, давала ему право претендовать на оригинальность. Олдридж «прописывал» провинившемуся определенное количество ударов розгами, но наказание свершалось не сразу, а растягивалось на неделю и осуществлялось публично в определенное время, обычно после завтрака. Вот это предчувствие унижения и боли Маркес не смог вынести. Это был робкий и чувствительный мальчик. Он повесился на перилах лестницы на веревке, скрученной из собственной пижамы. Смерть не была быстрой – он долго задыхался. Последовавший за этим публичный скандал привел к закрытию школы и концу карьеры Олдриджа. Не знаю, как сложилась его дальнейшая жизнь. Думаю, что предоставил вам хоть и краткую, но достаточно ясную информацию о том, что вы хотели знать.

– Олдриджа и его жены нет в живых, – сказал Дэлглиш. Он хотел прибавить, что после них осталась дочь, которая не терпела мужчин, но преуспела в мужской профессии, чей брак кончился разводом, а дочь не любила ее. Больше себе, чем Ульрику, он сказал:

– Это не ее вина.

– Вина? Я не употреблял этого слова. Оно подразумевает, что мы контролируем наши действия, что, на мой взгляд, в большой степени иллюзия. Вы полицейский. Вы должны верить в свободу воли. Уголовное право исходит из того, что большинство из нас контролирует свои действия. Нет, это не ее вина. Возможно, это ее несчастье. Как я уже сказал, мы никогда это не обсуждали. Личную жизнь надо хранить подальше от «Чемберс». Кто-то несет страшную вину за смерть моего брата, но это не была – и не есть – Венис Олдридж. А сейчас, если вы не возражаете, я хотел бы пойти домой.

Глава тридцатая

Саймон Костелло занимал одну из небольших комнат на третьем этаже. Это был удобный, хотя и содержащийся в беспорядке кабинет, где единственной личной вещью был стоящий на письменном столе большой фотопортрет жены в серебряной рамке. Вошедшего Дэлглиша он жестом пригласил сесть в одно из двух кресел, стоявших не у камина, как обычно, а по разным сторонам столика у окна. Освещенные снизу листья огромного конского каштана отбрасывали на стекло черно-серебряные тени.

Садясь в кресло напротив, Костелло сказал:

– Я расцениваю ваш визит как официальный, хотя вы пришли один. Впрочем, разве вы можете явиться не официально? Чем могу помочь?

– В пятницу я ездил в Варем, встречался с бывшим мужем Венис Олдридж и его женой, – сказал Дэлглиш. – У нее была назначена встреча с мисс Олдридж у входа в Темпл со стороны Деверо-Корт в среду в 8.15 вечера, но мисс Олдридж не вышла и не впустила ее внутрь. Однако, по ее словам, она видела там мужчину крепкого сложения с ярко-рыжими волосами. Думаю, если привезти ее в Лондон, она с большой долей вероятности опознает вас.

Дэлглиш не представлял, какой может быть реакция Костелло. Того, казалось, больше всех в «Чемберс» взволновало убийство Олдридж. И он меньше других старался помочь полиции. При новых обстоятельствах Костелло мог взорваться, все отрицать или отказаться говорить без своего адвоката. Все было возможно. Дэлглиш знал: он рискует, затевая этот разговор без веских доказательств. Однако реакция Костелло его поразила.

– Да, я там был, – сказал адвокат. – И слоняющуюся в проходе женщину видел, хотя, естественно, не знал, кто она такая. Она была там, когда я входил внутрь, и, когда выходил, тоже. Не сомневаюсь: она подтвердит, что я находился в Темпле меньше минуты.

– Именно это она мне и сказала.

– Я пришел под влиянием импульса, решив увидеться с Венис. Мне хотелось поговорить с ней о важных вещах, касавшихся возможного избрания ее главой коллегии и связанных с этим перемен. Я знал, что по средам она засиживается допоздна, но, повторяю, мое решение зайти в «Чемберс» было спонтанным. Когда я вошел в Полет-Корт, в кабинете Венис свет не горел. Это означало, что ее нет на месте, и я не стал тратить время и заходить в здание.

– При первой беседе вы сказали, что в шесть часов покинули коллегию и отправились домой, и жена может подтвердить, что вы весь вечер оставались дома.

– Так она и сделала. На самом деле жена неважно себя чувствовала и около часа находилась то ли в детской, то ли в постели. Полицейский, который задал ей этот вопрос – думаю, он был из полиции Сити, – не поинтересовался, был ли я все время у нее на глазах. Она думала, что я никуда не отлучался, но это было не так. Меня не спрашивали, не выходил ли я из дома на время. Моя жена заблуждалась. Никто из нас не лгал намеренно.

– Вам следовало знать, насколько важно ваше показание для установления времени убийства, – упрекнул его Дэлглиш.

– Мне было известно, что вы уже установили время смерти, почти точное. Не забывайте, коммандер, что я адвокат по уголовным делам и всегда советую своим клиентам отвечать на вопросы полиции, отвечать правдиво, но самому не торопиться делиться информацией. Я следую этому совету. Если бы я сказал, что был в Полет-Корт после восьми, вы потратили бы драгоценное время, сосредоточившись на мне как на главном подозреваемом, стали бы копаться в моей личной жизни, пытаясь найти там нечто постыдное, расстроили бы жену, навредили моему браку и, возможно, разрушили профессиональную репутацию. А тем временем настоящий убийца Венис гулял бы на свободе. Я предпочел этого избежать. В конце концов, я знал, что может случиться с невинным человеком, который слишком откровенен с полицией. У вас есть желание копать в этом направлении? Только потратите время. Однако если вы все же надумаете развивать этот сюжет, все дальнейшие ответы я дам только в присутствии своего адвоката.

– Пока в этом нет необходимости, – сказал Дэлг-лиш. – Но если есть еще что-то, что вы скрываете, или не договариваете, или лжете, хочу вам напомнить, что речь идет об убийстве, и тот, кто чинит препятствия полиции, исполняющей свой долг, является правонарушителем, будь то простой обыватель или адвокат.

– Некоторые из ваших коллег считают даже защиту подследственных препятствием для выполнения служебного долга, – спокойно ответил Костелло.

От дальнейшего разговора пользы ждать не приходилось. Спускаясь по лестнице к кабинету Лэнгтона, Дэлглиш прикидывал, сколько лжи ему придется еще выслушать, кто и что будет скрывать, и в очередной раз его посетило неприятное чувство, что это дело может быть не раскрыто.

Хьюберт Лэнгтон работал за письменным столом. Он встал и обменялся с Дэлглишем рукопожатием, словно они впервые встретились, а затем подвел детектива к одному из кожаных кресел перед камином. Глядя на Лэнгтона, Дэлглиш в очередной раз подумал, что тот сильно постарел со дня убийства. Четкие, смелые черты лица словно уступили старости. Подбородок был уже не таким решительным, мешки под глазами обвисли, кожа пошла пятнами. Но физическими изменениями все не ограничивалось. Был сломлен дух. Дэлглиш спокойно рассказал ему, что выяснилось во время встречи Кейт и Робинса с Кэтрин Беддингтон.

– Так вот где я был, – сказал Лэнгтон. – На репетиции. Простите, что не сказал. Дело в том, что я этого не знал. Лучшая часть субботнего вечера выпала из моей жизни. Вы говорите, они меня видели. Значит, я там был.

Дэлглиш подумал, что старику сделать такое признание было не легче, чем принять эту шокирующую истину.

Усталый голос продолжал:

– Я пришел домой на сорок пять минут позже обычного, но это все, что я помню. Не понимаю, как это произошло и почему. Думаю, надо набраться мужества и обратиться к врачу, однако сомневаюсь, что он сможет помочь. Мой случай не похож ни на один из видов амнезии, о которых я читал. – Улыбнувшись, Лэнгтон добавил: – Возможно, я подсознательно влюблен в Кэтрин. И стыжусь признаться себе в том, что почти час глазел на нее, если только так было. Психиатра может удовлетворить такое объяснение.

– Вы помните, куда пошли после церкви? Домой? – подсказал Дэлглиш.

– Боюсь, и этого не помню. Однако уверен, что был дома еще до восьми, и мои помощники могут это подтвердить. А так как Венис говорила по телефону со своей экономкой – не так ли? – без четверти восемь, у меня твердое алиби.

– Я никогда и не подозревал вас, – сказал Дэлглиш. – Главное, что меня интересует: видели вы кого-то из знакомых в церкви или в Полет-Корт на обратном пути? Конечно, если память вас подводит, нет смысла задавать этот вопрос.

– Вряд ли смогу вам помочь. – Лэнгтон помолчал и продолжил: – Старость может быть пугающей, коммандер. Мой сын умер молодым, и тогда казалось, что хуже этого нет ничего на свете – и для него, и для меня. Но, возможно, ему повезло. В конце года я сложу с себя полномочия главы коллегии и уйду из адвокатуры. Адвокат с затуманенным разумом не просто неэффективен – он опасен.

Глава тридцать первая

Дэлглиш не был готов покинуть коллегию. У него было еще одно дело. Поднявшись по лестнице, он отпер кабинет Венис Олдридж. Там не осталось никаких следов ее пребывания. Дэлглиш сел в удобное кресло и вращением подогнал его под свой рост – больше 180 см. Он вдруг вспомнил рассказ Нотона, как тот обнаружил здесь мертвое тело – кресло от его прикосновения повернулось, и перед Нотоном оказался глаз с обращенным кверху, застывшим взглядом. Но теперь комната не вызывала былого ужаса, это был просто пустой кабинет, пропорционально и функционально обустроенный. Он ожидал, как все последние двести лет, очередного владельца, который провел бы здесь несколько лет в трудах, а потом закрыл за собой дверь, победив и уйдя на повышение или проиграв и выйдя из игры.

Дэлглиш включил настольную лампу и раскрыл папку Эдмунда Фроггета. Вначале он листал страницы без особого интереса, но потом собранный материал привлек его внимание. Это был уникальный архив. В последние два года Фроггет поставил себе задачу посещать каждый судебный процесс, в котором принимала участие Венис Олдридж, редко – как адвокат обвинения, чаще – как защитник. Фроггет указывал место рассмотрения дела, имена подзащитного, судьи, обвинителя, защитника и кратко со слов прокурора обрисовывал суть дела. Аргументам обеих сторон подводился итог, изредка снабженный комментариями.

Мелкий, убористый почерк с причудливо выписанными буквами подчас трудно было разобрать. Отчеты показывали исключительное понимание сложностей процесса. В центре внимания Фроггета всегда находился объект его мании, ее выступления. Иногда его комментарии выдавали педагога, как если бы он был главным адвокатом, усердно отслеживающим действия подчиненного или ученика. У Фроггета наверняка была записная книжка, куда он заносил детали процесса сразу на месте или как только возвращался домой. Дэлглиш представил себе, как этот маленький человечек приходит один в пустую квартиру и садится за стол, чтобы внести еще несколько страниц анализа, комментариев и критики в эту регистрацию профессиональной жизни. Свой отчет Фроггет любил украшать фотографиями, позаимствованными обычно из газетных сообщений, опубликованных после вынесения приговора. Здесь были фотографии судей, приступивших к работе в начале нового календарного года, – тот, кто вел дело, о котором писали в статье, был обведен карандашом. Попадались там и случайные фотографии, снятые явно самим Фроггетом за стенами суда.

Именно эти фотографии, аккуратно вклеенные и подписанные все тем же мелким, затейливым почерком, вызвали у Дэлглиша прежнее, неприятное чувство – сочетание жалости и раздражения. Что будет делать Фроггет со своей жизнью теперь, когда предмет обожания безжалостно отнят, а папка с материалами превратилась в печальное напоминание – memento mori? Некоторые газетные вырезки пожелтели от времени или пребывания на воздухе. Сильно ли он горевал? В голосе Фроггета звучало благородное сожаление, за которым могло скрываться личное горе, но Дэлглиш подозревал, что он еще не осознал реальность смерти своей ученицы. Пока Фроггет охвачен лихорадочным возбуждением, важностью своей роли хранителя архива, переданного полиции, чувством, что он чего-то значит. А может, он больше интересуется преступлением, чем жертвой? Продолжит ли он регулярные посещения Олд-Бейли в поисках драмы, которая придаст смысл его существованию? И как насчет его остальной жизни? Что все-таки произошло в школе? Трудно поверить, что Фроггет был в прошлом заместителем директора. И что перенесла Венис Олдридж, имевшая отца-садиста и которая, не в силах помочь его жертвам, росла в обстановке стыда и ужаса?

В таких думах Дэлглиш машинально перевернул страницу. И тут увидел фотографию с подписью: «Люди, ожидающие на улице перед Олд-Бейли вынесения приговора по делу Мэтью Прайса 20 октября 1994 года». Фотография, снятая с другой стороны улицы, запечатлела очередь примерно из двадцати человек. Одной из стоящих впереди была Джанет Карпентер. Дэлглиш достал лупу и внимательно всмотрелся в лицо, но мог бы этого и не делать. Изображение было таким четким, что Дэлглиш не мог взять в голову, почему Фроггет предпочел показать лицо женщины, а не длину очереди. Не похоже, что она знала о съемке. Лицо Карпентер было обращено к камере, но смотрела она поверх плеча фотографа, как будто что-то – крик или другой внезапный звук – привлекло ее внимание. Одета она была аккуратно и без всяких попыток изменить внешность.

Это, конечно, могло быть совпадением. У миссис Карпентер могло возникнуть неожиданное желание посетить судебный процесс. Или ее заинтересовало само дело. Дэлглиш подошел к книжному шкафу и стал рыться в справочниках. Этот процесс он нашел быстро. Венис Олдридж защищала мелкого жулика, который неосмотрительно перешел в более опасную категорию преступников и совершил попытку вооруженного ограбления ювелирного магазина в пригороде Стэн-Мор. Выстрелом он ранил, но не убил владельца. Свидетельства против него были неоспоримые. Венис Олдридж не могла много сделать для своего клиента – разве что составить толковое прошение о снисхождении, которое помогло бы скостить три года из довольно большого срока. Знакомясь с процессом, Дэлглиш не находил в нем связи ни с Джанет Карпентер, ни с настоящим делом. Так чего она так терпеливо ждала, стоя у Олд-Бейли? Может быть, в этот день был еще один суд, к которому у нее был личный интерес? Или ее интересовала сама Олдридж?

Дэлглиш продолжил изучение архива Фроггета. Он прошел уже больше половины и тут, перевернув очередную страницу, увидел на этот раз не лицо, а имя: Дермот Бил, осужденный 7 октября 1993 года Судом Короны в Шрусбери за убийство внучки миссис Карпентер. После секундного замешательства аккуратно напечатанное имя стало, казалось, расти и чернеть перед глазами Дэлглиша. Он подошел к шкафу и отыскал блокнот мисс Олдридж. То же самое имя, более ранний процесс. Дермот Бил не один раз обвинялся в изнасиловании и убийстве ребенка. В октябре 1992 года, как раз годом раньше, Венис Олдридж добилась его оправдания в Олд-Бейли. Дермот Бил вышел на свободу, чтобы снова убивать. Оба убийства были поразительно схожи. Бил был сорокатрехлетним коммивояжером. В обоих случаях ребенка сбивали с велосипеда, насильно увозили, насиловали и убивали. И в том и в другом случае тело находили через несколько недель, слегка присыпанное землей. И даже тут было сходство: страшные находки обнаруживали семьи, совершающие утренние воскресные прогулки с собаками. Животные приходили в возбуждение, скребли мягкую землю, пока не докапывались до одежды и маленькой ручки.

Неподвижно застыв за столом, Дэлглиш представил, как все могло происходить и как, возможно, происходило. Якобы случайный наезд, который вовсе не был случайным, лживые слова утешения, предложение, сделанное перепуганному ребенку, сесть в машину к дяде, который отвезет ее к матери. Он представлял себе брошенный у дороги велосипед и крутящиеся, постепенно замирающие колеса. В первом случае защита была на высоте. В блокноте Олдридж была четко обозначена основная линия защиты: «Идентификация? Главного свидетеля обвинения легко сбить с толку. Время? Мог ли Бил доехать за тридцать минут до магазина гончарной посуды от парковки рядом с супермаркетом, где ведется видеонаблюдение? Идентификация автомобиля невозможна. Нет никаких доказательств связи Била с жертвой». Но ни в архиве Фроггета, ни в бумагах мисс Олдридж не было упоминания об этом втором процессе в 1993 году, когда убили внучку миссис Карпентер. Суд состоялся в Шрусбери. Такое же преступление – но другой судебный округ, другой защитник. Все правильно. Дэлглиш слышал, что мисс Олдридж никогда дважды не защищала мужчин и женщин, совершивших то же самое преступление.

Интересно, что она подумала, когда узнала о втором убийстве? Испытала ли чувство вины? У каждого защитника бывают свои ночные кошмары. Не был ли у нее именно этот? А может, она успокаивала себя тем, что просто выполняла свою работу?

Дэлглиш вернул на место записи Олдридж, затем позвонил в следственный отдел. Пирса на месте не было – подошла Кейт. Дэлглиш кратко рассказал ей о том, что ему удалось выяснить.

Последовало молчание. Потом Кейт заговорила:

– А это мотив, сэр. Теперь у нас полный набор: мотив, орудие убийства и благоприятное стечение обстоятельств. И все же могла бы поклясться: когда я впервые ее увидела – тогда, в ее квартире, – известие об убийстве было для нее неожиданностью.

– Может, так и было, – сказал Дэлглиш. – Но мы частично приблизились к разрешению загадки. Завтра утром первым делом поедем на квартиру Джанет Карпентер. Хотелось бы вместе с тобой, Кейт.

– А почему не сегодня вечером, сэр? Она уволилась из «Чемберс». До десяти не ложится. Скорее всего мы застанем ее дома.

– Все равно уже поздно. Когда мы приедем, будет почти десять. А она немолода. Пусть отдохнет. А утром доставим в участок на допрос. Так будет легче для нее связаться с адвокатом. А он ей сейчас понадобится.

Почувствовав в молчании Кейт затаенное нетерпение, Дэлглиш сказал без всяких мрачных предчувствий:

– Не будем торопиться. Она ничего не знает об Эдмунде Фроггете. И бежать не собирается.

Глава тридцать вторая

Первые месяцы в должности офицера полиции Дэлглиш провел в Южном Кенсингтоне, и Седжмор-Кресент вспоминался ему как шумный анклав из многоквартирных домов на богом забытом месте, известном лишь тем, что его трудно отыскать в сложном переплетении улочек между Эрлз-Корт-роуд и Глостер-роуд. Этот квартал, напоминающий по форме полумесяц, состоял из нарядных, украшенных лепниной домов, чье великолепие заката викторианства перемежалось ни с чем не примечательными блочными строениями, возведенными на месте разрушенных домов. Дальний конец полумесяца украшал остроконечный шпиль церкви Святого Иакова, кирпично-мозаичного памятника трактарианскому благочестию, высоко ценимого поклонниками позднего викторианского стиля.

Казалось, за время его отсутствия статус улицы вырос. Многие дома реставрировали, белоснежная лепнина и свежепокрашенные двери сверкали почти с агрессивной респектабельностью, в то время как выцветшие и облупившиеся стены других домов покрывали леса с прибитыми объявлениями, извещавшими, что после ремонта здесь появятся роскошные квартиры. Даже современные кварталы, где раньше стоял вечный гам, визг детей и крики родителей с балконов, увешанных гирляндами мокрого белья, обрели скучный, благовоспитанный вид.

Дом номер 16 под названием «Кулстон-Корт», как большинство больших зданий, переоборудовали в многоквартирный. На пластине домофона рядом с одной из десяти кнопок стояла фамилия «Карпентер», ее квартира была на самом верху. Зная ненадежность этой системы, Дэлглиш проявил терпение, но после трех минут тщетных попыток дозвониться сказал Кейт:

– Надо жать все кнопки подряд – кто-нибудь да отзовется. Никто не обязан впускать нас без предъявления удостоверений, но может и повезти. Конечно, многие могут быть на работе.

Дэлглиш нажал последовательно все кнопки. Отозвался только один голос – женский, хоть и весьма низкий. Что-то загудело, и дверь под рукой детектива, щелкнув, отворилась. У стены в холле стоял дубовый стол – явно для почты.

– На моей прежней квартире с почтой так же обходились, – сказала Кейт. – Кто утром первый спускался вниз, тот брал всю корреспонденцию и клал на стол. Особенно педантичные или любопытные жильцы раскладывали почту по фамилиям, но обычно на стол кидали всю пачку, и каждый смотрел, есть ли что-нибудь для него. Никто не хотел заниматься пересылкой поч-ты, и рекламные объявления накапливались. Мне претило, что посторонние люди роются в моих письмах. Если хочешь держать свою личную жизнь в тайне, надо рано вставать.

Дэлглиш перебрал оставленные на столе письма. На одном, в конверте с «окошечком», адресованном миссис Карпентер, было напечатано «В собственные руки».

– Похоже, уведомление из банка, – сказал Дэлг-лиш. – Она не забрала почту. Ее звонок, видимо, не работает. Давай поднимемся.

На верхнем этаже на удивление ярко горела лампа дневного света. На квадратную лестничную площадку выходили четыре двери с номерами на них. Кейт уже поднесла руку, чтобы позвонить в десятую квартиру, как послышались шаги – снизу на них встревоженными глазами смотрела девушка. Было видно, что она только проснулась. Спутанные волосы падали на припухшее от сна лицо, сама она завернулась в просторный мужской халат. Постепенно страх сходил с ее лица.

– Так это вы звонили? Простите, я спала, когда раздался звонок. Я подумала, что это мой парень. Он работает в ночную смену. Эти чудаки из «Жилищной ассоциации» настаивают, чтобы мы не впускали посторонних людей. Слышимость в домофоне не очень хорошая, и если кого-то ждешь, не прислушиваешься. И я не одна такая. Старая миссис Кемп всегда так делает, когда слышит звонок. Вам нужна миссис Карпентер? Она должна быть дома. Я видела ее вчера вечером примерно в шесть тридцать. Она шла отправить письмо – во всяком случае, несла его в руке. А позже я слышала, как у нее громко работал телевизор.

– Когда это было? – спросил Дэлглиш.

– Когда работал телевизор? Вроде в половине восьмого. Она ненадолго выходила. Обычно у нее тихо. Звукоизоляция у нас хорошая, да и сама она спокойная. Что-то случилось?

– Не думаю. Мы просто зашли.

Девушка на мгновение заколебалась, но голос Дэлглиша звучал уверенно и как бы разрешал удалиться.

– Ну, тогда пока, – сказала она, и почти сразу за ней захлопнулась дверь.

На звонок никто не ответил. И Дэлглиш, и Кейт молчали. Мысли их развивались в одном направлении. Миссис Карпентер могла выйти из дома рано, когда почту еще не принесли, или вчера после семи тридцати уйти к подруге и у той заночевать. Вскрывать дверь преждевременно. Однако Дэлглиш знал, что тяжелое предчувствие, такое знакомое по многим прошлым делам и идущее из подсознания, имеет вполне реальное основание.

Перед квартирой номер 9 стояли горшки с цветами. Дэлглиш подошел ближе и заметил между листьев лилии сложенную записку. Там было написано: «Мисс Кемп, прошу вас подержать цветы у себя – не просто поливать. Калатея и папоротник «птичье гнездо» любят влажность. Я заметила, что им лучше всего в ванной или на кухне. Ключи занесу перед отъездом на случай затопления или квартирной кражи. Буду отсутствовать около недели. Большое спасибо». И подпись: «Джанет Карпентер».

– Обычная помощь соседки, – сказал Дэлглиш. – Будем надеяться, что мисс Кемп дома.

Та оказалась дома, но ответила только на третий звонок, зазвенев цепочкой. Дверь осторожно открыли, из-за цепочки на Дэлглиша уставились глаза пожилой женщины.

– Мисс Кемп? Простите, что беспокоим вас, – заговорил Дэлглиш. – Мы из полиции. Это детектив Мискин, а моя фамилия Дэлглиш. Мы надеялись поговорить с миссис Карпентер, но она не отвечает на звонок, и мы хотим убедиться, что с ней все в порядке.

Кейт протянула женщине служебное удостоверение. Мисс Кемп взяла книжечку и стала пристально в нее вглядываться; шевеля губами, она беззвучно произносила про себя написанные слова. И тут впервые ее взгляд упал на цветы.

– Значит, она все-таки их оставила. Как и сказала. Мило с ее стороны. Так вы из полиции? Тогда все в порядке. Но она отсутствует. Вам ее не застать. Она сказала, что устроит себе небольшой отдых, и оставила мне цветы. В ее отсутствие я всегда поливаю их и подкармливаю, но это случается нечасто. Иногда она уезжает на недельку к морю. Лучше я внесу цветы в квартиру – негоже им тут стоять.

Мисс Кемп отпустила цепочку и трясущимися, узловатыми руками подняла ближайший горшок. Кейт наклонилась ей помочь.

– Вижу, здесь записка, – сказала старая женщина. – Должно быть, прощается и говорит про цветы. Что ж, она знает, что им у меня будет хорошо.

– Нам нужен ключ, мисс Кемп, – попросил Дэлглиш.

– Но я ведь сказала – ее нет дома. Она поехала отдохнуть.

– Нам нужно в этом убедиться.

Кейт держала в руках два горшка, и мисс Кемп, окинув ее долгим взглядом, широко распахнула дверь. Кейт и Дэлглиш проследовали за ней в холл.

– Поставьте у входа на столик. У горшков ведь чистые поддонники? Она не льет чрезмерное количество воды. Подождите здесь.

Мисс Кемп быстро вернулась с двумя ключами на брелоке. Произнося слова благодарности, Дэлглиш прикидывал, как уговорить ее не идти с ними. Но женщина не проявляла больше интереса ни к ним, ни к их дальнейшим действиям, только повторила:

– Вы не застанете миссис Карпентер. Ее нет дома. Она уехала отдохнуть.

Кейт внесла последние два растения, и дверь закрылась за ней быстро и плотно.

Как только Дэлглиш повернул ключ в замке и толкнул дверь, он уже знал, что его ждет. Дверь в гостиную из маленькой прихожей была открыта. Предчувствие несчастья не обязательно связано с насильственной смертью, это может быть краткое осознание неминуемости удара, наезда машины, падения с лестницы. Подсознание заранее заставляло его переживать ужас, который теперь подтверждали запах и зрелище. Но каков масштаб несчастья, он не знал. Никогда не знал. Женщина лежала с перерезанным горлом. Странно, что за этими пятью словами скрывается столько крови!

Джанет Карпентер лежала на спине, головой к двери, старческие ноги вывернуты почти неприлично. Левая – гротескно изогнута: пятка задрана, большой палец едва касается пола. У правой руки – кухонный нож, ручка и лезвие в крови. На ней была коричневая в синюю крапинку твидовая юбка, синий, «под горлышко» джемпер и в тон ему кардиган. Левый рукав был отвернут, открыв предплечье. На левом запястье был длинный разрез, а чуть выше, на тыльной стороне руки написанные кровью буквы.

Дэлглиш и Кейт присели на корточки рядом с трупом. Кровь засохла коричневым размытым пятном, но имя и дата были видны: «Бил, 1992».

Кейт первая озвучила то, что было ясно и без слов:

– Дермот Бил. Убийца, которого Олдридж защищала в 1992 году и который был оправдан. Спустя год он изнасиловал и убил снова – на этот раз жертвой стала Эмили Карпентер.

Как и Дэлглиш, Кейт ступала осторожно, чтобы не попасть в кровь. Та была повсюду – на потолке, стенах, на паркете, она пропитала коврик, на котором лежала женщина. Свитер слипся от крови и загрубел. Сам воздух пах кровью.

Возможно, это не самая ужасная насильственная смерть. Достаточно быстрая, более милосердная, чем другие способы, если только в руке есть сила и твердое намерение нанести точный и верный удар. Однако у большинства самоубийц так не получается. Дело сводится к нескольким неуверенным порезам на горле или запястье. Но здесь другое. Здесь порез сделан заранее, чтобы написать кровью сообщение, он сознательно поверхностный – тонкая, смазанная черточка с засохшими капельками крови.

Дэлглиш бросил взгляд на молчаливо стоящую у трупа Кейт. Лицо девушки побледнело, но его выражение оставалось невозмутимым. Нет, она не упадет в обморок. Она старший офицер полиции и поведет себя, как положено. Но если холодный профессионализм коллег-мужчин проистекал из большого опыта, являлся своего рода защитной реакцией и бесстрастного приятия сущности полицейской службы, Кейт, как подозревал Дэлглиш, этот профессионализм дался болезненнее. Среди его подчиненных бесчувственных людей – мужчин или женщин – не было. Он не выносил черствых, с задатками садистов людей, прибегавших к грубому, кладбищенскому юмору, чтобы побороть ужас. Подобно врачам, медсестрам или работникам дорожной полиции, извлекающим изувеченные тела из груды покореженного металла, нельзя хорошо выполнять работу детектива, если ты обуреваем эмоциями. Необходимо нарастить какой-никакой панцирь, сочетающий в себе принятие и отчужденность, если хочешь сохранить компетентность и здоровый рассудок. Можно испытать ужас, но нельзя давать ему надолго задерживаться в твоем сознании. Дэлглиш чувствовал, как Кейт старается закалить волю, и иногда задумывался, чего ей это стоит.

Он на мгновение захотел, чтобы она не видела всего этого. Его отец глубоко уважал и любил женщин, всегда мечтал о дочерях и считал, что женщинам доступно все, кроме дел, требующих большой физической силы, – их могут делать мужчины. Кроме того, он видел в женщинах носителей цивилизации – без их исключительной чувствительности и сострадания мир стал бы намного уродливее. Юного Дэлглиша воспитали в убеждении, что эти качества нужно защищать, проявляя благородство и уважение. В этом, а также в других вещах высокий духом отец не шел в ногу со временем. Однако Дэлглишу было трудно избавиться от этих ранних наставлений даже в новое и более жесткое время. Впрочем, в глубине души он и не хотел этого.

– Точный удар в яремную вену, – сказала Кейт. – Видимо, ее руки сильнее, чем мы думали. А на вид слабые, хотя руки всегда в таких случаях кажутся беззащитными. Как будто мертвее остального тела, – добавила она и покраснела, словно сморозила глупость.

– И печальнее – ведь обычно они всегда чем-то заняты.

По-прежнему сидя на корточках и не касаясь тела, Дэлглиш внимательно осмотрел обе руки. Правая была в крови, левая лежала согнутая с раскрытой ладонью. Он осторожно нажал на бугорки у основания пальцев, а затем бережно ощупал каждый палец в отдельности. Через мгновение он резко поднялся и сказал:

– Пойдем – осмотрим кухню.

Кейт ничем не выдала своего удивления. Кухня примыкала к гостиной и, очевидно, раньше была ее частью. Высокое окно с гнутым стеклом казалось близнецом тех двух, что были в гостиной, вид из всех выходил в заросший сад. Кухня была маленькая, но прекрасно оснащена, и так и сияла чистотой. Раковина с двумя сушилками была установлена под окном и соединена с кухонным столом «под дерево», который тянулся до конца стены и продолжался по правой стороне. Над ним и под ним располагались шкафчики для посуды. Слева от встроенной в поверхность стола керамической плиты – деревянная разделочная доска. Еще левее – подставка для ножей. Одно отверстие в ней – для самого большого ножа – пустовало.

Дэлглиш и Кейт застыли на пороге, не проходя дальше.

– Тебе ничего здесь не кажется странным? – спросил Дэлглиш.

– Вроде нет, сэр. – Кейт замолчала, пристальнее вглядываясь в обстановку, потом сказала: – Все выглядит обычно, хотя я бы поставила средство для мытья посуды слева от раковины. Разделочная доска и ножи тоже необычно стоят. Вряд ли это удобно для хозяйки. – Она снова замолкла, а потом спросила: – Думаете, она левша, сэр?

Дэлглиш, ничего не ответив, открыл один за другим три ящика, заглянул внутрь и вновь закрыл с недовольным видом. Они вернулись в гостиную.

– Взгляни на ее левую руку, Кейт, – сказал Дэлглиш. – Не забудь, она работала уборщицей.

– Только три вечера в неделю, сэр, и всегда в перчатках.

– На внутренней стороне ее указательного пальца есть маленькое уплотнение, почти мозоль. Думаю, она писала левой рукой.

Присев на корточки, Кейт внимательно осмотрела левую руку, не притрагиваясь к ней. Потом сказала:

– Кто может знать, была ли она левшой? Ведь она приходила на работу, когда большинства сотрудников коллегии уже не было, и они никогда не видели ее с ручкой в руке.

– Возможно, видела миссис Уотсон, ее напарница, – возразил Дэлглиш. – Но вот кто может внести ясность, так это мисс Элкингтон. Миссис Карпентер подписывала при ней платежную ведомость. Позвони ей из машины, Кейт, и если она подтвердит наши предположения, вызывай доктора Кинастона, фотографов, криминалистов, всю команду – и, конечно, Пирса. И, учитывая вид пятен крови, хорошо бы захватить с собой судебного эксперта. Сама оставайся внизу, пока не подъедет подкрепление. Нужно проследить, чтобы из дома никто не выходил. Делай это незаметно. Для всех – на миссис Карпентер напали, но о ее смерти – ни звука. Скоро это всем будет известно, но постараемся, насколько возможно долго, не подпускать близко стервятников.

Кейт беспрекословно повиновалась. Дэлглиш подошел к окну и стоял, глядя в сад. Он приучил себя не предвосхищать заранее события: предположения, не подкрепленные фактами, всегда поверхностны и могут быть опасны.

Это короткое время в обществе молчаливого трупа казалось щедрым бонусом – тихие, мирные минуты, когда от него ничего не требовалось – только ждать. Он мог уйти – не столько волевым усилием, сколько простым психическим и физическим расслаблением – глубоко в себя, в то уединение, которое питало его жизнь и творчество. Ему не впервой оставаться наедине с трупом. Знакомое, но всегда забываемое до следующего случая ощущение вернулось и окутало его. Он переживал полное и абсолютное одиночество. Эта пустая комната, если не считать его присутствия, не могла быть более одинокой. В жизни Джанет Карпентер не вызывала таких сильных эмоций, какие теперь вызывала ее смерть.

