Александр Мирер Обсидиановый нож

Дом скитальцев

Книга первая

Главный полдень

Часть первая, рассказанная Алешей Соколовым

Утро

Федя-гитарист

В тот день, с утра было очень жарко и солнечно. От жары я проснулся рано, позавтракал вместе с матерью и рано, задолго до восьми, пошел в школу. Помню, как на проспекте сильно, терпко пахло тополевыми чешуйками, и липы были дымные, светло-зеленые, и солнце горело в витринах универмага. Дверь магазина была заперта, но Федя-гитарист уже сидел на ступеньках со своей гитарой и жмурился. Я еще подумал, что на молокозаводе кончилась ночная смена и Федя прямо с работы явился на свидание с Неллой, продавщицей из обувной секции. Я прошел по другой стороне улицы, свернул за угол, к школе, и тогда уже удивился — не такой он человек, Федя, чтобы сидеть и ждать. Он лучше встретит девушку около дома и проводит с громом, с гитарой — э-эх, расступись!.. Он такой парень. Утро, вечер — ему все нипочем. Я думал о нем и улыбался, потому что мне такие люди нравятся. Потом я стал думать, удастся ли днем, после школы, накопать червей для рыбной ловли.

Я прошел по пустой лестнице, положил портфель и посмотрел в окошко.

Федя-гитарист по-прежнему сидел на ступеньках универмага и держал на вытянутых руках гитару. Понимаете? Он ее рассматривал и хмурился: что это, мол, за штука? Пожал плечами. Взял несколько аккордов и еще раз пожал плевами. Потом он стал притопывать ногой и с удивлением смотрел на свой ботинок, заглядывая сбоку, на петушиный манер, — гитара ему мешала.

Я опять заулыбался — наш знаменитый гитарист будто заново учился играть на гитаре. Выдумает же забавляться так чудно в такую рань!

Минуты через две-три у универмага появился заведующий почтой. Федя его окликнул. Мне через стекла не было слышно, что сказал Федя-гитарист, но заведующий почтой свернул и подошел к ступенькам.

И тогда произошло вот что. Заведующий сделал неверный шаг, двумя руками схватился за грудь, сразу выпрямился, опустил руки и зашагал дальше, не оглядываясь. Через полминуты стеклянная дверь почты открылась, заведующий скрылся за ней, а потом до меня долетел резкий стук закрывающейся двери. Федя сидел, словно ничего не произошло, и постукивал по гитаре костяшками пальцев. А я уже смотрел на него во все глаза: что он еще выкинет? На улице стало людно — шли служащие на работу, из подъездов выскакивали ребята и мчались к школе. До звонка оставалось всего пять минут. Степка, торопясь, сдувал с моей тетради задачки по геометрии. Я смотрел, значит, целых полчаса, а Федя все сидел, опустив гитару к ноге, и равнодушно жмурился на прохожих. И вдруг он поднял голову… Тяжко подрагивая при каждом шаге, к почте торопился седой, грузный телеграфист, важный, как генерал. Он всегда проходил мимо в это время, всегда спешил и перед угловой витриной универмага смотрел на часы и пытался прибавить шагу. Он весит килограммов сто, честное слово! Именно его Федя выбрал из всех прохожих и что-то ему говорил, просительно наклоняя голову. Тот обернулся — даже его спина, туго обтянутая форменной курткой, выражала недовольство.

Я приподнялся. Старый телеграфист будто налетел на невидимую веревку. Нырнул всем корпусом, просеменил и остановился, схватившись обеими руками за грудь. Я думал, он упадет. Гитарист равнодушно смотрел на свой притопывающий ботинок, не приподнялся даже, скотина такая! Старик же мог насмерть разбиться о ступеньки. К счастью, он не упал — выпрямился и как будто взял у гитариста что-то белое. И сразу пошел дальше прежней походкой. Хлопнула дверь почты, только солнце уже не блеснуло в стекле. А Федя-гитарист встал и пошел прочь. Гитара осталась на ступеньках.

Я оглянулся — учителя еще не было — и прыгнул через скамьи прямо к двери. Кто-то вскрикнул: «Ух!» — я вылетел в коридор и ходом припустился вниз, торопясь проскочить мимо учительской, чтобы вдруг случайно не встретиться с Тамарой Евгеньевной.

Звонок заливался вовсю, когда я выбежал из подъезда. Улица казалась совсем другой, чем сверху, и гитары не было на ступеньках универмага. Я пробежал вперед, на газон между тополями, и увидел совсем близко Федю — он успел вернуться за гитарой и опять отойти шагов на двадцать. Черный лак инструмента отражал все, как выпуклое зеркало на автобусах: дома, деревья, палевый корпус грузовика, проезжающего мимо. И меня, а рядом со мной кого-то еще. Я оглянулся. Рядом со мной стоял Степка, совершенно белый от волнения.

Такси

— Ты что? Тревога? — спросил Степка.

— С ним что-то неладно. — Я кивнул на спину гитариста.

— С Федором? А тебе-то что за дело? Ну и псих…

Я не знал, как быть. Мы торчали посреди улицы, где любой учитель мог нас взять на карандаш и завернуть обратно в школу. А гитарист удалялся по проспекту вниз, к Синему Камню — это у нас так поселок называется, два десятка домов за лесопарком. Тут выглянула из школы техничка тетя Нина, и мы, как зайцы, дунули через улицу.

Гитарист неторопливо вышагивал по длинным полосам тени, здоровался со знакомыми, встряхивал чубом. Мы шли за ним. Зачем? Я этого не знал, а Степка тем более. Он взъерошился от злости, но вел себя правильно — шел рядом и молчал. Так мы прошли квартал, до нового магазина «Фрукты — соки», перед которым стояло грузовое такси. Оно тоже было новое. Взрослые на такое не обращают внимания, а мы знали, что в городе появились два новых грузовых такси, голубых, с белыми полосами и шашками по бортам и с белыми надписями «таксомотор». Сур нам объяснил, почему «таксомотор»: когда автомобили только появились, их называли «моторами». Так вот, одно из новых такси красовалось у тротуара и уютно светило зеленым фонариком. Мордастый водитель сидел на подножке, насвистывал Федину любимую песню «На Смоленской дороге снега, снега…». Мы видели по гитаристовой спине, что он и такси заметил, и водителя, и свою «Дорогу» услышал и узнал отлично. Он небрежно вышагивал — высокий, поджарый, в черных брюках и рубашке и с черным инструментом под мышкой. Конечно, водитель с ним поздоровался. Федя остановился и сказал:

— А, привет механику!

Я подхватил Степку за локоть, и мы прошли мимо и остановились за кузовом машины. Степка молча, сердито выдернул локоть. Машина вздрогнула, завизжал стартер… Я пригнулся, заглянул под машину и увидел ногу в черной штанине — гитарист садился в кабинку. «Давай», — сказал я, и мы разом ухватились за задний борт, перевалились в кузов, под брезентовую крышу, пробежали вперед и сели на пол. Спинами мы прижимались к переднему борту, и нас не могли заметить из кабины. И машина сразу тронулась. Пока она шла тихо, я рискнул приподняться и заглянуть в окошечко — там ли Федя. Он был там. Гриф гитары постукивал о стекло.

Я прижал губы к Степкиному уху и рассказал о заведующем почтой, телеграфисте и вообще о Фединых фокусах. Машина ехала быстро. На ухабах нас било спинами и головами о доски борта. Поэтому, может быть, посреди рассказа я стал сам с собой спорить. Сказал, что я дурень и паникер и напрасно втянул Степку в историю. Конечно, Федя вел себя очень странно, да какое наше дело? Он вообще чудной. А я паникер.