Нижние этажи также сохраняли спокойствие. В этих изолированных ячейках продолжалась обычная дневная жизнь. Шторы подняты, чай заварен, растения политы, а те, кто любит поспать, шатаясь, брели к ванне или душу. Никто не подозревал о трагедии на верхнем этаже. Когда новость разнесется по дому, палитра откликов будет многоцветной: страх, жалость, любопытство, чувство превосходства; прилив энергии от сознания, что живой; удовольствие от возможности поделиться новостью с друзьями; стыдливое возбуждение при мысли, что пролита не твоя кровь. Дом, в котором произошло убийство, не может избежать заражения, но здесь это не будет ощущаться так остро, как в оскверненной коллегии Мидл-Темпл. Там убито нечто большее, чем друг или коллега.

Тишину разорвал звонок мобильного телефона. Дэлглиш услышал голос Кейт:

– Джанет Карпентер – левша. В этом нет со-мнений.

Итак, убийство. Впрочем, какой-то частью сознания он знал это с самого начала.

– Мисс Элкингтон спросила, почему нас это интересует?

– Нет, сэр, и я ничего ей не сказала. Доктора Кинастона ждут утром в больнице, но он еще не приехал. Сообщение я оставила. Пирс и остальная команда уже едут. Эксперта могут прислать только днем. Один болен, двое – на выезде.

– Днем – подойдет, – сказал Дэлглиш. – Хотелось бы, чтобы изучили характер и распределение пятен крови. Никого не выпускай из дома без предварительной беседы. Возможно, большинство жильцов на работе, но фамилии есть на домофоне. Я хочу, чтобы с жильцами говорили вы с Пирсом. Думаю, мисс Кемп может много чего рассказать о соседке. И еще та девушка, что нас впустила. Важно – в какое время точно у миссис Карпентер работал телевизор и когда его выключили. И пожалуйста, Кейт, дай знать, когда будешь ко мне подниматься. Хочу кое-что проверить.

Через пять минут она позвонила:

– Приехали Робинс и доктор Медоуз, сэр. Я поднимаюсь.

Дэлглиш вышел из квартиры на лестничную площадку и встал, прижавшись к стене, у шкафчика с приборами. Послышались шаги Кейт. Когда она, оказавшись на площадке, шагнула к двери, он быстро рванулся к ней. Почувствовав, как он, сомкнув руки на шее, толкает ее в квартиру, Кейт судорожно глотнула воздух.

– Вот так мог поступить и убийца, – повернувшись, сказала она.

– Возможно, но в таком случае он знал, когда Джанет Карпентер вернется домой. Конечно, она могла впустить его сама, но разве открыла бы она дверь незнакомому человеку?

– В отличие от большинства пожилых людей ее мало беспокоила проблема собственной безопасности, – сказала Кейт. – Два обычных замка и даже нет цепочки.

Первым на пороге появился Майлз Кинастон, за ним – Пирс и фотографы. Кинастон прибыл в лабораторию вскоре после звонка Кейт и тут же поехал на вызов. Он остановился, невозмутимо обвел взглядом комнату и только потом подошел к жертве. Выражение лица Кинастона не менялось, легкую тень сочувствия могли заметить только хорошо знающие его люди, а потом на лице криминалиста появился и застыл изучающий, испытующий взгляд человека, в очередной раз встретившегося с чудовищным свидетельством человеческого падения.

– Джанет Карпентер, – сообщил Дэлглиш. – Одна из подозреваемых в убийстве Венис Олдридж. Мы с Кейт обнаружили ее труп сорок минут назад, когда пришли, чтобы ее допросить.

Кинастон молча кивнул, продолжая стоять на некотором расстоянии от трупа, в то время как фотографы также молча прошли мимо, коротко поздоровались с Дэлглишем и занялись своим делом. В этом доме скорби положение тела и места скопления пятен крови были важными уликами. Дэлглиш и Кинастон не отваживались даже слегка осмотреть труп, пока объектив фотокамеры не зафиксирует первоначальное положение вещей. Все эти действия, предваряющие расследование, – осторожное маневрирование фотографов вокруг трупа; объективы, равнодушно нацеленные на остекленевшие, лишенные укоризны глаза; грубо, как на скотобойне, вскрытая плоть – первые шаги в насилии над беззащитным телом. Но разве не столь же негуманно обходятся с теми, кто умер естественной смертью? Суеверная традиция, диктующая, что к покойнику надо относиться с почтением, всегда нарушается на одном из этапов последнего, тщательно документированного пути в крематорий или в могилу.

Прибыл Феррис и судебный эксперт, они так неслышно поднимались по лестнице, что стук в дверь стал первым свидетельством их появления. Феррис жадными глазами взирал на дверь, с беспокойством глядя, как фотографы кружат вокруг тела, – он стремился как можно скорее, пока обстановка не загрязнена, приступить к осмотру. Но ему пришлось ждать. Пос-ле того как фотографы закончили свое дело так же ловко и эффективно, как и работали, Майлз Кинастон снял пиджак и присел на корточки рядом с мертвым телом.

– Она была левшой, но на самоубийство это было не похоже с самого начала, – сказал Дэлглиш. – Пятна крови есть на потолке и наверху стены. Похоже, она стояла, когда ей перерезали горло.

Руки Кинастона в перчатках осторожно, как будто нервные окончания еще сохраняли чувствительность, ощупывали тело.

– Одна глубокая рана, идет слева направо, рассечена яремная вена, – сказал он. – Поверхностный разрез на левом запястье. Скорее всего убийца подошел к женщине сзади, оттянул голову, нанес мгновенный удар и дал телу сползти вниз. Взгляни, как неуклюже вывернута нога. На пол она упала уже мертвая.

– Он загородился ее телом от сильной струи крови. А что с его правой рукой?

– Трудно сказать. Удар точный и быстрый. Но даже в этом случае правая рука сильно испачкана кровью. Перед уходом ему пришлось помыться. А если на нем был пиджак, то обшлага и низ рукава явно в крови. Вряд ли жертва станет покорно ждать, когда он снимет одежду.

– Возможно, в колене раковины на кухне или ванной отыщутся следы крови, но это маловероятно, – предположил Дэлглиш. – Похоже, убийца знает свое дело. Он хорошо слил воду. Нож взят из подставки на кухне, но убивали другим. Это предумышленное убийство. Думаю, он принес свой нож.

– Если нож другой, то того же типа, – сказал Кинастон. – Итак, он убил женщину, вымыл нож, помылся сам, взял на кухне нож, испачкал в крови и прижал ее руку к рукоятке. Это так тебе представляется?

– Всего лишь рабочая гипотеза. Какая сила нужна для такого удара? Могла это сделать женщина?

– С твердым решительным характером и достаточно острым ножом. Но мое мнение – это не женское преступление.

– Я тоже так думаю.

– Как он проник в квартиру?

– Когда мы приехали, дверь была заперта. Наверное, убийца стоял в тени на лестничной площадке и поджидал ее. Женщина открыла дверь, и он втолкнул ее в квартиру. В дом попасть легко. Надо просто нажать все кнопки и ждать, пока кто-нибудь откроет подъезд. Всегда находится тот, кто открывает.

– А потом он стоял и ждал. Терпеливый человек.

– А что ему оставалось делать? Впрочем, он мог знать ее распорядок дня – где была и когда придет.

– Если он настолько в курсе ее дел, тогда почему не знал, что она левша? – спросил Кинастон. – А эти написанные кровью буквы – они что-нибудь значат?

Дэлглиш рассказал ему всю предысторию:

– Она была основной подозреваемой в убийстве Олдридж. У нее были и мотив, и возможность. Дело 1992 года, когда Олдридж способствовала оправданию Била, давало мотив. Смерть должна была выглядеть как самоубийство, и, не будь она левшой, мы не смогли бы доказать обратное. Все с самого начала выглядело подозрительно – перерезанное в стоячем положении горло, хотя было бы естественнее сделать это над ванной или раковиной. Она была женщиной аккуратной – не захотела бы оставлять после себя беспорядок. Странно, но самоубийцы обычно думают об этом. И зачем писать послание кровью, если есть бумага и ручка? И горло резать она бы не стала. Есть другие, не столь жестокие способы. Но хоть обстоятельства и странные, доказательством они не являются. Присяжные склонны считать, что самоубийцы, если уж решились на такой отчаянный поступок, способны на любую эксцентричность.

– Роковая ошибка, – сказал Кинастон. – И обычно ее совершают люди неглупые.

Он закончил предварительный осмотр, вытер термометр, аккуратно положил его в футляр и вынес заключение:

– Время смерти – между семью и восьмью часами вечера. Об этом говорит температура тела и трупное окоченение. Точнее скажу после вскрытия. Полагаю, дело срочное? Попробую все сделать сегодня, но только к вечеру – примерно в восемь – восемь тридцать. Я тебе позвоню. – Бросив последний взгляд на неподвижное тело, он сказал: – Бедная женщина. Хоть не мучилась. Убийца знал свое дело. Надеюсь, Адам, ты его поймаешь.

Дэлглиш впервые услышал от Майлза Кинастона слова, выражавшие надежду в успехе следствия.

После отъезда Кинастона к делу приступили криминалисты. Дэлглиш отошел от трупа, оставив свободным важное пространство между кухней и ванной. Кейт и Пирс продолжали опрашивать жильцов. Начали они с мисс Кемп, но прошло уже сорок минут, как дверь ее квартиры захлопнулась, и Дэлглиш услышал, как молодые люди пошли по лестнице вниз. Они отсутствовали довольно долго, и он надеялся, что это говорит об их успешной работе. Сам он сосредоточил внимание на отдельных предметах в квартире.

Самым заметным из них было бюро у стены справа от входа. Несомненно, миссис Карпентер привезла его из прежнего дома: этот массивный письменный стол из полированного дуба был непропорционально большим для такой комнаты. Всю остальную мебель хозяйка купила заново. Двухместный диванчик у стены, круглый раздвижной стол в комплекте с четырьмя стульями, одно кресло напротив телевизора, установленного между окнами, – все выглядело совсем новым, будто мебель только что привезли. Современная, обычная, простая, без изысков – такая обстановка типична для номеров трехзвездочной гостиницы. Ни картин, ни фотографий, ни прочих декорирующих элементов. Комната женщины, у которой не осталось прошлого, эта комната давала минимум удобств и предоставляла возможность духу жить в свободном пространстве. В небольшом книжном шкафу справа от бюро стояли современные издания знаменитых поэтов и романистов – личная библиотека, заботливо подобранная, чтобы при случае под рукой была надежная литературная поддержка.

Дэлглиш вошел в спальню. В ней было меньше десяти квадратных метров и одно высокое окно. Здесь уже царил полный аскетизм: односпальная кровать, покрытая легким стеганым покрывалом, сбоку дубовый столик с лампой и полкой, стул, стенной шкаф. На полу рядом с кроватью простая коричневая сумка. Внутри – ничего лишнего, как у Венис Олдридж. Его, правда, удивило, что в бумажнике у миссис Карпентер лежали 250 фунтов в новеньких банкнотах по десять и двадцать фунтов. На единственном, вбитом в дверь крюке висел халат из добротной узорчатой шерсти. Туалетного столика не было. Возможно, женщина причесывалась и подкрашивалась перед зеркалом в ванной комнате, которая пока была недоступна – там работал Феррис. Если бы не ковер на полу, эта спальня могла быть кельей монахини – Дэлглиш почти физически ощутил, что над кроватью недостает распятия.

Он вернулся к бюро, откинул крышку и занялся поисками – хотя сам толком не знал, что ищет. Тщательный осмотр обломков ушедшей жизни был для него необходимой частью расследования. Женщина умерла из-за того, кем она была, где жила, чем занималась, что знала. Ключ к убийству – всегда рядом с ключом к жизни. Иногда Дэлглишу казалось, что эти поиски – бесцеремонное вторжение в личную жизнь, которую жертва теперь не может защитить, и он надеялся, что его руки в латексных перчатках, бережно, едва касаясь, перебирающие ее вещи, помогут понять суть ее лич-ности.

Ее вещи поместились бы и в меньшем бюро. В гнезде для бумаг четыре отделения из шести пустовали. В последних двух лежал конверт с неоплаченными счетами и еще один, побольше, на котором аккуратным почерком было написано: «Счета оплачены». Было видно, что миссис Карпентер платила по счетам четко в срок, а квитанции хранила только шесть месяцев. Личная корреспонденция отсутствовала. Пугающее сходство с содержимым стола Венис Олдридж.

Под гнездом для бумаг располагались два небольших ящичка. В правом лежали черные пластиковые папки с печатью ее банка – в одной хранилась информация о состоянии ее текущего счета, в другой, потоньше, регистрировался счет с немедленным доступом, его баланс составлял сто сорок шесть тысяч фунтов. Процент по вкладу был достаточно низкий, ни поступлений на него, ни снятия денег не было вплоть до 9 сентября текущего года, когда пятьдесят тысяч фунтов перевели на текущий счет. Дэлглиш вернулся к предыдущей папке и увидел, что деньги перевели, и спустя два дня десять тысяч были сняты со счета.

Затем он открыл буфет слева и еще три основных ящика – справа. В буфете было пусто. В верхнем ящике лежали три телефонных справочника. В следующем – только пачка писчей бумаги и конверты. И только в третьем – нижнем – ящике Дэлглиш обнаружил кое-что интересное.

Он извлек оттуда коробку с картотекой, аккуратно расставленной в хронологическом порядке, и ему стало понятно происхождение ста сорока тысяч фунтов на депозитном счете. В декабре 1993 года Джанет Карпентер продала дом в Хардфоре и купила лондонскую квартиру. История сделок прослеживалась в переписке агента по продаже недвижимости и ее стряпчего, отчетах оценщика и перевозчиков. Дом в Герефорде, выставленный на продажу тысяч на пять ниже реальной стоимости, быстро нашел покупателя. Мебель, картины и разные декоративные штучки хозяйка продала – не взяла с собой. Не очень ценные вещи отдала в Армию спасения, так что дом был полностью очищен. Там была еще копия письма стряпчему с просьбой уведомить нового хозяина, чтобы почту на ее имя он пересылал ему. Свой лондонский адрес миссис Карпентер никому не оставила. Так безжалостно и деловито расправилась она со своим прошлым, словно смерть внучки и снохи унесла не только их жизни.

Но она увезла с собой не только дубовое бюро. На дне ящика лежал заклеенный крупный манильский конверт. Не видя вблизи ножа для разрезания бумаги, Дэлглиш просунул большой палец под приклеенный уголок, испытав на мгновение смешанное чувство вины и раздражения, когда плотная бумага неровно оторвалась. В конверте было письмо на одной сложенной вдвое странице, пачка фотографий и еще одна пачка открыток – поздравлений на день рождения и Рождество, перевязанная резиновой лентой. На всех фотографиях была покойная внучка, на некоторых снимках она позировала для разных официальных целей, другие были любительские, они отражали ее жизнь с рождения, когда малышка еще лежала на руках матери, и вплоть до ее праздника на двенадцатилетие. Детское лицо с живыми глазами, излучающими веру в жизнь, с послушным видом улыбалось в объектив камеры на разных этапах развития: первый день в школе в новенькой форме – в улыбке нетерпение и страх; роль подружки невесты на свадьбе – на темных волосах венок из розочек; первое причастие – серьезные глаза под белой вуалью. Здесь были собраны все поздравительные открытки, которые она посылала бабушке на день рождения и на Рождество, начиная с четырех лет и до самой смерти. Написаны они были аккуратным почерком и явно своими словами – там говорилось о детских интересах, успехах в школе и любви к ба-бушке.

Потом Дэлглиш открыл письмо. Оно было написано от руки. Ни адреса, ни даты.

Дорогая Джанет!

Пожалуйста, простите меня. Я знаю, что поступаю как эгоистка. Я не должна покидать вас. Ральф мертв, теперь нет и Эмили, у вас осталась только я. Но я не смогу ничем вам помочь. Я знаю, вы тоже страдаете, но от меня пользы не будет. Я не могу больше дарить любовь, ничего не чувствую, кроме боли. Не могу дождаться ночи, когда можно принять снотворное, от которого иногда засыпаю. Сон – как маленькая смерть, но ведь бывают и сны, тогда я слышу, как она зовет меня, и знаю, что не успею на помощь – никогда не успею. Я всегда просыпаюсь, хотя молюсь, чтобы глаза мои не открывались, и тогда боль черной тучей накатывает снова. Я знаю, она никогда не утихнет, но жить с ней дальше – нет сил. Я могла вспоминать Ральфа с любовью, даже когда было невыносимо тяжело: ведь я была рядом с ним в последние мгновения, сжимала его руку, он знал, что я люблю его, мы оба знали, что такое счастье. Но о смерти Эмили я не могу вспоминать без чувства вины и смертельной муки. Я не смогу жить, представляя себе ее ужас, испытывая нестерпимую боль всю оставшуюся жизнь. Простите меня. Простите и постарайтесь понять. О лучшей свекрови я не могла мечтать. Эмили вас очень любила.

Дэлглиш не знал, как долго он просидел, словно в трансе, глядя на разложенные перед ним фотографии. Внезапно он почувствовал, что рядом стоит Пирс, и услышал его голос:

– Кейт еще раз зашла к мисс Кемп – может, та будет откровеннее с ней наедине – без меня. Но вряд ли узнает что-то новое. И фургон из морга прибыл. Можно забирать тело?

Дэлглиш молча передал Пирсу письмо. Потом переспросил:

– Тело? Да, конечно, можно забирать.

Комната неожиданно наполнилась крупными мужчинами, приглушенными мужскими голосами. Пирс кивком приветствовал их и потом наблюдал, как труп – с обмотанными головой и руками – укладывают в мешок из черного пластика на застежке-молнии. Пирсу и Дэлглишу были слышны удаляющиеся шаги санитаров, старательно маневрирующих со своей ношей на лестничных поворотах, внезапный смех, похожий на лай, мгновенно оборванный. И теперь из свидетелей жуткой драмы остался только запачканный кровью ковер, который предусмотрительно покрыли защитным материалом, да кровавые подтеки на потолке и стенах. Феррис с коллегами были еще в ванной, но их присутствие, скорее ощущалось, чем слышалось. Дэлглиш и Пирс остались одни.

Пирс прочитал письмо и вернул его Дэлглишу со словами:

– Вы покажете его Кейт, сэр?

– Возможно, нет.

После недолгого молчания Пирс спросил нарочито равнодушно:

– А мне вы показали письмо, потому что я не такой чувствительный или хотите преподать урок?

– Какой урок, Пирс?

– Что может сделать убийство с невинными людьми.

Эти слова были в опасной близости от сомнений в действиях шефа, и, если Пирс ждал прямого ответа, он его не получил.

– Если ты не усвоил его до сих пор, вряд ли это когда-нибудь случится. Это письмо не предназначалось для наших глаз, – сказал Дэлглиш.

Положив письмо в конверт, он начал собирать фотографии и открытки.

– Она, конечно, права, – сказал он. – Бессмертие умерших – в нашей памяти. Если память омрачена ужасом и злом, тогда они действительно мертвы. Банковские счета и квитанции по продаже и покупке собственности представляют больший интерес.

Оставив Пирса разбираться с ними, Дэлглиш встал и пошел переговорить с Феррисом. Тот уже закончил работу, на его лице было написано разочарование. Никаких различимых следов крови в кухонной раковине или в ванной, никаких отчетливых отпечатков на коротком ворсе ковра, никаких сальных или грязных пятен от чужой обуви. Неужели убийца принес с собой тряпку и тщательно вытер туфли, пока дожидался жертву в темном месте на лестнице? Неужели был так предусмотрителен?

Когда Феррис и его коллега-криминалист со скудной добычей собрались уходить, пришла Кейт и закрыла за ними дверь. Троица осталась одна.

Глава тридцать третья

– Взгляни, пожалуйста, Пирс, нет ли на кухне кофе? – попросил Дэлглиш еще до того, как помощники доложили о своих опросах.

На кухне нашелся кофе в зернах, кофемолка и кофейник с ситечком. Пока Пирс варил кофе, Дэлглиш знакомил Кейт с новыми обстоятельствами дела. Крепкий, черный кофе Пирс подал на подносе в зеленых керамических кружках фирмы «Денби».

– Думаю, она не пожалела бы для нас кофе, – сказал Пирс. – Жаль, нет виски. Должен признаться, я бы не отказался.

Дэлглиш сел в единственное кресло, Пирс и Кейт расположились на диване. Придвинув к себе маленький столик, они почувствовали себя как бы единым целым, напряжение спало, они словно стали здесь хозяевами. После тягостной суеты квартира казалась необычайно тихой. На улице полицейские незаметно наблюдали за входом в дом. В обязанности сержанта Робинса и констебля-детектива входили проверка и опрос всех приходящих жильцов. Но пока люди не начнут возвращаться с работы, особенной активности ждать нечего, да и известие об убийстве еще широко не распространилось. У детективов было ощущение короткой передышки между пиками бешеной деятельности, когда можно оценить проделанную работу.

– Итак, что мы имеем? – спросил Дэлглиш.

Кейт только что глотнула кофе, и потому первым заговорил Пирс. По-видимому, он решил подвести итог расследованию:

– Миссис Джанет Карпентер, вдова. Живет со снохой и внучкой близ Хардфора. Три года назад девочку изнасиловали и убили. Убийца, Дермот Бил, осужден и сейчас отбывает пожизненное наказание. Ранее, в 1992-м его судили за идентичное преступление. Тогда свидетельства были менее убедительные, и Била оправдали. Защиту вела Венис Олдридж. Мать Эмили, обезумевшая от горя, кончает с собой. После ее самоубийства Джанет Карпентер продает дом и, обрывая все прежние связи, переезжает в Лондон.

Она решает подобраться ближе к Венис Олдридж, устроившись в «Чемберс» уборщицей. Это не трудно. Миссис Карпентер прилично выглядит, подходит по всем статьям и имеет прекрасные рекомендации. Поначалу ей приходится работать в другой коллегии, но, когда подворачивается случай, она переходит в «Чемберс». Она также соглашается время от времени помогать по хозяйству в доме мисс Олдридж и покупает квартиру в двух остановках езды на метро от места, где живет адвокат. На работе она занята только три вечера в неделю. Это уже странно. Если берешься убираться ради денег, надо понимать, что за три вечера много не заработаешь. Но для нее этого заработка достаточно. Все, что ей нужно, – это доступ в «Чемберс».

В среду, 9 октября, Венис Олдридж убивают. Удар нанесен в сердце декоративным кинжалом, который она использовала для разрезания бумаг. На ее голову нахлобучен удлиненный парик, который полили кровью, хранящейся в холодильнике. Миссис Карпентер убирала кабинет мисс Олдридж. Она знала о существовании кинжала. Знала, что в кабинете мистера Ульрика хранится запас крови. Знала, где держат удлиненный парик. У нее было орудие убийства, мотив и возможность. Она по-прежнему главная подозреваемая в убийстве Олдридж.

Тут вмешалась Кейт:

– Но теперь убили ее. Это все меняет. Убийца написал эти буквы кровью. Явная попытка повесить на Карпентер убийство Олдридж. Зачем это надо, если она и так главная подозреваемая? А ведь она ею была. Не все так просто, как ты пытаешься представить. Если она устроилась на работу в коллегию, чтобы иметь возможность убить Олдридж, зачем ждать два года? Наверняка были и другие вечера, когда миссис Уотсон отсутствовала. К тому же у нее был ключ от «Чемберс». Она могла войти туда в любое время. И зачем выбирать такой способ, который делает ее главной подозреваемой? Неубедительно. Если миссис Карпентер так поступила, значит, она глупа, но я так не думаю. И еще кое-что. Я первая говорила с ней после убийства и могу поклясться, что известие поразило ее. Даже больше – оно повергло ее в шок.

– Это не доказательство. Меня постоянно удивляет способность людей притворяться. Ты тоже часто видишь это, Кейт. Их показывают по телевизору – глаза полные слез, голос дрожит, умоляет найти любимого человека, хотя прекрасно знает, что этот человек лежит в подполе, и он его туда сам засунул. Кстати, по поводу денег. Как объяснить снятие со счета десяти тысяч?

– Напрашивается объяснение – ее шантажировали. Но она сняла деньги до убийства, а не после, так что эта версия не подходит. Может, она хотела кому-то заплатить за убийство Олдридж? Тоже не похоже. Как такая женщина может выйти на наемного убийцу? Как бы то ни было, убийство Олдридж не заказное. Киллеры обычно пользуются оружием и автомобилем, чтобы быстрее скрыться с места преступления. Но это убийство произошло внутри здания. И нельзя отрицать тот факт, что второе убийство сознательная попытка свалить вину за первое на Джанет Карпентер. Не будь она левшой, это преступнику удалось бы.

Сейчас, когда тело увезли, а эксперты, сделав свою работу, удалились, квартира уже не вызывала прежнюю сильную клаустрофобию, однако душная, оскверненная атмосфера все еще порождала гнетущее чувство, словно живые люди забрали весь кислород. Дэлглиш подошел к окну и поднял нижнюю панель. В комнату ворвался утренний бриз, очищающий, по-осеннему свежий. Дэлглиш почти поверил, что вдыхает запах травы и деревьев. Они сидели, не ощущая, что вторглись на чужую территорию – может, потому, что в этой полупустой, лишенной индивидуальности квартире не было ничего, что могло бы привлечь дух покойной.

– Что рассказали жильцы? – спросил Дэлглиш.

Пирс предоставил говорить Кейт:

– Немного, сэр. Мисс Кемп мало что добавила к уже сказанному. Вчера вечером она ничего не слышала, но надо учитывать, что она очень глухая. По ее словам, последний раз она видела миссис Карпентер вчера днем: та постучалась к ней, чтобы сказать, что уезжает и оставляет ей цветы и ключи. Мисс Кемп говорит, что не знала хорошо соседку – никогда не была у той в квартире, как, впрочем, и миссис Карпентер у нее. Но они иногда встречались на лестнице и немного болтали. Так миссис Карпентер узнала, что соседка любит комнатные цветы. На время отъезда они оставляли друг у друга ключи. Такое условие поставил домовый комитет. В прошлом году в одной из квартир потек кран, и никто не мог остановить затопление. Мисс Кемп отлучается только в том случае, если племянник отвозит ее к себе домой или катает по городу. Но она постоянно держит запасные ключи у миссис Карпентер. Дважды в неделю она ходит в магазин на углу и боится, что у нее могут украсть кошелек. Ее успокаивает мысль, что еще одни всегда есть про запас. Просит вернуть их, если миссис Карпентер увезли в больницу. Похоже, ее больше волнуют ключи, чем судьба соседки. Мисс Кемп даже не поинтересовалась, что с ней случилось. Кажется, она думает, что миссис Карпентер упала. У нее два главных страха – падение и грабеж. У меня создалось впечатление, что она считает: избежать их невозможно.

– Ей известно, когда именно миссис Карпентер опустила ей в дверную прорезь ключи? – спросил Дэлглиш.

– Их там не было, когда мисс Кемп запирала на ночь дверь, но она сделала это рано, в шесть часов, перед вечерним просмотром телевидения. Ключи она обнаружила этим утром на ковре, когда пошла проверить, не принесли ли почту. Миссис Карпентер обычно забирает ее корреспонденцию и опускает в отверстие для почты. Коридор перед дверью застелен ковром, поэтому падение ключей не было слышно.

– И ключи никогда не сопровождаются запиской?

– Наоборот. Обычно Карпентер кладет их в плотный конверт, заклеивает, пишет на нем свою фамилию, номер квартиры и дату предполагаемого возвращения. Если ключи срочно понадобятся, безопаснее их надписать.

– На этот раз оказалось не так, – сказал Пирс. – Ключи убийце преподнесли прямо на блюдечке. Миссис Карпентер к этому времени уже написала записку про цветы. Он прочитал ее, вынес цветы на площадку, запер за собой дверь и опустил ключи в щель девятой квартиры. Такой удачи он даже не мог ожидать.

– А что остальные жильцы? – спросил Дэлглиш.

На этот раз ответил Пирс:

– Из двух квартир на цокольном этаже одна никем не занята. В четырех квартирах никто не отозвался. Возможно, жильцы на работе. Девушка, которая впустила нас утром, ничем не смогла помочь. Ее друг сейчас дома, и он не любит полицейских. Они догадываются, что мы здесь не из-за квартирной кражи. Девушка еще на пороге спросила: «Так это убийство? Вот почему вы пришли. Миссис Карпентер мертва?» Отрицать смысла не было, но мы все-таки не раскололись. После этого парочка давала уклончивые ответы, хотя не думаю, что они что-то скрывают, – во всяком случае, убийства это не касается. Просто страх и желание быть в стороне. Девушка – ее зовут Никс – теперь отказывается от своих слов и говорит, что не уверена, работал ли у миссис Карпентер в семь тридцать телевизор. Говорит, что это могло быть радио, и вообще неизвестно, откуда шел звук. Когда мы уходили, она громко требовала, чтобы парень шел немедленно за прочным засовом и одновременно – чтобы не оставлял ее в квартире одну.

– Вчера вечером она открывала кому-нибудь входную дверь?

– Говорит – не открывала, настаивает на этом, но, возможно, лжет. С другой стороны, мы не беседовали с жильцами, которые сейчас на работе. Один из них мог открыть дверь. Супружеская пара из цоколя – безработные. Жена только что получила педагогическое образование и ищет работу. Мужа по сокращению штатов уволили из юридической фирмы. Они еще не вставали, и наш приход их не обрадовал. Супруги до утра были на вечеринке. Боюсь, от них мы ничего не узнаем. Эту квартиру они купили два месяца назад и говорят, что не знали миссис Карпентер. И еще упорно повторяют, что вчера никого в дом не впускали. Клянутся, что в семь тридцать уже уехали в гости.

– Нам немного повезло в последней квартире, – продолжила Кейт. – Там живет миссис Мод Кэпстик, вдова. Она познакомилась с миссис Карпентер на собрании домового комитета, где обсуждали стоимость наружной покраски дома, куда та пришла впервые. Они сидели рядом, и новая знакомая понравилась миссис Кэпстик, ей показалось, что у них много общего, но дальше этого не пошло. Время от времени миссис Кэпстик посылала ей приглашения на кофе, но та всегда ссылалась на дела. Вдова не обижалась – она тоже любила и вела уединенный образ жизни. По ее словам, при встрече миссис Карпентер всегда была очень приветлива, но встречались они не часто. Квартира миссис Кэпстик на первом этаже с выходом в сад, и случайные встречи на лестнице были исключены.

– Вам надо встретиться с миссис Кэпстик, сэр, – вмешался Пирс. – Она ведет колонку по садоводству в одном из глянцевых журналов. Моя тетка его покупает, и я сразу вспомнил фотографию этой дамы в журнале. Воображает себя Элизабет Дэвид в садоводческой журналистике – полезные советы и элегантный, оригинальный стиль. Моя тетка буквально молится на нее. Миссис Кэпстик пишет о своем великолепном саде в Кенте. Мне она призналась, что у нее нет никакого сада и никогда не было. Это сад ее мечты. Так, уверяет она, у читателей рождается представление об идеальном саде – и у нее тоже.

Случайного свидетеля могла удивить та насмешливая снисходительность, с какой Пирс это рассказывал, но его коллеги испытали благодарность к Мод Кэпстик: ее эксцентричность на какое-то время подняла им настроение.

– А как же фотографии? – спросил заинтригованный Дэлглиш. – Разве статьи публикуют без них?

– Она делает их сама – фотографирует отдельные растения или кусты в садах, где бывает, а то и цветы в лондонских парках. Половина удовольствия в том, чтобы найти подходящий кадр, говорит она, и знать, что никто не догадается, где он снят. Прямо она нигде не говорит, что это фотографии именно ее сада. А тот, который у нее здесь, площадью 6 на 8 футов, – жалкий клочок высохшей травы, регулярно посещаемый местными собаками, цветочная клумба – отрада кошек и три не поддающихся определению куста, на которые совершают регулярные набеги соседские дети.

– Удивлен, что она созналась в таком.

Дэлглиша удивила терпимость в словах Кейт:

– Пирс применил свой обычный прием – сидел с неподражаемым выражением мальчишеской симпатии к собеседнику.

– Главное – я узнал ее. Спросил, как часто она бывает в Кенте. Думаю, когда столько лет хранишь секрет, его не терпится рассказать. Это самое увлекательное в работе полицейского. Люди либо таят свои секреты, либо выбалтывают их. Она сказала: «Надо избегать надолго оставаться в реальном мире, молодой человек. Это мешает быть счастливым».

– Надеюсь, она не совсем порвала с реальностью, и ее ответам можно верить. Когда вы делились доморощенными философскими выкладками и обсуждали растительный мир, не сказала ли она чего-нибудь полезного для нас.

– Только то, что точно никого не впускала. Сразу после семи она слышала звонок, но в это время была в душе, а когда подошла к двери, звонить уже перестали. Сама она никого не ждала. По ее словам, пустых звонков бывает много. Иногда на кнопку жмут местные ребятишки, иногда кто-то просто ошибается.

– Звонить мог убийца, – сказала Кейт. – Когда она подошла к двери, его могли уже впустить.

– Кто-то впустил, – сказал Дэлглиш. – Если узнаем кто, тогда по крайней мере нам станет известно время его прихода, если, конечно, он вошел таким способом. Это все?

– Мы спросили миссис Кэпстик, когда она последний раз видела миссис Карпентер, – ответила Кейт. – Оказалось, в воскресенье в половине четвертого. Миссис Кэпстик возвращалась домой после обеда с подругой и увидела миссис Карпентер. Та шла в церковь Святого Иакова в конце квартала. Значит, тогда она была жива. Но ее информация ничего нового не дает. Мы это и так знаем.