Степка убрал ухо и сморщился. Он моей самокритики не выносит: Он показал, как играют на гитаре, и прошептал:

— А это он что — разучился? Ты видел, чтобы он гитару забывал?

Я зашептал в ответ, что после ночной — смены можно голову позабыть, а не гитару. Что Феде просто надоело ждать Нелку. Он сидел, ему было скучно, и он шутил со знакомыми. Например, так: «А почту вашу ограбили». Почтари — будь здоров! — хватались за сердце. Потом он решил поехать Нелке навстречу, воспользовался своей популярностью и поехал на грузовом такси. Нормальное поведение. Друзей у него в городе каждый третий. Ну каждый пятый, не меньше…

— К Нелке поехал? — сказал Степка. — Она живет в обратной стороне вовсе. — Он подумал и добавил: — Хороши шуточки! А с гитарой на завод не пускают.

— Его везде пропустят.

— Это молокозавод, — сказал Степка. — Там чистота и дисциплина. А ты — идиёт.

Я все-таки рассердился:

— Ну, паникер, ну, шпионских книжек начитался, но почему я идиот?

— Потому. Федька вчера выступал в совхозе, в ихнем клубе. Загулял, наверно. А ты — лапша. Начал дело — доведи его до конца.

— Вот сам и доводи до конца, — окрысился я и полез к заднему борту, чтобы спрыгнуть, но в эту секунду по кузову забарабанили камешки, машина резко прибавила скорость, — кончился город, пошло шоссе. Мы слышали, как смеются в кабине те двое, а машина летела, как реактивный самолет. Приходилось ехать дальше. Мы в два счета проскочили стадион, сейчас будет подъем, и там спрыгнем… В-з-з-з! — внезапно провизжали тормоза, машина встала, и мы ясно услышали голос гитариста:

— …Пилотируешь, как молодой бог. Будь здоров!

— Да что там! — говорил водитель. — Будь здоров!

Стёпка влепил кулаком себе по коленке… Здесь, на юру, из машины не вылезешь — кругом поле. Но гитарист небрежно сказал:

— А поехали со мной, механик… Здесь рядом. Покажу такое — не пожалеешь.

Стенка развел и сложил ладони: ловушка, мол… Я кивнул. Удивительно был прост этот «механик»! Он только проворчал:

— Поехать, что ли…

Дверца хлопнула, машина прокатилась до лесопарка и свернула на проселок. Нас кидало в кузове, пыль клубами валила сзади под брезент. Зубы лязгали. Я чихнул в живот Стейке. Но машина скоро остановилась.

— Пылища — жуть, — произнес Федин голос. — Топаем, механик?

Водитель не ответил.

— Э, парень, да ты чудак! — весело сказал Федя. — Сколько проехал, полста метров осталось… Ленишься? Езжай тогда домой.

— На «слабо» дураков ловят, — прошептал Степа.

Водитель шел неохотно, оглядывался на машину. Место было подходящее для темного дела — опушка елового питомника. Елочки здесь приземистые, но густые и растут очень тесно. Сначала скрылся за верхушками русый хохол гитариста, потом голова шофера в грязной кепке.

Мы спрыгнули в пыль, переглянулись, пошли. По междурядью, по мягкой прошлогодней хвое. Впереди, шагах в двадцати, был слышен хруст шагов и голоса.

Еловый пень

Междурядье было недлинное. Еще метров пятьдесят — и откроется круглая полянка. Туда и вел Федя таксиста, причем их аллейка попадала аккуратно в середину поляны, а наша как бы по касательной, вбок. Я было заторопился, но Степан махнул рукой, показывая: «Спокойно, без спешки!»

Эх, надо было видеть Степку! Он крался кошачьим шагом, прищурив рыжие глаза. Мы с Валеркой знали, и Сур знает, что Степка — настоящий храбрец, а что он бледнеет, так у него кожа виновата. На этом многие нарывались. Видят — побледнел, и думают, что парень струсил, и попадают на его любимый удар — свинг слева.

Значит, Степка, такой белый, что хоть считай все веснушки, и я — мы проползли последние два-три метра под еловыми лапами и заглянули на поляну.

Солнца еще не было на поляне. Пробивались так, полосочки, и прежде всего я увидел, как в этих полосах начищенными монетами сияют ранние одуванчики. Две пары ног шагали прямо по одуванчикам.

— Ну вот, друг мой механик, — говорил Федя. — Видишь ли ты пень?

— Вижу. А чего?

— Да ничего. Замечательный пень, можешь мне поверить.

— Пе-ень? — спросил шофер. — Пень, значит… Так… Пень… — Он булькнул горлом и проревел: — Ты на него смотреть меня заманил… балалайка?

— А тише, — сказал Федя. — Тише, механик. Этого пенечка вчера не было. Се ля ви.

— «Ля ви»? — визгливо передразнил шофер. — Значит, я тебя довез. А кто твою балалайку обратно понесет? — заорал он, и я быстро подался вперед, чтобы видеть не только их ноги. — И кто тебя обратно понесет?

Федя сиганул вбок, и между ним и шофером оказался тот самый пень. Шофер бросился на Федю. Нет, он хотел броситься, он пригнулся уже и вдруг охнул, поднял руки к груди и опустился в одуванчики. Все было так, как с двумя предыдущими людьми, только они удерживались на ногах, а этот упал.

Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть головой и оглядываться. И гитарист спокойно смотрел на него, придерживая свою гитару.

Я толкнул локтем Степана. Он — меня. Мы старались не дышать.

— Это красивая местность, — проговорил шофер, как бы с трудом находя слова.

Гитарист кивнул. Шофер тоже кивнул.

— Я — Угол третий. Ты — Треугольник тринадцать? — проговорил гитарист.

Шофер тихо рассмеялся. Они и говорили очень тихо.

— Он самый, — сказал шофер. — Жолнин Петр Григорьевич.

— Знаю. И где живешь, знаю. Слушай, Треугольник… — Они снова заулыбались. — Слушай… Ты водитель. Поэтому план будет изменен. Я не успел доложить еще, но план будет изменен без сомнения…

— Развезти эти… ну, коробки, по всем объектам?

— Устанавливаю название: «посредник». План я предложу такой — отвезти «большой посредник» в центр города. Берешься?

Шофер покачал головой. Поджал губы.

— Риск чрезвычайный… Доложи, Угол три. Я — как прикажут…

Степка снова толкнул меня. Я прижимался к земле всем телом, так что хвоя исколола мне подбородок.

— Меня Федором зовут, — сказал гитарист. — Улица Восстания, пять, общежитие молокозавода. Киселев Федор Аристархович.

Шофер ухмыльнулся и спросил было:

— Аристархович? — Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: — Прости меня. Эта проклятая… ну как ее… рекуперация?

— Ассимиляция. Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю. А ты поспи хоть десять минут.

Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил ладони под затылок и тоже будто заснул. Его губы и горло попали в полосу солнечного света, и мы видели, что под ними шевелятся пятна теней. Он говорил что-то с закрытым ртом, неслышно; он был зеленый, как дед Павел, когда лежал в гробу. Я зажмурился и стал отползать, и так мы отползли довольно много, потом вскочили и дали деру.

Далеко мы не убежали. У дороги, у голубого грузовика, спокойно светящего зеленым глазком, остановились и прислушались. Погони не было. Почему-то мы оба стали чесаться — хвоя налезла под рубашки или просто так, — в общем, мы боялись чесаться на открытом месте и спрятались. Рядом с машиной, за можжевельником. Эта часть лесопарка была как будто нарочно приспособлена для всяких казаков-разбойников: везде либо елки, либо сосенки, можжевельник еще, а летом потрясающе высокая трава.

— Дьявольщина! — сказал Степка. — Они видели нас… Ох, как чешется.

— Они — нас? И при нас все говорили?