Могла бы не давать, подумал Дэлглиш, если бы не одна удивительная новость. Ничего в квартире не говорит о том, что миссис Карпентер была церковным человеком; впрочем, здесь вообще ничего не говорит о ее личности – разве что ее склонность к уединению. Если судить по этому месту, трудно вообразить более одинокое существование. Идти в церковь днем в воскресенье довольно необычно, если, конечно, там нет по какой-то причине службы. Возможно, в церкви ею была назначена встреча. Не первый случай в его практике, когда в таком тихом, безлюдном месте устраиваются тайные свидания или передаются письма. Если ей хотелось поговорить без свидетелей и в то же время не рисковать и не приглашать постороннего в квартиру – лучшего места не найти.

– Стоит туда зайти, сэр? – спросила Кейт. – Полагаю, церковь может быть открыта.

Дэлглиш подошел к бюро и взял фотографию миссис Карпентер с внучкой. Минуту он внимательно, с бесстрастным видом ее изучал, потом положил в бумажник.

– Есть шанс. Она почти всегда открыта. Я знаю отца Престейна, священника этого прихода. Если он имеет к нашей истории отношение, у нас будут сложности.

В улыбке на лице Дэлглиша отразилось не только сожаление, но и лукавство. Кейт хотелось продолжить разговор, но она почувствовала себя на незнакомой территории. Есть ли какая-нибудь область, подумала она, где шеф ощущает себя неуверенно? Впрочем, он говорил, что его отец пастор. Поэтому он знал ту часть жизни, которая была ей совсем не знакома: вместо церкви Святого Иакова могла быть мечеть – это дела не меняло. Религия в любом качестве – как практическое руководство в жизни, как источник легенд и мифов или как философская категория – никаким образом не присутствовала в квартире на восьмом этаже в доме послевоенной постройки Эллисон-Фейруэзер. Нравственное воспитание Кейт отличалось простотой. Какие-то проступки – например, чтение вместо уборки квартиры или пропуск каких-то товаров при покупках по списку – были неприятны бабушке или мешали ей и потому признавались неправильными. Другие считались незаконными и потому опасными. В целом закон казался более разумным и более последовательным руководством по морали, чем эксцентричные требования бабушки. Общеобразовательная школа в бедном районе, где она училась, пытаясь примирить религиозные предпочтения семнадцати национальностей, довольствовалась тем, что считала расизм величайшим, если не единственным, смертным грехом, а все веры одинаково правомерными – или неправомерными, кто как хочет. Представителям меньшинств, их праздникам и обрядам уделяли больше внимания – видимо, потому, что христианство получило нечестный рывок на старте и теперь могло само позаботиться о себе. Собственные представления Кейт о морали, которые она никогда не обсуждала с бабушкой, в детстве были интуитивными, а в юности складывались без нажима извне, только исходя из собственной личности и опыта. Иногда ей это мешало, но ничего другого у нее не было.

Ее озадачило, почему миссис Карпентер пошла в церковь. Молиться? Если ходишь в церковь, в этом есть некое достоинство, и потому больше надежды на успех. Просто передохнуть? Конечно, нет – дом совсем рядом. С кем-то встретиться? Вот это возможно: просторная церковь – хорошее место для встречи. Но Кейт не ждала ничего важного от посещения церкви Святого Иакова.

Стоящий на посту в холле молодой констебль отдал им честь и сбежал по лестнице к машине.

– Спасибо, Прайс, – остановил его Дэлглиш и повернулся к Пирсу: – Возвращайся в квартиру, Пирс, и начинай следствие. Потом свяжись с Полет-Корт. Скажи им как можно меньше. Лэнгтону будет очень тяжело.

Но Пирса беспокоили собственные мысли: «Ничего не понимаю, сэр. Они не мясники. Это убийство не в их духе».

С легкой примесью раздражения Кейт сказала:

– Не похоже на первое? Но убийства явно связаны. Иначе и быть не может. Если мы правы и преступник старался выставить Карпентер убийцей Олдридж, тогда дорожка вновь ведет в Полет-Корт.

– Только в том случае, если убийца из «Чемберс». Но я начинаю в этом сомневаться. Если рассматривать непосредственное убийство отдельно от истории с париком и кровью…

– Мое мнение: убийство – внутреннее дело, а Карпентер как была, так и осталась главной подозреваемой, – перебила его Кейт. – У нее было все – орудие убийства, мотив, возможность.

– Нам уже кое-что известно, – сказал Дэлглиш. – На время убийства Карпентер у трех членов коллегии есть алиби. Это Ульрик, Костелло и Лэнгтон. Вчера вечером я беседовал с ними, и ни один из них не успел бы добраться до Седжмор-Кресент к семи тридцати. Сейчас мы с Кейт зайдем в церковь, благо она совсем рядом, а потом встретимся.

Народу на улице было мало. Слух об убийстве еще не распространился в районе. Когда это случится, неподалеку от дома, как это обычно бывает, соберутся зеваки, старательно изображая, что оказались здесь случайно.

Дэлглиш произнес:

– Отец Престейн – удивительный человек. Говорят, что ему больше, чем кому-либо другому в Лондоне, люди открывают свои секреты – и в исповедальне и вне нее. Он своего рода духовник писателей, принадлежащих к англиканской церкви: романистов, поэтов, ученых. Они не представляют себе обрядов крещения, венчания, исповеди или отпевания без участия отца Престейна. Жаль, что он никогда не напишет автобиографию.

Церковь была открыта. Массивная дубовая дверь легко открылась от толчка Дэлглиша, и они вошли, как в пещеру, в сумрачное, сладко пахнущее благовониями помещение, озаряемое, словно далекими звездочками, мерцанием свеч. Когда глаза Кейт привыкли к полумраку, величественная церковь обрела очертания, и девушка застыла в изумлении. Восемь изящных мраморных колонн вздымались к куполу, украшенному красными и синими медальонами в окружении резных ангелов с кудрявыми локонами и распростертыми крылами. Позади главного престола была установлена запрестольная позолоченная перегородка; при свете темно-красных лампад Кейт различала на ней нимбы святых и митры епископов, стоящих в ряд согласно рангу. Южная стена была полностью расписана розовыми и голубыми фресками. Это напомнило ей иллюстрации к «Айвенго» Вальтера Скотта. Противоположная стена расписывалась в том же духе, но работы приостановили на полпути, как будто иссякли средства.

– Одно из последних достижений Баттерфилда, хотя, боюсь, не зашел ли он на этот раз слишком далеко, – сказал Дэлглиш. – Как тебе это нравится?

Этот неожиданный вопрос, совсем не в духе шефа, смутил Кейт. После минутного раздумья она ответила:

– Производит сильное впечатление, но я не чувствую себя здесь легко и просто.

Ответ был честный, но Кейт боялась, не прозвучал ли он глупо.

– Интересно, чувствовала ли себя здесь легко миссис Карпентер?

Кроме них, в церкви была средних лет женщина с живым, энергичным лицом, она стирала пыль и отчищала до блеска киоск с религиозной литературой. Женщина бросила на них мимолетный взгляд, который, как показалось Кейт, не только приветствовал их, но и успокаивал, как бы говоря, что здесь их беспокоить не будут и к проявлениям религиозных чувств отнесутся с тактом. Кейт подумала, что англичане считают, что молиться надо в одиночестве, равно как и совершать необходимые физические отправления.

Дэлглиш обратился к женщине, извинившись за то, что прервал ее работу:

– Мы из полиции и находимся здесь по работе. Простите, вы были в церкви, когда миссис Карпентер приходила сюда днем в воскресенье?

– Миссис Карпентер? Не думаю, что знаю ее. Наверное, она не принадлежит к прихожанам нашей церкви? Но я была здесь в воскресенье между службами. Мы стараемся не закрывать на это время церковь, и потому члены паствы поочередно здесь дежурят. На этой неделе я была два раза, замещая мисс Блэк, которая лежит в больнице. Может, я ее и видела. С ней – я имею в виду миссис Карпентер – ничего не случилось?

– Боюсь, на нее напали.

– Она очень пострадала? Мне очень жаль. – Приветливое лицо омрачило искреннее сожаление. – Наверное, ограбление. Вскоре после того, как она от нас ушла? Это ужасно.

Дэлглиш показал женщине фотографию миссис Карпентер.

– Ах, вот вы о ком, – сразу ответила женщина. – Да, она была здесь в воскресенье днем. Я хорошо ее помню. К исповеди пришли только трое, одна из них – она. По воскресеньям исповедь у нас с трех до пяти. Отец Престейн будет очень расстроен, узнав, что с ней стряслось. Если хотите его видеть, он сейчас в риз-нице.

Дэлглиш поблагодарил ее и убрал фотографию. Когда они двинулись вдоль бокового нефа, Кейт обернулась. Женщина стояла с тряпкой в руке и смотрела им вслед. Встретив взгляд Кейт, она вновь согнулась над киоском и стала ожесточенно его тереть, словно ее поймали на недостойном любопытстве.

Просторная ризница располагалась справа от главного престола. Дверь была открыта, и, как только они возникли на пороге, пожилой человек повернулся к ним навстречу. Он стоял у шкафа, держа в руках тяжелую книгу в кожаном переплете. Поставив ее на полку, он закрыл дверцу шкафа и сказал без тени удивления в голосе:

– Никак, Адам Дэлглиш? Входите, пожалуйста. Кажется, прошло шесть лет со дня нашей последней встречи. Рад вас видеть. Надеюсь, вы в добром здравии?

Отец Престейн не произвел на Кейт того внушительного впечатления, какого она ожидала. Ей он представлялся выше, с худым, одухотворенным лицом ученого монаха. Росту в отце Престейне было не больше пяти футов пяти дюймов. Этот старый человек совсем не казался немощным. Седые волосы по-прежнему оставались густыми, подстрижены они были просто, без придания определенной формы, а круглое, луно-образное лицо больше подошло бы, по мнению Кейт, комику, чем священнику. На его губах играла веселая улыбка. Однако глаза под стеклами очков в роговой оправе были проницательными и добрыми, и, когда он заговорил, Кейт подумала, что редко встречала более приятное лицо.

– Спасибо, святой отец, на здоровье не жалуюсь, – ответил Дэлглиш. – Разрешите представить вам инспектора Кейт Мискин. Должен признаться, мы здесь по делу.

– Я так и думал. Чем могу служить?

Дэлглиш опять извлек фотографию.

– Как я понимаю, эта женщина, миссис Джанет Карпентер, приходила в воскресенье днем исповедоваться. Она жила на Кулстон-Корт, десять. Сегодня утром женщину нашли в ее гостиной с перерезанным горлом. Нет никаких сомнений, что это убийство.

Отец Престейн взглянул на фотографию, но в руки не взял. Затем незаметно перекрестился и на мгновение замер с закрытыми глазами.

– Мы будем рады любой информации, святой отец, которая помогла бы нам понять, почему ее убили и кто убийца. – Голос Дэлглиша звучал хоть и мягко, но в нем была непреклонность и твердость.

Отец Престейн, без выражения ужаса или удивления, просто сказал:

– Конечно, я помогу, если это в моей власти. Таков мой долг и таково мое желание. Но до этого воскресенья я никогда не встречал миссис Карпентер. Все, что я знаю, сказано на исповеди. И тайну исповеди я свято сохраню. Мне очень жаль, Адам.

– Этого я ожидал – и боялся.

Дэлглиш не стал спорить. И что, подумала Кейт, это все? Она старалась скрыть свое недовольство и чувство, которое было ближе к раздражению, чем к разочарованию.

– Вам, конечно, известно, – сказала она, – что убита также Венис Олдридж, королевский адвокат. Две смерти почти наверняка связаны. Ответьте хотя бы, надо ли нам продолжать искать убийцу мисс Олд-ридж?

В устремленных на нее глазах Кейт прочла сострадание, относившееся не только к убитым женщинам, но и к ней самой. Ее это возмутило, как возмутила и непреклонная воля, которую, она чувствовала, сломить нельзя.

– Это убийство, святой отец, – произнесла она более резко. – Убивший два раза может убить и третий. Скажите нам только одно: призналась ли миссис Карпентер в убийстве Венис Олдридж? Не теряем ли мы время в поисках другого преступника? Миссис Карпентер мертва. Ей все равно, нарушите вы тайну исповеди или нет. Она наверняка хотела бы, чтобы вы помогли. Хотела бы, чтобы ее убийцу поймали.

– Дитя мое, тогда я нарушу слово, данное не Джанет Карпентер, – сказал отец Престейн и спросил, обращаясь к Дэлглишу: – Где она сейчас?

– Ее увезли в морг. Вскрытие тела будет сегодня во второй половине дня, но причина смерти очевидна. Как я сказал, ей перерезали горло.

– Есть кто-то, с кем я мог бы повидаться? Кажется, она жила одна.

– Насколько нам известно, она жила одна, и родных у нее не было. Однако вы, святой отец, должны знать больше, чем я.

– Если близких нет, я помогу с организацией похорон. Думаю, она хотела бы заупокойную службу. Держите меня в курсе, Адам.

– Конечно. А мы тем временем продолжим расследование.

Отец Престейн провожал их по нефу к выходу. Уже у дверей он обратился к Дэлглишу:

– Возможно, я смогу чем-то помочь. Покидая церковь, миссис Карпентер сказала, что напишет мне письмо. Она разрешила использовать его по моему усмотрению – даже показать полиции, если я сочту нужным. Впрочем, она могла передумать и не отправить письмо. Но если оно написано и дает право поделиться с вами его содержанием, тогда, полагаю, я так и по-ступлю.

– Вчера вечером она отправила письмо, – сказал Дэлглиш. – Чтобы быть точным – ее видели выходящей из дома с письмом в руке.

– Возможно, это как раз то письмо, которое бедная женщина обещала написать. Если оно отправлено по первому разряду, то может прийти завтра утром, хотя кто знает. Странно, что, проживая в такой близости от церкви, она не опустила его в наш ящик, но, может быть, она сочла, что почта надежнее. Корреспонденцию обычно приносят сразу после девяти. В восемь тридцать я начинаю служить утреннюю мессу. Если надумаете прийти – церковь открыта.

Они поблагодарили священника и обменялись рукопожатиями. Больше говорить не о чем, подумала Кейт.

Глава тридцать четвертая

В тот же день в шесть часов Хьюберт Лэнгтон смотрел через окно на залитый газовым светом дворик.

– Помните, я стоял как раз на этом месте за два дня до смерти Венис, – сказал он, – и мы говорили, что она может стать главой коллегии. Прошло всего восемь дней, а кажется – вечность. И вот второе убийство. Кошмар за кошмаром. Венис могла жить в таком мире, я – нет.

– Эти убийства не имеют отношения к «Чемберс», – возразил Лод.

– Похоже, инспектор Тарант думает иначе.

– Но он также считает – хотя эту информацию из него выбили с трудом, – что Джанет Карпентер убита между семью и восьмью часами. А в этом случае большинство из нас получает лучшее из алиби – его обеспечивает сам Дэлглиш. Все кончилось, Хьюберт. По крайней мере, все самое худшее.

– Вы так считаете?

– Конечно. Джанет Карпентер убила Венис.

– Не думаю, что полиция того же мнения.

– Может, полицейских это не устраивает, но другого подозреваемого им не найти. Теперь известен мотив преступления. Тарант в какой-то степени это признал, когда рассказал нам, кто такая миссис Карпентер. Могу представить, как это произошло. Миссис Уотсон неожиданно не пришла на работу, и миссис Карпентер оказалась одна в коллегии в тот день, когда Венис задержалась на работе. Карпентер не удалось справиться с желанием сказать той прямо в глаза, что она косвенно виновна в смерти ее внучки. Представляю, что ответила ей Венис. В тот момент она вскрывала письма. Нож лежал тут же на столе. Карпентер схватила его и нанесла удар. Скорее всего она не хотела убивать Венис, но вышло именно так. Если бы дело дошло до суда, ей скорее всего это сошло бы с рук.

– А второе убийство?

– Можете себе представить кого-то из «Чемберс», кто способен перерезать женщине горло? Предоставьте полиции распутывать смерть Джанет Карпентер, Хьюберт. Это их работа – не наша.

Лэнгтон помолчал, потом спросил:

– А как Саймон к этому относится?

– Саймон? Думаю, почувствовал облегчение, как и все мы. Неприятное ощущение – находиться под подозрением. Вначале такой опыт захватывает своей новизной, но с течением времени начинает утомлять. Кстати, Саймон не переваривает Дэлглиша. Непонятно почему – тот ведет себя исключительно цивилизо-ванно.

Лод помолчал, глядя на Лэнгтона, и заговорил мягче:

– Может, мы лучше утвердим повестку на тридцать первое? Вы согласны с основными пунктами и порядком обсуждения? Руперту и Кэтрин предлагают два места в «Чемберс». С Гарри подписывается контракт еще на год с возможностью дальнейшего продления. Валерию утверждают в должности секретаря коллегии, и мы ищем ей помощницу. По словам Гарри, она очень перегружена в последнее время. Вы объявляете о своем уходе в конце года, и решено, что я сменю вас на этом посту. Предлагаю, чтобы удовлетворить сотрудников отделения в Солсбери, начать собрание с краткого со-общения о смерти Венис. Так как полиция не посвящает нас в обстоятельства дела, сказать особенно нечего, но работники коллегии ожидают этого сообщения. Однако держите все под контролем. Нам не нужны вопросы, предположения. Говорите кратко – только факты. И еще – вы уверены, что хотите сообщить о своем уходе в конце собрания, а не в начале?

– В конце. Не нужно тратить время на официальные выражения сожаления, тем более неискренние.

– Не преуменьшайте своих заслуг перед коллегией. Впрочем, найдется более подходящее время для официальных проводов. Кстати, мне звонили из Солсбери. Там хотят, чтобы собрание началось с двух минут молчания. Я поделился этим предложением с Дезмондом. Он сказал, что до сих пор поступался принципами, чтобы казаться человеком, готовым на все, что мы здесь затеваем, но есть все-таки пределы лицемерию.

Лэнгтон даже не улыбнулся. Подойдя к письменному столу, он взял в руки проект повестки дня, написанный изящным почерком Лода.

– Мы еще не продумали траурную церемонию, – сказал он. – Венис еще не кремировали, а на следующей неделе все, с чем она была не согласна, будет утверждено. Неужели от нас ничего не остается после смерти?

– Любовь у тех, кому повезло. Возможно, ока-занное влияние. Но не власть. Мертвые бессильны. Вы верующий человек, Хьюберт. Помните Экклезиаста? Что-то вроде того, что живая собака лучше мертвого льва?

– «Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, – тихо произнес Лэнгтон. – И уже нет им воздаяния, потому что и память их предана забвению. И любовь их, и ненависть их, и ревность уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем»[29].

– Это касается и решений в «Чемберс», – отозвался Лод. – Если не возражаешь, Хьюберт, я возьму проект и отдам его на перепечатку и копирование. Может, кто-то и посетует, что о повестке дня сообщают слишком поздно, но у нас были другие заботы.

Лод направился к выходу, но у самых дверей обернулся.

«Знает ли он? – подумал Лэнгтон. – Или собирается сказать, а может, спросить?» – И в ту же минуту понял, что Лод думает то же самое. Но никто из них ничего не сказал. Лод вышел и закрыл за собой дверь.

Глава тридцать пятая

На следующее утро Дэлглиш попросил Кейт сопровождать его в церковь, а Пирсу поручил продолжать дознание в Мидл-Темпл. Кейт казалось, что второе убийство, оттеснившее на время внимание от первого, заставило ускорить расследование из-за нависшей опасности – большей, чем нападение на мисс Олдридж. Если замешан один и тот же мужчина – в том, что убийцей миссис Карпентер был мужчина, Кейт не сомневалась, – тогда он принадлежит к самому страшному типу, готовому убивать вновь и вновь.

Отец Престейн уже был в церкви и на звонок Кейт открыл боковую дверь. По узкому коридору он проводил полицейских в ризницу и там спросил:

– Хотите кофе?

– Если вас не затруднит, святой отец.

Священник открыл шкафчик и вынул оттуда кофеварку, сахар и две кружки. Налив воды и включив кофеварку в сеть, он сказал:

– Скоро Джо Поллард привезет молоко. По средам он помогает мне на службе. Мы с ним выпьем кофе после нее. А вот и он. Я слышу шум мотора.

В ризницу ворвался молодой человек в мотоциклетной экипировке, более подходящей для путешествия по Антарктике, чем для поездки по осенней Англии. Эта одежда придавала ему поистине огромные размеры. Он снял с головы шлем.

– Доброе утро, святой отец. Простите, что чуть не опоздал. Сегодня мой день готовить детям завтрак, да и на Кен-Хай-стрит жуткая пробка.

Представляя его, отец Престейн заметил:

– Джо всегда жалуется на пробки, но я, сидя на заднем сиденье мотоцикла, никогда не замечал, что это его особенно волнует. Он лавирует между автобусами с самым озорным видом, а вслед нам несутся про-клятия.

С поразительной быстротой Джо стянул с себя кожаные одежды, шарфы и джемпера, облачился в сутану и натянул через голову саккос, проделав все это с ловкостью, обретенной долгой практикой.

Отец Престейн, молча надев сутану, сказал:

– Увидимся после мессы, Адам.

Дверь за ними закрылась. Из-за прочной, обитой железом двери не доносилось ни звука. Вероятно, какие-то прихожане уже собрались, подумала Кейт. Она представила себе этих ранних пташек: несколько старух, мужчин еще меньше, ищущие тепла бездомные, которых привлекла открытая дверь. Могла ли быть среди них миссис Карпентер? Кейт было трудно это представить. Кажется, отец Престейн говорил, что она не принадлежала к числу постоянных прихожан. Так что заставило ее прийти в церковь за советом, исповедоваться, получить отпущение грехов? Каких грехов? Может, им повезет, и тогда они узнают это прежде, чем покинут церковь. Если, конечно, миссис Карпентер написала обещанное письмо. Возможно, они возлагают на него слишком большие надежды. Миссис Карпентер видели выходящей из дома с письмом в руке, но оно могло быть адресовано кому угодно.

Кейт привыкла сидеть молча. Очевидно, что Дэлглиш не расположен говорить, а она уже давно научилась чувствовать его настроение и всегда молчала, если молчал он. Обычно это ей давалось легко. Дэлглиш принадлежал к тем людям, молчание которых не вызывает смущения, а, напротив, приносит облегчение. Но сейчас ей хотелось поговорить – убедиться, что он разделяет ее нетерпение и беспокойство. Дэлглиш сидел неподвижно, склонив голову, его пальцы окружали кружку, но не дотрагивались до нее. Может быть, он ждал, когда та остынет, а может, вообще забыл о кофе.

Наконец Кейт поднялась со словами:

– Отсюда мы не услышим, когда привезут почту. Пойду подожду у дверей.

Дэлглиш не ответил. С кружкой в руке Кейт вышла в узкий коридорчик, ведущий к боковой двери. Время тянулось изнурительно медленно. Но теперь, когда Дэлглиша рядом не было, она хотя бы могла избывать нетерпение в нервной ходьбе и частом поглядывании на часы. Девять часов. Кажется, священник сказал, что почту привозят в девять или чуть позже. «Чуть позже» может означать разное. Можно прождать и полчаса. Сейчас пять минут десятого. Семь минут. И вот это случилось. Она не слышала шагов за дверью – просто в прорезь для почты посыпалась корреспонденция и с глухим звуком упала на пол: два больших, плотных конверта, пара счетов и пухлый белый конверт с пометкой «в собственные руки», адресованный отцу Престейну. Уверенный почерк образованного человека. Кейт видела такие конверты в квартире миссис Карпентер. Это именно то письмо, которое ждут. Кейт отнесла его Дэлглишу со словами:

– Вот оно, сэр.

Дэлглиш взял письмо и положил на стол, а рядом сложил стопкой остальную почту.

– Похоже, оно, Кейт.

Ей с трудом удавалось скрыть нетерпение. Конверт, казавшийся особенно белым на темной поверхности дубового стола, выглядел неким таинственным знамением.

– Как долго длится месса, сэр?

– Простая месса без музыки и проповеди около получаса.

Кейт тайком бросила взгляд на часы – больше пятнадцати минут ждать.

Но полчаса еще не прошли, как дверь отворилась, и в ризницу вошли отец Престейн и Джо. Молодой человек быстро снял сутану, влез в многослойную форму мотоциклиста и разом превратился в огромное металлическое насекомое.

– Сегодня я не останусь на кофе, святой отец, – сказал он. – Да, чуть не забыл, Мэри просила вам передать: она приготовит цветы для Девы Марии в воскресенье, ведь мисс Причард больна. Вы знаете, она перенесла операцию?

– Знаю, Джо. Я собираюсь навестить ее сегодня днем, если, конечно, она принимает посетителей. Поблагодари от меня Мэри, хорошо?

Оба вышли из ризницы, Джо продолжал говорить. Хлопнула входная дверь. У Кейт возникло чувство, что с уходом Джо ушел и нормальный мир, в котором она жила и который понимала, ушел, оставив ее физически и духовно одинокой и неспокойной. Запах ладана стал удушающим, а сама ризница вызывала клаустрофобное ощущение. Ее охватило бессознательное желание схватить письмо, вынести на свежий воздух и там прочесть: ведь это всего лишь письмо, хотя важное и, возможно, жизненно важное для расследования.

Вернулся отец Престейн. Взял письмо со словами: «Я ненадолго отлучусь, Адам» – и вышел из ризницы.

– А он не может уничтожить письмо? – Кейт пожалела о своих словах, как только они слетели с ее языка.

– Нет, не может. А даст его нам или нет – зависит от содержания.

Они ждали, и ожидание было долгим. «Он должен передать нам это письмо, – думала Кейт. – Это свидетельство. Нельзя его скрывать. Должен быть способ заставить отдать письмо. Нельзя утаивать улику, даже учитывая тайну исповеди. И почему священника так долго нет? Чтобы прочесть письмо достаточно десяти минут. Что он там делает? Может, молится своему Богу перед престолом».

Почему-то ей припомнился разговор с Пирсом о непривычном выборе учебной дисциплины. Поразительно, как терпеливо выслушивал он ее вопросы.

– Что тебе дало богословие? Все-таки ты потратил три года. Научило жить? Ответило на вопросы?

– Какие вопросы?

– Главные вопросы. Те, на которые трудно найти ответ. Почему мы здесь? Что случается после смерти? Есть ли на самом деле свобода воли? Есть ли Бог?

– На эти вопросы богословие не дает ответа. Оно как философия – учит, какие вопросы надо ставить.

– Какие ставить вопросы, мне ясно. Меня интересуют ответы. А что насчет того, как жить? Разве это не из области философии? Что ты сам думаешь?

Пирс ответил сразу и, как ей показалось, честно:

– Быть, насколько возможно, счастливым. Не причинять зла другим людям. Не ныть. Вот в такой последовательности.

Разумная жизненная установка – не хуже других. Она сама придерживалась практически такой же. Чтобы этому научиться, нет необходимости поступать в Оксфорд. Но чем она поможет, когда перед тобой тело замученного и убитого ребенка, или эта женщина, безжалостно забитая, как скот, с рассеченным до кости горлом? Возможно, отец Престейн думает, что знает ответ. Но разве ответ можно отыскать в этой тусклой, пропахшей ладаном комнате? Впрочем, надо верить в то, что ты делаешь, не важно, кто ты – священник или полицейский. В какой-то момент ты должен сказать: я выбрал этот путь и считаю, что он правильный. И буду ему верен. Сама она избрала работу в полиции. Отец Престейн предпочел эзотерическую деятельность. Если их убеждения вступят в конфликт, будет трудно обоим.

Дверь отворилась, и в ризницу вошел отец Престейн. С побледневшим лицом он протянул письмо Дэлглишу, сказав:

– Она разрешила отдать письмо. Я выйду, чтобы вы спокойно его прочли. Полагаю, вам нужно взять письмо с собой.

– Да, вы правы, святой отец. Но я, конечно, напишу расписку.

Отец Престейн не положил письмо обратно в конверт.

– Оно длиннее, чем я предполагал, – удивился Дэлглиш. – Она не могла успеть к почте в понедельник. Должно быть, писала целый день.

– Миссис Карпентер преподавала английский язык, – сказал отец Престейн. – Писать для нее – не труднее, чем говорить. Думаю, ей надо было написать это письмо, чтобы открыть правду не только нам, но и себе. Я вернусь, чтобы вас проводить.

Священник снова вышел, закрыв за собой дверь.

Дэлглиш разложил письмо на столе. Кейт придвинула ближе стул, и они стали читать вместе.

Глава тридцать шестая

Джанет Карпентер не тратила время на вступление. Ее письмо было продиктовано внутренней потребностью, а не только обещанием, данным отцу Престейну.

Святой отец!

Самоубийство Рози было для меня почти облегчением. Это звучит ужасно, признаваться в этом трудно. Но не думаю, что мне удалось бы не сойти с ума, живя рядом с ней, источавшей такую боль. Она нуждалась во мне, я не смогла бы ее оставить. Нас объединяло одно горе – смерть моего сына, смерть ее дочери. Но смерть Эмили ее убила. И если бы не снотворные таблетки, которые она запила бутылкой красного вина, она все равно умерла бы с горя – только медленно. Она бродила по дому, как живой мертвец, с остановившимся взглядом и делала обычную домашнюю работу, как запрограммированный робот. Случайная улыбка на ее лице казалась судорогой. Ее покорное молчание было ужаснее, чем самые страшные вопли отчаяния. Когда я пыталась ее утешить, заключая в свои объятия, она не сопротивлялась, но и не отзывалась на ласку. Мы все время молчали. Ни у одной из нас не было слов. Может, в этом было наше несчастье. Я знала, что сердце ее разбито, и теперь понимаю, что эта фраза не сентиментальное преувеличение – все в Рози было разбито. Ужасная кончина Эмили не оставляла ее ни на час. Удивительно, что, находясь в таком страшном состоянии, полностью утратив себя, она нашла в себе силы и желание прекратить эти муки и даже написала мне последнее внятное письмо.

Я страдала вместе с ней и еще – за нее. Конечно, я тоже любила Эмили. Я оплакивала мою дорогую Эмили и всех умерших насильственной смертью детей. Но у меня страдание переросло в гнев – страшный, всепоглощающий, и с самого начала он сосредоточился на Венис Олд-ридж.

Если бы Дермота Била не признали виновным, я могла бы придумать, как ему отомстить. Но Бил сидит в тюрьме и будет сидеть как минимум двадцать лет. Когда он освободится, меня уже не будет на этом свете. И тогда моя ненависть обрела другую цель – женщину, благодаря которой его не осудили на первом суде. Она блестяще его защищала, этот процесс стал для нее триумфом, мастерски проведенный перекрестный допрос свидетеля обвинения, еще один личный успех. И Дермоту Билу дали возможность снова убивать. На этот раз его жертвой стала Эмили, которая ехала на велосипеде домой из деревни, расположенной в миле от нас, и везла корзинку с продуктами. Позади нее на пустынной дороге раздался шум колес автомобиля. Но на этот раз Олдридж его не защищала. Я слышала, она никогда дважды не становится защитником одного и того же клиента. Даже у нее недостает на это самонадеянности.

Не думаю, что моя ненависть к Олдридж была наивной. Я знала, что существует и противоположное мнение: ее коллеги-адвокаты скажут, что она просто делала свою работу. Защитник положен любому обвиняемому – даже если его вина очевидна, а преступление чудовищно, даже если он внушает отвращение своим видом или характером. Адвокату не обязательно верить в невиновность подсудимого, ему нужно только подвергнуть проверке свидетельства против него и, если в них есть слабое место, увеличить лазейку, чтобы преступник мог благополучно пролезть сквозь нее и выбраться наружу чистеньким. Она вела беспроигрышную игру согласно сложным правилам, которые должны были, или мне так показалось, сбить с толку оппонентов, игру, в которой на кон подчас ставилась человеческая жизнь. Я хотела только одного – чтобы она хоть раз заплатила за свою победу. Большинство из нас платят за то, что совершают. У поступков есть последствия. Это надо усвоить с детства, но некоторые так и не усваивают эти уроки. Олдридж одерживала победы, и на этом все для нее заканчивалось – другие должны были переживать последствия этих побед, расплачиваться за них. Теперь я хотела, чтобы заплатила она.

Только после смерти Рози мой гнев и ярость перешли в то, что теперь я вынуждена признать как наваждение. Возможно, это частично связано с тем, что, когда я перестала заботиться о Рози и утешать ее, у меня появилось время размышлять о случившемся. И еще с тем, что после смерти Рози я утратила веру. Я не говорю о христианской вере, о традиции Высокой церкви[30], в которой я воспитана и которую привыкла считать родным домом. Я больше не верила в Бога. Не то чтобы я была рассержена на Него, что по крайней мере было бы объяснимо. Бог, наверное, привык к человеческому гневу. В конце концов, это происходит с Его ведома. Нет, я просто проснулась как-то утром, зная, что меня ждет все то же горе, те же рутинные дела, и вдруг поняла: Бога нет. Словно всю жизнь я ощущала биение невидимого сердца, а теперь оно остановилось.

Я не испытала огорчения – только бесконечное одиночество и покинутость. Казалось, все живое умерло вместе с Богом. Мне стал постоянно сниться один и тот же сон, после которого я просыпалась не с воплями ужаса, как Рози, когда ее преследовали кошмарные видения смерти Эмили, а с тяжелым чувством глубокой печали. В этом сне я стояла на пустынном морском берегу, заходило солнце, волны бились о мои ноги и откатывались, унося с собой гальку. Не было птиц, и я знала, что море безжизненно, на всей земле не было жизни. А потом из моря начинали выходить мертвецы, бесконечное число мертвецов, они проходили мимо, не глядя на меня и не заговаривая. Среди них были Ральф, и Эмили, и Рози. Они не видели и не слышали меня, а когда я звала их и пыталась до них дотронуться, они в моих руках обращались в морской туман. Спотыкаясь, я спускалась по лестнице и, доведенная до отчаяния, включала Би-би-си, чтобы услышать обнадеживающий человеческий голос. Именно в этой пустоте и одиночестве взрастала моя одержимость.