— Ну да. Они понарошку. Чем нас гнать, отвязываться, они решили мартышку валять. Дьявольщина!.. Чтобы мы испугались и удрали.

— Хорошо придумано, — сказал я. — Чтобы мы удрали, а после всем растрезвонили, что шофер Жолнин «Треугольник тринадцать». Тогда все будут знать, что он сумасшедший или шпион. Т-с-с!..

Нет, показалось. Ни шагов, ни голосов. Через дорогу, у обочины, тихо стоял грузовик. Солнце взбиралось по колесу к надписи «таксомотор».

— Да, зря удрали, выходит, — прошептал Стейка.

Зря? Меня передернуло, как от холода. Все, что угодно, только не видеть, как один храпит, отвалив челюсть, а второй говорит с закрытым ртом!

— Хорош следопыт! — фыркнул Степка. — Трясешься, как щенок.

— Ты сам удрал первый!

— Ну, врешь. Я за тобой пополз. Да перестань трястись!

Я перестал. Несколько минут мы думали, машинально почёсываясь.

— Пошли, — сказал Степка. — Пошли обратно.

Я посмотрел на него. Не понимает он, что ли? Эти двое нас пришибут, если попадемся. А подкрадываться, не видя противника, — самое гиблое дело.

— Они же шпионы, — сказал я. — Мы должны сообщить о них, а ты на рожон лезешь. Слышал — клички, пароли, «большой посредник»? А «коробки» — бомбы, что ли? Надо в город подаваться, Стеша. Ты беги, а я их выслежу.

— В город погодим. Пароли… — проворчал Степан. — Зачем они сюда забрались? Допустим, весь разговор был парольный. А место что, тоже парольное? Кто им мешал обменяться паролями в машине?

— Ладно, — сказал я. — Главное, чтобы не упустить.

— У него, гада, ларингофон, — сказал Степка. — Понимаешь? В кармане передатчик, а на горле такая штука, как у летчиков, чтобы говорить. Микрофон на горле. Дьявольщина! Кому он мог докладывать? Либо они мартышку валяли, либо шпионы. Здорово! И мы их открыли.

Я промолчал. По-моему, шпионы — гадость, и ничего хорошего в них нет. Выследили мы их удачно, только я, хоть убейте, не понимал, почему так переменился шофер возле этого пенька… Был обыкновенный шофер и вдруг стал шпионом. Этот — «Угол третий» — с утра вытворял штуки, а шофер был вполне обыкновенный… Может, и «Смоленская дорога», которую он свистел, тоже пароль?

У Степана очень тонкий слух. Он первым услышал шаги и быстро стал шептать:

— Я прицеплюсь к ним, а ты лупи в город. К Суру. Там и встретимся.

Я прошептал:

— Нет, я прицеплюсь!

Но спорить было поздно. Затрещали веточки у самой дороги. Первым показался Федя — красный, пыхтящий, он тащил что-то тяжелое на плече. За ним потянулось бревно — второй его конец тащил шофер. Он пыхтел и спотыкался. Медленно, с большой натугой, шофер и Федя перебрались через канаву. Вот так здорово — они тащили пень! Тот самый, о котором говорилось, что вчера его не было, с белой полосой от сколотой щепы — знаете, когда валят дерево, то не перепиливают до конца, оставляют краешек, и в этом месте обычно отщепывается кусок.

Шофер открыл дверцу в заднем борту, и вдвоем они задвинули пень внутрь — машина скрипнула и осела. Чересчур он оказался тяжелым, честное слово…

Федя отряхнул рубаху. Гитара торчала за его спиной. Она была засунута грифом под брючный ремень, а тесьма куда-то подевалась. Я помнил, что утром тесьма была. Федя изогнулся и выдернул гитару из-под ремня, а шофер подал ему узелок, связанный из носового платка.

Мне показалось, что в узелке должны быть конфеты, так с полкило.

Тут же Федя проговорил:

— Конфет купить, вот что… В бумажках. — Он осторожно тряхнул узелок, шофер кивнул. — Лады, Петя. Я сяду в кузов.

— Незачем, — сказал шофер. — Садись в кабину.

— Мне бы надо быть с ними.

— Слушай, — сказал шофер, — эти вещи я знаю лучше, я водитель. Включу счетчик, поедем законно. Увидят, как ты вылезаешь из пустого кузова, будут подозрения. Поглядывай в заднее окно. Довезем!

— Ну хорошо. — Киселев прикоснулся к чему-то на груди, под рубахой. Наклонился, чтобы отряхнуть брюки, и на его шее мелькнула черная полоска. Что-то было подвешено у него под рубахой на тесьме от гитары…

Они полезли в кабину.

Я знал, что мы должны выскочить не раньше, чем машина тронется, потому что шоферы оглядываются налево, когда трогают. Я придержал Степку — он стряхнул мою руку. Федя в кабине спрашивал:

— Деньги у тебя найдутся внести в кассу? Я пустой.

— На-айдутся, какие тут деньги… Километров тридцать — трешник… Зачем они теперь, эти деньги?!

Они вдруг засмеялись. Заржали так, что машину качнуло. Взревел двигатель, и прямо с места машина тронулась задом, с поворотом, наезжая на наш можжевельник. Мы раскатились в стороны.

Голубой кузов просунулся в кусты — р-р-р-р! — машина рванулась вперед, и Степка прыгнул, как блоха, и уцепился за задний борт. Я чуть отстал, и, этого хватило, чтобы Степка оттолкнул меня ногами, сшиб на землю и перевалился в кузов. И вот они укатили, а я остался.

Пустое место

Я не ушибся, мне просто стало скверно. Минуты две я валялся, где упал, а потом увидел перед своим носом Степкину авторучку, подобрал ее и поднялся. Пыль на дороге почти осела, только вдалеке еще клубилась над деревьями. Я постоял, посмотрел. Закуковала кукушка — близко, с надрывом: «Ку-ук! Ку-ук!..»

Она громко прокричала двадцать два или двадцать три раза, смолкла, и тогда я побежал на еловую поляну. Мне надо было мчаться в город, и поднимать тревогу, и выручать Степку от этих людей — все я знал и понимал. Меня, как собаку поводком, волокло на полянку, я должен был посмотреть — тот пень или не тот? И я вылетел на это место и едва не заорал: пень исчез.

И если бы только исчез!

Он совершенно следа не оставил, земля кругом не была разрыта, никакой ямы, лишь в дерне несколько неглубоких вдавлин.

Значит, Федя не соврал, что вчера этого пня не было. Его приволокли откуда-то. Судя по траве, недавно — ночью или утром. Трава под ним не успела завянуть. А вот следы шофера и Феди. Даже на поляне, где земля хорошо просохла, они пропечатались, а в сырых аллейках были очень глубокими.

Пень весил центнер, не меньше.

Вот уж действительно дьявольщина, подумал я. То притаскивают этот несчастный пень, то увозят… И больно он тяжел для елового пня.

Федя сказал так: «Взять в машину „большой посредник“ и отвезти в город».

«Большой посредник»… Посредники бывают на военных играх, они вроде судей на футболе и хоккее — бегают вместе с игроками.

Да, но люди, не пни же… Ставят, увозят…

Совсем запутавшись, я начал искать следы тех, кто принес «посредник» сюда. Не мог он прилететь по воздуху и не мог потяжелеть, стоя здесь, правда? Так вот, никаких следов я не обнаружил, хотя излазил все аллейки до одной. Минут пятнадцать лазил, свои следы начал принимать за чужие, и так мне сделалось странно, не могу передать. Когда рядом со мной взлетела птица, я начисто перепугался и без оглядки помчался на большую дорогу.