Сначала у меня возникло примитивное желание, чтобы дочь Олдридж тоже кто-то убил и избежал наказания, но это было из области фантазий. Организовать это я не могла, да по-настоящему и не хотела. В чудовище я не превратилась. Но из этой фантазии вырос более реалистичный план. Предположим, что молодой человек, обвиняемый в серьезном преступлении – убийстве, изнасиловании или грабеже, оправдан при содействии Олдридж и после освобождения обольщает или даже женится на ее дочери? Я знала, что у нее есть дочь. В одном из воскресных журналов была статья из популярной серии о звездных матерях, и к ней прилагалась фотография Олдридж и дочери после одного из успешных процессов знаменитого адвоката. Эта постановочная, лишенная сентиментальности фотография показывала их обеих, причем дочь Октавия, глядя в объектив, не могла скрыть смущения и неловкости. Фотография сказала мне больше любой статьи, показывающей с самой лучшей стороны главную героиню. Безжалостный глаз объектива рассказывал старую историю об успешной красавице матери и о простенькой, озлобленной дочери.

Но на реализацию этого плана требовались деньги. Молодому человеку надо было предложить такую сумму в наличных, чтобы тот не смог отказаться. Следовало переехать в Лондон, узнать как можно больше о Венис Олдридж, о ее повседневной жизни – где они с дочерью живут, в каком суде она появится в следующий раз. Придется, конечно, присутствовать на всех судебных процессах, где подсудимый – молодой человек, обвиняемый в серьезном преступлении. Все это представлялось реальным. Я решила продать свой дом, где жила с Рози и Эмили. Закладную я давно уже выкупила. Денег от продажи хватит на небольшую удобную квартиру в Лондоне, и еще останется больше, чем надо, на подкуп нужного лица. В Лондоне попытаюсь устроиться уборщицей в Мидл-Темпл, в надежде со временем перебраться в «Чемберс», ближе к Олдридж. Это потребует времени, но я не торопилась. Октавии еще шестнадцать, а в моем плане она должна быть совершеннолетней. Я не хотела, чтобы мать передала ее под опеку суда, дабы предотвратить нежелательный брак. Мне предстояло вычислить нужного человека. От этого выбора зависел успех всего предприятия. Здесь нельзя сплоховать. Но у меня было одно преимущество: я работала учительницей больше тридцати лет и почти все время имела дело с молодежью. Я не сомневалась, что сумею распознать в выбранном кандидате нужные мне качества – тщеславие, энергичность, беспринципность, жадность. А устроившись на работу в «Чемберс» и получив доступ к бумагам Венис Олдридж, я буду больше знать о его жизни, его прошлом, чем он обо мне.

Все развивалось в соответствии с планом. Детали не имеют значения, полиции многое уже известно: я знаю, что они разговаривали с мисс Элкингтон. Я получила то, что хотела – квартиру в Лондоне, где можно было уединиться, работу в «Чемберс», даже редкий доступ в дом Олдридж. Все шло так гладко, что, будь я суеверна, могла бы подумать, что моя великая месть была предопределена, и моя маленькая хитрость затерялась в облаках умиротворяющего ладана. Тогда я не употребляла слово «месть». Я представляла себя в более благородной роли – поборницы справедливости, желающей проучить виновную. Теперь я знаю: планировалась месть, я жаждала удовлетворения от мести, а моя ненависть к Венис Олдридж была более личной и более сложной, чем мне хотелось признавать. Теперь я поняла – это было неправильно, это было зло. Но я также понимаю, что это спасло меня от сумасшествия.

С самого начала я отдавала себе отчет в том, что успех моего дела во многом зависит от случая. Я могла не найти подходящего молодого человека, или он мог не понравиться Октавии. Знание того, что не в моей власти полностью контролировать события, парадоксальным образом делало мое предприятие более рациональным и реальным. Не ради каприза я изменила мою жизнь. Нужно было продать дом, уехать, не видеть любопытных взглядов посторонних людей и жалостливых глаз друзей, не слышать тщательно подобранных слов, которые могут говорить обо всем – о любви соседей или молчаливой терпимости. Когда я попросила их: «Не пишите мне, я должна побыть несколько месяцев совсем одна, освободиться от прошлого», то прочла чувство облегчения в их взглядах. Трудно жить рядом с таким горем. Некоторые друзья, особенно с детьми, написав одно письмо или отдав визит, отходили в сторону, как будто я была заразная. Существуют такие страшные беды, и убийство ребенка одно из них, которые пробуждают наши затаенные страхи, те страхи, о которых мы не осмеливаемся думать, боясь, что злая судьба, прознав о глубине нашего воображаемого ужаса, возьмет и сделает его реальным. Истинные страдальцы – всегда изгои в нашем мире.

А потом я встретила мистера Фроггета. До сих пор не знаю его имени. Он навсегда останется для меня мистером Фроггетом, а я для него – миссис Гамильтон. Я назвала мою девичью фамилию, потому что ее привычное звучание позволяло не выдать себя. Он не знает моего настоящего имени, прошлой жизни, не знает, где я жила или работала. Впервые мы встретились во Втором суде Олд-Бейли. Есть люди, которые регулярно посещают важные или любопытные процессы, особенно в Олд-Бейли, и после первой встречи я видела его всякий раз, когда приходила в зал суда. Скромный, небольшого роста мужчина приблизительно моего возраста, всегда опрятно одетый, он, как и я, терпеливо сидел в течение всего процесса, тогда как любители сенсаций уходили в поисках более живого развлечения, и делал записи своими небольшими изящными руками, как если бы следил в театре за игрой главных актеров. Но то, что мы видели, был спектакль. Некоторые участники знали свои реплики и саму пьесу, другие были неопытными любителями, впервые выступавшими на устрашающей, незнакомой сцене, но каждый играл свою роль в захватывающем представлении: ведь никто не знал, чем все закончится.

После нескольких встреч в суде мистер Фроггет стал робко со мной здороваться, но не заговаривал до тех пор, пока мне не стало дурно во время вступительного слова прокурора по одному из самых отвратительных дел, связанных с надругательствами над детьми. Это был первый из подобных процессов. Я знала, что временами мне будет трудно присутствовать в зале суда, но такого я и вообразить себе не могла: прокурор в парике и мантии спокойным голосом образованного человека красочно и без всяких эмоций обрисовал те муки и деградацию, на которые обречены дети в приюте. Этот процесс мне ничего не дал. Я рано поняла, что большинство преступлений на сексуальной почве совершаются мужчинами, вызывающими отвращение, или еще чаще жалкими созданиями, при появлении которых на скамье подсудимых мне сразу становилось ясно, что они не подходят для моего плана. При первых признаках дурноты я опустила пониже голову, и обморочное состояние отступило. Понимая, что нужно уходить, я постаралась сделать это как можно незаметнее, но я сидела в самой середине плотно заполненной скамьи и не могла не причинить другим беспокойства.

Когда я вышла в общий зал, ко мне подошел этот маленький человек. «Простите, – сказал он, – но я вижу, что вам плохо и с вами никого нет. Могу я чем-то помочь? Может, вы разрешите пригласить вас на чашку чая? Здесь рядом есть приличное кафе. Я туда иногда захожу, там очень чисто».

Слова, сам тон, чопорное соблюдение формальностей, граничащее с робостью, было совсем не современным. Помнится, мне пришла в голову смешная картинка: мы стоим с ним рядом на борту «Титаника»: «Разрешите, мадам, взять вас под свое покровительство и проводить к спасательной шлюпке». Глядя в глаза за толстыми стеклами очков и видя в них искреннюю обеспокоенность, я не испытывала к нему недоверия. Женщины моего поколения инстинктивно чувствуют, можно ли доверять мужчине – современные женщины утратили этот инстинкт. Поэтому я пошла с ним в «приличное» маленькое кафе, одно из многочисленных мест, где питаются клерки или туристы, там на ваших глазах вам сделают сандвичи с самыми разными наполнителями, хранящимися тут же под стойкой, с яйцами, сардинами, тунцом, ветчиной, и подадут ароматный кофе или крепкий чай. Он усадил меня за квадратный столик в углу, покрытый скатертью в красно-белую клетку, и принес две чашки чая и два эклера. После кафе он проводил меня до метро и распрощался. Мы назвали друг другу только наши фамилии – и ничего больше. Он не спросил, далеко ли мне ехать или где я живу, и я почувствовала его естественное нежелание казаться любопытным, страх, что я могу увидеть за его добрым поступком корыстное желание навязать мне дружбу.

Так началось наше знакомство. Дружбой это назвать нельзя – ведь я не была с ним откровенна, но некое дружеское участие без обязательств в наших отношениях присутствовало. Мы привыкли после судебных процессов пить вместе чай в том же самом кафе или в других, того же типа. После нашей первой встречи я заволновалась, но не по поводу проявления новым знакомым любопытства, меня беспокоило то, что ему покажется странной моя скрытность, а еще более странным мое присутствие неделя за неделей в зале суда, где передо мной разворачивалась печальная, часто предсказуемая картина человеческой слабости – слабости и порочности. Но, похоже, это совсем не тревожило его. Он был помешан на криминалистике, и ему казалось только естественным, что и я разделяю этот интерес. Фроггет много рассказывал о себе и, казалось, не замечал, что я проявляю скрытность. На третьем свидании он поведал мне нечто, что поначалу испугало меня, но потом я поняла, что никакой опасности нет, и даже увидела в этом благоприятный знак для своего предприятия. В свое время он преподавал в школе отца Венис Олдридж и хорошо знал ее ребенком. Он называл себя – и тогда впервые я заметила в нем признаки тщеславия, а потом утвердилась во мнении, что оно вообще присуще его личности, – ее наставником, привившим девочке вкус к профессии юриста, что позволило ей сделать первые шаги к блестящей карьере. Чашка дрогнула в моей руке, и чай пролился на блюдце. Подождав, пока волнение уляжется, я слила его обратно. Не глядя на собеседника, я постаралась задать вопрос ровным, непринужденным голосом:

– А сейчас вы с ней видитесь? Думаю, ей было бы приятно знать, что вы по-прежнему интересуетесь ее судьбой. Возможно, она помогла бы вам устроиться на работу в суде.

– Нет, я с ней не встречаюсь. И всегда стараюсь сесть подальше, чтобы она не заметила меня. Не то чтобы я боялся, но это может выглядеть, как желание попасться ей на глаза. Столько лет прошло, она могла меня забыть. Однако я стараюсь не пропускать ни одного процесса, где она ведет защиту. Следить за ее карьерой стало моим хобби, хотя мне не всегда удается узнать, где она будет выступать в очередной раз.

– Может быть, я смогу вам помочь, – вырвалось у меня. – У меня подруга работает в «Чемберс». Она занимает скромное положение и прямо спросить не может, но там должно быть расписание судов. Постараюсь узнать для вас, когда и в каком суде будет выступать мисс Олдридж.

Мистер Фроггет был искренне, чуть ли не до слез благодарен. «Вам понадобится мой адрес», – сказал он и, вытащив записную книжку, набросал несколько слов маленькой, похожей на лапку, рукой. Затем вырвал страничку и подал мне. Если он и посчитал странным, что я в ответ не дала ему мой адрес, то виду не показал. Я увидела, что он живет – наверное, и сейчас продолжает там жить – в Гудмейсе, графство Эссекс, в одном из современных многоквартирных домов с типовой безликой планировкой. После этого я время от времени посылала ему открытки – только дата и место – например, Винчестерский Суд Короны, 3 октября – и подписывалась инициалами Дж. Г. Конечно, я не всегда присутствовала на этих процессах: если подсудимая была женщина или по каким-то причинам совсем не подходящий для моих целей мужчина, я не утруждала себя поездкой.

Но эти изредка случавшиеся полчаса ни к чему не обязывающего общения стали самыми счастливыми моментами моей мучительной теперешней жизни. Возможно, «счастливыми» не совсем точное слово. Счастье не то чувство, какое я могу сейчас переживать, и у меня нет надежды пережить его вновь. Скорее, то было чувство удовлетворения, покоя, возвращения в нормальную жизнь, и это приносило облегчение. Должно быть, со стороны, если бы кто-то обратил на нас внимание, мы показались бы странной парой. Но никто не обращал. Таков Лондон – город тружеников, болтающих между собой перед тем, как отправиться домой, туристов с фотоаппаратами, картами, трескотней на непонятных языках, одинокого клиента с чашкой чая – они заходили в кафе, даже не глянув в нашу сторону. Все это было так недавно и одновременно давно: ритмичный гул города за окном, подобно шуму далекого моря, шипение кофеварки, запах сандвичей, стук чашек и звон бокалов. И на этом фоне мы обсуждали дневные события, делились впечатлениями от свидетелей, оценивали достоверность их показаний, взвешивали слова адвоката, предвосхищали возможный вердикт, старались угадать настроение судьи.

Только однажды я приблизилась, опасно приблизилась к моей навязчивой идее. В этот день обвинение представляло свои доказательства.

– Но она не может не знать, что он виновен, – сказала я.

– Это не важно. Ее работа – защищать, вне зависимости, считает она его виновным или нет.

– Мне это известно. Но если веришь, что твой клиент невиновен, это вливает дополнительные силы.

– Это может помогать, но не является основным в работе. – Подумав, он добавил: – Вот возьмем меня. Предположим, меня ложно обвинили в преступлении – скажем, в недостойном поведении в отношении юной девушки. Я живу один. По натуре отшельник, не очень располагаю к себе людей. И вот мой адвокат должен бегать по «Чемберс», судорожно ища барристера, который поверит в мою невиновность еще до защиты. В основе нашего законодательства – презумпция невиновности. Есть страны, где арест уже является доказательством вины, и последующий судебный процесс – по сути сольный концерт обвинения. Надо радоваться, что мы не живем в такой стране.

Он говорил с исключительным напором. Впервые я ощутила в нем личное убеждение, глубоко и искренне прочувствованное. До сих пор я видела в его увлечении правом всего лишь непреодолимый интеллектуальный интерес. Теперь впервые я заметила признаки страстной внутренней преданности идее.

Мистер Фроггет посещал все Суды Короны, на которых выступала Венис Олдридж, но особенно он любил, когда слушание велось в Олд-Бейли. Судебный зал номер один в Олд-Бейли был окутан для него романтическим флером. «Романтика» – странное слово применительно к месту, происхождение которого восходит к Ньюгейту, жуткой тюрьме прошлых лет, публичным казням, пыточным дворикам, где заключенные терпели страшные муки до самой смерти, чтобы сохранить семьям право наследования. Мистер Фроггет знал все это, но история криминалистики, казалось, только восхищала его и никогда не действовала угнетающе. В его одержимости было что-то болезненное – ведь его восхищало именно уголовное право, – но не отталкивающее, иначе я не водила бы с ним дружбу. Его одержимость была интеллектуальной. Моя – совсем другого толка, но с течением времени я стала понимать его страсть и даже ее разделять.

Иногда, когда процесс в Суде номер один обещал быть особенно интересным, я присоединялась к Фроггету, даже если Венис Олдридж не вела защиту. Это было важно: он не должен был заподозрить, что меня интересует только защита. И так, раз за разом, я вставала в очередь у входа для публики, проходила мимо охранников, взбиралась по казавшейся бесконечной лестнице к общей галерее, занимала место и ждала появления мистера Фроггета. Часто он приходил сюда раньше меня. Ему нравилось садиться во второй ряд, ему было непонятно, почему я не присоединяюсь к нему, пока я наконец не убедилась, что мисс Олдридж не смотрит в зал, а если бы и посмотрела, не узнала меня. В суд я надевала свой лучший костюм и шляпку с полями – в другое время Олдридж видела меня только в рабочей одежде. Риска практически не было, однако прошло несколько недель, прежде чем я осмелилась садиться близко к разыгрываемому действию.

Членов судебного заседания мне было видно так же хорошо, как судью. Внизу, с левой стороны, находилась скамья подсудимых – застекленное со всех сторон помещение, напротив нас – присяжные, справа – судья и прямо под нами – барристеры. Мистер Фроггет рассказал, что только однажды с первого ряда галереи сфотографировали подсудимого, приговоренного к смертной казни. Тогда на скамье подсудимых сидели Криппен и его любовница Этель ле Нев. Эта фотография наутро появилась в газете, и после этого был принят закон, запрещающий съемку в зале суда.

Он вываливал на меня большое количество информации, исторических справок. Когда я заметила, что место для свидетельских показаний слишком мало – небольшое деревянное возвышение с навесом, вроде миниатюрной кафедры проповедника, Фроггет объяснил мне, что навес сохранился с тех времен, когда судебные процессы происходили на открытом воздухе, и свидетелю требовалось прикрытие. А когда я спросила, почему судья, такой величественный в алой мантии, никогда не сидит в центре, Фроггет ответил, что место в центре предназначено для лорд-мэра Лондона. Он больше не председательствует на процессах, но четыре раза в год в полном облачении проходит в процессии через Главный зал в Суд номер один вместе с начальником городской полиции, шерифами, оруженосцем и судебным глашатаем, несущим меч и жезл. Мистер Фроггет рассказывал это с сожалением в голосе: ему очень хотелось бы увидеть эту процессию самому.

По его словам, именно в этом суде проходили самые знаменитые криминальные процессы столетия. Седдон, отравивший свою квартирантку мисс Барроу мышьяком; Рауз – главное лицо из Дела о Пылающем автомобиле; Хай, растворявший тела жертв в кислоте, – все они сидели на этой скамье, когда услышали смертный приговор. Ведущие к ней ступени были истоптаны мужчинами и женщинами, отчаянно надеявшимися на помилование или исполненными ужаса перед неминуемой смертью, некоторых волокли вниз в слезах и рыданиях. Мне казалось, сам воздух в этих стенах отравлен густой примесью страха, но, вдыхая его, я ничего не чувствовала. Возможно, это было связано с порядком и достоинством в зале суда, который был меньше, элегантнее и интимнее, чем я воображала; богатство резьбы на высеченных из дерева королевских гербах за спиной судьи, Меч Правосудия шестнадцатого века, мантии и парики, вежливое соблюдение формальностей, тихие голоса – все наводило на мысль о порядке и благоразумии и возможной справедливости. И все-таки это была арена, хотя пол здесь не был устлан пропитанной кровью соломой, и противники не выходили под звуки труб, обнаженные до пояса, со щитами и мечами в руках, отдавая поклон цезарю.

И именно в Суде номер один в Олд-Бейли закончились мои поиски. Здесь я впервые увидела Эша. На третий день процесса я поняла, что нашла нужного человека. Если бы я еще могла молиться, я помолилась бы, чтобы его оправдали. Но внутренне я была спокойна. Все было предопределено. День за днем я видела, как он неподвижно и прямо сидит на скамье, глядя на судью. Я ощущала его силу, ум, жестокость, жадность. Моя сосредоточенность на нем достигла такой интенсивности, что, когда он единственный раз бросил презрительный взгляд на общую галерею, меня пронзило чувство, что он догадался о моем намерении и выискивал меня в толпе.

Я покинула зал суда, как только объявили приговор. Думаю, мистер Фроггет надеялся, что мы выпьем с ним по чашке чая и побеседуем о наиболее удачных моментах защиты. Когда я протискивалась к выходу, он догнал меня со словами: «Вы, конечно, поняли, что помогло ей выиграть дело? Запомнили тот роковой вопрос?»

Я сказала, что тороплюсь – жду вечером гостей и должна приготовить ужин. Но мы все-таки дошли вместе до станции метро «Сент-Пол» на Центральной линии, он поехал на восток, я – на запад. У меня созрел план. Сначала доеду до Ноттинг-Хилл, затем по Окраинной или Кольцевой линии до Эрлз-Корт, откуда несколько минут пути до моей квартиры, там пишу две одинаковые записки Эшу и тут же еду к нему. Записки я набросала за считаные минуты – одну оставлю у главного входа, другую – у заднего. Текст я придумала уже давно: немного тонкой лести, разжигание любопытства и предложение денег, что в любом случае заставит его открыть дверь. Я писала от руки – не печатала: письмо должно быть личным. Перечитав его, я не сомневалась: лучше написать я не смогу.

«Дорогой мистер Эш! Простите, если покажусь вам назойливой, но у меня есть для вас предложение. Я не журналистка и вообще не связана ни с какими официальными инстанциями вроде полиции, социальной службы и прочими организациями, сующими свой нос куда не надо. У меня есть работа, и только вы можете успешно с ней справиться. Если все удастся, Вы получите двадцать пять тысяч фунтов наличными. В работе нет ничего противозаконного или опасного, но она требует сноровки и ума. Конечно, все должно остаться между нами. Прошу о встрече. В случае отказа я вас больше не побеспокою. Жду около вашего дома».

Я решила, если в доме будет гореть свет, положу письмо в прорезь для почты, а потом позвоню или постучу, а сама быстренько спрячусь. Он должен прочесть письмо до того, как меня увидит. Если его не будет дома, я положу записки в два места и стану дожидаться его возвращения – лучше всего в саду, если смогу туда попасть.

У меня был его адрес на Уэствэй, но до окончания суда я не появлялась у его дома – не хотелось дразнить судьбу. По этому маршруту я обычно не ездила. Я не знала, какие туда ходят автобусы, и, желая сберечь время и силы, решила взять такси, назвав шоферу неправильный номер дома. Последние сто метров или около того я собиралась пройти пешком и подойти к дому, не привлекая внимания соседей. К этому времени на улице стемнело. Что мне и требовалось.

Но когда автомобиль свернул с основной дороги на нужную улицу и вдруг затормозил, мне на мгновение показалось, что он сломался и потому дальше не едет. Разве можно жить в такой разрухе? Направо и налево, в ослепительном свете фонарей, словно в каком-то фильме, тянулись городские руины – дома с заколоченными дверями и окнами, с выцветшей краской и облупившейся штукатуркой. У дома, где мы остановились, обвалилась часть крыши, дальше разрушений не было видно, как и самих крыш за высокими ограждениями. На этих ограждениях, помимо официальных объявлений о расширении дорог, были намалеваны яростные протестные высказывания, сдобренные крепкими, непристойными выражениями, говорящими о бессильном гневе. И все они взывали: посмотри на меня! прислушайся ко мне! обрати на меня внимания! вот он я! Я шла в гнетуще ярком свете мимо заброшенных, обреченных на гибель домов, в ушах раздавался монотонный шум машин, и меня не покидало ощущение, что я попала в ад.

Подойдя к дому номер 397, я увидела, что в нем, одном из немногих, теплится жизнь. Это был угловой дом – последний из длинного ряда одинаковых, сблокированных строений. В застекленном эркере справа от входа три панели окна были забиты каким-то красновато-коричневым металлом, он же закрывал окно поменьше слева от входа, но дверью, похоже, пользовались, а в верхнем окне виднелись шторы. То, что раньше было палисадником, заросло редкой травой и сорняками. Покосившаяся калитка покачивалась на ржавых петлях. Света в доме не было. Стоя под навесом крыльца, я приоткрыла почтовый ящик и приложила ухо к отверстию. Ничего не слышно. Тогда я сунула в прорезь одно письмо, и мне показалось, что я слышала, как оно упало.

Затем я проверила боковой вход. Калитка была закрыта на засов, а через высокий забор шансов перелезть у меня не было. Этот путь отпадал. Но лучше ждать позади дома, чем болтаться на улице. Я вернулась на улицу, дошла до угла и повернула налево. Здесь мне повезло больше. Сад был обнесен забором, я пошла вдоль него, ощупывая каждую доску, и наконец нашла место с надломленной доской. Выбрав момент, когда шум на улице усилился, я сильно ударила по ней ногой. Доска разломилась с таким треском, что я испугалась, как бы не переполошить все вокруг. Но тишина сохранялась. Я со всей силой навалилась на соседние доски и почувствовала, как гвозди ослабели. Забор был старый, столбы качались под моим весом. И вот уже образовалась брешь, в которую я смогла протиснуться, и оказалась там, куда хотела попасть, – в сад за домом.

Прятаться нужды не было: окна были наглухо заколочены. На улице все дома стояли темные с тех пор, как начались работы по перестройке. Садик весь зарос, трава стояла чуть не до пояса. И все же здесь, сидя на корточках между стеной сарая и забитым кухонным окном, я чувствовала себя в безопасности. Я пришла сюда хорошо подготовленная – в теплом пальто, вязаной шапочке, под которую спрятала волосы, с фонариком и томиком поэзии двадцатого века в мягком переплете. Я знала, что ожидание может быть долгим. Эш мог отправиться праздновать свое освобождение с друзьями, хотя трудно представить, что у него могли быть друзья. Мог напиться, но я надеялась на лучшее. Дело достаточно деликатное, и он нужен мне трезвым. После долгих месяцев воздержания он мог, наконец, направиться на поиски женщины. Но я так не думала. Я видела Эша всего несколько недель, но чувствовала, что успела его узнать, и наша встреча предопределена свыше. Сначала я отказалась от этой мысли, посчитав ее сентиментальным бредом. Но сейчас частью своего сознания верила, что судьба или удача привели меня сюда. Когда-нибудь он придет домой. Больше ему некуда идти.

Так я сидела, не читая, только ждала и думала в тишине и уединении, казавшемся абсолютным. Меня охва-тило приятное чувство обособленности – ведь никто в мире не знал, где я. Но тишина была внутри. Мир снаружи наполняли звуки. На шоссе ни на секунду не прекращался гул, иногда он усиливался и казался тогда грозным, разбушевавшимся морем, а в другие минуты успокаивал, напоминая об обычном и надежном мире, частью которого я когда-то была.

Я сразу приметила, когда Эш пришел домой. Окно на кухне было забито, как и все остальные, но не так основательно – только из соображений безопасности. С обеих сторон окна пробивались лучики света. Понятно – он на кухне. Я выпрямилась, пересилив боль в мышцах, и уставилась на дверь с желанием, чтобы он ее открыл. Я не сомневалась, что он выйдет. Хотя бы из любопытства. И вот наконец дверь распахнулась, и я его увидела – темный силуэт на освещенном фоне. Молодой человек молчал. Я посветила ему в лицо фонариком. Он по-прежнему молчал. Тогда заговорила я:

– Как понимаю, вы прочли мою записку.

– Конечно. Разве не для этого ее писали?

Я уже слышала этот голос – два твердо произнесенных слова в суде «Не виновен» и ответы в перекрестном допросе. Голос нельзя назвать неприятным, но было в нем что-то искусственное, словно он добился такого звучания практикой, а теперь не уверен, хочет ли его сохранить.

– Вам лучше войти, – сказал Эш и посторонился, пропуская меня.

Запах кухни встретил меня раньше, чем я вошла внутрь. Деревянные двери, стены, шкафчики были пропитаны застарелым кислым запахом, уничтожить который можно было только вместе с домом. Однако я заметила, что он предпринял попытку прибраться, чем сбил меня с толку. А то, что он сделал потом, совсем меня удивило. Эш вытащил из кармана чистый платок – как сейчас помню его размер и сверкающую белизну – и провел им по сиденью стула, прежде чем пригласил меня садиться. Сам сел напротив, и мы смотрели друг на друга поверх замызганной и порванной клеенки на кухонном столе.

Дома я перебрала разные хитрости, к которым намеревалась прибегнуть в разговоре. Как сыграть на его тщеславии и алчности, не дав понять, что считаю его тщеславным и алчным? Как ввернуть комплимент, не показавшись льстивой? Как предложить деньги, не показав, что к нему относятся свысока или считают продажным? Я думала, что буду трястись от страха, оставшись наедине с убийцей. Ведь я следила за ним в течение всего судебного процесса. Знала, что он убил свою тетку, и убил где-то недалеко от того места, где я сейчас сидела. Я думала, как поступлю, если он применит насилие. Если ситуация станет очень уж напряженной, скажу, что мое доверенное лицо знает, где я нахожусь, и, если через час я не вернусь, вызовет полицию. Но сейчас, сидя напротив него, я чувствовала себя на удивление спокойно. Эш не заводил разговор, и мы просто сидели, но молчание не давило и не смущало. Я думала, он более разговорчивый и хитрый, чем ока-залось.

Свое предложение я изложила просто и без эмоций.

– У Венис Олдридж есть дочь Октавия, – сказала я. – Ей только что исполнилось восемнадцать. Я готова заплатить вам десять тысяч фунтов за то, чтобы вы ее соблазнили, и еще пятнадцать, если она согласится выйти за вас замуж. Я ее видела. Она не красавица и несчастна. Последнее обстоятельство облегчает задачу. Октавия – единственный ребенок, и у нее есть деньги. С моей стороны это месть.

Эш ничего не ответил, но взгляд его стал пустым, словно он погрузился в тайный мир подсчетов и оценок.

Вскоре Эш встал, наполнил электрический чайник, включил его, из буфета достал две кружки и банку растворимого кофе. Рядом с раковиной стоял полиэтиленовый пакет. Видимо, по дороге домой он зашел в супермаркет за провизией и пакетом молока. В каждую кружку он положил по ложке с верхом кофе и, когда вода закипела, залил его, поставил одну кружку передо мной и подвинул ближе сахар и молоко.

– Трахнуть ее – десять тысяч, обручимся – еще пятнадцать, – сказал он. – Месть – дорогая штука. За меньшую сумму можно Олдридж убить.

– Я не знаю, кого нанять. И не хочу попасть в лапы шантажиста. Я не жажду ее смерти, просто хочу, чтобы она страдала.

– Можно похитить девушку – она тоже будет страдать.

– Слишком сложно и рискованно. Как я это сделаю? Где буду ее держать? Я не знакома с людьми, которые могут такое провернуть. Прелесть моей мести в том, что со мной ничего нельзя сделать, даже если найдут доказательства. Но они их не найдут. Нас никто не тронет. И мой план ударит по ней сильнее, чем похищение. Последнее привлечет к ней внимание, вызовет сочувствие. А наш вариант заденет ее гордость.

Как только у меня вырвались эти слова, я поняла, что совершила ошибку. Нельзя намекать, что помолвка с ним унизительна. То, что это была ошибка, я прочла в его глазах – опять секундная пустота, а потом зрачки словно расширились. Он подался вперед, его тело напряглось. Я впервые почувствовала за его мужественностью инстинкт дикого зверя. Нельзя торопиться и быстро говорить, он не должен знать, что я осознала свой промах. Тишину нарушили мои мерные слова:

– Венис Олдридж любит контролировать ситуацию. Она не любит дочь, но хочет, чтобы та жила по ее правилам, была бы успешной и респектабельной. Чтобы вышла замуж за преуспевающего адвоката, которого она сама ей выберет. Олдридж – закрытая женщина, она тщательно скрывает свою личную жизнь. Если у вас с Октавией возникнет романтическая связь, это привлечет внимание воскресных газет, они заплатят хорошие деньги за подробности. Можете представить, какие будут заголовки! Такая реклама ей не нужна.

Мои слова его не убедили. Тихим голосом он произнес:

– Двадцать пять тысяч за сплетни в обществе. Никогда не поверю.

Он требовал правды, хотя уже знал ее; ему хотелось, чтобы я облекла ее в слова. Откажись я – и сделки не будет. И тогда я рассказала о Дермоте Биле и своей внучке. Только не назвала имени Эмили – просто не могла его произнести в этом доме.

– Олдридж думает, что вы убили тетю, – сказала я. – Она считает вас убийцей. Защищая, по ее мнению, виновных людей, она ловит кайф. Что толку в защите невиновного? Олдридж не любит дочь и испытывает по этому поводу чувство вины. Только представьте, что она почувствует, если Октавия надумает выйти замуж за мужчину, которого она защищала, считая убийцей? Она ничего не сможет поделать, и ей придется жить с этим знанием. Вот чего я хочу. И готова за это заплатить.

– А что вы сами думаете? – спросил Эш. – Ведь вы были на суде. Считаете, что это я убил?

– Не знаю и знать не хочу.

Молодой человек наконец откинулся назад. Казалось, я слышала, как дыхание его становится спокойнее.

– Она уверена, что спасла меня. И вы тоже так думаете? – спросил он.

Настал момент для лести.

– Нет, это ваша заслуга. Я слышала, как вы говорили. Если бы она не дала вам возможность выступить, вы сейчас находились бы в тюрьме.

– Она не хотела давать мне слово, но я настоял.

– И правильно поступили. Олдридж хотела присвоить себе все лавры. Ей была нужна одна победа – целиком ее.

И опять молчание, теперь уже соучастника. Потом он сказал:

– Так за что вы платите? Что мне нужно делать?

– Переспать с дочерью, влюбить ее в себя. И в довершение жениться на ней.

– А что я должен сделать после свадьбы?

Только когда он произнес эти слова, я вдруг поняла, что затеяла. В его словах не было иронии или сарказма. Я должна была просто обозначить его дальнейшие действия. Он словно говорил о животном или о мебели. Если бы я могла отступить от задуманного плана, я сделала бы это тогда.

– Что хочешь, – ответила я. – Лети на Карибские острова, закажи круиз на Восток, а там брось ее за борт, купи дом и живи себе. Вы можете расстаться когда угодно, через пять лет вас разведут без ее согласия. Или мать захочет откупиться, если тебя это устроит. А я, когда отдам все деньги, навсегда уйду из твоей жизни.

К этому времени я смекнула, что парень проницательнее и умнее, чем я ожидала. Это делало его более опасным, но осуществлять мой план было парадоксальным образом легче. Приглядевшись ко мне, он пришел к заключению, что я не выжившая из ума старая идиотка, предложение мое реальное, а деньги легкие. И тогда он принял мой план.

Вот так это произошло – в дурно пахнущей кухне, за грязным столом два бессовестных человека заключили сделку, в основе которой лежали плоть и душа человеческая. Правда, я не верила, что у Октавии есть душа и что в комнате, кроме нас, еще что-то присутствует, некая сила, которая может повлиять на наши слова, действия и планы. Наши переговоры были вполне дружеские, но я знала, что должна помочь ему победить. Даже намек на проигрыш мог его унизить. Он стал бы презирать и меня, начни я сдавать позиции. В конце концов я согласилась дать еще одну тысячу на предварительные расходы и прибавила две тысячи к окончательной сумме.

– Мне нужны деньги на начальной фазе, – объявил он. – Я могу достать деньги, их всегда можно достать, но сейчас их у меня нет. Если захочу, они будут, но на это нужно время.

Опять это детское хвастовство – опасное сочетание самомнения и неуверенности в себе.

– Да, тебе понадобятся деньги – надо ее заинтересовать, пригласить в ресторан или еще куда-то. Она привыкла к богатой жизни, у нее всегда были деньги. Я взяла с собой две тысячи наличными. Возьми их сейчас, а я вычту эти деньги из начальной суммы.

– Нет, это дополнительная сумма – на необходимые траты.

Я выдержала паузу и потом сказала:

– Хорошо, пусть будет так.

Я не боялась, что он отнимет у меня деньги, возможно, даже убьет. Не было причины. Он может получить больше двух тысяч. Я потянулась за сумкой и вытащила деньги – все в двадцатифунтовых банкнотах.

– Удобнее было бы в пятидесятифунтовых, но они сейчас под подозрением. Много подделок. Безопаснее в двадцатках, – объяснила я.

Деньги перед ним пересчитывать я не стала – просто передала четыре пачки по пятьсот фунтов в каждой, перетянутые резинкой. Эш тоже не пересчитал купюры. Они так и остались лежать на столе.

– А как насчет прочих договоренностей? – спросил он. – Как мне сообщать о продвижении дел? Где мы встретимся, когда я продвинусь настолько, что смогу получить первые деньги?

С первого дня судебного процесса я задумалась об этом. Мне пришла на ум церковь Святого Иакова в конце Седжмор-Кресент, которая открыта почти весь день. Я подумала, что встречаться там удобно, но потом отказалась от этой мысли по двум причинам. Молодого человека, особенно такого, как Эш, пришедшего туда в одиночестве, непременно заметят служители. И еще – несмотря на утрату веры, мне не хотелось использовать священное место в целях, которые в глубине сердца считала порочными. Потом я подумала, не встретиться ли нам на большом открытом пространстве, хоть у одной из статуй Гайд-парка, но это могло не устраивать Эша. А рисковать я не хотела. И потому пришла к выводу, что придется дать ему номер моего телефона. Риска особенного не было. Адреса моего он знать не будет, а номер телефона в случае необходимости всегда можно сменить. Я написала номер и отдала ему листок, попросив, когда нужно, звонить в восемь утра, но делать это не реже, чем через день.

– Мне нужно кое-что знать о ней, – сказал Эш. – Для начала – где она живет?

Я дала ему адрес на Пелхем-Плейс и добавила:

– Девушка живет в доме матери, но в отдельной квартире в цоколе. В доме также живет экономка, но с ней проблем не будет. Октавия в данный момент не работает и, вероятно, скучает. Когда вы установите отношения, я должна буду увидеть вас вместе. Куда ты ее поведешь? У тебя есть любимый бар?

– Я не хожу по барам. Позвоню и скажу, когда мы покинем дом – возможно, на моем мотоцикле. Вот вам шанс увидеть нас вместе.

– Мне надо быть осторожной. Я не могу болтаться на улице. Октавия меня знает. Ведь я иногда работаю у них в доме. Сколько времени тебе понадобится на установление контакта?

– Кто его знает. Будут новости – сообщу. Могут потребоваться дополнительные деньги.

– У тебя есть две тысячи. Остальные деньги ты можешь получить по частям, и окончательный расчет после заключения брака.

Он посмотрел на меня черными глазами одинокого волка и сказал:

– А что, если я женюсь, а вы откажетесь платить?

– Никто из нас не дурак, мистер Эш, – ответила я. – Собственная безопасность меня достаточно беспокоит, чтобы я помышляла об этом.

Сказав это, я поднялась и вышла. Не помню, чтобы Эш что-то сказал на прощание, но мне запомнилась темная фигура в дверном освещенном проеме – он смотрел мне вслед. Не помня под собою ног, не ощущая усталости, не замечая огней и шума проносящихся машин, я дошла до Шепердз-Буш. Меня переполняло радостное возбуждение, словно я опять была молодой и влюбленной.

Как я и предполагала, Эш не тратил времени зря. Согласно нашему уговору, он позвонил мне спустя два дня в восемь утра и сказал, что познакомился с девушкой. Как – он не говорил, а я не спрашивала. Потом позвонил еще раз и сказал, что будет с Октавией 8 октября в Олд-Бейли, где должна вести защиту ее мать, после окончания процесса они сообщат ей о помолвке. Если мне требуются доказательства, я могу побродить поблизости и увидеть все собственными глазами. Но я понимала, что риск велик, кроме того, я и так уже была достаточно осведомлена. Днем ранее Эш предупредил меня, когда я могу увидеть, как они отъезжают от дома на Пелхем-плейс на мотоцикле. В десять утра я была там и все видела. Еще я звонила миссис Бакли, якобы просто поболтать, и спросила, как дела у Октавии. Она не распространялась на эту тему подробно, но и сказанного было достаточно: Эш прочно вошел в ее жизнь.

А теперь я подошла к той части письма, которая больше других заинтересует полицию, – к смерти Венис Олдридж.

Вечером 9 октября я пришла в коллегию в обычное время. Так случилось, что я работала в одиночестве: миссис Уотсон вызвали к попавшему в аварию сыну. Если бы она вышла на работу, кое-что пошло бы иначе. Я стала убираться, но не так тщательно, как если бы мы работали вдвоем. Убрав кабинеты на первом этаже, я поднялась на второй. Дверь в кабинет мисс Олдридж была закрыта, но не заперта. В замке внутренней двери со стороны кабинета торчал ключ. Комната была погружена в темноту, как и все остальные комнаты, кроме холла, что я и увидела, подходя к зданию. Я включила свет.

Сначала я подумала, что она заснула в кресле. Пробормотав «простите», я попятилась, боясь, что побеспокоила ее. Олдридж никак не реагировала, и вот тут я сообразила, что не все здесь в порядке, и подошла к ней. Она была мертва. Я сразу это поняла, когда коснулась еще теплой щеки и заглянула в широко открытые глаза – тусклые, как сухие камни. Пульса не было. Впрочем, подтверждений не требовалось: я знаю разницу между живыми и мертвыми.

Мне даже не пришло в голову, что она умерла не естественной смертью. А что я могла еще думать? Ни крови, ни орудия убийства, никаких следов насилия, беспорядка в кабинете или в ее одежде. Она сидела, развалившись, в кресле, с упавшей на грудь головой, вид у нее был мирный и расслабленный. Я решила, что скорее всего у нее отказало сердце. А потом вдруг я осознала ужас ситуации. Она украла у меня месть. Все мои планы, все расходы, все усилия – все прахом: она навсегда ускользнула от меня. Некоторым утешением служило то, что она по крайней мере знала о присутствии Эша в жизни дочери, но это знание длилось так недолго, месть оказалась мизерной.

И вот тогда я принесла пакет с кровью и парик и сделала последний штрих. Мне было известно, где хранится удлиненный парик, – шкаф мистера Нотона никогда не запирался. Отпечатков пальцев можно было не опасаться: я по-прежнему была в тонких резиновых перчатках, которые надела в начале уборки. Кажется, я понимала – должно быть, понимала, – что мой поступок вызовет ажиотаж в «Чемберс», но мне было все равно. Я даже хотела этого. Я вышла из комнаты, заперла за собой обе двери, надела пальто и шляпу, включила сигнализацию и покинула коллегию. С собой я захватила ее брелок с ключами и бросила его в Темзу.

Только после визита инспектора Мискин, которая заехала за мной, чтобы отвезти в «Чемберс», я узнала, что смерть была насильственная. Моя первая мысль была о собственной защите, и, только вернувшись домой, я впервые задумалась над тем, что натворила. У меня не было сомнений, что тут замешан Эш, и, только позвонив миссис Бакли, я узнала о его алиби. Но теперь я понимала, что задуманному мной плану должен прийти конец. Похоже, вылив кровь на голову Венис Олдридж, я вместе с ней вылила всю свою ненависть. То, что казалось немыслимым святотатством, стало освобождением. Венис Олдридж навсегда ушла из моей жизни. Я могла наконец почувствовать себя свободной и, расставшись с наваждением, увидела все как есть. Я вступила в сговор со злом, чтобы творить зло. Сама потеряв внучку, я сознательно направила другого ребенка в руки убийцы. Потребовалась смерть матери, чтобы я осознала чудовищность греха, к которому привела моя одержимость.

Вот почему я пришла к вам, святой отец, и исповедовалась. Это был первый шаг. Второй будет не легче. Вы сказали, что я должна сделать, и я это сделаю – но по-своему. Если следовать вашему совету, мне следует тотчас идти в полицию. Я же, когда Эш позвонит во вторник утром, попрошу привезти ко мне в тот же вечер к половине восьмого Октавию. Если он откажется, я пойду к ней сама. Но мне хотелось, чтобы наш разговор произошел в моей квартире, куда она никогда больше не придет. И тогда ее дом не будет осквернен памятью о моем вероломном поступке. А затем я уеду – всего на неделю. Знаю, мое бегство – трусость, но мне надо побыть одной.

Я разрешаю вам отнести это письмо в полицию. Думаю, там уже догадались, что это я осквернила труп Венис Олдридж. Они, конечно, захотят допросить меня, но это может неделю подождать. Через семь дней я вернусь. Но сейчас я должна уехать из Лондона, чтобы решить, как мне распорядиться остатком своей жизни.

Вы взяли с меня обещание, что я все расскажу полиции – так и будет. Вы сказали, что нужно исправить ситуацию с Октавией – я это сделаю. Но рассказать следует мне самой: я не хочу, чтобы это делал офицер полиции – пусть самый доброжелательный. Дело тяжелое – но оно часть моего наказания. Может быть, она так верит Эшу, что мой рассказ не пошатнет эту веру. Возможно, она сочтет его наговором. И по-прежнему будет хотеть выйти за него замуж, но пусть тогда делает это осознанно, зная, кто он такой и что мы вместе с ним сотворили.

На этом письмо заканчивалось, дальше следовала подпись.

Дэлглиш читал чуть быстрее и каждый раз несколько секунд ждал, пока Кейт кивком головы говорила, что можно перевернуть страницу. Письмо читалось легко – оно было выразительное и честное. Когда они закончили чтение, Дэлглиш молча сложил письмо.

Глава тридцать седьмая

Кейт первая нарушила молчание.

– Она что, сошла с ума, договариваясь об этой встрече? Неужели действительно надеялась, что он приведет Октавию?

– Возможно. Кто знает, о чем они говорили, когда он позвонил. Эш мог даже сказать, что будет рад, если Октавия узнает правду – он сумел ее убедить: то, что сначала было обманом, превратилось в настоящую любовь. Помни – их сделка еще не закончилась.

– Но она знала, что он убийца.

– Своей тетки, а не Венис Олдридж. И, даже увидев, что он один, могла его впустить. Это объясняет громкий звук работающего телевизора. Если он сразу набросился на женщину, то не стал бы возиться с телевизором.

– Но усилить звук он мог. Мы не можем быть в этом уверены.

– А в чем мы можем быть уверены, кроме того, что она мертва, а парень убийца. – Не исключено, что в подсознании, неведомо для нее самой, Джанет Карпентер было все равно, придет с ним Октавия или смерть.

– Эш пришел на встречу и, зная, когда она придет, ждал ее в темноте на лестничной площадке, – сказала Кейт. – Или позвонил в звонок и набросился на нее, когда она открыла дверь. А может, Октавия тоже была с ним? И они проделали это вместе.

– Не думаю. В его интересах, чтобы брак состоялся. В конце концов, девушка наследница. Она может думать, что влюблена, но развит же у нее до какой-то степени инстинкт самосохранения. Не думаю, что он рискнул бы совершить убийство у нее на глазах – тем более такое кровавое. Нет, думаю, Эш пришел один. Он, однако, рассчитывает, что Октавия обеспечит ему алиби, и она, потеряв голову от любви, может согласиться. Надо установить наблюдение за домом на Пелхем-плейс. Только не привлекая внимания. И позвоните миссис Бакли. Узнайте, дома ли эти двое. Скажите, что мы приедем к ней через полчаса. И не говорите зачем.

– А если мы ошибаемся, сэр? Ведь не он убил мисс Олдридж. У него твердое алиби.

– Олдридж он не убивал. Под подозрением остаются сотрудники «Чемберс».

– Если бы этот священник открыл нам в воскресенье вечером то, что ему рассказала миссис Карпентер, она бы осталась жива.

– Если бы мы поехали к ней рано вечером в понедельник, она бы тоже осталась жива. Убийство внучки – важная деталь в расследовании, и я должен был это понять. У нас был выбор – у отца Престейна не было.

Предоставив Кейт обдумывать его слова, Дэлглиш вышел из ризницы. Вначале ему показалось, что в церкви никого нет. Прихожане разошлись, и массивная входная дверь была закрыта. После светлой и теплой ризницы пропитанный благовониями воздух обдал его холодом. Мраморные колонны терялись в темноте под куполом. Удивительно, подумал Дэлглиш, что пространства, предназначенные для людей, – театры, церкви, – опустев, сохраняют в атмосфере неуловимое ощущение ожидания, грусть о прошедших годах, навсегда умолкнувших голосах и неслышных шагах. Справа перед статуей Девы Марии горели две недавно поставленные свечи, и он задумался, что скрывается в их ровном пламени – надежда или отчаяние? Сама деревянная статуя, несмотря на традиционно синее одеяние, золотые кудри ребенка, протягивающего для благословения пухлую ручку, была менее сентиментальна, чем большинство подобных изображений. Безукоризненные черты печального лица выражали западное представление о вечной женственности. Как бы она ни выглядела, эта непостижимая ближневосточная девушка, но такой она не была, подумал Дэлглиш.

В сумраке мелькнула тень и, приняв облик отца Престейна, вышла из-за статуи Девы Марии.

– Если бы я убедил ее сразу после церкви идти к вам, если бы настаивал на том, чтобы сопровождать ее, она бы осталась жива, – сказал он.

– Если бы я, узнав об убийстве внучки, сразу поговорил с ней, она бы тоже осталась жива, – парировал Дэлглиш.

– Возможно. Но вы ничего не знали о роли Эша. Просто приняли разумное, оперативное решение, я же не проявил проницательности, совершил ошибку в суждении. Странно, что последствия такой ошибки могут быть более разрушительными, чем последствия смертного греха.

– Конечно, вы эксперт в таких делах, святой отец, но, если ошибку в суждении расценивать как грех, тогда нам всем не сдобровать. Письмо я вынужден хотя бы недолго подержать у себя. Спасибо, что передали его. Уверяю вас, письмо прочтет ограниченное число людей.

– Она бы этого хотела, – сказал отец Престейн. – Спасибо. – Мужчины пошли в направлении риз-ницы.

Дэлглиш почему-то ждал, что отец Престейн скажет, что будет молиться о них, но потом сообразил, что такое не укладывается в слова. Конечно, святой отец помолится о них – в этом его служение.

Они уже подошли к двери, когда та внезапно открылась. На пороге стояла Кейт, она поймала взгляд Дэлглиша.

– Его там нет, – сказала Кейт, стараясь не выдать волнения в голосе. – Уехал вчера поздно вечером на мотоцикле, не сказав куда. Октавия с ним.

На Пелхем-плейс миссис Бакли с облегчением приветствовала их, словно друзей, которых давно ждала:

– Рада видеть вас, коммандер. Я так надеялась, что вы найдете часок нас навестить. Впрочем, какие глупости я говорю: вы так заняты. Однако я ничего не знаю – Октавия со мной не говорит. Эта неделя была ужасной!

– Когда они уехали, миссис Бакли?

– Вчера вечером около половины одиннадцатого. Так неожиданно. Эш сказал, что им хочется побыть какое-то время одним, спрятаться от журналистов. Ну, это можно понять. Первые два дня были просто невыносимые. Двери мы не открывали, и этот милый полицейский очень помог, но все равно чувствуешь себя как в осаде. К счастью, у мисс Олдридж был открытый счет в «Харродзе», так что я могла по телефону заказывать продукты и не ходить по магазинам. Но Эш и Октавия, похоже, не очень тревожились, да и ажиотаж постепенно спадал. И тут вдруг они решили, что им надо уехать.

Все трое спустились из холла по лестнице в цокольный этаж. Миссис Бакли не смогла открыть дверь.

– Ее заперли изнутри, – сказала она. – Войдем через дверь из сада. У меня есть запасной ключ. Мисс Олдридж всегда настаивала на этом – на случай пожара или затопления квартиры. Подождите минутку.

Дэлглиш и Кейт молча ждали. Кейт пыталась скрыть свое нетерпение. С каждым часом Эш и Октавия уезжали все дальше, они могли бросить мотоцикл, отыскать их станет еще труднее. И в то же время она понимала правоту Дэлглиша, который не торопил миссис Бакли. У нее была нужная информация, а Кейт знала, как много расследований пошли не так из-за того, что полиция не строила свои действия на фактах.

Экономка быстро вернулась, они вошли в сад и спустились по ступенькам в цоколь. Миссис Бакли отперла дверь и впустила их в небольшой холл. Там было темно, и когда женщина зажгла свет, Кейт с удивлением увидела, что половину стены покрывал коллаж из журнальных и книжных иллюстраций. В оформлении преобладали коричневый и золотой цвета, а сама композиция, ошеломляющая вначале, не была безвкусной.

Миссис Бакли ввела их в гостиную, расположенную справа от входа. Комната была на удивление аккуратно убрана, но в остальном, как Кейт и ожидала, почти ничем не отличалась от прочих квартир, оборудованных состоятельными родителями в цоколе для выросших детей. Удобная, но не дорогая мебель, пустые стены, чтобы дать детям простор для воображения. Октавия украсила стены коллекцией постеров. Тахта у левой стены могла служить и лишней постелью.

Перехватив брошенный Кейт взгляд, миссис Бакли простодушно сказала:

– Он спал здесь. Я это знаю, потому что теперь здесь убираюсь. Я полагала, он будет спать с Октавией. У молодых это принято, даже если они не обручены. – Экономка замолкла, добавив: – Простите. Мне не следовало об этом говорить. Это не мое дело.

«А он не глуп, этот Эш, – подумала Кейт. – Озадачил Октавию, заставил ее ждать и думать, что не похож на других».

Стоящий в центре комнаты стол устилали газеты – здесь молодые люди явно трудились над коллажем. Там же стояла большая банка с клеем и лежала кипа журналов – некоторые уже порезаны, другие пока целые. Кое-какие иллюстрации были вырваны из книг, и Кейт задалась вопросом, не сняты ли они с полок верхнего этажа.

– Что случилось вчера вечером? – спросил Дэлглиш. – Парочка уехала в спешке?

– Да, и это странно. Они спокойно сидели здесь и вырезали картинки, чтобы наклеить на стену, потом Эш пришел на кухню за второй парой ножниц. Было девять часов. Я вытащила ножницы из ящика и дала ему, но он вернулся уже через несколько минут страшно разгневанный. Сказал – они не подходят. И тогда я поняла, что случайно взяла ножницы, оставленные здесь миссис Карпентер, когда та приходила помочь по хозяйству во время моего отсутствия. Я хотела вернуть их через мисс Олдридж – ножницы трудно упаковывать и пересылать по почте, – но хозяйка была очень занята, и у меня язык не поворачивался просить ее об этом. А потом, боюсь, я вообще забыла о них. Понятно, что Эш не смог ими пользоваться – ведь миссис Карпентер была левшой.

– А как Эш себя повел, когда вы сказали это ему? – спокойно спросил Дэлглиш.

– Просто невероятно. Он страшно побелел и неподвижно стоял какое-то время, а потом издал крик. Словно от боли. Потом схватил ножницы и пытался их сломать, но у него ничего не получилось: ножницы были сделаны на совесть. И тогда он сложил их и воткнул в стол. Когда мы поднимемся наверх, я покажу дырку. Очень глубокая. Ужас, так было страшно! Впрочем, я всегда его побаивалась.

– Почему, миссис Бакли? Он агрессивен? Угрожает?

– Напротив, всегда вежлив. Холодный взгляд, но без угрозы. Однако он всегда следит за мной, и в глазах – один расчет и ненависть. И Октавия такая же. Она, конечно, под его влиянием. Нелегко жить в доме, где тебя терпеть не могут. Октавии нужна забота, ласка, а я не могу их ей дать. Как можно дарить любовь, когда тебя ненавидят? Я рада, что они уехали.

– А вы не догадываетесь – куда? Не было разговоров об отдыхе? О том, куда они собираются?

– Не было. Эш сказал, что их не будет несколько дней. Адреса не оставили. Не думаю, что они знали, куда поедут. Никогда раньше они не заикались об отдыхе, но, с другой стороны, мы почти не разговариваем. Октавия только отдавала распоряжения.

– Вы видели, как они уезжали?

– Я наблюдала за ними из окна в гостиной. Они отъехали в половине одиннадцатого. Потом я спустилась вниз посмотреть, нет ли для меня записки, но ничего не нашла. Кажется, они собираются жить в палатке, потому что забрали почти все консервы из моих запасов, а у сидевшей на заднем сиденье Октавии был рюкзак – его мисс Олдридж купила ей несколько лет назад для школьных экскурсий. И еще спальный мешок.

Они поднялись наверх в кухню. Там Дэлглиш попросил миссис Бакли сесть и в осторожных выражениях рассказал ей об убийстве Джанет Карпентер.

Экономка словно оцепенела, а потом проговорила:

– О нет! Опять! Что творится с нами и с нашим миром? Она была такой хорошей женщиной, доброй, рассудительной, простой. Я хочу сказать, кому понадобилось ее убивать? И в ее собственной квартире. Так это был не грабитель?

– Не грабитель, миссис Бакли. Мы подозреваем Эша.

Женщина склонила голову, прошептав:

– А ведь он взял с собой Октавию. – Потом выпрямилась и в упор посмотрела на Дэлглиша. В первую очередь она подумала не о себе, мелькнуло в голове у Кейт, и она почувствовала к женщине еще большее уважение.

– В понедельник вечером Эш рано пришел домой? – спросил Дэлглиш.

– Не знаю. Днем оба укатили на мотоцикле. Они часто на нем ездят. Около девяти уже работали над коллажем. А были они дома раньше этого времени? Не могу сказать. Октавия, наверное, была: до меня доносился аромат с кухни. Похоже, спагетти по-болонски. Но вели они себя тихо. Конечно, я могу не заметить, когда кто-нибудь спускается в квартиру, но шум мотоцикла обычно слышу.

Дэлглиш довел до сведения женщины, что дом взят под охрану, а один сотрудник полиции будет постоянно находиться здесь. Казалось, только сейчас миссис Бакли осознала, что ей грозит опасность.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Дэлглиш. – Вы обеспечиваете Эшу алиби на время убийства мисс Олдридж. Вы нужны ему живой, но мне будет спокойнее, если вы не останетесь одна.

Когда они вышли, Кейт спросила:

– Вы объявите его в розыск?

– Я должен, Кейт. Однажды он уже убил человека, теперь, похоже, опять. Эш явно в панике, что делает его особо опасным. И еще он держит при себе девушку. Хотя не думаю, что она в непосредственной опасности. Октавия – его алиби на вечер понедельника, да и от женитьбы на ней он не откажется и от денег, если это будет возможно. Ее в розыск не объявим. Достаточно сказать, что его ищут для дачи показаний и что с ним может быть девушка. Но если он решит, что в одиночку у него больше шансов на успех, то, не задумываясь, ее убьет. Нужно связаться с полицией Суффолка и попечительскими органами, чтобы установить адреса всех его приемных родителей и всех приютов, где он находился. Если Эш решил скрываться, то будет держаться ближе к знакомым местам. Надо также отыскать того наставника, который больше других занимался с ним. Его фамилия есть в записях Венис Олдридж. Надо найти Майкла Коула. Эш звал его Коли.

Книга четвертая. Заросли камыша

Глава тридцать восьмая

Эш молчал всю дорогу до дома на Уэствэй. Октавию удивило, что Эш решил там остановиться, но он не дал по этому поводу никаких объяснений. Они слезли с мотоцикла, и Эш покатил «Кавасаки» на задний двор, поставил на центральную стойку и после этого отпер дверь кухни.

– Подожди на кухне. Я недолго, – сказал он.

У Октавии не было никакого желания его сопровождать. В этом доме они не были после того первого раза, когда он показал ей фотографию. Отвратительный запах кухни, запомнившийся ей по первому разу, как будто усилился и, казалось, источал яд, а темнота позади предвещала ужасную картину, которая потрясла ее своей откровенностью и властной притягательностью. Только тонкая стена отделяла ее от тахты, которая в ее воображении была не обычным, прикрытым покрывалом спальным местом, а ложем, обагренным кровью. Октавия отчетливо слышала, как она стекает капля за каплей. Пережив момент бессознательного ужаса, девушка поняла, что это из крана капает вода, и завернула его дрожащей рукой. Картина белого, располосованного тела, раскрытого рта и мертвых глаз, которую раньше она либо отгоняла от себя, либо против воли вызывала сама, испытывая мгновенную жуткую дрожь, теперь вдруг снова возникла перед ней в еще большей реальности, чем в первый раз. Черно-белая фотография снова стояла перед ее глазами, но теперь она словно раскрасилась алой кровью, вытекающей из глубокой раны. Ей хотелось бежать из этого дома, никогда больше не видеть его. Как только они окажутся на дороге, помчатся, рассекая чистый, ночной воздух, все отвратительные картины исчезнут. Почему нет Эша? Ей было непонятно, что он делает наверху, и она прислушивалась к каждому звуку. Но он надолго не задержался. Послышались его шаги, и он снова был с ней.

С его плеча свисал большой рюкзак, на кулак был насажен, как трофей, белокурый парик. Эш слегка его потряс, и локоны, задрожав в свете голой лампочки, словно ожили.

– Надень его. Я не хочу, чтобы нас узнали.

Почувствовав ее инстинктивное отвращение, он опередил уже рвущиеся с ее губ слова:

– Парик новый. Она никогда его не надевала. Сама посмотри.

– Но она должна была его надеть. Хотя бы примерить, когда покупала.

– Не покупала она парик. Его купил я. Говорю тебе, она его не носила.

С любопытством, смешанным с отвращением, Октавия взяла в руки парик и перевернула его. Подкладка из сетчатого материала была абсолютно чистой. Она чуть не сказала: «Не хочу носить ничего из ее вещей», но, подняв на Эша глаза, поняла, что придется уступить. Сняв защитный шлем, она положила его на кухонный стол. Затем одним торопливым движением, словно быстрота могла помочь преодолеть отвращение, натянула парик на голову и заправила под него темные пряди волос.

– А теперь взгляни, – сказал Эш и, крепко взяв ее за плечи, повернул к зеркалу в дверце буфета.

Из зеркала на Октавию смотрела незнакомая девушка, но на улице она оглянулась бы на нее, подумав, что где-то ее встречала. Трудно поверить, что эта штука из белокурых кудрей может так изменить внешность. Ее охватил мгновенный страх, как будто некая неопределенная опасность все еще существовала. За своей спиной она видела отражение Эша. Он улыбался и всматривался в девушку оценивающим, любопытным взглядом, как будто это преображение было его заслугой, порождением его ума.

– Тебе нравится? – спросил Эш.

Октавия дотронулась до парика рукой. На ощупь волосы были непривычные – более прочные и гладкие, чем ее собственные.

– Никогда раньше не носила парик, – сказала она. – Странное ощущение. Если еще надеть шлем – будет жарковато.

– Не в такую погоду. Мне нравится. Тебе идет. Пойдем, до полуночи надо покрыть большое рас-стояние.

– Мы вернемся сюда? – Октавия изо всех сил старалась скрыть отвращение, сквозившее в голосе.

– Нет. Никогда сюда не вернемся. Никогда. С этим местом покончено навсегда.

– А куда мы едем?

– В одно известное мне место. Тайное. Там мы будем абсолютно одни. Увидишь – когда доедем. Тебе там понравится.

Больше она не задавала вопросов, и они замолчали. Из Лондона Эш повернул на запад и вскоре выскочил на шоссе М25. Октавия понятия не имела, куда они едут, но подумала, что теперь они мчатся в северо-восточном направлении. Оставив Лондон позади, Эш стал выбирать дороги местного значения. Октавия ни о чем не думала и перестала беспокоиться – эта поездка была вне времени, – она только наслаждалась энергией, и скоростью, и встречным ветром, срывающим с плеч ощущение собственного ничтожества. Сидя за спиной Эша и обхватив его руками в перчатках, она выбросила из головы все, кроме восторженного переживания момента: бьющей в лицо волны ночного воздуха, шума двигателя, темноты дороги с наступающим с обеих сторон кустарником, проносящихся на ветру и почти сразу растворяющихся во мгле деревьев, дорожных полос, поглощаемых колесами мотоцикла.

Наконец вдали показался городок. Живые изгороди и поля сменились таунхаусами, пабами, магазинчиками – уже закрытыми, но с освещенными витринами, иногда попадались большие дома, окруженные заборами. Эш свернул на боковую дорогу и остановился. Домов здесь не было. Они встали рядом с тем, что, видимо, считалось городским парком, недалеко от детской площадки с качелями и горками. Напротив стояло какое-то промышленное здание – возможно, небольшая фабрика. На пустой, без окон стене была намалевана ничего не значащая для нее фамилия. Эш слез с мотоцикла и снял шлем, Октавия сделала то же самое.

– Где мы? – спросила она.

– На окраине Ипсуича. Ты переночуешь в гостинице. Она тут за углом. Я присоединюсь к тебе утром.

– А почему нельзя остановиться вместе?

– Я же сказал – не хочу, чтобы нас узнали. Нужно быть осторожными. Искать будут двоих.

– А почему нас будут искать?

– Может, и не будут, но я не хочу рисковать. У тебя есть деньги?

– Конечно. Ты ведь сказал захватить больше наличных, и еще у меня с собой кредитки.

– Гостиница в пятидесяти метрах отсюда – за углом. Я провожу. Как войдешь, скажи, что тебе нужна комната только на одну ночь. Скажи, что заплатишь сразу, потому что рано уйдешь, чтобы сесть на первый поезд до Лондона. Плати наличными. Регистрируйся под любой фамилией – кроме собственной. Укажи неправильный адрес. Ясно?

– Уже поздно. А вдруг у них нет свободной ком-наты?

– Есть. На всякий случай я постою здесь минут десять. Есть и другие места. После регистрации иди сразу в свой номер. Не ешь в ресторане или баре. В любом случае они уже закрыты. Попроси, чтобы в номер принесли сандвичи. В семь утра встретимся здесь. Если меня не будет, прогуливайся по улице взад-вперед. Я не должен стоять на одном месте и ждать.

– Куда ты пойдешь?

– Знаю некоторые места, а то и посплю под открытым небом. За меня не беспокойся.

– Мне не хочется разлучаться. Не понимаю, почему нам нельзя быть вместе.

В ее голосе послышались ворчливые нотки – это ему не понравится, подумала она. Но Эш проявил терпение.

– Мы обязательно будем вместе, – сказал он. – Для этого все и делается. Мы будем вместе, и никто нам не помешает. Никто в целом мире не узнает, где мы. Несколько дней я должен провести наедине с тобой. Нам надо кое-что обсудить. – Помолчав, он хрипло выдавил из себя: – Я тебя люблю. Мы обязательно поженимся. Но я не хочу заниматься с тобой любовью ни в теткином доме, ни в доме твоей матери. Мы должны остаться одни.

Так вот в чем дело. Октавия испытала прилив радости и вновь обретенной уверенности. Обняв юношу, она потянулась к нему губами, но тот не наклонился и не поцеловал ее, а только грубо сжал в объятии, которое больше походило на замкнувшиеся оковы. Она вдыхала его запах – тела, дыхания, и оно заглушало даже запах его кожаной куртки.

– Ну, все, дорогая. До завтра, – сказал Эш.

Он впервые назвал ее «дорогой». Слышать от него это слово было так непривычно, что Октавия вновь почувствовала неуверенность, будто Эш говорил с кем-то другим. Дойдя до конца улицы, она протянула ему руку без перчатки. Не глядя ей в лицо, он пожал руку так крепко, что девушке стало больно. Но теперь все было не важно. Ее любили, они будут вместе, и все теперь пойдет хорошо.

Глава тридцать девятая

Эш перебрал багаж, сделал ее рюкзак легче, но сказал, что его нужно захватить с собой. В гостинице отнесутся с подозрением к жильцу без вещей – даже если заплатить вперед.

– А если мне откажут? – спросила Октавия.

– Не откажут. Они успокоятся, как только ты откроешь рот. Ты что, никогда себя не слышала?

Вот опять легкая нотка раздражения – словно булавочный укол, такой быстрый, что можно притвориться, что его не замечаешь.

Когда Октавия вошла в вестибюль гостиницы, за конторкой никого не было. В небольшом помещении находился довольно жалкий камин, на каминной полке стояла большая ваза с засохшими цветами. Наверху на стене висела написанная маслом картина морского сражения из тех, что происходили в восемнадцатом веке; сквозь налет сажи трудно было что-то разглядеть, кроме накренившихся судов и завитков дыма из орудий. Еще на нескольких гравюрах были до отвращения сентиментально изображены животные и дети. На рейке, идущей вдоль каждой стены, висели выставленные напоказ тарелки, которые выглядели как остатки посуды после кутежей.

Пока Октавия раздумывала, не позвонить ли в звонок, в вестибюль через дверь, на которой было написано «Бар», вошла девушка немногим старше ее и с шумом открыла дверцу конторки. Октавия произнесла те слова, которым ее научил Эш:

– У вас есть свободный номер на одну ночь? Если есть, я хотела бы расплатиться сразу: утром мне нужно успеть на первый поезд до Лондона.

Ничего не говоря, девушка повернулась к открытому шкафчику и сняла с гвоздика ключ.

– Комната 4, второй этаж.

– Номер с ванной?

– Ванная комната не предусмотрена. У нас только три таких номера, и все заняты. С вас сорок пять фунтов. Хотите – платите сейчас, хотите – после шести, другой дежурной.

– В эти сорок пять завтрак включен? – спросила Октавия.

– Континентальный. Остальное – за дополнительную плату.

– Могу я сейчас заказать в номер сандвичи? Вряд ли захочу рано завтракать.