Автобус

Я выбежал на шоссе, на свежий полевой ветер. Он разом высушил спину, мокрую от испуга и беготни, и я удивился, до чего хорош наступающий день. Солнце было яркое, а не туманное, как в предыдущие утра. Синицы орали так звонко и густо, будто над лесопарком висела сеть из стеклянных иголочек. Несмотря на ранний час, асфальт уже подавался под каблуком, и хотелось искупаться. Я представил себе, что сбрасываю тяжелые брюки и лезу в воду. Купание!.. О нем и думать не стоило. Надо было мчаться к Суру, поднимать тревогу.

Флажок автобусной остановки желтел слева от меня, высока на подъеме. Пробежав к нему, я сообразил, что надо было бежать в обратную сторону, не навстречу автобусу, а от него, и не в гору, а вниз. Но возвращаться уже не стоило, и, если некогда купаться, я хоть мог поглядеть с холма на пруды.

И правда, от остановки открывалась панорама: прямо по шоссе — дома и водокачка Синего Камня, левее — лес и пруды с песчаными берегами, потом лесопарк и, наконец, весь наш городок как на блюдечке. Три продольные улицы и пять поперечных, завод тракторного электрооборудования, элеватор, молокозавод — вот и все. Мне, как всегда, стало обидно. Люди живут в настоящих городах, с настоящими заводами, а наш — одно название что город. Это электрооборудование делают в четырех кирпичных сараях. Правда, молокозавод новый, хороший.

Я стал поворачиваться дальше, налево, обводя взглядом круг. По той стороне шоссе тянулись поля, и пруды совхоза, перелески и дальше гряда холмов, уходившая за горизонт. Их я нарочно приберег напоследок, потому что на ближнем холме стоял радиотелескоп. Он был отлично виден — плоская чаша антенны на сквозной раскоряченной подставке. Антенна тоже сквозная, она только казалась сплошной и маленькой, с чайную чашку. На самом деле она была почти сто метров в диаметре, нам говорили на экскурсии. Под телескопом белели три коробочки: два служебных корпуса и один жилой, для научных сотрудников. Забор казался белой ниточкой, огибающей холм. Здорово! Очень хотелось увидеть, как телескоп поворачивается, но чаша неподвижно смотрела в небо, и ее огромная тень неподвижно лежала на склоне. Я загляделся, а тем временем приблизился автобус. Маленький, синий, с надписью: «Служебный». Не стоило и руку поднимать, этот автобусик был с радиотелескопа.

И вдруг он остановился. Дверцу даже открыли и крикнули: «Садись, мальчик!»

Я не стал бы рассказывать так дотошно про автобус и дорогу в город, если бы не Вячеслав Борисович. Он ехал в этом автобусе, он меня и посадил: водителю и Ленке Медведевой это бы и в голову не пришло. О нем я знал, что он научный сотрудник с радиотелескопа. Довольно молодой, светловолосый, в сером костюме. Приезжий. Их там было человек десять приезжих, остальные местные, как Ленка Медведева — радиотехник.

Вячеслав Борисович вел себя не по-начальнически. Он смеялся все время, подшучивал надо мной: почему я такой красный и взъерошенный и что я делал в лесопарке в учебное время. Я как-то растерялся и грубо спросил:

— А вы зачем в рабочее время катаетесь?

Он захохотал, хлопнул себя по ноге и воскликнул:

— Вопрос ребром, а? А знаешь ли ты, что такое нетерпение сердца?

Я покачал головой.

— На почту пришел пакет, — сказал он нежно. — Голубенький. Ты можешь не улыбаться. Настала моя очередь. И нетерпение сердца велит мне получить голубое письмо немедленно. В самое рабочее время. — Он потер ладони и притворно нахмурился: — Но оставим это. Хороши ли твои успехи в королеве наук — математике?

Я сказал:

— Не особенно.

Вячеслав Борисович мне страшно понравился, и мы очень весело доехали. Даже Ленка вела себя как человек. Понимаете, эти девчонки, едва наденут капроновые чулки, начинают на людей смотреть… Ну, как бы вам сказать? У них на лицах написано: «Нет, ты не прекрасный принц и никогда им не будешь». Но веселый нрав Вячеслава Борисовича действовал на Ленку Медведеву положительно. Она улыбалась всю дорогу и сказала на прощание: «Будь здоров, привет Симочке». Симка — это моя сестра, старшая.

Меня высадили на углу улицы Героев Революции, наискосок от тира, и я перебежал улицу, спустился в подвал и дернул дверь оружейной кладовой. Она была заперта. Все еще надеясь, что Степка в зале вместе с Суреном Давидовичем, я метнулся туда.

В стрелковом зале было темно, лишь вдалеке сияли мишени. Резко, сухо щелкали мелкокалиберные винтовки — трое ребят из техникума стреляли, Сурен Давидович сидел у корректировочной трубы, а Степки не было.

Тревога!

Когда я пригляделся в темноте, обнаружился еще Валерка — он махал мне со стопки матов. Сурен Давидович проговорил, не отрываясь от трубы:

— Зачем пришел?.. Хорошо, Верстович! — Это уже стрелку.

Мы могли ввалиться к Суру хоть среди ночи с любым делом или просто так. Только не во время работы. Сур — замечательный тренер и сам стреляет лучше всех. Проклятая астма! Сур был бы чемпионом Союза, если б не астма, я в этом убежден.

— Восьмерка на «четыре часа»[1], — сказал Сур. — Дышите, Ильин, правильно.

Я спросил у Верки:

— Давно стреляют?

— Только начали, — прошептал Верка. — А Степка где?

— Помолчите, гвардейцы, — сказал Сурен Давидович. — Хорошо, Ильин! Бейте серию с минимальными интервалами!

Я сам видел, что тренировка началась недавно — мишени чистые. Значит, Сур освободится через час. Раньше не отстреляются.

— Не узнаю вас, Оглоблин. Внимательней, мушку заваливаете!

Невозможно было целый час ждать. Я подобрался к Суру и прошептал:

— Сурен Давидович, тревога, Степа в опасности…

Он внимательно покосился, кашлянул, встал:

— Стрелки, продолжайте серию! Валерий, корректируй…

Верка, счастливый, кинулся к трубе, а мы вышли в коридор. Мне казалось, что Сурен Давидович очень рассержен, и я стал торопливо, путаясь, рассказывать:

— Степка уехал на новом такси из лесопарка, а в такси сидели шпионы…

— Какие шпионы? — спросил он. — Откуда шпионы?

Я вернулся к началу — как шел и увидел Федю-гитариста. Сур слушал вполуха, посматривая на дверь, глаза так и светились в тёмном коридоре. Я заспешил. Скоренько рассказал, как шофер свалился у пня. Сурен Давидович повернулся ко мне:

— Что-о? Тоже схватился за сердце?

— И еще упал. Это не все, Сурен Давидович!

— Подумай только, не все… — пробормотал он. — Рассказывай, Лешик, рассказывай.

Я рассказывал, и мне становилось все страшней. В лесопарке я на четверть — да что, на десятую так не боялся. Там мы были вместе. А где сейчас Степка? Я боялся, здорово боялся.

Когда я закончил, Сур проворчал:

— Непонятная история… Лично мне Киселев был симпатичен.

— Федя? Еще бы! — сказал я. — А теперь видите, что получается!

— Пока вижу мало. Пень был очень тяжелый, говоришь? — Он покосился на дверь, откуда слышались выстрелы, и тогда я понял…

— Оружие в нем, а в платке патроны! — завопил я. — Сурен Давидович! А на шее автомат, на гитарном шнуре!

— Лешик, не торопись. Оружие? — Он вел меня за плечо к кладовой. — Шпионам незачем прятать оружие. Я даже думаю, что шпиону просто не нужно оружие. Пистолетик, может быть… Но маленький, маленький. Бандит, грабитель — другое дело.

— Шпиону и оружие не нужно? Что вы, Сурен Давидович! Везде же пишут и по телевизору говорят: бесшумный пистолет, авторучка-пистолет…

— Авторучка — понятно, — говорил Сур, входя в кладовую. — Маленький предмет, укромный. Хранится на теле. Зачем целый пень оружия? Через пень-колоду… Где мой блокнот? Вот мой блокнот. Сядь, Лешик. Я думаю, что шпиону совсем не нужен пистолет. Шпион, который выстрелил хоть однажды, уже покойник… Побеги, пожалуйста, и пригласи сюда Валерика.

Верка не особенно обрадовался приглашению. Он корректировал стрельбу больших парней, покрикивал гордым голосом. Они тоже покрикивали: Верка путал, где чья мишень. Он вздохнул и побежал за мной, спрашивая:

— А что? Тревога? Вот это да!

Сур уже написал записку. Он сказал:

— Валерик, время дорого. Лешик все расскажет тебе потом, ни в коем случае не по дороге. Так? (Я кивнул.) Так. Вот что я написал заместителю начальника милиции капитану Рубченко: «Дорогой Павел Остапович! Ты знаешь, я из-за болезни не могу выйти „на поверхность“. Очень тебя прошу: зайди ко мне в тир, срочно. Не откладывай, пожалуйста. Твой Сурен». Валерик, беги. Если нет дяди Павла, передай записку майору. Если нет обоих — дежурному по отделу. Запомнил? Ты же, Лешик, ищи Степана. Тебе полчаса срока… нет, двадцать минут. А ты, Валерик, передай записку и сейчас же возвращайся.

Он посмотрел на нас и, чтобы приободрить, скомандовал:

— Гвардия умирает, но не сдается. Бе-егом ар-рш!

Мы начинаем действовать

Мы вылетели «на поверхность» и припустили по дворам. Что я мог успеть за двадцать минут? Пробежаться по улицам да заглянуть на почту. Милиция тут же, рядом. (Почта выходит на проспект, а милиция — на улицу Ленина, но двор у них один, общий с универмагом и химчисткой.)

У нас есть правила, как вести себя при «тревоге». Сегодня я объявил ее, а вообще мог объявить каждый, от Сура до младшего, то есть Верки. Сурен Давидович никогда не приказывал, его и так слушались, но всегда обсуждали, как лучше сделать то или это. Когда же объявлялась тревога, споры-разговоры кончались. Сур становился командиром. Мне было приказано двадцать минут разыскивать Степку, а Верке — передать записку и возвращаться. Значит, я не должен заглядывать в милицию, хотя Степка, конечно уж, постарался навести милицию на след. И Верка напрасно поглядывал на меня, пришлось ему идти одному. Я посмотрел, как он нерешительно поднимается на крыльцо, а сам побежал дальше. На углу остановился, пригладил волосы. Казалось, все насквозь видят, зачем я иду на почту.

…Солнце теперь светило вдоль улицы, мне 6 лицо, кто-то выглядывал из окошка математического кабинета на третьем этаже школы. Чудно было думать, что сейчас я виден из этого окна совершенно так же, как были видны Федя-гитарист и остальные двумя часами раньше. Только я шел к школе лицом, а не спиной, как почтари, и Федя не сидел на ступеньках.

Ударила стеклянная дверь. Пахнуло сургучом, штемпельной краской — нормальный запах почты. Я заставил себя не высматривать этих двух, которые хватались за сердце. Сунул руки в карманы и оглядывался, будто хочу приобрести марку.

Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В самом деле, черта ли ему в мой почте!.. Кто-то оглянулся на меня. Пришлось для конспирации купить открытку за три копейки. От барьера я увидел, что оба почтаря на местах: один сидел за столиком с табличкой «Начальник отделения связи», второй работал на аппарате, трещал, как пулемет. Рядом с окошком, в котором продавались открытки, висело объявление, написанное красным карандашом: «Объявление!! До 16.00 сего числа междугородный телефон не работает, так как линия ставится на измерение». «Как они ее будут мерить, эту линию?» — подумал я, взял свою открытку, и тут мне навстречу открылась дверь, и вошел Федя-гитарист. Открытка выскочила из моих пальцев и спланировала в угол, к урне…

Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и, кряхтя, стал выуживать — смял, конечно. А Федя с изумительной своей улыбкой придвинулся к окошечку и попросил своим изумительным баритоном:

— Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот!

Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом стал подходить к улыбающейся Тамаре Ефимовне, а Федя установил ноги особенным, шикарным образом и разливался:

— Погода ликует, вы же тут сидите, не щадя своей молодости… — и всякую такую дребедень.

Поразительно, как быстро я его возненавидел. Два часа назад я смотрел на него с восторгом — что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога, поэтому «нравится» Сура надо считать приказом.

Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?

— А, пацан! — сказал Федя. — Получи конфекту.

Он вынул из правого кармана карамельку «Сказка». На бумажке — тощий розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри — настоящая конфета. Я развернул ее, но есть не стал. Купили они конфет все-таки. Зачем?! Вот дьявольщина!

А Суру я забыл рассказать про конфеты!

— Это вам, Тамар Ефимовна, — сказал Федя и подал ей такую же конфету. — Вам… прошу вас… угощайтесь. — Он обошел все окошки, все его благодарили.

Прошло уже десять минут, но я отсюда уходить не собирался.

— Те-тенька Тамара Ефимовна, — проныл я, — открытку я испортил, — и показал ей смятую открытку.

— Так возьми другую открытку, цена три копейки, — услышал я.

Услышал. Лица Тамары Ефимовны я не видел, потому что смотрел на Федю, а он достал из другого кармана конфету и ловко перебросил ее на стол начальника:

— Угощайтесь, товарищ начальник!.. И вы, пожалуйста! — Это уже старшему телеграфисту. — И вам одну. — Он обращался к девушке, подающей телеграмму, и достал очередную конфету опять из правого кармана… — Я сегодня деньрожденник, угощайтесь!

— Те-тенька, у меня денег больше нет, — с ужасом гудел я в это время, потому что был уверен: конфеты из правого кармана отравлены. И я не мог закричать: «Не ешьте!» До сих пор стыжусь, когда вспоминаю эту секунду.

— Тетенька, дайте тогда конфе-е-етку…

Но поздно, поздно! Она уже хрустела этой карамелькой, а бумажка с розовым котом, аккуратно разглаженная, красовалась под стеклом на ее столе.

— Вот какой! — сказала Тамара Ефимовна. — Какие наглые пошли дети, просто ужас! Вы слышали, Феденька?

Все уставились на меня.

Федя обмахивался конвертами, как веером.

— Любишь гладенькое, а? Ты ж эту не съел, сластена… — Он приглядывался ко мне очень внимательно.

Я начал отступать к двери, бормоча:

— Симке, по справедливости… Одну мне — одну ей… Сестре, Симке… — Без всяких усилий я выглядел совершенно несчастным и жалким.

Девушка, подающая телеграмму, покраснела — ей было стыдно за меня. Федя сказал:

— Держи, семьянин, оп-ля!

Я не шевельнулся, и конфета (из правого кармана) упала на линолеум.

В эту секунду я почувствовал, что телеграфист, не поднимая головы и ничего не говоря, подал знак Феде. И сейчас же со мной случилось ужасное: будто меня проглотило что-то огромное и я умер, но только на секунду или две. Огромное выплюнуло меня. Конфета еще лежала на чистом квадратике линолеума, между мной и гитаристом, и он смотрел на меня как бы с испугом.

Кто-то проговорил: «Очень нервный ребенок». Девушка сунулась поднять конфету, но Федя нагнулся сам, опустил конфету мне в руку и легонько подтолкнул меня к двери. Бам! — ударила дверь.