– С чем хотите? Есть ветчина, сыр, тунец и ростбиф.

– С ветчиной, пожалуйста, и еще – стакан наполовину снятого молока.

– У нас молоко – только просто снятое или обычное.

– Тогда обычное. Я сразу заплачу за комнату и еду.

Все оказалось просто. Девушка не проявила интереса ни к заселению, ни к самой Октавии. Ключ был вручен, аппарат выбросил квитанцию об оплате, девушка с тем же грохотом покинула конторку и вновь скрылась в баре, оставив дверь открытой. Оттуда доносилась какофония из мужских голосов. К этому времени бар должен быть закрыт, но, судя по всему, там играли в бильярд. Октавия слышала стук шаров.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Октавия потрогала матрас – удобный. На прикроватной тумбочке горела лампа, шкаф стоял устойчиво, а его дверца закрывалась плотно. Ванную комнату девушка обнаружила в конце коридора, она была не роскошной, но вполне приличной, и, когда Октавия повернула кран, из него после нескольких удручающих фырканий пошла горячая вода.

Когда через десять минут она вернулась в комнату, на столике стояла тарелка с сандвичами и стакан молока – все покрыто бумажной салфеткой. На редкость дешевые сандвичи были только что приготовлены, и на наполнитель официанты не поскупились. Октавия даже не ожидала, что так проголодалась, и чуть было не спустилась вниз еще за одной тарелкой, но тут вспомнила инструкции Эша: «Веди себя по-деловому, ничем не выделяйся. Тебе нужна комната, а их работа – предоставить ее. Ты совершеннолетняя и можешь заплатить. Вопросов задавать не будут, это не принято. Во всяком случае, это не такое место, им нет дела до тебя. Не прячься, но и в глаза не бросайся. Держись в стороне от общественных мест».

Октавия успела засунуть в рюкзак пижаму, но ночную рубашку не положила. Эш хотел запихнуть туда как можно больше консервов и бутылок с водой. Он опустошил все полки на кухне и еще несколько раз делал покупки, останавливаясь у супермаркетов по дороге. Октавии вдруг стало холодно, она хотела было включить газовый камин, но установленный сбоку автомат принимал только монеты стоимостью в фунт, и у нее не нашлось подходящих. Октавия осторожно юркнула в постель между туго натянутыми простынями – помнится, такие же были в первую ночь в частной школе, когда она лежала, не шевелясь, и боялась, как бы шелест белья не вызвал неодобрения со стороны таинственных, но вездесущих властей, которые с этих пор управляли ее жизнью.

Номер не был тихим. Октавия лежала вытянувшись на пахнущей стиральным порошком простыне и распознавала доносящиеся до нее звуки – спокойные и громкие голоса, хохот разъезжающихся гостей, шум заводящихся моторов, хлопанье дверей, лай собаки вдалеке, шелест шин автомобилей на соседней улице. Постепенно ногам стало теплее, и она расслабилась, но перевозбужденный мозг не давал уснуть. Ее охватили волнение, беспокойство и странная растерянность от того, что из привычного существования она перешла в какое-то незнакомое измерение, где все было чужое и нереальное, кроме Эша. «Никто не знает, где я, – думала Октавия. – И я этого не знаю. Эша тоже рядом нет». Вдруг ей представилось, что завтра утром, выйдя из спящей гостиницы в тусклую действительность октябрьского утра, она не найдет на условленном месте ни Эша, ни мотоцикла, будет ждать его и не дождется.

От этой мысли скрутило живот, а когда спазм прошел, ей вновь стало холодно и немного подташнивало. Но здравый смысл еще не совсем покинул ее, и она держалась за него изо всех сил. Это не конец света, убеждала она себя. У нее есть деньги, ей не угрожает опасность, она может в конце концов сесть на поезд и уехать домой. Но Октавия знала: это будет конец всему, теперь только с ним она в безопасности, и дом, в который она вернется, никогда не был для нее домом и никогда без него не будет. Конечно, она найдет Эша в назначенном месте, он будет ее ждать. Он будет там, потому что любит ее, они любят друг друга. Где-то в сокровенном, особом, только ему известном месте они займутся любовью, там они будут совсем одни, вдали от встревоженных, осуждающих глаз миссис Бакли, вдали от квартирки в цоколе, которая никогда не была по-настоящему ее, вдали от смерти, убийства и расследования, неискренних соболезнований и собственного огромного чувства вины, сознания того, что все – в том числе и убийство матери – на ее совести, и всегда так было.

Когда-нибудь им, конечно, придется вернуться в Лондон – нельзя все время скрываться. Но тогда все будет по-другому. Между ними произойдет близость, они будут принадлежать друг другу, поженятся, забудут прошлое, обретут собственную жизнь, свой дом. Она никогда больше, никогда не будет нелюбимой.

Теперь ее радовало, что между ними не было близости в Лондоне, что он захотел ждать. Она не могла вспомнить, когда интерес к нему, спровоцированный его загадочностью, молчаливостью, силой, перерос в очарованность им, зато хорошо помнила момент, когда к этому прибавилось острое желание. Это случилось, когда на плавающей в проявителе фотографии вдруг стали оживать отдельные детали, составившие вместе ужасную картину. Октавия понимала, почему он сделал этот снимок до того, как вызвал полицию. Эш чувствовал, что однажды ему придется, чтобы изгнать из себя этот кошмар, выбросить его навсегда из своей жизни, еще раз взглянуть на эту фотографию. И он выбрал Октавию, чтобы она разделила с ним это мгновение, и этот самый тяжелый кошмар его жизни стал бы и ее кошмаром тоже. Между ними не должно быть секретов. Когда она это осознала, ей стало трудно не прикасаться к нему, не дотрагиваться до его лица, не поднимать лицо для поцелуя, который в ответ был таким формальным, таким мимолетным, что временами это ее пугало. Она любила его. Ей надо было знать, что ее тоже любят. Конечно, ее любят. Октавия всей душой в это верила, ведь только эта вера могла вытащить ее из пустоты прошлого и ввести в жизнь, наполненную любовью. Она изо всех сил сжала под одеялом кольцо на пальце, словно оно было талисманом.

Тело снова налилось теплом, шум ослабел, и она почувствовала, как медленно погружается в сон. Когда он наконец пришел, в нем не было сновидений.

Глава сороковая

Октавия проснулась рано, задолго до рассвета, лежала почти неподвижно в постели и поглядывала на часы каждые десять минут, дожидаясь, когда будет шесть, – время, в которое, по ее разумению, уже можно вставать и пить чай. На столе стоял поднос, на нем две большие чашки с блюдцами, вазочка с чайными и кофейными пакетиками, сахаром и печеньем. Там также был небольшой чайник, но заварной отсутствовал. Значит, чай надо заваривать прямо в чашке. Печенье хоть и было в пачке, но на вкус казалось несвежим, однако она заставила себя есть, не зная, когда еще подвернется такой случай. Эш сказал: «Не спускайся к завтраку, чтобы не привлекать к себе внимания. Впрочем, все равно будет еще рано. Поедим в пути».

Октавия понимала эту потребность покинуть Лондон, уехать от сочувствующих лиц, от любопытных глаз, от нескрываемой враждебности миссис Бакли. Все это было ясно. И все-таки странно, что Эш озабочен тем, чтобы их не видели во время путешествия вместе – даже боится, как бы ее не узнали в этой заштатной гостинице. Белокурый парик она повесила на спинку единственного стула, он выглядел нелепо. Ей была отвратительна даже мысль о нем. Но она пришла в гостиницу блондинкой и должна уйти ею же. А вот когда они доберутся до секретного места Эша, она снимет его и вновь станет собой.

К шести сорока пяти Октавия уже оделась и приготовилась уходить. Помня предостережения Эша, она осторожно кралась по лестнице, словно не заплатила за номер. Но все устроилось еще вчера. Беспокоиться не о чем, никто не смотрел на нее за исключением пожилого швейцара в длинном полосатом фартуке, который, шаркая ногами, шел по вестибюлю, когда она повесила ключ на доску.

– Я уже расплатилась и уезжаю, – сказала она, но швейцар не обратил на нее внимания и прошествовал через вращающуюся дверь в бар.

Закинув рюкзак на плечо, она со шлемом в руке свернула влево от главной улицы – туда, где Эш обещал ее ждать. Но там никого не было. Ей показалось, что у нее оборвалось сердце. Обманутая надежда горечью расплылась во рту. Но тут Октавия увидела его.

Из сумеречного утреннего тумана Эш медленно ехал к ней, вызывая прежнее волнение, уверенность, что все идет хорошо, а одинокая ночь больше не повторится, и они никогда не расстанутся. Подъехав, Эш притянул ее к себе и поцеловал в щеку. Ничего не говоря, она села на заднее сиденье.

– Как все прошло в гостинице? – спросил он. – Тебе было удобно?

Удивленная звучащим в его голосе участием она ответила:

– Все было хорошо.

– Не спрашивали, куда едешь?

– Нет, с чего бы? Да я и не смогла бы ответить. Я ведь и сама не знаю.

Эш повторно запустил двигатель. Перекрывая шум, он сказал:

– Скоро узнаешь. Теперь недалеко.

Они ехали по шоссе А12 в направлении моря. Занимался рассвет, его красно-розовое зарево было таким же цельным, как озаренная светом горная цепь на востоке, желтое сияние струилось по ее склонам и проливалось в расщелины. На дороге было мало машин, но Эш ехал, не превышая установленную скорость. Октавии же хотелось, чтобы он гнал быстрее, как бывало на холмистом Саут-Даунсе, когда ревел мотор, а ветер облеплял одежду на теле и хлестал по щекам. Но сегодня он был осторожен. Под светлеющим небом они проезжали спящие деревни, поселки, по одну сторону дороги рос низкий, обломанный ветром кустарник, по другую – простирались равнины Восточной Англии. Они повернули на юг и поехали через лес, где прямые тропы, проложенные между хвойными деревьями, вели в темно-зеленый мрак. Потом лес тоже кончился, и перед ними открылась пустошь, поросшая утесником и редкими березками с серебристой корой. Дорога стала еще уже, почти тропинка. Утренний свет разгорался, и Октавии показалось, что в воздухе распространился острый, соленый запах моря. Неожиданно она почувствовала голод. Раньше по дороге попадалось много ярко освещенных кафе, но Эш не останавливался – то ли не был голоден, то ли не хотел рисковать. Но, наверное, они скоро будут на месте. У них с собой куча еды. Можно будет устроить пикник.

Справа от них теперь шел лес. Эш ехал почти со скоростью пешехода, поглядывая то в одну, то в другую сторону, словно искал ориентир. Минут десять они ползли, как черепаха, а потом Эш увидел то, что искал. На одной стороне дороги рос куст остролиста, а на противоположной – на несколько метров вперед тянулась разбитая стена.

– Вот это место, – сказал Эш, слезая с мотоцикла. – Придется идти через лес.

Он прокатил мотоцикл под ветвями остролиста и – дальше, в лес. Здесь, должно быть, когда-то проходила тропа, подумала Октавия, но она давно заросла – теперь над ней нависли ветви, а снизу пробился кустарник. Иногда приходилось низко нагибаться, чтобы пролезть под ветками. Время от времени Эш заставлял ее пройти вперед и сдерживать пружинящие ветки, чтобы он мог протолкнуть мотоцикл сквозь заросли. Похоже, он знал, куда идти. Шли они молча. Она покорно выполняла его приказы и радовалась, что перчатки и кожаная одежда защищают ее от колючек и спутанных побегов ежевики. А потом неожиданно лес стал реже, а почва более песчаная. Несколько серебристых березок, и вот лес, словно чудом, закончился, а перед Октавией раскинулся зеленый океан из камыша; растения шелестели, шуршали, тихо покачивали слабыми верхушками и тянулись вдаль, насколько видел глаз. Они застыли на месте, тяжело дыша от напряжения, и смотрели на колышущееся зеленое пространство. Здесь поселилось само одиночество.

– Это оно? То самое место? – спросила она взволнованно.

– Не совсем. Вон туда нам надо попасть.

Эш протянул руку вдаль над камышовым болотом. Впереди, немного правее, метрах в двухстах Октавия заметила верхушки деревьев, еле различимые над камышами.

– Там стоит заброшенный дом. На маленьком островке. Никто туда не заглядывает. Он и есть наша цель.

Эш смотрел вперед, и Октавии казалось, что его лицо светится от счастья. Таким она его еще не видела. Он был похож на ребенка, который знает, что вот-вот получит долгожданный подарок. Сердце Октавии сжалось: когда он смотрит на нее, его лицо никогда не загорается такой радостью.

– А как мы туда попадем? – спросила она. – Или есть тропинка? И что будет с мотоциклом? – Она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал бодро: нельзя портить момент попреками.

– Тропинка есть, но очень узкая. Придется вести мотоцикл перед собой.

Эш шагнул ближе к камышам и пошел вдоль болота, высматривая переправу. Потом вернулся со сло-вами:

– Есть. Садись назад. Какое-то расстояние можно проехать. Почва вроде твердая.

– Можно я сниму парик? Чертовски надоел, – спросила Октавия.

– Никаких проблем. – И он, почти сорвав с нее парик, отшвырнул его в сторону. Тот упал на ветку молодой елочки и повис там ярко-желтым пятном на темно-зеленом фоне. Эш повернулся к ней с улыбкой, лицо его преобразилось: – Осталась последняя часть пути. Мы почти на месте.

Он подвел мотоцикл к началу переправы. Песчаная тропа через болото была около метра шириной. Камыши по обе стороны были такими длинными, что их верхушки раскачивались высоко над головами молодых людей. Они словно медленно ехали через густой лес, полный шелеста зеленой и бледно-золотой листвы. Эш вел мотоцикл осторожно, но страха в нем не было. Что случится, думала Октавия, если он съедет с тропы? Как глубоко здесь? Что, если им придется барахтаться, пытаясь снова выбраться на тропу? Время от времени, когда тропа становилась сырой, ужималась или обсыпались ее края, Эш слезал с мотоцикла и говорил:

– Лучше буду его толкать. А ты иди сзади.

Иногда тропа так сужалась, что камыши щекотали плечи Октавии. Казалось, они смыкаются перед ней и скоро впереди окажется только зыбкая и одновременно непроходимая желто-зеленая стена. Похоже, эта дорога бесконечная. Трудно поверить, что они прокладывают путь к своей цели и когда-нибудь доберутся до заветного островка. Однако теперь она слышала шум моря – отдаленный ритмичный рокот, который по непонятной причине ее успокаивал. Возможно, их путешествие закончится именно так: камыши неожиданно расступятся, и она увидит впереди свинцовые волны Северного моря.

Как раз в тот момент, когда она размышляла, стоит ли спрашивать у Эша, далеко ли еще идти, впереди показался островок. Камыши раздвинулись, и Октавия увидела деревья, твердую песчаную почву, а за деревьями смутные очертания заброшенного дома. Между островом и местом, где они стояли, простиралось водное пространство без камышей шириной примерно десять метров. Через него был перекинут шаткий мост из двух досок, поддерживаемый в середине почерневшим от времени деревянным столбом. В прошлом справа были перила, но они сгнили, и теперь торчали только вертикальные стойки и опоры. Должно быть, раньше вход на мостик был через ворота, но к настоящему времени сохранился только один столб, и на нем болтались три ржавые петли.

Октавия поежилась. Неподвижная, темно-оливковая вода и разрушенный мост производили гнетущее, даже зловещее впечатление.

– Так вот он конец пути, – сказала Октавия. От прозвучавших слов повеяло холодом, словно они были плохим предзнаменованием.

Эш подкатил мотоцикл. Закрепив его, он направился к мосту, осторожно прошел по нему до середины, а затем подпрыгнул, проверяя его на прочность. Доски прогнулись и затрещали, но выдержали.

Продолжая легко подпрыгивать, он развел руки в стороны, и Октавия вновь увидела на его лице счастливую, так преображающую его улыбку.

– Надо разгрузить мотоцикл и перенести вещи, – сказал Эш. – Потом я вернусь за машиной. Мост должен выдержать.

Он был похож на мальчишку, дорвавшегося до первого долгожданного приключения.

Сойдя с мостика, Эш снял с мотоцикла вещи. Нагрузившись двумя спальными мешками и кожаными парными сумками, он передал ей один из рюкзаков. Прихватив и свой рюкзачок, Октавия последовала за ним по мосту, затем, пригнувшись, прошла под низкими ветвями большого дерева и тут впервые увидела дом вблизи. В нем давно уже никто не жил. Черепичная крыша была почти целая, а вот входная дверь висела на сломанных петлях, ее нижняя часть вросла в землю. Парочка вошла туда, что изначально было одной из двух комнат на первом этаже. В единственном окне не было стекла. Дверь между комнатами отсутствовала, и только большая, поцарапанная и заляпанная раковина и выступающий из стены кран говорили о том, что вторая комната была кухней. Задней двери тоже не было, и Октавия, стоя на пороге, старалась высмотреть за бескрайними камышами далекое море. Но его по-прежнему не было видно.

– Почему не видно моря? – спросила она с нескрываемым разочарованием. – Я слышу его шум. Оно не может быть далеко.

– До него около мили. Отсюда не видно. Мешают камыши. За камышами высокая насыпь из гальки и дальше – Северное море. Ничего интересного. Просто каменистый берег.

А ей хотелось туда, подальше от этой клаустрофобной зелени. Но она внушала себе, что это особенное место для Эша, и поэтому нельзя показывать свое недовольство. Да, собственно, она и не была недовольна. Просто все здесь было странным. Неожиданно ей припомнился монастырский сад, просторные, ухоженные лужайки, цветочные клумбы, летний домик в конце сада, выходящий окнами на луг, в нем они занимались в теплую погоду. Вот к такой, типично английской, упорядоченной, привычной сельской местности она привыкла. Но Октавия убеждала себя, что долго они здесь не пробудут. Может, всего одну ночь. Эш просто привез ее сюда, в свое заветное место, потому что хотел именно здесь заняться с ней любовью.

– Как тебе здесь нравится? Хорошо, правда? – спросил он совсем по-детски.

– Укромное местечко. Как ты нашел его?

Не ответив на вопрос, он только сказал:

– Я приходил сюда, когда жил в приюте под Ипсуичем. Никто его не знает, кроме меня.

– Ты всегда был здесь один? Разве у тебя не было друга? – спросила Октавия.

Эш опять промолчал, просто сказал:

– Пойду за мотоциклом. Потом разберем вещи и приготовим завтрак.

У Октавии сразу поднялось настроение. Она совсем забыла, как голодна, как хочет пить! Стоя у воды, девушка смотрела, как он идет по мостику, вот пинком отбрасывает подпорку и отводит «Кавасаки» немного назад.

– Ты ведь не собираешься на нем ехать? – крикнула Октавия.

– Так проще. Стой на месте.

Эш сел на мотоцикл, завел мотор и яростно понесся к мостику. Передние колеса были почти уже на твердой земле, когда центральный деревянный столб с оглушительным треском, показавшимся Октавии взрывом, надломился, ближайшие доски хрустнули и попадали в воду, а стойки взлетели в воздух. Как только раздался первый треск, Эш вскочил на ноги и прыгнул; он приземлился на самом краю островка и, поскользнувшись, растянулся на мокром песке. Октавия бросилась к нему на помощь. Вдвоем они смотрели, как алый «Кавасаки» медленно тонет в отвратительной воде. Осталась только половина моста, а концы сохранившихся досок мокли в воде.

Октавия взглянула на Эша, со страхом ожидая приступа гнева. Она знала: гнев живет в нем. При ней Эш никогда не позволял ему вырваться наружу, но она догадывалась об этом подспудно тлеющем чудовище, которое он так тщательно держал под контролем. Но молодой человек неожиданно громко рассмеялся резким, почти ликующим смехом.

Октавия не сумела скрыть испуга в голосе:

– Мы отрезаны от внешнего мира. Как теперь вернуться домой?

Домой. Она подсознательно употребила это слово. И только теперь поняла, что место, где она столько лет ощущала себя чужой и никому не нужной, было ее домом.

– Просто снимем одежду и поплывем, держа ее над водой, – сказал Эш. – На другой стороне оденемся и двинем на дорогу. Деньги у нас есть. Доберемся на попутке до Ипсуича или Саксмандхема и сядем на поезд. Нам больше не нужен мотоцикл. У нас есть «Порше» твоей матери. Теперь он твой. Теперь все твое. Помнишь, что сказал стряпчий?

– Помню, – грустно произнесла Октавия.

Она услышала его голос – радостный, голос нового, незнакомого Эша:

– Смотри, здесь даже сохранился уличный туалет.

Октавии эта радость была непонятна. Ей никогда не нравилось устраиваться «под кустиком». Эш указывал на деревянное, почерневшее от времени строение, его дверца, слишком жестко посаженная на петли, открылась с трудом. Внутри была самая примитивная «земляная» уборная. Пахло там хорошо – землей, старым деревом и морским воздухом. За уборной росли старые, наполовину высохшие кусты, искривленное дерево и трава чуть ли не по колено. Октавия пошла дальше, но и с этой стороны тянулись все те же раскачивающиеся камыши, через них шла еще одна узкая, поросшая сухой травой тропинка.

– Куда она ведет? К морю? – спросила Октавия.

– Никуда. Она тянется метров сто, а потом пропадает. Я хожу туда, когда хочу быть один.

Без меня, подумала Октавия, но вслух ничего не сказала. Ее сердце вдруг на мгновение замерло. Она наедине с Эшем. И должна испытывать радость, ликование при мысли, что удостоена разделить его любовь к этому мирному, тихому уединенному месту, которое теперь станет их общей тайной. Вместо этого она испытывала неопределенную тревогу и предчувствие беды. Как долго собирается он здесь находиться? Каким образом они вернутся назад? Легко говорить, что надо проплыть всего десять метров, ну и что с того?

Войдя в дом, Эш первым делом распаковал вещи, развернул спальные мешки, разложил провизию на полку справа от камина. Октавия стала ему помогать и сразу почувствовала себя лучше. Эш обо всем позаботился: на полке оказались банки с фруктовыми соками, фасолью, супами, тушеным мясом с овощами, несколько бутылок воды, сахар, пакетики с чаем, растворимый кофе и шоколад. Там была даже маленькая керосинка и бутылка с керосином, а также два котелка со съемными ручками. Он вскипятил воду для кофе, нарезал хлеб и сделал два толстых сандвича с ветчиной.

Они вынесли кофе и еду на свежий воздух и сидели, прислонившись к стене и глядя на камыши. Солнце уже стояло высоко, и Октавия ощущала тепло на лице. С таким аппетитом она еще никогда не ела. Неудивительно, что она ненадолго впала в депрессию. Это от голода и жажды. Все будет хорошо. Они вместе, и это самое главное. Сегодня ночью они станут любовниками – вот для чего он привез ее сюда.

Наконец она осмелилась задать ему вопрос:

– Скажи, сколько мы здесь пробудем?

– День, может, два. Разве это важно? Тебе что, здесь не нравится?

– Нет, нравится. Я просто так спросила. Ведь без мотоцикла будет трудно добраться домой.

– Здесь наш дом, – сказал он.

Глава сорок первая

Кейт опасалась, что регистрационные данные у местных властей могут быть неполными, и тогда будет трудно отследить переход Эша от одних приемных родителей к другим. Но мистер Пендер из отдела социальных услуг, чрезвычайно внимательный, несмотря на юный возраст, извлек на свет толстую и потрепанную папку.

– Эти документы востребованы не впервые, – объявил он. – Мисс Олдридж изъявила желание взглянуть на них, когда защищала его в суде. Мы, естественно, спросили у него на это разрешение, и он его дал. Не знаю, пригодились ли они.

– Мисс Олдридж предпочитала знать как можно больше о людях, которых защищала, – сказала Кейт. – Окружение подсудимого тоже имеет значение. Она заставила присяжных пожалеть его.

Мистер Пендер посмотрел на закрытую папку.

– Его действительно стоит пожалеть. У него практически не было шансов. Если мать выбрасывает сына на улицу, когда ему нет еще и восьми, социальные службы не могут кардинально исправить положение. По его поводу много совещались, но Эш был очень трудным ребенком. Ни у кого он надолго не задер-живался.

– А почему не поставили вопрос об усыновлении? – спросил Пирс. – Разве мать не отказалась от него?

– В том-то и дело. С ней говорили, но она всякий раз не соглашалась на отказ от родительских прав. Возможно, она не исключала мысли взять его обратно. С такими женщинами ничего не поймешь. У них нет терпения, они ставят на первое место любовника, а не ребенка, но им не нравится перспектива потерять его навсегда. А к моменту ее смерти Эш был уже не в том возрасте, когда усыновляют.

– Нам нужен список людей, у которых Эш временно жил. Можно взять папку?

– Не думаю, что это возможно. Здесь собраны закрытые социальные и психиатрические документы.

– Эш скрывается, – перебил его Пирс. – Почти наверняка он убил женщину. Мы знаем, что у него при себе нож. Октавия Камминз с ним. Если хотите, чтобы на вашей совести было второе убийство, дело ваше. Вряд ли это понравится вашему начальству из отдела социальных услуг. Наша задача – найти Эша, и нам нужна информация. Нужно поговорить с людьми, которые знают те места, где он может скрываться.

На лице мистера Пендера отразились нерешительность и беспокойство.

– Думаю, я смогу получить разрешение передать вам эти документы, – неохотно произнес он. – Но на это потребуется время.

– Мы не можем ждать, – вмешалась Кейт.

Она протянула руку, но мистер Пендер не торопился отдать ей папку.

– Хорошо, – сказала наконец Кейт. – Дайте мне лист с фамилиями и адресами людей, с которыми он общался – в приютах и семьях, где он временно жил. Нам это надо немедленно.

– Никаких возражений. Подождите, и я продиктую вам имена. Хотите кофе?

В его голосе звучало отчаяние: он хотел хоть чем-нибудь быть полезным, не обращаясь к вышестоящей инстанции.

– Нет, спасибо, – отказалась Кейт. – Только фамилии и адреса. Там был один воспитатель по фамилии Коул или Коли, уделявший Эшу много времени. Мы нашли упоминание о нем в записях мисс Олдридж, относящихся ко времени судебного процесса. Найти его очень важно. Он работал в одном из детских приютов – «Бэньярд-Корт». Начнем с него. Кто там директор?

– Боюсь, вы только потратите время, – сказал мис-тер Пендер. – «Бэньярд-Корт» закрыли три года назад после пожара. Похоже, поджог. По возможности мы всегда стараемся определить детей в семьи. «Бэньярд-Корт» был для особенно трудных подростков, которых, однако, не требовалось изолировать от общества. Боюсь, опыт был не слишком успешный. Не думаю, что у нас сохранилась информация о работавших там воспитателях, кроме тех, которых перевели на другую работу.

– Что касается Коли, у вас может быть информация. Эш обвинил его в сексуальном домогательстве. Разве о таком случае вы не сообщаете будущим работодателям?

– Я еще раз посмотрю документы. Насколько помню, его оправдали, так что мы не несем за него дальнейшую ответственность. Если он согласится, я смогу дать его адрес. Это трудное дело.

– Главные трудности для вас начнутся, если что-нибудь случится с Октавией Камминз, – сказал Пирс.

Мистер Пендер озадаченно молчал.

– После вашего звонка я просмотрел бумаги. Грустное чтение. Мы парню не помогли, но не уверен, что кто-то справился бы лучше. Его поселили в семье у школьного учителя, и там он продержался дольше всего – восемнадцать месяцев. Достаточно долго, чтобы показать хорошие результаты в местной средней школе. Они надеялись, что он получит свидетельство об ее окончании. А потом он сделал все, чтобы с ними расстаться. Получил, что надо, и решил, что пора менять местожительство.

– А что он натворил? – спросила Кейт.

– Попытался изнасиловать их четырнадцатилетнюю дочь.

– Его привлекали к суду?

– Нет. Отец девочки не хотел травмировать дочь, ведь ей пришлось бы выступить в суде. Изнасилования как такового не произошло, но ситуация была неприятная. Девочка пережила настоящий стресс. Естественно, Эшу пришлось уйти. Тогда мы поместили его в «Бэньярд-Корт».

– И там он познакомился с Майклом Коулом? – спросил Пирс.

– Вероятно. Не думаю, что они встречались раньше. Я позвоню бывшему директору школы. Он на пенсии, но, может быть, знает, где найти Коула. Тогда я свяжусь с ним и спрошу, могу ли дать его адрес.

Выходя, мистер Пендер остановился у дверей и повернулся к ним:

– Мать семейства, которая лучше других понимала Эша, зовут Мэри МакБейн. У нее пятеро детей разного возраста, и она с ними справляется. Всего достигает любовью и заботой. Но даже она не выдержала. Он воровал у нее. Начал таскать небольшие суммы из хозяйственных денег. Потом делал это постоянно. Стал плохо обращаться с другими детьми. Когда его забрали, она сказала одну умную вещь: Эш не переносит, когда с ним сближаются – как только к нему начинают проявлять участие, он чувствует потребность совершить что-нибудь непростительное. Я считаю, что он старается отвергнуть любовь первым, боясь, как бы раньше не отвергли его самого. Если с ним кто-то мог поладить, то только Мэри МакБейн.

Дверь за ним закрылась. Время текло медленно. Кейт встала и начала ходить по комнате.

– Он что, звонит главному юрисконсульту графства, чтобы узнать, прав ли он? – раздраженно произнесла она.

– Ничего удивительного. Жуткая у него работа. Не взялся бы за нее даже за миллион. Никакой благодарности, если все идет хорошо, и хорошая головомойка, если что-то пошло не так.

– Что обычно и бывает, – съязвила Кейт. – Не пытайся вызвать у меня сочувствие к работникам социальных служб. Слишком много я их повидала. У меня против них стойкое предубеждение. Однако где, черт возьми, Пендер? Чтобы напечатать дюжину фамилий достаточно десяти минут.

Мистер Пендер вернулся через четверть часа и сказал извиняющимся голосом:

– Простите, что так долго – пытался выяснить, есть ли у нас адрес Майкла Коула. Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Прошло несколько лет, и, уйдя из «Бэньярд-Корт», он не оставил адреса. Впрочем, и причин не было. Он сам ушел – его не увольняли. Как я уже сказал, приют закрыли, но я дам вам адрес последнего директора. Может быть, он сможет помочь.

Уже в машине Кейт сказала:

– Половину этих имен надо продиктовать поисковой группе Суффолка. Займемся лучше директором. У меня чувство, что только Коул может нам помочь.

Вторая половина дня, утро и день следующих суток ничего не принесли. Они ездили от одной приемной семьи к другой, повторяя гибельный путь Эша и постепенно утрачивая надежду. Некоторые в меру сил старались помочь, другие, услышав имя Эша, не скрывали, что не хотели бы иметь с полицейскими дела. Были и такие, что успели за это время переехать, и отыскать их не было возможности.

Школьный учитель был на работе, но его жена оказалась дома. Она отказалась беседовать об Эше, сказала только, что он пытался изнасиловать их дочь Анжелу, и его имя никогда не упоминается в их доме. Она будет благодарна, если полицейские не придут к ним вечером. К этому времени Анжела вернется домой, и произнесенное вслух имя Эша может пробудить в ней ужасные воспоминания. Она понятия не имеет, где сейчас Эш. Семья выезжала на экскурсии, но места, которые они посещали, представляют исключительно образовательный интерес. Ни в одном из них нельзя найти укрытие. Больше она ничего не может сказать.

Предоставленный им адрес бывшего директора «Бэньярд-Корт» привел их на окраину Ипсуича. Полицейские позвонили в дверь, но им никто не ответил. В течение дня они предпринимали еще несколько попыток, но только в шесть часов вечера им повезло. Вдова учителя вернулась из поездки в Лондон. Женщина средних лет с усталым, нервным лицом сказала, что муж умер от инфаркта два года назад, пригласила войти в квартиру – первая, кто это сделал, – и предложила чай и пирог. Но на чай у молодых людей не было времени: они жаждали информации – не еды.

– Я тоже работала в «Бэньярд-Корт», но не социальным работником, а экономкой, – рассказала вдова. – Майкла Коула, конечно, знала. Хороший человек и прекрасно ладил с детьми. Я не слышала, чтобы в свой выходной день он куда-нибудь ездил с Эшем, но, если и ездил, ничего плохого там не было. Коли никогда не причинит вреда ребенку или юноше – никогда. Он привязался к Эшу.

– А все-таки куда они могли бы ездить?

– Представления не имею. Думаю, это место неподалеку от «Бэньярд-Корта», ведь они ездили на велосипедах, а Эш всегда возвращался до темноты.

– Вы не знаете, куда Майкл Коул уехал после того, как покинул «Бэньярд-Корт»?

– К сожалению, адреса дать не могу, но, кажется, он уехал к сестре. Ее фамилия вроде Пейдж – да, точно так. А работает она медсестрой. Если продолжает трудиться, можете найти ее через больницу – в том случае, если она еще живет в этих местах.

Шанс небольшой, но все-таки шанс. Они поблагодарили женщину и вышли. Было уже шесть тридцать вечера.

На этот раз им повезло. После неудач в трех больницах – в четвертой, небольшой геронтологической лечебнице, ответили, что миссис Пейдж у них работает, но в настоящий момент находится в недельном отпуске по уходу за ребенком. Ее адрес им с легкостью дали.

Глава сорок вторая

Миссис Пейдж жила в современном квартале в одном из двухквартирных блочных домов, рядом с Флэмс-даун-Виллидж. Такое вторжение окраинного строительства в пусть и не очень красивую, но не испорченную повальной урбанизацией сельскую местность повсеместное явление. При входе в квартал яркий свет фонарей освещал пустую детскую площадку с качелями, горкой и шведской стенкой. Здесь не было гаражей, но, видимо, у каждой семьи был автомобиль или трейлер, припаркованные сбоку на дороге или на бетонной площадке. Из-за опущенных штор лился свет, но никаких других признаков жизни не наблюдалось.

Звонок на дверях дома номер 11 издал музыкальную трель, и дверь почти сразу открылась. На фоне освещенного холла четко обозначилась фигура темнокожей женщины с ребенком у бедра. Не дожидаясь, пока Кейт или Пирс покажут удостоверения, она сказала:

– Я знаю, кто вы. Мне позвонили из больницы. Входите.

Она отступила в сторону, и они вошли в холл. На женщине были черные слаксы и серая безрукавка. Только теперь Кейт увидела, как она красива. Тонкая шея, горделивая головка с коротко подстриженными «ежиком» волосами. Прямой, утонченный нос, красиво изогнутые губы, большие, с припухшими веками глаза, в которых сейчас сквозила тревога.

Она ввела их в чистую, но не прибранную комнату, где на новой мебели остались следы маленьких липких ручонок и нанесенных в бурной игре царапин. В углу стоял детский манеж для малышки постарше, которая в настоящий момент тянулась к цветным шарикам, протянутым по верхней планке. Когда в комнату во-шли незнакомые люди, она шлепнулась на попку и, ухватившись за прутья, глядела на них огромными глазами, приветствуя широкой улыбкой. Кейт подошла ближе и протянула ей палец, который та ухватила неожиданно сильно.

Женщины сели на диван – миссис Пейдж по-прежнему с ребенком, Пирс – на стул напротив.

– Нам нужен ваш брат, мистер Майкл Коул, – сказал Пирс. – Наверное, вы слышали, что разыскивается Гарри Эш. Мы надеемся, что мистер Коул может догадываться, где он скрывается.

– Майкла сейчас нет. – В голосе женщины скво-зило беспокойство. – Он уехал рано утром на вело-сипеде – во всяком случае, велосипед в сарае отсутствует. Брат не сказал, куда едет, но он оставил записку. Вот она.

Миссис Пейдж с трудом поднялась и вытащила из-за маленького кувшинчика за телевизором листок бумаги. Кейт прочитала: «Меня не будет весь день. Не волнуйся. Вернусь в шесть часов – к ужину. Пожалуйста, позвони в супермаркет и скажи, что я выйду в ночную смену».

– Вы знаете, когда он точно уехал? – спросила Кейт.

– После восьмичасовых новостей. Я уже проснулась и слушала их из моей комнаты.

– Он не звонил?

– Нет. Я ждала его до семи, потом села есть одна.

– Когда вы стали волноваться? – спросил Пирс.

– Вскоре после шести. Майкл очень пунктуален. Я собиралась звонить в больницы и полицию, если он не вернется к утру. Но он не ребенок, а взрослый человек. Если звонить сейчас, полиция не примет мое заявление всерьез. А я по-настоящему беспокоюсь. Когда позвонили из больницы и сказали, что его ищут, я обрадовалась.

– А вы не предполагаете, куда он мог поехать? – спросила Кейт.

Миссис Пейдж покачала головой.

– Какие у брата были отношения с Эшем, – поинтересовалась Кейт.

– Нам известно, что Эш солгал насчет характера их дружбы. Неизвестно, почему он это сделал. Не могли бы вы охарактеризовать эти отношения? Куда они ездили вместе, чем занимались? Нам кажется, что Эш может скрываться в месте, которое, возможно, знает ваш брат.

Миссис Пейдж, на мгновение заботливо и нежно склонив голову над крутыми кудряшками, устроила ребенка поудобнее на своих коленях.

– Когда Эша перевели в «Бэньярд-Корт», Майкл работал там воспитателем. Брат полюбил Эша. Он рассказывал мне о его трудной судьбе, о том, как мать и ее любовник издевались над ним. Пока мальчика не забрали в приют, его нещадно били дома. Вмешалась полиция, но взрослые обвиняли друг друга, и доказательств против них не нашлось. Майкл думал, что сможет помочь Эшу. Он верил, что каждого можно возродить. Конечно, ничего не вышло. Наверное, только Богу это под силу – не человеку. Нельзя помочь людям, которые рождены во зле.

– Не уверен, что понимаю смысл этих слов, – сказал Пирс.

Огромные глаза обратились на него.

– Не понимаете? А ведь вы офицер полиции.

– Подумайте, миссис Пейдж, – прозвучал настойчиво голос Кейт. – Вы хорошо знаете брата. Куда он мог поехать? Чем они с Эшем занимались?

Миссис Пейдж немного подумала, прежде чем ответить:

– Когда у Майкла был выходной день, он садился на велосипед и ехал, чтобы встретиться с Эшем где-то на дороге. Не знаю, куда они ездили, но брат возвращался еще засветло. Он брал с собой еду и походную плитку. И воду, конечно. Думаю, они ездили куда-нибудь в луга. Майкл не любил густой лес. Он предпочитал открытый простор и много неба над головой.

– И он ничего вам не рассказывал?

– Просто говорил, что хорошо провел день. Мне кажется, он обещал Эшу, что у них будет свое тайное место. Приезжал брат радостный, полный надежды. Он любил Эша, но не так, как это представили. Было расследование. Майкла оправдали: ведь никаких доказательств не представили, а про Эша все знали, что он лгун. Но до конца все равно не отмоешься. С детьми работу ему не дали. Впрочем, он этого и не хотел. Майкл потерял веру в людей. После того, что сделал Эш, после обвинения и дознания, в нем что-то умерло. Теперь он работает в супермаркете в Ипсуиче ночным сторожем. Нам хватает наших двух жалований. Мы не несчастны. Надеюсь, с ним все в порядке. Все мы ждем его. Мой муж погиб в прошлом году в автокатастрофе. Детям нужен Майкл. Он прекрасно с ними обраща-ется.

Неожиданно она заплакала. Красивое лицо не изменилось, но две крупные слезы покатились по щекам. У Кейт было желание придвинуться ближе и заключить ее и ребенка в объятия, но она подавила это желание. Возможно, это импульсивное движение было бы неприятно женщине. Как трудно бывает, подумала Кейт, просто выразить свое сочувствие.

– Не волнуйтесь, мы найдем его, – сказала она.

– Вы думаете, он может быть там, где Эш? Что Майкл поехал к нему?

– Мы не знаем. Это возможно. Но он найдется.

Женщина проводила их до дверей.

– Не надо, чтобы Эш сюда приходил, – сказала она. – Не хочу видеть его рядом с моими детьми.

– Эш сюда не придет, – успокоила ее Кейт. – Зачем ему это? Однако держите дверь на цепочке, и если он вдруг объявится, тут же звоните нам. Вот номер.

Миссис Пейдж стояла с ребенком у бедра и глядела им вслед, пока не отъехала машина.

Уже в машине Пирс спросил:

– Так ты думаешь, Коул действительно уехал на встречу с Эшем, никому не сказав, не позвонив в полицию?

– Думаю, да. В восьмичасовых новостях он услышал сообщение об Эше и тут же снялся с места. Опять взялся за спасение заблудшей души, помоги ему Бог!

Проехав деревню, они остановились, и Кейт позвонила Дэлглишу.

– Подожди минутку, – сказал он. Послышался шелест развертываемой карты. – «Бэньярд-Корт» севернее Отли-Виллидж, так? Значит, Коли и Эш начинали свое путешествие откуда-то поблизости. Предположим, что до заветного места было двадцать-тридцать миль. Примерно четыре часа туда и обратно. Трудно, но возможно. Лучше возьмем участок радиусом тридцать миль. Лесов там немного – только в районах Рендлшем и Танстол. Если сестра права, и Коли не любит закрытое пространство, то скорее всего он отправился к морю. Там есть безлюдные места. Рано утром подключайте вертолеты и сосредоточьтесь на морском побережье. Встретимся в гостинице сегодня в десять вечера.

– Он едет сюда, – сказала Кейт.

– Господи, зачем? Полиция Суффолка задействована. Мы все организовали.

– Думаю, он хочет присутствовать при концовке.

– Если только она будет.

– Концовка будет. Вопрос – какая и где.

Глава сорок третья

Утром они долго спали, свернувшись каждый в своем спальном мешке, – рядом, но не касаясь друг друга. Эш проснулся первый. И в ту же минуту был настороже. Рядом он слышал ровное, легкое дыхание девушки, иногда нарушаемое тихим бормотанием и легким похрапыванием. Он вообразил, что ощущает запах ее тела, ее дыхания. Потом ему в голову пришла мысль, что он может вытащить из мешка руку и, дотянувшись до девушки, зажать полуоткрытый рот и заставить ее замолчать навсегда. Некоторое время эта фантазия развлекала его, а потом он просто лежал неподвижно, дожидаясь рассвета. Наконец стало светать, девушка зашевелилась и повернула к нему лицо.

– Уже утро?

– Да, утро. Я приготовлю завтрак.

Она выбралась и спального мешка и потянулась.

– Есть хочется. Какой здесь ароматный воздух! В Лондоне нет ничего подобного. Послушай, давай я займусь завтраком. Ты и так много всего делаешь.

Октавия старалась, чтобы голос звучал радостно, но в преувеличенно восторженной интонации было что-то фальшивое.

– Не надо, – сказал Эш. – Я сам все сделаю.

Она не возражала, услышав в его голосе твердые нотки. Он зажег газовую горелку, открыл банку с томатами и еще одну – с сосисками. Эш чувствовал на себе ее тревожный и вопрошающий взгляд, который сопровождал каждое его движение. После завтрака он уйдет. Заберется в свое место среди камышей. Даже Коли там не был. Он должен побыть один. Должен подумать. Во время завтрака они почти не разговаривали, потом Октавия помогла ему помыть тарелки и чашки. В конце он сказал:

– Я скоро приду. Не ходи за мной, – и вышел через заднюю дверь.

Продравшись сквозь кустарник, он вышел на знакомую тропу, ведущую к морю. Она была еще уже, чем предыдущая, и Эш прокладывал себе путь, раздвигая холодные и жесткие камыши. Он помнил все изгибы тропинки и то, что в одних местах она голая и твердая, в других – поросшая травой и редкими маргаритками, а в некоторых – топкая и хлюпающая, и тогда он боялся, что может провалиться. Наконец тропа кончилась. Как он и помнил, здесь был травянистый бугор. Ему хватило места, чтобы сесть, прижать колени к груди и, обхватив их руками, превратиться в неприступный клубок. Эш закрыл глаза и прислушался к знакомым звукам – собственному дыханию, непрерывному шелесту камышей, отдаленному, ровному плачу моря. Несколько минут он сидел абсолютно неподвижно с закрытыми глазами, дожидаясь, пока смятение в душе и теле отступит, сменившись, как он надеялся, покоем. А потом он стал думать.

Он совершил ошибку – первую с тех пор, как убил тетку. Из Лондона нельзя было уезжать. Плохая ошибка – но не роковая. Решение сорваться с места, торопливые сборы, давление на Октавию, сама поездка – разве это не свидетельствует о панике? Раньше он никогда не впадал в панику. Но можно все поправить. Сейчас полицейские уже обнаружили тело и вскоре поймут, что это убийство. Кто-нибудь проговорится, что она левша – да хоть эта сука, Бакли. Однако не может быть так, чтобы только он не знал об этом. Полиция, конечно, придет к выводу, что Карпентер убили, дабы представить ее как убийцу Олдридж – якобы она покончила с собой из чувства вины или с невозможностью жить после совершенного ужасного поступка. Одно это ставит его вне подозрений. А что до убийства Олдридж – у него есть алиби. Зачем тогда убивать Карпентер? Ему не нужна вторая жертва, чтобы отвести от себя подозрения. Он в порядке. К убийству Олдридж он не имеет отношения.

Значит, нужно возвращаться. Надо вести себя как ни в чем не бывало. Выбравшись отсюда, он с дороги позвонит на Пелхем-плейс и скажет, что они возвращаются – потеряли мотоцикл и оказались в трудном положении. История правдивая – все можно проверить. Кроме того, он не бежал тайно из Лондона: Бакли было сказано, что они ненадолго уедут из столицы, чтобы Октавии легче было перенести смерть матери. Во всяком случае, здесь он не совершил ошибки. Никакого тайного побега. Все сходилось.

Но было еще кое-что. Ему требовалось алиби на время убийства Карпентер. Если Октавия согласится сказать, что они все время находились в ее квартире, никто и пальцем его не тронет. А Октавия сделает все, что он захочет, скажет то, что он попросит. Совокупление, случившееся сегодня ночью, было ему ненавистно, но он знал, что оно необходимо: физическая близость навсегда привяжет ее к нему. Он получит свое алиби. Теперь она не донесет на него. Но он надеялся на большее. Без нее он не доберется до денег. Им надо как можно скорее пожениться. Три четверти миллиона и дом, который может стоить еще полмиллиона, по крайней мере. А стряпчий еще говорил что-то о страховке. А мог бы он ее убить? Серьезно он об этом никогда не думал, и теперь особенно – возможно, через несколько месяцев или даже лет он вернется к этой мысли. Но когда они лежали рядом, не касаясь друг друга, он представил картину ее смерти – тело, увешанное старыми консервными банками с камнями внутри, идет ко дну среди камышей и исчезает навеки. В таком уединенном месте ее никто не найдет. Но тут же сам себе возразил: если все-таки ее найдут, тяжелые банки укажут на убийство. Лучше просто утопить – подержать под водой голову, а потом толкнуть ее, лицом вниз, в камыши. Даже если ее найдут, что увидят полицейские? Просто утопленницу. Возможно, несчастный случай или самоубийство. А он вернется в Лондон один и скажет, что они в первый же день поссорились, и она взяла мотоцикл и укатила в неизвестном направлении.

Впрочем, Эш знал, что все это фантазии. Октавия нужна ему живой. Нужно заключить брак. Нужны деньги, которые будут делать деньги: богатство сотрет все прошлые унижения и сделает его свободным. Сегодня они вернутся в Лондон.

И тогда он увидел руки. Они двигались как косяк бледных рыб, тянувшихся к нему из камышей, но, запутываясь в камышах, застревали. Среди них были совсем забытые руки, были и те, которые он хорошо по-мнил. Руки, которые избивали его, и колошматили, и лупили ремнем; руки назойливые, которые старались быть нежными, но пугали его, рыскающие руки – мягкие, влажные или твердые, ощупывающие его по ночам под одеялом, руки, закрывающие ему рот, ползающие по его неподвижному телу; руки врачей, социальных работников, учителя с ногтями лопатой и шелковистыми волосками на пальцах. Именно так он называл его в воспоминаниях – учитель, без имени, хотя у него он жил дольше всего.

– Поставь здесь свою подпись, мальчуган, это твоя сберегательная книжка. Половину денег, которые муниципалитет выделяет тебе на карманные расходы, нужно откладывать – не транжирить. – Он писал свое имя аккуратными печатными буквами, все время ощущая на себе неодобрительный взгляд. – Гарри? Такого имени нет. Оно должно писаться с одним «р» – это сокращенное от Гарет.

– Но так написано в моем свидетельстве о рож-дении.

Его свидетельство о рождении! Неполный документ. Нет фамилии отца. О его существовании говорила только увеличивающаяся с каждым годом казенная папка.

– Я хотел бы называться Эш, – сказал он. Так его и записали. Теперь это была его фамилия. Никакой другой ему не надо.

За именами пришли голоса. Вот дядя Маки, хотя тот ему вовсе не дядя, он орет на мать, а сам Гарри, забившись в угол, следит за развитием ссоры, ожидая побоев.

– Или уйдет этот проклятый выблядок, или уйду я. Выбирай – я или он.

Он дрался с дядей Маки, как дикая кошка, – царапался, пинался, плевал, вцеплялся ему в волосы. На этом негодяе все же остались его метки.

Теперь голоса заполнили все вокруг, заглушив даже шелест камыша. Озабоченные голоса социальных работников, подчеркнуто веселые голоса очередных приемных родителей, ищущих к нему подход. Школьный учитель думал, что нашел этот подход. Эш хотел научиться некоторым вещам в семье учителя – говорить, вести себя за столом, держать себя, как они. Ложась в постель, он вдыхал запах свежевыстиранного белья, такой же свежестью пахла и надетая через голову рубашка. Когда-нибудь он будет богатым и могущественным. Некоторые вещи важно знать. Наверное, стоит задержаться в доме учителя, сдать эти экзамены, которые, похоже, могут пригодиться. Сделать это нетрудно, учиться в школе вообще легко. Он вновь услышал голос учителя: «Мальчик, несомненно, умный. И коэффициент умственного развития у него выше нормы. Конечно, дисциплина хромает, но, думаю, мне удастся добиться положительных результатов». Однако дом учителя оказался чуть ли не хуже всех прочих мест заточения. В конце концов он почувствовал необходимость его покинуть, и уйти оказалось легко. Эш не улыбнулся, но внутренне наслаждался, вспоминая визг Анжелы, испуганное лицо ее матери. Неужели они и впрямь подумали, что он хотел трахнуть их глупенькую, самодовольную дочку? Он здорово нахлебался хереса в столовой прежде, чем заставил себя подойти к ней. Тогда ему нужно было выпить – но не сейчас. Тот случай научил его, что пить опасно. Нужда в алкоголе была так же губительна, как и нужда в людях. Ему вспомнились безумные телефонные звонки, социальные работники добивались, почему он это сделал, встречи с психиатром, рыдания матери Анжелы.

А потом был «Бэньярд-Корт» и Коли. Именно Коли привел его в камыши. Коли мало говорил и поначалу не задавал никаких вопросов, он мог проехать двадцать пять миль и не чувствовать усталости, умел разводить костры и готовить еду из консервов. Но и он оказался такой, как все. Эш помнил их разговор, когда они сидели около дома и смотрели сквозь камыши в сторону моря.

– Через три месяца тебе будет шестнадцать, и ты уйдешь из приюта. Я подумал, что мог бы подыскать квартирку, может, даже в районе Ипсуича. А то и снять коттедж в сельской местности. Ты найдешь работу, и мы могли бы жить вместе, просто как друзья, как живем сейчас. Ты мог бы начать собственную жизнь.

Но у него она уже была. Ему надо было освободиться от Коли. И Коли тоже ушел из его жизни. Неожиданно Эша охватила жалость к себе. Если бы только все они оставили его в покое. Тогда ничего, из того, что он совершил, не пришлось бы делать.

Но пора возвращаться назад – в хижину, к Ок-тавии, в Лондон. Она обеспечит ему алиби на время убийства Карпентер, они поженятся, он станет бо-гатым. С двумя миллионами – не меньше – все доступно.

И тут он услышал его, последний голос, голос тетки, кричавшей из камышей: «Уйдешь? О чем ты? Куда, черт возьми, ты уйдешь? Кто у тебя есть, кроме меня? Ты сумасшедший! Безумец чертов! Ты что, еще этого не понял? Потому тебя отовсюду и вышвыривают через пару недель. И чем тебе не нравится мой дом? У тебя есть еда, одежда, крыша над головой. Ты получаешь подарки – фотоаппарат, этот чертов «Кавасаки». Это стоит уйму денег. А все, что мне надо, даст с радостью любой мужчина. Множество мужчин, и еще заплатят за это хорошие деньги».

Голос продолжал звучать – молящий, вкрадчивый, визжащий. Эш зажал ладонями уши и еще крепче сжался в комок. Через несколько минут голос затих, как в тот момент, когда он думал, что одним ударом отсек его навсегда. Но ярость не уходила. Не выпуская тетку из головы, вспоминая прошлое, он распалил себя так, что, поднявшись, понес эту ярость в хижину, как пылающий уголь в груди.

Глава сорок четвертая

Октавия провожала Эша глазами, пока он не скрылся из виду, потом прошла через дом к другому выходу и остановилась, глядя на воду, отделявшую ее от тропы, ведущей в лес. Вдали виднелись редкие деревья, а когда их неожиданно осветило солнце, ей показалось, что сверкнул золотом, словно тропическая птица, болтавшийся на кусте парик. Деревья казались ужасно далекими, и Октавию впервые пронзило желание самой стать деревом, чтобы освободиться от первобытной дикости этой вязкой зеленой массы, почувствовать крепость своих ветвей. Порывы ветра время от времени заставляли морщиниться стоячую воду. На поверхности образовались радужные пятна от вытекшего из мотоцикла топлива. Ветер усиливался. Свистящий шелест камышей постепенно нарастал, а сами они колыхались, сгибались и раскачивались на переменчивом свете солнца. Октавия стояла, и ее мысли занимала прошедшая ночь и это прохладное утро.

И это все? Неужели любовь такая? Она не очень хорошо помнила, как представляла себе первую ночь любви, кроме того, что в ее воображении они сливались в цепком объятии, каждой клеткой стремясь соединиться друг с другом. Но в жизни это больше походило на медицинский эксперимент. «Слишком холодно, чтобы раздеваться», – сказал Эш, и они лишь сняли кое-что из одежды, не помогая друг другу и отводя глаза в сторону, а сам любовный акт начался без всякой прелюдии. И во время этого короткого, почти грубого совокупления он ни разу ее не поцеловал. Казалось, он не переносил вкуса ее губ – его устраивала любая форма близости, кроме поцелуя. Ничего, в следующий раз будет лучше. Он встревожен, им было холодно и неудобно. Нельзя ведь разлюбить человека из-за того, что первая ночь оказалась не такой, как она себе представляла. Ведь днем было чудесно: они вдвоем осматривали дом, раскладывали по полкам продукты, играли в общее хозяйство. Она любит его. Конечно, любит. А если она его бросит – первый раз такая мысль пришла ей в голову, – что с ней станет?

Вдруг в шелесте камышей послышался какой-то посторонний шум. Кто-то шел по тропе в ее сторону. И почти сразу в камышах, как привидение, вырос мужчина – темнокожий, высокий, стройный – не молодой, но и не пожилой. На нем была куртка с поясом, а под ней плотная, закрывающая шею водолазка. Октавия смотрела на него без боязни. Она сразу поняла, что он не причинит ей вреда.

Мужчина негромко крикнул ей с тропы:

– Где он? Где Эш?

Октавия кивнула в сторону моря:

– В своем тайном убежище в камышах.

– Когда он ушел? Давно?

– Минут десять назад. Кто вы?

– Моя фамилия Коул. Вам надо уходить отсюда. Скорее, пока Эш не вернулся. Вам нельзя оставаться с ним. Его разыскивает полиция за убийство.

– Если это из-за мамы, то мы уже говорили с полицейскими. Эш не виноват. Кроме того, как только он будет готов, мы возвращаемся в Лондон.

Неожиданно он скинул куртку, стянул водолазку через голову и прыгнул в воду. Октавия с удивлением смотрела, как мужчина, не спуская с нее глаз и мощно рассекая воду, плыл к острову. Задыхаясь, он стал карабкаться на берег, девушка инстинктивно подбежала и протянула руку.

– Поплывем назад вместе, – сказал мужчина. – Вы сумеете. Здесь не больше ста метров. Не бойтесь. У дороги я спрятал велосипед. Сядете на раму, и мы доедем до ближайшей деревни раньше, чем он вас хватится. Придется немного побыть в мокрой одежде, но все лучше, чем здесь оставаться.

– Вы сошли с ума! – выкрикнула она. – Почему я должна бежать? Почему?

Мужчина придвинулся к ней, будто хотел таким образом убедить девушку следовать за ним. Вода стекала с его волос на лицо. Он дрожал всем телом. Майка прилипла к коже, и Октавия видела, как пульсирует его сердце. Они почти перешли на шепот.

– Джанет Карпентер мертва, – сказал он. – Ее убил Эш. Вы должны уйти. Пожалуйста, торопитесь.

– Вы лжете. Это неправда. Вас подослали полицейские.

– Полиция не знает, что я здесь. Никто не знает.

– Как вы нашли нас?

– Я показал ему это место. Еще давно. Это была наша тайна.

– Вы Коли, – догадалась Октавия.

– Да. Но это не важно. Позже поговорим. А сейчас надо уходить. Вам нельзя здесь оставаться. Ему нужна помощь, но вы не сможете ее оказать. Никто из нас не сможет.

– Нет, это не так, – почти кричала Октавия, пытаясь убедить себя – не его. Внутренняя сила мужчины, порыв этого тела, с которого стекала вода, умоляющий взгляд толкали ее к нему.

Но тут раздался голос Эша:

– Ты слышал, что она сказала. Она останется здесь.

Эш подошел бесшумно, надвигаясь на них из темноты хижины, и когда он ступил на солнечный свет, Октавия увидела, как в его руке сверкнуло лезвие ножа.

Все, что произошло потом, было сплошным кошмаром. Коли загородил собой Октавию и бросился к Эшу. Но опоздал: Эш выбросил вперед руку, и нож вонзился Коли в живот. Широко раскрыв полные ужаса глаза, Октавия услышала его крик, тихий, страдальческий крик – среднее между хрипом и стоном. И потом увидела, как красное пятно расползается по мокрой майке, а сам Коли медленно, почти грациозно опускается на колени. Склонившись, Эш резким движением провел ножом по его горлу. Из раны фонтаном брызнула кровь, и Октавии показалось, что черные глаза все с тем же умоляющим выражением устремились на нее, а потом их взгляд потух, будто жизнь Коли утекла в песчаную землю.

Крик застрял в горле Октавии, что-то там сомкнулось. Вместо него она услышала какой-то писк и поняла, что это и есть ее голос. Спотыкаясь, Октавия вошла в хижину и рухнула на спальный мешок, она крутилась, билась, хватала и рвала ткань. Дыхание перехватило. Когда судорожный приступ закончился, она лежала в изнеможении, тяжело дыша и рыдая. Раздался голос Эша, и Октавия поняла, что он стоит над ней:

– Сам виноват. Не надо было приходить. Он должен был оставить меня в покое. Помоги мне его тащить. Он тяжелее, чем я думал.

– Нет, я не могу. Не хочу, – задыхаясь, проговорила Октавия.

Она услышала звук шагов и, повернув голову, увидела, как Эш снимает с полки несколько банок.

– Банки нужны, чтобы он пошел на дно, – сказал он. – Я взял самые тяжелые. Оттащу его отсюда по тропинке и столкну в камыши. Одежду уберу потом. Не волнуйся. Еды нам хватит.

Эш тащил мертвеца через хижину. Октавия закрыла глаза, но продолжала слышать тяжелое, натруженное дыхание, звук оттаскиваемого тела. У нее вдруг появилась сила действовать. Она быстро вскочила на ноги, бросилась к заводи и ступила в воду. Но Эш оказался быстрее. Едва она успела ощутить жгучий холод, как он цепким, сильным движением выдернул ее на берег. У Октавии не было силы сопротивляться, и он потащил девушку в хижину прямо по окровавленной земле. Там усадил ее, в полуобморочном состоянии, у стены и, сняв с себя ремень, скрутил ей за спиной и крепко стянул руки. Склонившись над мертвым Коли, он снял и с него ремень и связал ей ноги.

Неожиданно мягким, почти печальным голосом Эш произнес:

– Не надо было этого делать.

Теперь Октавия плакала, заливаясь слезами, как ребенок. Она слышала его затрудненное дыхание, когда он волочил по полу труп и, вытащив его из дома, поволок на тропинку среди камышей. Потом все затихло.

«Он вернется и убьет меня, – думала она. – Ведь я пыталась убежать. Этого он мне не простит. Я не могу рассчитывать ни на его жалость или любовь. Он меня не любит. И никогда не любил».

Эш крепко стянул ей запястья, но ей все-таки удалось пошевелить пальцами. Продолжая рыдать, она стала тереть мизинцем и средним пальцем правой руки кольцо; наконец она нашла точку опоры, и оно соскользнуло на пол. Удивительно, как избавление от такой маленькой вещи могло принести такое облегчение. Она освободилась не только от кольца.

Страх был как боль. После нескольких минут блаженного покоя он вновь опутал ее – еще сильнее и ужаснее. Она попыталась думать, составить какой-то план действий. Получится ли убедить Эша, что побежала она, повинуясь инстинкту, а так у нее и в мыслях не было бросить его, потому что она его любит и никогда не предаст? И понимала, что эта попытка обречена на провал. То, что она увидела, навсегда убило ее любовь. Раньше она жила в иллюзорном мире. Теперь же оказалась в реальном. Притворяться не получится, и он это понимает.

«У меня не выйдет даже умереть достойно, – думала она. – Я буду визжать и умолять, но на него это не произведет никакого впечатления. Он убьет меня, как убил Коли. И тело так же столкнет в воду, и там, в камышах, нас никогда не найдут. Там, под водой, я разбухну, буду источать зловоние, и никто не придет, никто не пожалеет. Я не буду больше существовать. Да я никогда и не существовала. Поэтому ему и удалось меня обмануть».

Время от времени она на короткое время отключалась. Потом услышала, как Эш возвращается. Он стоял, глядя на нее сверху вниз, и молчал.

– Пожалуйста, накинь на меня спальный мешок, – попросила Октавия. – Я совсем замерзла.

По-прежнему ничего не говоря, он поднял ее, посадил у каминной решетки и набросил сверху спальный мешок. И снова ушел. «Ему противно находиться рядом со мной, – подумала она. – А может, решает, как поступить – убить меня или оставить жить?»

Октавия пробовала молиться, но выученные в монастыре молитвы сейчас превращались в бессмысленный набор слов. И все же она помолилась о Коли: «Господи, даруй ему вечный покой, и да пребудет с ним свет». Ей казалось, что эти слова правильные. Но Коли не хотел вечного покоя. Он хотел жить. И она хочет жить.

Октавия не знала, сколько часов она так пролежала. Время шло. Сгустились сумерки, и Эш вернулся. Он вошел тихо, она лежала с закрытыми глазами, но ощущала его присутствие. Эш зажег три свечи, потом – газовую горелку, сварил кофе и разогрел фасоль. Подошел к ней, приподнял и стал кормить – ложку за ложкой. Октавия хотела сказать, что не голодна, но покорно жевала фасоль. Может, если она позволит кормить себя, в нем проснется жалость. Но он по-прежнему молчал. Когда свечи догорели, Эш забрался в спальный мешок, и вскоре Октавия услышала его ровное дыхание. В течение первого часа он беспокойно ворочался, что-то бормотал и один раз громко крикнул. Несколько раз за эту, казалось, бесконечную ночь она ненадолго проваливалась в сон. Но холод и боль в руках будили ее, и тогда она лежала и тихо плакала. Ей будто снова было восемь лет, когда она, проводя первую ночь в частной школе, плакала, скучая по матери. Эти безмолвные рыдания удивительным образом успокаивали.

Октавия проснулась с первыми лучами солнца. Первое, что она почувствовала, был страшный холод, мокрые брюки облепили ноги, стянутые руки болели. Эш уже встал. Он зажег свечу, и, когда склонился над ней, пламя на мгновение осветило его лицо – суровое и решительное, которое, ей казалось, она любила. На долю секунды в призрачном свете свечи это лицо вдруг обрело скорбное выражение. Он по-прежнему молчал.

Октавия нечленораздельно произнесла сквозь рыдания:

– Пожалуйста, разожги камин, Эш. Пожалуйста. Я совсем замерзла.

Он ничего не ответил. Только зажег еще одну свечу, потом третью и, привалившись к стене, смотрел на огонь. Прошла минута, другая…

– Пожалуйста, Эш. Мне очень холодно, – взмолилась она, и в ее голосе опять послышались рыдания.

Эш встал. Октавия смотрела, как он подошел к полке и стал срывать с банок этикетки, затем смял их и положил в камин. Потом вышел наружу. Она слышала, как он бродит среди кустов. Вскоре он вернулся с охапкой веток, сухих листьев и крупных сучьев. Подойдя к тому, что раньше было окном, потянул за край гнилой рамы. Дерево треснуло и отвалилось. После этого направился к камину и стал методично и заботливо разводить огонь, как, должно быть, делал, когда впервые появился здесь с Коли. Эш обложил бумагу мелкими веточками, потом построил пирамидку из коры и прочного сушняка. И наконец, зажег спичку – бумага вспыхнула, и огонь охватил ветки. Дым пополз по комнате, наполнив ее душистым осенним ароматом, а затем ушел в трубу, словно был живым и рвался наружу. Потрескивание и шипение горящего дерева воцарились в хижине. Кусок рамы Эш положил сверху, и она тоже запылала. Восхитительное тепло было как обещание жизни, и Октавия, превозмогая боль, потянулась к нему, ощутив его благодать на своих щеках.

Эш опять направился к окну, отодрал еще кусок дерева, вернулся к камину и, присев на корточки, бережно следил за процессом горения, будто то был ритуальный или священный огонь. Среди прочих попадались и сырые дрова. У Октавии резало от дыма глаза. Но огонь разгорался, и скоро в комнате стало тепло. Она лежала и тихо плакала, чувствуя облегчение. Эш разжег для нее огонь. Может, он не убьет ее? Лежа на полу с отблесками огня на лице, Октавия потеряла счет времени, а тем временем на улице дул порывистый ветер, и непостоянное, осеннее солнце ложилось полосками на каменный пол.

И тут она услышала сначала слабый, но быстро нараставший рокот, который, в конце концов, сосредоточился наверху, сотрясая хлипкий домик. Над ними завис вертолет.

Глава сорок пятая

Эш услышал шум двигателя раньше Октавии. Подбежав, он поднял ее рывком на ноги. Стоя сзади, приказал: «Прыгай к двери». Октавия попыталась, но ноги не двигались. Тепло до них еще не дошло, и от ремня они онемели. Она мешком повисла на Эше. Держа нож в правой руке, он обхватил девушку левой и вынес ее впереди себя из хижины на свежий утренний воздух.

Теперь она не только слышала, но и видела. Слишком сбитая с толку, чтобы считать, она понимала только, что вокруг много крупных мужчин в болотных сапогах и мужчин в плотных куртках и шерстяных шапочках, а еще там был высокий мужчина, без головного убора – его темные волосы шевелил ветерок, и женщина. Она помнила их совсем другими, но все же узнала: коммандер Дэлглиш и инспектор Мискин. Они стояли на некотором расстоянии друг от друга, как будто каждый решал, где ему лучше находиться, и смотрели на Эша. Тот резко притянул девушку к себе, удерживая ее за ремень у запястий. Она слышала за спиной биение его сердца. Ни страха, ни чего другого она не испытывала. То, что было, происходило между Эшем и этими внимательными глазами, этими молчаливыми, застывшими в ожидании фигурами. К ней это не имело отношения. Холодное лезвие ножа впивалось ей в подбородок. Она закрыла глаза. И услышала мужской голос – Дэлглиша? – четкий и властный:

– Брось нож, Эш. Все кончено. Он тебе больше не поможет.