Я стоял на тротуаре, мокрый от волнения, как грузовая лошадь. А за стеклом почти уже все двигали челюстями, жевали проклятые конфеты. Даже толстый телеграфист — я видел, как он сунул карамель за щеку.

Они оживленно разговаривали. Кто-то показал пальцем, что я стою за окном, и я сорвался с места и ринулся к Сурену Давидовичу.

Двойная обертка

Степка не вернулся. В кладовой Верка чистил мелкокалиберный пистолет. Сурен Давидович брился, устроившись на своей койке под окошком, в глубине каморки.

— Гитарист раздает отравленные конфеты! — выпалил я. — Вот!

Сур выключил бритву.

— Эти конфеты? Почему же они отравлены? Вот водичка, напейся…

Правда, я отчаянно хотел пить. Глотнул, поперхнулся. Верка тут же врезал мне между лопаток.

— Отстань, краснобровкин! — зарычал я. — На почту он пришел и раздает конфеты. В правом кармане отравленные, а в левом — не знаю.

— Опять почта? Сегодня слишком много почты. — Сур взял развернутую конфету, посмотрел. — Ты говоришь, отравлены? Тогда яд подмешали прямо на фабрике. Смотри, поверхность карамелек абсолютно гладкая. Давай посмотрим другую. — Он стал разворачивать вторую конфету и засмеялся: — Лешик, Лешик! Ты горячка, а не следопыт… — Сур снял одного розового кота, а под ним самодовольно розовел второй такой же.

Валерка захихикал. Дураку было понятно, что отравитель не станет заворачивать конфету в две одинаковые бумажки.

— Кот в сапогах, — сказал Сур. — Автомат на фабрике случайно обернул дважды.

Ох я осел!.. Я невероятно обрадовался и немного разозлился. С одной стороны, было чудесно, что конфеты не отравлены и Тамар Фимна и остальные останутся в живых. С другой стороны, зачем он раздавал конфеты? Если бы отравленные, тогда понятно зачем. А простые? Или он карманы перепутал и своим дал отравленные, а чужим — и мне тоже — хорошие? Но я-то, я, следопыт!.. В конфетной обертке не смог разобраться. Действительно, кот в сапогах. А я все думал: почему нарисован кот с бантиком, а называется «Сказка»? Сапоги плохо нарисованы — не то лапки черные, не то сапоги. «Попался бы мне этот художник!..» — думал я, рассказывая о происшествиях на почте.

Я упорно думал об этой «конфекте» — откуда гитарист взял такое слово? — чтобы не вспоминать про то, как я умирал. Об этом я не рассказал, а насчет всего остального рассказал подробно. Верка таращил глаза и ойкал — наверное, Сур объяснил ему кое-что, пока меня не было. Сур записал мой доклад в блокнот. Потыкал карандашом в листок:

— Из правого кармана он угощал всех, а из левого кармана — по выбору. Так, Лешик? В лесу он же говорил, что надо купить конфет… Хорошие дела…

— В левом отравленные! — страшным шепотом заявил Верка. — Точно, дядя Сурен!

— Не будем торопиться. — Он включил бритву. — Романтика хороша в меру, гвардейцы. (Ж-ж-ж-жу-жу… — выговаривала бритва.) Думаю, что все объяснится просто и не особенно романтично.

— Шпионы! — сказал я. — Тут не до романтики.

Он выключил бритву.

— Скажи, а я, случаем, не шпион?

— Вы?!

— Я. Живу в подвале, домой не хожу, даю мальчикам странные поручения. Подозрительно?

— Вы хороший, а они шпионы, — пискнул Верка.

— Никто не имеет права, — Сур, кажется, рассердился, — обвинить человека в преступлении, не разобравшись в сути дела. Поняли?

— Поняли, — сказал я. — На мы ведь не юристы и не следователи. Мы же так, предполагаем просто.

— Не юрист? Вот и не предполагай. Если я скажу тебе, что, возможно — понимаешь, возможно, — Киселев затеял ограбление? Горячка! Ты будешь считать его виноватым! А так даже думать нельзя, Лешик.

— Вот так так! А что можно?

— Изложить факты Павлу Остаповичу, когда он придет. Только факты… Долгонько же он…

Верка сказал:

— Он обещал быстро прийти. Говорит, освободится и живой ногой явится.

Сур посмотрел на часы. Я понял его. Он думал о Степке. Но кто разыщет Степку лучше, чем милиция?

Мы стали ждать. Сурен Давидович велел мне быть в кладовой, а сам пошел в стрелковый зал. Верка побежал во двор, высматривать капитана Рубченко. Я от волнения стал надраивать пистолет, только что вычищенный Веркой. Гоняя шомпол, заглянул в блокнот Сура.

Внизу листа было написано и дважды подчеркнуто: «Почему все трое хватались за сердце?»

Он был прав. В пеньке хранится оружие, с конфетами передаются, предположим, записки, но почему все хватались за сердце?

И тут Верка промчался в тир с криком:

— Дядя Сурен, дядя Павел пришел!

Капитан Рубченко

Павел Остапович Рубченко — друг Сура. Раньше они дружили втроем, но третий, Валеркин отец, умер позапрошлой осенью. Для нас Павел Остапович был вроде частью Сура, и я чуть на шею ему не бросился, когда он вошел. Большой, очень чистый, в белоснежной рубашке под синим пиджаком. Он редко надевал форму.

— Здравия желаю, пацан!

Я сказал весело:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Какие у вас происшествия? Пока вижу — проводите чистку оружия. Опять школой пренебрегаешь?

— У, такие происшествия… Вы Степку не видели?.

Он Степку не видел. Тут заглянул Сур и попросил одну минуту подождать, пока он примет винтовки. Рубченко кивнул в сторону тира и покачал пальцем. Сур сказал: «Вас понял» — и позвал меня оттащить винтовки. Ого! Рубченко не хотел, чтобы его здесь видели, следовательно, уже известно кое-что… Я выскочил, бегом потащил винтовки. Сур даже чистку отменил, чтобы поскорее выпроводить студентов из тира, и сам запер входную дверь. Теперь нам никто не мог помешать, а Степка, в случае чего, откроет замок своим ключом или позвонит в звонок. Я уселся так, чтобы видеть двор через окно. Сурен Давидович прикрыл дверь в кладовую, закурил свой астматол и показал на меня:

— Вот наш докладчик.

Рубченко поднял брови и посмотрел довольно неприветливо. По-моему, каждый милицейский начальник удивится, если его притащат по жаре слушать какого-то пацана.

Сур покраснел и сказал:

— Алеша — серьезный человек. Рассказывай подробно, пожалуйста, — и открыл свой блокнот.

Я стал рассказывать и волновался чем дальше, тем пуще. «Где же Степка?» — колотило у меня в голове. Я вдруг забыл, как Федя познакомился с таксистом, какие слова они говорили у пенька. Сур подсказал мне по блокноту. Рубченко теперь слушал со вниманием, кивал, поднимал брови. Когда я добрался до разговора о конфетах — первого, еще на проселке, — хлопнула входная дверь, и в кладовую влетел Степка.

Мы закричали: «У-рур-ру!», Сурен Давидович всплеснул руками. Степан порывался с ходу что-то сказать и вдруг побелел, как стенка. «Что за наваждение! — подумал я. — Упустил он гитариста, что ли?»

Степка встал у двери, уперся глазами в пол — как воды в рот набрал. Таким белым я его еще не видывал. Наверное, Сур что-то понял. Почувствовал, вернее. Он быстро увел Степку под окошко, посадил на койку и налил воды, как мне только что. Степка глотал громко и выпил два стакана кряду.

— Набегался хлопчик, — ласково сказал Рубченко. — Вода не холодная в графине? Напьешься холодного, раз-раз — и ангина!