Октавия услышала у своего уха тихий голос Эша – он редко говорил таким спокойным мягким голосом, который она так любила:

– Не бойся. Я сделаю это быстро, и ты ничего не почувствуешь.

Как будто услышав эти слова, Дэлглиш крикнул:

– Хорошо, Эш. Что ты хочешь?

Ответом был открытый вызов:

– Ничего из того, что вы можете дать.

Октавия открыла глаза, словно в последний раз хотела увидеть сияние дня, и мгновенно испытала невероятный ужас от прикосновения холодной стали и жгучей боли. Но тут мир вокруг вдруг с треском взорвался, и хижина, камыши, обагренная кровью земля – все распалось в движении иступленно бьющихся крыльев.

Выстрел отозвался в ушах Октавии эхом, она упала плашмя на землю с навалившимся сверху телом Эша и почувствовала, как по ее шее стекает теплая, пульсирующая струйка его крови.

Воздух наполнился мужскими голосами. Чьи-то руки подняли с нее тело Эша. Теперь она могла дышать. К ней приблизилось женское лицо, и женский голос произнес:

– Все хорошо, Октавия. Все хорошо. Кошмар кончился.

Кто-то положил ей на горло тампон. Кто-то сказал:

– С тобой все в порядке. Ты поправишься.

Ее подняли и опустили на носилки, накрыли одеялом и стянули ремнем. Она смутно сознавала, что ее несут в лодку, слышала отрывистые приказы и предостережения, чувствовала, как лодка колыхалась, когда вносили носилки. И вот она уже плыла, слабо покачиваясь, между камышей. Их подрагивающие верхушки каждый раз создавали все новый зеленый узор, но среди них Октавии удалось разглядеть облака, скользящие по чистой синеве небес.

Глава сорок шестая

Прошло три дня. Дэлглиш читал за столом, когда Кейт вошла в кабинет. Увидев девушку, он приподнялся, чем всегда ее смущал. Она встала перед столом, как будто ее вызвали.

– Мне позвонили из больницы, сэр, – сказала она. – От Октавии. Она хочет меня видеть. Говорит – не в качестве полицейского.

– Кейт, но ты с ней общаешься только в таком качестве.

«Да, – думала она, – я это знаю. Я знаю правила. Нас учили этому еще на подготовительных курсах: «Вы не священники, не психиатры, не социальные работники – в первую очередь не социальные работники. Не идите на поводу у эмоций». А еще она подумала: если Пирс может высказывать свое мнение, значит, и я могу.

– Сэр, – сказала она, – я слышала, как вы общались с людьми, невинными людьми, замешанными в убийстве. Вы говорили слова, которые помогали, которые им необходимо было услышать. Тогда вы говорили не как полицейский.

Кейт чуть не сказала, но вовремя остановилась: «Вы именно так говорили со мной», и перед ее глазами всплыла живая картина после смерти бабушки, когда она отчаянно рыдала, зарывшись лицом в его куртку и пачкая ткань окровавленными руками, а он крепко обнимал ее, а вокруг кричали, отдавали команды, шаркали ногами. Но все это осталось в прошлом.

Дэлглиш заговорил, и Кейт показалось, что в его голосе прозвучал холодок:

– Говорить утешающие слова, которые хочется услышать, легко. Труднее – длительная поддержка, но ее мы не можем оказать.

Кейт хотелось спросить: «А если бы могли, стали бы это делать»? – но она знала, что такой вопрос не осмелился бы задать даже Пирс. Вместо этого она сказала:

– Я запомню, сэр.

Уже у дверей Кейт под влиянием импульса обернулась. Она должна была это узнать. Сознавая, что ее голос звучит хрипловато, Кейт спросила:

– Почему вы приказали стрелять Пирсу?

– А не тебе? – В его темных глазах не было и тени улыбки. – Послушай, Кейт, ты что, хотела бы убить человека?

– Не в этом дело. Я просто подумала, что могла бы остановить его, не убивая наповал.

– Не с того места, где ты стояла. Даже Пирсу было трудно. Но его выстрел был отличный.

– Так вы запрещаете мне навестить Октавию?

– Нет, Кейт, не запрещаю.

Больница, куда перевели Октавию из отделения неотложной помощи в Ипсуиче, была одной из самых новых в Лондоне и больше походила на отель. В огромном холле широко раскинуло ветви дерево с серебристой корой, яркая зелень его листвы казалась искусственной. В ларьке продавались цветы и фрукты, там же был газетный киоск и большое кафе, где пациенты, которые не показались Кейт ни особенно встревоженными, ни больными, мило болтали друг с другом за кофе с сандвичами. Две молодые женщины на ресепшен прекрасно смотрелись бы и в «Рице».

Кейт прошла мимо них. Номер палаты ей был известен, и она доверяла указателям. Вместе с прочими посетителями и кое с кем из персонала она поднялась на эскалаторе, расположенном рядом с широким лифтом. Здесь она впервые прочувствовала специфический больничный запах. Сама Кейт не лежала в больнице, но часто дежурила у постели больных – подозреваемых и жертв, которых нужно было допросить, заключенных, лежащих в лазарете, – поэтому она не испытывала робости и чувствовала себя свободно. Даже стационарный комплекс был ей знаком – целенаправленные действия медперсонала, молчаливое согласие больных, шелест занавесок, таинственные ритуалы за ними. Октавия лежала в небольшой одноместной палате в самом конце коридора, и у Кейт дотошно проверили документы, прежде чем допустили к девушке.

Слухи о происшедшем уже поползли. Несмотря на все усилия отдела по связям с общественностью, столичной полиции не удалось помешать журналистам раздуть очередную сенсацию. «Полицейский убивает подозреваемого» – полиция предпочла бы обойтись без таких заголовков. И время, как нарочно, было самое неподходящее: никаких публичных скандалов, никаких новых сплетен о членах королевской семьи – ничто не могло отвлечь внимание публики от охоты за преступником и кровавого финала. И никого не арестовали за убийство Венис Олдридж. Пока это дело не будет раскрыто или не забудется, пресса не оставит в покое Октавию. Кейт знала, что мать-настоятельница монастыря, где одно время жила девушка, предложила той погостить у них, как только закончится расследование смерти Эша. Если Октавия примет приглашение, это будет лучшим выходом. В монастыре она, по крайней мере, будет ограждена от преследования хищных журналистов.

Палата Октавии утопала в цветах, они были повсюду – на тумбочке, на подоконнике, на прикроватном столике. Даже в углу, на полу, стояла большая ваза с впечатляющим букетом. Напротив кровати на длинном шнуре были подвешены украшавшие стену поздравительные открытки. Октавия смотрела телевизор, но, увидев Кейт, выключила его. Она сидела в постели и выглядела слабой и жалкой, как больной цыпленок. Повязку на шее теперь сменил прилепленный пластырем кусок бинта.

Кейт подтащила стул к кровати и села. После минутного молчания Октавия сказала:

– Спасибо, что пришли. Я боялась, что вас могут не пропустить.

– Нет, пропустили. Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Завтра меня отпустят. Хотели сегодня, но решили пригласить консультанта. Так надо?

– Не обязательно, если вы возражаете. Но иногда это полезно. Все зависит от того, кто будет вас консультировать.

– Я не хочу никого, кто знает об убийстве не понаслышке. И у кого на глазах убили любимого человека. А другие, думаю, ничем не смогут помочь.

– Я тоже всегда так думала, но мы можем ошибаться. Впрочем, вам выбирать.

Воцарилось молчание, потом Октавия спросила:

– А что, у инспектора Таранта будут неприятности из-за убийства Эша?

– Не думаю. Будет расследование, но он действовал по инструкции. Все будет хорошо.

– Для него. Но не для Эша.

– Может быть, и для Эша, – мягко произнесла Кейт. – Он ничего не успел почувствовать. А так его ожидало ужасное будущее – долгие, долгие годы тюрьмы. Смог бы он выдержать такое? Не предпочел бы лучше умереть?

– Но ему не дали выбора. А меня он не убил бы.

– Мы не могли рисковать.

– Я думала, он любит меня. Глупость с моей стороны, так же глупо было думать, что меня любит мама. Или отец. Он навещал меня здесь, но это ничего не меняет. Все осталось по-прежнему. Он приехал сюда по собственной инициативе, но по-настоящему я ему не нужна. Любит он только ту женщину и Мари.

«Любовь, всегда любовь, – подумала Кейт. – Наверное, все мы ищем ее. И если не получаем в детстве, боимся, что не получим никогда». Она могла бы сказать Октавии: прекрати это нытье о любви, полюби себя, живи своей жизнью. Любовь – это всегда удача. У тебя есть молодость, здоровье, деньги, дом. Прекрати жалеть себя. Не жди постоянно от других любви и нежности. Излечи себя. Но этот ребенок имеет право на жалость к себе. Возможно, Кейт знает слова, которые могут помочь. А если так, она обязана их произнести: Октавия заслуживает честного отношения.

– Моя мать умерла, рожая меня, а кто мой отец, я никогда не знала, – сказала Кейт. – Меня растила бабушка. Мне казалось, она не любит меня, но потом, когда было слишком поздно, я поняла, что ошибалась – мы любили друг друга. Просто не умели это сказать. А когда ее не стало, я поняла, что осталась одна, – все мы одиноки. Не позволь тому, что случилось, испортить твою жизнь, так нельзя. Если предлагают помощь – бери, если хочешь. Но, в конце концов, найди в себе силы жить собственной жизнью и поступать так, как хочешь сама. Даже плохие сны со временем забываются.

«Зря я это сказала, – подумала Кейт. – Возможно, у нее нет на это силы, и никогда не будет. Не взвалила ли я на нее ношу, которую она никогда не сможет нести?»

Они немного помолчали, а потом Октавия сказала:

– Миссис Бакли была очень добра ко мне в это тяжелое время. Она приходила несколько раз. Я хочу, чтобы она жила в цокольной квартире. Ей такая мысль понравится. Может, она и навещала меня, потому что хотела там жить.

– Может, частично поэтому, но не только, – возразила Кейт. – Она хорошая женщина. И, похоже, умелая. Вам нужен кто-то, кому можно доверять и кто может присматривать за домом в ваше отсутствие. Ей нужен дом, вам – надежный человек. Союз взаимовыгодный.

– Возможно, я не буду проводить там все время. Надо подумать насчет работы. Конечно, у меня есть мамины деньги, но нельзя же на них всегда жить. Я ничего не умею, поэтому должна прежде получить хороший аттестат. Это будет началом.

– Мне кажется, это хорошая мысль, но не стоит торопиться, – осторожно сказала Кейт. – В Лондоне много мест, где можно получить достойный аттестат. Нужно только понять, что вам по-настоящему интересно. Думаю, в монастыре во время вашего пребывания тоже могут что-то посоветовать. Вы ведь собираетесь туда после больницы?

– На какое-то время. Мать-настоятельница пригласила меня погостить у них. Она написала: приезжай, как к себе домой, и поживи среди друзей. Может быть, оказавшись там, я это почувствую.

– Может быть, – отозвалась Кейт.

«К тебе там проявят любовь, – подумала Кейт, – ту, которую несет отец Престейн, и если тебе больше всего нужна любовь, лучше искать ее там, где не подведут».

Кейт уже поднялась, чтобы уходить, когда Октавия остановила ее вопросом:

– Вы придете, если мне захочется еще поговорить с вами? Не хотелось бы казаться назойливой. В день нашей первой встречи я вела себя грубо, простите.

– Если смогу – приду, – пообещала Кейт. – Офицеры полиции никогда не знают, когда будут свободны. Вы позовете меня, а я могу оказаться на дежурстве. Но если удастся – обязательно приду.

Она уже стояла в дверях, когда Октавия вдруг опять заговорила:

– А как с делом мамочки?

Впервые Кейт услышала, как Октавия называет Венис Олдридж «мамочкой», и голос ее при этом звучал совсем как у маленькой девочки. Кейт вернулась к кровати.

– Теперь, когда известно, что парик надела и полила кровью миссис Карпентер, убийцу будет найти легче? Вы ведь найдете его?

«Она имеет право знать правду – хотя бы частично, – подумала Кейт. – В конце концов, она ее мать».

– Теперь можно развести само убийство и то, что случилось с телом твоей матери потом. Это успех, и в то же время расширяет круг подозреваемых. Ее мог убить любой, у кого есть ключ от «Чемберс» и кого твоя мать без опаски впустила в кабинет, – сказала она.

– Но вы не прекратите поиски?

– Конечно, нет. Когда происходит убийство, расследование не прекращается.

– Но кто-то попал под подозрение?

– Одного подозрения мало, – осторожно ответила Кейт. – Нужны доказательства, которые удовлетворили бы суд. Полиция не предъявляет иск. Решение о его предъявлении принимает генеральный прокурор, а он должен быть уверен, что есть хотя бы пятьдесят процентов добиться обвинительного приговора. Предъявлять к рассмотрению заведомо проигрышные дела – пустая трата времени и денег.

– Выходит, бывает, что полиция знает виновного и все же не может привлечь его к суду?

– Это случается довольно часто. И очень огорчает. Но суд, а не полиция, решает, виновен человек или нет.

– А если преступника арестуют, то кто-то вроде мамочки будет его защищать?

– Конечно, у него на это есть право. И если защитник умен, как твоя мать, его могут оправдать.

Последовала пауза, потом Октавия сказала:

– Странная система, правда? Мама пыталась объяснить, но это меня не интересовало. Я даже не ходила ее слушать, кроме одного случая, когда мы пошли вместе с Эшем. Она меня не звала, и я думала, что она против моего присутствия. Я ужасно вела себя с ней. Мама думала, что я встречаюсь с Эшем ей назло. Но она ошибалась. Мне казалось, я люблю его.

Эш и Октавия. Эш и Венис Олдридж. Октавия и ее мать. Настоящее минное поле, и у Кейт не было никакого желания ступать на эту взрывоопасную территорию. Она вернулась к системе правосудия и стала говорить о том, что знала:

– Да, система странная, но лучшей у нас нет. Идеального правосудия не бывает. При нашей системе преступник иногда остается безнаказанным, зато невинный может жить спокойно.

– Я думала, вы так старались поймать Эша, что совсем забыли о мамочке.

– Нет, не забыли. Пока мы разыскивали тебя, другие полицейские работали над этим делом.

Своими тонкими пальчиками Октавия стала обрывать лепестки у цветов на прикроватном столике. Лепестки падали, как капли крови.

– Теперь я понимаю, что он не любил меня, но совсем безразлична я ему не была. Он растопил камин. Я ужасно замерзла и попросила разжечь огонь. Это было опасно – дым могли увидеть, и он это знал. И все же разжег. Для меня.

Если она хочет так думать – почему нет? Зачем открывать ей правду? Эш разжег огонь, потому что знал – для него все кончено. Он умер именно так, как собирался. Полиция не приходит без оружия, это он тоже знал. Вопрос: собирался ли Эш забрать с собой Октавию? Впрочем, сомнений нет. Первая рана была достаточно глубокой. Словно прочитав мысли Кейт, Октавия сказала:

– Он не убил бы меня. Не полоснул бы по горлу.

– Но он это почти сделал. Если бы инспектор Тарант не выстрелил, ты была бы мертва.

– Это еще неизвестно. Вы его не знаете. У него просто не было шанса.

Кейт хотелось крикнуть: ради всего святого, Октавия! Он был здоров, силен, умен, сыт, в конце концов. У него было то, чего нет у трех четвертей человечества. Был у него шанс!

Но она понимала, что все не так просто. Разве приложима логика к психопату – это удобное слово выдумано, чтобы объяснить, выделить в категорию и отразить в законодательстве невнятную тайну человеческого зла? Неожиданно ей вспомнилось прошлогоднее посещение «Черного музея»[31] в Скотланд-Ярде и полка с посмертными масками – только здесь были слепки не с лиц, а с мертвых голов казненных преступников: почерневшая кожа, след веревки с ужасной толстой складкой кожи за ухом. Маски снимали, чтобы проверить теорию Чезаре Ломброзо о том, что криминальный тип можно определить, следуя постулатам физиогномики. Эту теорию развенчали, но разве мы приблизились к ответу? Возможно, для некоторых людей он находится в пахнущей ладаном атмосфере церкви Св. Иакова. Но для нее этот путь закрыт. В конце концов, престол – просто стол, покрытый роскошной тканью. Свечи – обычные, восковые. Статуя Девы Марии изготовлена человеческими руками, раскрашена, куплена, установлена на определенном месте. Под сутаной и прочими одеяниями отец Престейн всего лишь человек. Не является ли то, что он предлагает, частью сложной системы верования, богато украшенной, в том числе ритуалами и музыкой, картинами и витражами, и рассчитанной, как и законодательство, создать у мужчин и женщин иллюзию, что высшая мудрость существует и у них есть шанс?

Кейт вдруг осознала, что Октавия продолжает говорить:

– Вы даже не представляете, где Эш родился. Он рассказал мне. Только мне – единственной. В одной из этих башен на северо-западе Лондона. Ужасное место. Ни одного деревца, никакой зелени, только бетонные высотки, крики, грязь, вонючие квартирки, разбитые окна. Это так называемые дома «Эллисон Фейруэзер».

Кейт показалось, что сердце ее чуть не выскочило из груди, а потом забилось так яростно, что даже Октавия могла его услышать. Какое-то время она не могла говорить, но голова оставалась ясной. Было это сказано умышленно? Могла Октавия это знать? Нет, конечно. Девушка произнесла эти слова без злого умысла. Октавия даже не смотрела в ее сторону – она теребила простыню. А Дэлглиш знал, конечно: ему многое было известно об Эше из записей Венис Олдридж. Он утаил эти записи от нее, не сказал, что у них с Эшем одно прошлое, разделенное в годах, но с одними воспоминаниями. Почему он так поступил? Не хотел ее смущать? Но так ли все просто? А может, не хотел поднимать со дна ее души воспоминания, которые, он знал, болезненные и могли бы принести ей лишнюю травму.

А потом она вспомнила. Твердое решение, которое она приняла, глядя на воды Темзы, не выветрило все из ее памяти. Прошлое возвращалось. Оно стало теперь ее частью и останется с ней навсегда. Но намного ли оно хуже, чем детство миллионов других людей? У нее есть здоровье, ум, она не голодает. У нее есть шанс.

Девушки обменялись рукопожатием. Прощание оказалось на удивление официальным. Кейт замешкалась, не зная, ждет ли Октавия, чтобы ее обняли, впрочем, сейчас она не была к этому готова. Спускаясь по эскалатору, Кейт испытала прилив ярости, не понимая, направлен ли он против нее самой или против Дэлг-лиша.

Глава сорок седьмая

На следующий день Дэлглиш в последний раз отправился на Полет-Корт, восемь. Он вошел в Темпл со стороны Эмбанкмент. День клонился к вечеру. С реки дул легкий ветерок, принося с собой первое дуновение зимы. У дверей Дэлглиш столкнулся с Саймоном Костелло и Дрисдейлом Лодом, они выходили из «Чемберс».

Костелло окинул офицера долгим, холодным взглядом, в котором читалась откровенная неприязнь.

– Мерзкая история, коммандер. Я-то думал, что полицейский отряд способен арестовать одного человека, не снося ему при этом голову. Однако нужно вас и поблагодарить. Вы сберегли средства, которые стране пришлось бы на него тратить целых двадцать лет.

– А также ваше время или одного из ваших коллег – теперь не придется его защищать, – парировал Дэлглиш. – К тому же он показал себя неблагодарным и не особенно выгодным клиентом.

Лод улыбнулся, словно тайно наслаждался этой пикировкой, в которой сам не принимал участия.

– Есть новости? – спросил он. – Вы не арестовывать нас пришли? Конечно, нет, ведь тогда вас было бы по меньшей мере двое. По этому поводу можно привести латинскую фразу. Vigiles non timendi sunt nisi complures adveniunt[32]. Предоставляю перевести ее вам самому.

– Нет, не арестовывать, – кратко ответил Дэлглиш и посторонился, пропуская юристов.

Внутри Валерия Колдуэл сидела за своим столом, а над ней с раскрытой папкой склонился Гарри Нотон. Лица у них были радостнее, чем в предыдущий раз. Девушка ему улыбнулась. Он приветствовал их и поинтересовался судьбой брата Валерии.

– Теперь ему там лучше. Странно так говорить о тюремном заключении, но вы понимаете, о чем я. Сейчас он старается добиться досрочного освобождения за примерное поведение. Уже недолго осталось. Бабушке все известно, и поэтому посещать его стало легче. Мне не приходится притворяться.

– Мисс Колдуэл повысили, – сказал Гарри Нотон. – Она теперь секретарь коллегии.

Дэлглиш поздравил девушку и спросил, здесь ли мистер Лэнгтон и мистер Ульрик.

– Да, оба здесь, хотя мистер Лэнгтон предупредил, что уйдет рано.

– Вас не затруднит сообщить мистеру Ульрику, что я пришел к нему?

Дэлглиш подождал, пока она позвонит, а потом спустился по лестнице. Кабинет в цоколе вызвал, как и в первый раз, клаустрофобные ощущения, в нем было так же душно, но в этот день погода была холоднее, и жар в камине не так угнетал. Сидящий за столом Ульрик не поднялся при его появлении, только указал ему на то же самое кресло, и Дэлглиш, усевшись, опять почувствовал теплую липкость кожи. Повсюду на старой мебели лежали книги и бумаги, горел допотопный газовый камин, диссонансом здесь смотрелся стоявший у стены ослепительно белый современный холодильник. Ульрик развернул свое кресло и с серьезным видом смотрел на офицера.

– В прошлый раз в этой комнате мы говорили о смерти вашего брата. Тогда вы сказали, что кто-то в ней виноват, но это не Венис Олдридж. Позже я подумал, не имели ли вы в виду себя?

– Вы проницательны, коммандер.

– Между вами одиннадцать лет разницы. Тогда вы учились в Оксфорде, всего в нескольких милях от школы. Старший брат, особенно когда такая большая разница в возрасте, часто является обожаемым героем для младшего – в любом случае он смотрит на него снизу вверх. Ваши родители были за границей. Маркус писал вам, что творится в школе?

Ульрик ответил не сразу, но, когда заговорил, голос его звучал спокойно и ровно:

– Да, писал. Надо было сразу же ехать в школу, но письмо пришло в неподходящее время. Я играл за колледж в крикет. В этот день был матч и после вечеринка в Лондоне. Пролетели следующие три дня, как бывает в молодости, когда ты счастлив, всем нужен. Я уже собирался ехать в школу, но на четвертый день мне позвонил дядя и сказал, что Маркус покончил с собой.

– И вы уничтожили письмо?

– А вы бы не уничтожили? Возможно, мы не такие уж разные люди. Я подумал: вряд ли кто-нибудь в школе знает об этом письме. И сжег его в панике прежде, чем успел как следует пораскинуть мозгами. И без этого письма свидетельств против директора хватало. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Последовало молчание, в котором не было неловкости – контакт удивительным образом не преры-вался.

– Почему вы пришли, коммандер? – спросил наконец Ульрик.

– Кажется, я знаю, почему убили Венис Олдридж.

– Может, и знаете, но вам этого не доказать и никогда не удастся доказать. Сейчас я кое-что расскажу, коммандер, – не столько для вас, сколько для себя. Воспринимайте это как художественный вымысел. Представьте себе человека, успешного и если не счастливого, то по крайней мере удовлетворенного своим существованием, который в своей жизни любил только двух людей – брата и племянницу. Вы когда-нибудь испытывали любовь-наваждение, коммандер?

– Нет, – ответил Дэлглиш после недолгого молчания. – Однажды я был близок к этому, слишком близок, чтобы понять, что происходит.

– Достаточно близко, чтобы почувствовать всю силу происходящего и отойти. Вас спасает холодок творца в сердце. У меня нет такой защиты. Любовь-наваждение – самая страшная, самая разрушительная из всех любовных тираний. И самая унизительная. Наш герой – дадим ему мое имя и назовем Дезмонд – знал, что его племянница, несмотря на ее красоту, эгоистичная, жадная и даже глуповатая женщина. Но это знание ничего не меняло. Но теперь, возможно, вы захотите продолжить историю, раз уж знаете действующих лиц и завязку.

– Я думаю, – начал Дэлглиш, – хотя у меня нет тому свидетельств, что племянница позвонила дяде и сказала, что карьере мужа угрожает опасность: Венис Олдридж обладает информацией, которая ставит под угрозу его посвящение в королевские адвокаты и может даже положить конец его адвокатской практике. Она умоляла дядю что-то сделать, использовать все его влияние, чтобы этого не произошло. Ведь она привыкла всегда обращаться к дяде за советом, за деньгами, за помощью и поддержкой – за чем угодно. Отказа никогда не было. И как мне представляется, дядя поднялся наверх поговорить с Венис Олдридж. Ему это далось нелегко. Думаю, он гордый и закрытый человек. В здании остались только он и Венис Олдридж. Когда наш герой вошел, она говорила по телефону, и по ее голосу он понял, что время он выбрал неподходящее. Олдридж недавно узнала, что у дочери роман с молодым человеком, которого она защищала, однако знала, что он особо извращенный убийца. Она искала совета и поддержки от мужчин, которые должны были бы ей помочь, но не нашла ни того ни другого. Не знаю точно, что именно было сказано, но могу представить, что Олдридж резко отказалась проявить милосердие или хотя бы сдержанность. И было еще кое-что, и она могла это использовать, некое знание, которое могло быть брошено ему в лицо. Думаю, она так и поступила. Скорее всего именно Венис Олдридж отнесла на почту письмо Маркеса Ульрика. Письма в подготовительных школах обычно просматривают. Мальчик дал Венис письмо с тем, чтобы она отправила его по пути в школу – другого варианта не было.

– Мы здесь просто занимаемся сочинительством, – уточнил Ульрик. – Это не исповедь. Никакой исповеди не будет, и признания того, что говорится между нами, тоже не будет. Мы имеем дело с изощренной усложненностью сюжета. Предположим, вы правы. И что дальше?

– Думаю, теперь ваша очередь, – сказал Дэлглиш.

– Моя очередь развивать эту занятную выдумку? Что ж, предположим, что все подавляемые эмоции этого исключительно сдержанного человека вдруг разом вырвались на свободу. Чувство вины, не проходящее с годами, отвращение к себе, гнев, вызванный тем, что женщина, семья которой уже принесла ему неутешное горе, собирается и дальше разрушать его жизнь. На столе лежал нож для разрезания бумаги в виде кинжала. Венис направилась к двери с папкой в руках, намереваясь положить ее в шкаф. Тем самым она как бы говорила, что разговор закончен, и она возвращается к работе. Он схватил нож, бросился к ней и нанес удар. Думаю, его самого потрясло, что он оказался на это способен. Нож вошел легко, и он действительно убил человека. Первое чувство было удивление – не ужас и не страх.

Потом, как мне кажется, он проявил изрядную прыть – оттащил тело и усадил в крутящееся кресло. Помнится, я где-то читал, что люди, совершившие непреднамеренное убийство, стараются придать убитому обычный вид, расположить в удобной позе. Уходя, он решил не запирать дверь, а ключ оставить в замке. Тогда можно предположить, что убийца – человек со стороны. А кто сможет доказать обратное? К счастью, рана не кровоточила, а вытащенный нож был почти чистым. Но даже он понимал, что обязательно будут снимать отпечатки пальцев. Вынув аккуратно вкладку из вечерней газеты, он завернул в нее нож, затем, спустившись в цокольный туалет, тщательно его вымыл, а ручку обмотал туалетной бумагой. Газету он порвал, а клочки смыл в унитазе. Потом вернулся в свой кабинет и выключил газовый камин. Как, коммандер, этот рассказ кажется вам убедительной гипотезой?

– Думаю, так и произошло.

– Наш вымышленный Дезмонд не знаком со всеми мелочами уголовного права, однако знает, что правонарушители стараются предоставить полиции алиби. Для человека, не имеющего сообщника и живущего в одиночестве, это сложная задача. Он решает идти сразу же в «Рулз» на Мейден-лейн, что недалеко от коллегии, оставив портфель в кабинете. Чтобы миссис Карпентер, убиравшая его комнату, не заметила портфеля, он прячет его в нижний ящик стола. Его план – сказать, что он покинул «Чемберс» в семь пятнадцать – не после восьми, – и сначала зашел домой, чтобы умыться и оставить портфель. Понимая, что на следующее утро могут возникнуть трудности с отсутствием портфеля, он набрасывает на руку плащ и идет более быстрой, чем обычно, походкой. Своим алиби он чрезвычайно доволен. Конечно, было важно убедиться перед уходом, что в коллегии никого нет. То, что он не заходил домой, не было проблемой. Сосед всегда подтвердит, что домой он вернулся из ресторана в обычное время. Нож он положил в ящик с папками, принадлежащий Валерии Колдуэл, туалетную бумагу смял и сунул в карман, чтобы выбросить в ближайший мусорный бак, а сигнализацию намеренно не включил. Однако одну ошибку он все же совершил. Думаю, все преступники совершают. Уходя, по привычке он закрыл на два оборота входную дверь, хотя было разумнее вообще ее не запирать, чтобы подозревали кого-то со стороны, а не члена коллегии. Последующие события представляют интерес для психолога. Его возмущение и отвращение при виде оскверненного трупа были неподдельными и потому убедительными. Ведь он действительно не надевал на ее голову парик и не обливал собственной кровью.

– Это сделала Джанет Карпентер, – сказал Дэлглиш.

– Так я и думал. Итак, коммандер, мы придумали правдоподобное объяснение случившемуся. Какая жалость, что вы не можете ничего доказать! Нет ни единого убедительного свидетельства, позволяющего связать нашего героя с этим преступлением. Скорее уж Джанет Карпентер всадила нож в мисс Олдридж, а потом украсила тело удлиненным париком – символом профессии, и кровью, которую метафорически та пролила. Мне говорили, что Карпентер созналась только в надругательстве над трупом, но разве могла такая женщина, как она, заставить себя сознаться в убийстве? А если не Карпентер, почему Дезмонд? Более вероятно, что кто-то чужой проник в «Чемберс» и убил Олдридж из мести или ненависти. Может, даже Эш. У него есть алиби, но алиби часто признают недействительными. А Эш, как и Карпентер, мертв.

– Вам не в чем упрекнуть себя, коммандер. Утешайте себя мыслью, что правосудие не бывает непогрешимым и что дельному человеку лучше продолжать приносить пользу, чем гнить в тюрьме. Такого ведь не будет? Генеральный прокурор никогда не даст ходу такому высосанному из пальца обвинению. А если дело все же дойдет до суда, оправдания подсудимого добьется даже не такой талантливый адвокат, как Венис Олдридж. Конечно, вы привыкли к успеху. Поражение, даже частичное, вызывает досаду, но может иметь и целительные свойства. Неплохо время от времени напоминать себе, что наша система правосудия гуманна, и потому в ней могут быть ошибки; самое большее, на что мы можем рассчитывать, – это на частичную справедливость. А теперь прошу простить: мне надо еще прочесть это заключение эксперта.

Они молча расстались. Поднявшись по лестнице, Дэлглиш передал ключи от коллегии Гарри Нотону, вышедшему его проводить. Проходя через двор, он увидел идущего перед ним Хьюберта Лэнгтона. Глава «Чемберс» не опирался на трость, но шел шаркающей походкой старого человека. Заслышав шаги Дэлглиша, он остановился и как будто хотел оглянуться, но, передумав, ускоренным шагом продолжил путь. Не хочет говорить, подумал Дэлглиш. И даже видеть меня не хочет. Знает ли он что-нибудь? Дэлглиш почти остановился, давая Лэнгтону уйти вперед, а потом медленным шагом двинулся следом. Так, держа дистанцию, они миновали освещенный газовыми фонарями дворик, а потом по Мидл-Темпл-лейн направились к реке.

Примечания

1

Олд-Бейли – Центральный уголовный суд в Лондоне. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Одна из четырех английских школ, готовящих барристеров.

3

Горнолыжный курорт в Швейцарии.

4

Мировой судья с юрисдикцией по уголовным и гражданским делам.

5

Осенняя судебная сессия.

6

Черный список (фр.).

7

От англ. frog – лягушка.

8

Фешенебельный жилой район в северной части Лондона.

9

Традиционная куртка охотников на лис и егерей.

10

Получить шелковую мантию и звание королевского адвоката – заветная мечта каждого юриста.

11

Четыре юридические корпорации в Лондоне, готовящие барристеров.

12

Сэр Кристофер Рен (1632–1723) – английский архитектор и математик.

13

Известные своей надежностью замки.

14

Прежнее название Букингемского дворца.

15

Парижский театр ужасов.

16

Удлиненный парик с кудрями, спускающийся на грудь и спину; часть официальной одежды лорд-канцлера, судей и спикера палаты общин.

17

От англ. ferret – хорек.

18

Помни о смерти (лат.).

19

Шекспир. Макбет, акт 1, сцена 4.

20

Барбара Мэри Пим (1913–1980) – английская писательница.

21

Фильм (1954) американского режиссера Альфреда Хичкока.

22

Эрик может писаться как Erik или Eric.

23

Nigella – чернушка (англ.).

24

Философия, политика, экономика.

25

Известная в Англии дворянская фамилия.

26

Eager – энергичная (англ.).

27

Томас Бичем (1879–1961) – английский дирижер, много работал с Лондонским филармоническим оркестром.

28

Малколм Сарджент (1895–1967) – английский дирижер, органист и композитор, выдающийся дирижер хоровых коллективов.

29

Экклезиаст 9:5.

30

Направление в англиканской церкви, тяготеющее к като-лицизму.

31

Музей криминалистики в Лондоне.

32

Стражников следует бояться, только если их много (лат.).

Content

Филлис Дороти Джеймс
Бесспорное правосудие

Книга первая. Защитник обвиняемого

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Книга вторая. Смерть в «Чемберс»

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Книга третья. Письмо с того света

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Книга четвертая. Заросли камыша

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Примечания