Степка и тут промолчал. Даже Верке-несмышленышу стало совестно — он заулыбался и засиял своими глазищами: не обижайся, мол, дядя Павел, Степка хороший, только чудной.

Сурен Давидович сказал:

— Степа принимал участие в этом деле. (Рубченко кивнул.) После Алеши он тоже кое-что расскажет. Хорошо, Степик?

Степка пробормотал:

— Как скажете, Сурен Давидович.

Кое-как я продолжал говорить, а сам смотрел на Степку. Они с Суром сидели напротив света, так что лица не различались. Я видел, как Сур подал ему винтовку и шомпол, придвинул смазку. Сам тоже взял винтовку. И они стали чистить. Степка сразу вынул затвор, а Сур, придерживая ствол под мышкой, открыл тумбочку и достал пузырек с пилюлями против астмы. Я в это время рассказал про пустую поляну и про следы в одну сторону, а Рубченко кивал и приговаривал:

— Так, так… Не было следов? Так, так… Подожди, Алеша. — Он повернулся к Степке: — Ты, хлопчик, до самого города проехал в такси?

Степка сказал:

— До места доехал.

— Куда же?

— Въехал в ваш двор, со стороны улицы Ленина. Через арку.

— Они тебя обнаружили?

— Я спрыгнул под аркой. Не обнаружили.

— Молодец! — горячо сказал Рубченко. — Ловко! Проследил, что они делали впоследствии?

В эту секунду Сурен Давидович щелкнул затвором и пробурчал:

— Каковы мерзавцы! Патрон забыли в стволе…

Капитан повернулся к нему:

— Прошу не мешать! Речь здесь идет о государственном преступлении!

Во! Я чуть не лопнул от гордости. Говорил я им, говорил — шпионаж! Я страшно удивился, почему Степка не обрадовался. Он швырнул свою винтовку на кровать и сказал тихим, отчаянным голосом:

— Сурен Давидович… Вон он, — Степка ткнул пальцем прямо в Рубченко, — он тоже хватался за сердце перед пеньком. Он — «Пятиугольник двести». Я видел.

Мы замерли. Мы просто остолбенели. Представляете? И капитан сидел неподвижно, глядя на Степку. Сурен Давидович прохрипел:

— Остапович, как это может быть?

Но капитан молчал. А Степка вдруг прикрыл глаза и откинулся к стене. Тогда Рубченко выставил подбородок и ответил:

— Объясню без свидетелей. Государственная тайна! — и опять уставился на Степана.

Он смотрел сурово, словно ожидая, что Степка должен отречься от своих слов. Но где там! Степка вскочил и выкрикнул:

— Объясняйте при нас!

Сур прохрипел снова:

— Остапович, как это может быть?

— Пустяки, пустяки, — ответил Рубченко и живо завозился руками у себя на груди. — Ничего не может быть…

Поперек комнаты ширкнуло прозрачное пламя, щелкнула винтовка. Я ничего не понял еще, а капитан Рубченко уже падал, со стула. Сурен Давидович смотрел на него, сжимая винтовку, и из стены, из громадной черной дыры сыпался шлак. Дыра была рядом с головой Сура.

Несчастье

Говорю вам, мы ничего не поняли. Мы будто остолбенели. В косом столбе солнечного света блеснул седой ежик на голове Павла Остаповича — капитан падал головой вперед, медленно-медленно, в полной тишине. Только шуршал черный шлак, осыпая белую клеенку на тумбочке. Степка еще стоял с поднятой рукой — так быстро все произошло. Я еще без страха, будто, во сне, смотрел, как капитан грудью и лицом опустился на половицы, Как из-под его груди снова ширкнуло пламя, ударило под кровать, и оттуда сразу повалил дым. Потом Сур вскрикнул: «Остапович!» — и попытался поднять капитана, а Степка неуверенно взял графин и стал плескать под койку, откуда шел дым. Я очнулся, когда Верка закричал и закатил глаза.

Мне пришлось вытащить его в коридор. Он перестал кричать и вцепился в меня. У меня до сих пор синяки — так он крепко ухватился за мои руки. Я сказал Верке:

— Сейчас же прекрати истерику! Надо помогать Сурену Давидовичу. А еще гвардеец…

Он немного ослабил руки. Кивнул.

— Ты, может, домой побежишь? — спросил я.

— Я буду помогать.

— Нет; уходи домой, — сказал я, но это были пустые слова.

Верка по-детски, прерывисто, вздохнул и пошел за мной. В кладовой остро пахло дымом. Павел Остапович лежал на кровати. Сур стоял над ним и жалобно говорил по-армянски, ударяя себя по лбу кулаками. Он совсем задыхался. Мрачный, но нисколько не испуганный Степка стоял набычившись и не смотрел в ту сторону.

Я прошептал:

— Степ, как это получилось? Он умер?

Степка дернул плечом. Я понял: умер. Но я все еще думал о случайном выстреле. Как же Сур, такой опытный стрелок, мог случайно выстрелить, доставая патрон из ствола?

Тогда Степка сказал:

— Смотри, — и показал куда-то вбок.

Я не мог отвести глаз от Сура и не понимал, куда Степка показывает. Он за плечи повернул меня к столу. Там лежал поразительный предмет. Он был ни на что не похож. С первого взгляда он смахивал на стальную палку, но стоило секунду приглядеться, чтобы понять — эта штука не стальная, и даже не металлическая, и не палка уж наверняка. Даже не круглая. Овальная? Нет, бугристая, будто ее мяли пальцами. Зеленовато-блестящая. На одном конце был черный, очень блестящий кристалл, а у другого конца выступали две пластинки вроде двух плавников. Несколько секунд я думал, что это сушеный кальмар — пластинки были похожи на хвост кальмара. В длину штука имела сантиметров тридцать.

— Видел? Это бластер, — прошептал Степка.

У меня совсем ослабели ноги. Бластер! В некоторых фантастических рассказах так называются ружья, стреляющие антиматерией, или лучевые. В рассказах, понимаете? Но мы-то были не в рассказе, а в доме три по улице Героев Революции, в подвальном этаже, переделанном под тир. И здесь, на столе оружейной кладовой, вдруг оказался бластер, который принес под пиджаком капитан Рубченко.

Я поверил сразу — бластер настоящий. Степка прав. В косом свете бластер отливал то зеленым, то серым, волчьим цветом. Не был он похож ни на палку, ни на кальмара; он был абсолютно ни на что не похож. Теперь я понял, что за пламя ширкало, почему в бетонной стене выжжено углубление размером с голову и, главное, почему выстрелил Сурен Давидович.

Я держался за край стала. Ох, слишком многое случилось за одно утро, и конца событий не было видно!

Шнурок

И еще оставалось тело Рубченко на кровати.

Мне было страшно заговорить, взять в руки бластер, взглянуть на Сурена Давидовича. Степка же был не таков. Он потрогал бластер и сказал нарочито громко:

— Совершенно холодный!

Сур услышал и обернулся. Ох, вспомню я эту картину… Как он смотрит коричневыми, яростными глазами на разорение, на дрожащего Верку, на винтовки, валяющиеся в лужах, и на бластер… Он посмотрел и внезапно заметался, открыл железный шкаф с оружием и быстро-быстро стал запихивать в него винтовки. Потянулся к бластеру — Степка перехватил его руку.

— Это спуск, Сурен Давидович, эти вот крылышки.

Сур начал крепко тереть виски. Тер со злостью, долго. Потом проговорил:

— Конечно, спуск. Вот именно… Где шнурок?

Степка показал пальцем — на полу, а я поднял. Черный шнурок от ботинок, вернее, два шнурка, связанных вместе. Все четыре наконечника были целы, торчали на узлах.

— Понимаю, — сказал Сур. — Брезгуешь… — Принял у меня шнурок, положил в шкаф. — Напрасно все-таки брезгуешь, Степан.

— Он предатель, — сказал Степка, показывая на Рубченко, — а вы его жалеете!

Я вздрогнул — рядом со мною закричал Верка:

— Врешь! Дядя Павел — папин друг, а не предатель, врешь!

— Так, мой мальчик… Степан, слушай меня: если Павел Рубченко — предатель, то и я предатель. Таких людей, как он… — Сур закашлялся. — Он не только честный воин. Не только храбрый и добрый человек. На моих глазах он двадцать лет проработал в милиции. И на фронте. И всегда был настоящим рыцарем…

Степка молчал. Трудно было не согласиться — такой человек на виду, как в стеклянной будке. Зато Сур очнулся от своего отчаяния и продолжал говорить:

— Мы потеряли много времени… Необходим врач. Кто позвонит в «Скорую помощь»? Ты, Лешик? Придержите дверь. — Он осторожно поднял бластер и перенес в шкаф. Запер на два оборота. — Ах, Остапович!.. Ах, Остапович!.. Лучше бы… — Он осекся.

Я знал почему. Он сто раз дал бы себя сжечь этим бластером, лишь бы не стрелять в друга. Он выстрелил, спасая нас.

И, посмотрев на нас, он подобрался, тряхнул головой, стал по виду прежним, даже погладил Верку, как всегда, от носа к затылку.

— Да, тяжелое положение… В «скорую» нельзя обращаться. Степа, Алеша! Загляните в четвертый подъезд, квартира шестьдесят один. Доктор Анна Георгиевна… Пригласите ее сюда. Что сказать? У нас раненый.

Мы побежали. Степка на ходу буркнул:

— Правильный приказ.

— Почему? — спросил я.

Он ответил:

— А вдруг эти уже на «скорую» пробрались?

— Кто — эти?

— С бластерами.

— А зачем им пробираться?

Степка только свистнул. Тогда я возразил:

— Доктор Анна Георгиевна тоже могла пробраться.

— Чудной… — пропыхтел Степка. — Она же пенсионерка, дома принимает. Видишь табличку?

Я видел. Квартира 61, медная яркая табличка: «Доктор А. Е. Владимирская».

Степан позвонил и вдруг сказал свистящим шепотом:

— Он меня было… того. Рубченко ваш…

— Он же не в тебя стрелял — в Сура!

— Да нет, — прошептал Степка. — Не из бластера. Он так… Глазами, что ли. Я будто помер на полсекунды.

— Ой, а меня… — заторопился я, но тут дверь отворилась, и из темной прихожей спросили:

— Ко мне?

Я ответил, что к доктору и что в тире лежит раненый.

— Сейчас, ждите здесь, — приказал голос, как мне показалось, мужской.

В прихожей зажегся свет. Мы вошли, но там уже никого не оказалось. Будто с нами разговаривали здоровенные часы, которые стучали напротив двери. Потрясающие часы! Выше моего роста, с тремя гирями, начищенными ярче дверной таблички. Часы тут же проиграли мелодию колокольчиками и стали бить густым тройным звоном — одиннадцать часов. Я охнул, потому что все началось ровно в половине девятого, всего два с половиной часа назад. В школе прошло три урока — и столько всего сразу! И Верка еще. А Верка очень нежный и доверчивый. Позавчера подошел к милиционеру и спросил: «Дядь, почему вам не дают драчных дубинок?..» Зазвенело стекло. Кто-то запричитал тонким, старушечьим голосом. Резко распахнув дверь, в прихожую выскочила женщина в белом халате, с чемоданчиком, совершенно седая. Она стремительно оглядела нас синими эмалевыми глазами. Спросила басом:

— Раненый в тире? — и уже была на лестнице.

А мы едва поспевали за ней. Вот так пенсионерка! Из квартиры пищали: «Егоровна!» — она молча неслась вниз по лестнице, потом по дорожке вдоль дома и по четырем ступенькам в подвал. Степка забежал вперед, распахнул дверь и повел докторшу по коридору в кладовую.

Доктор Анна Егоровна

Сурен Давидович был в кладовой наедине с Рубченко. Стоял, прислонившись к шкафу, и хрипел астматолом. Когда мы вошли; он поклонился и проговорил:

— Здравствуйте, Анна Георгиевна. Вот… — Он показал на койку.

— Вижу. Меня зовут Анна Егоровна… Ого! Детей — за дверь.

— Я расстегнул рубашку, — сказал Сур.

Она достала стетоскоп из чемоданчика. Мы, конечно, остались в комнате, в дальнем углу, под огнетушителями. Анна Егоровна что-то делала со стетоскопом, вздыхала, потом стукнула наконечником и бросила прибор в чемоданчик.

— Давно произошел несчастный случай?

Сур медленно произнес:

— Убийство произошло двадцать минут назад.

Анна Егоровна опять сказала: «Ого!» — и быстро, пристально посмотрела на Сурена Давидовича. На нас. Опять на Сура.

— Что здесь делают дети?

Степка шагнул вперед:

— Мы свидетели.

Она хотела сказать: «Я не милиция, мне свидетели не нужны». У нее все было написано на лице: удивление перед такой странной историей и от почти прямого признания Сура. Мы тоже показались ей не совсем обычными свидетелями. Она сказала:

— Моя помощь здесь не требуется. Смерть наступила мгновенно, — и повернулась к двери.

— Анна Георгиевна…

— Меня зовут Анна Егоровна.

— Прошу прощения. Я буду вам крайне, благодарен, если вы согласитесь нас выслушать. Слово офицера, вам нечего бояться.

Как она вскинула голову! Действительно: «Ого!» Она была бесстрашная тетка, не хуже нашего Степана. Она уже успела крепко загореть и выглядела просто здорово: круглое коричневое лицо, белые волосы, крахмальный халат и круглые ярко-синие глаза.

— Слушаю вас, — сказала Анна Егоровна.

— Я прошу разрешения прежде задать вам два вопроса.

Она кивнула, не сводя с него глаз.

— Первый вопрос: вы ученый-врач?

— Я доктор медицинских наук. Что еще?

— Когда вы последний раз выходили из дому?

— Вчера в три часа пополудни. — Ее бас стал угрожающим. — Чему я обязана этим допросом?

Сур прижал руки к сердцу так похоже на тех, что мы вздрогнули. Но это был его обычный жест благодарности.

— Доктор, Анна… Егоровна, сейчас вы все-все поймете! Очень вас прошу, присядьте. Прошу. Сегодня в восемь часов утра…

Сурен Давидович рассказывал совсем не так, как я. Без подробностей. Одни факты: заведующий почтой, старший телеграфист, поездка на такси, оба разговора Феди-гитариста с шофером, история с конфетами, потом капитан Рубченко.

О выстреле он рассказал так:

— Эта история была сообщена Павлу Остаповичу не вся целиком. Он остановил Алешу… Когда, Лешик?

— Когда пень грузили в такси, — поспешно подсказал я.

— Да, в такси. Павел Остапович начал расспрашивать второго мальчика…

— Вот этого, — Анна Егоровна кивнула на Степана.

— Да, Степу. Он сообщил, что пень доставили во двор милиции.

— И почты…

— Да. В этот момент я разрешил себе восклицание, не относящееся к делу. Павел Остапович меня осадил. Меня это крайне удивило. Мы с ним дружили почти тридцать лет… — Он закашлялся.

Докторша смотрела на него ледяными глазами.

— Да, тридцать лет! Мальчики об этом знают. И Степик в эту секунду сорвался и заявил, что капитан Рубченко тоже хватался за сердце, стоя перед пеньком.

— Вот как… — сказала Анна Егоровна.

— Павел Остапович не возразил. Напротив, он начал поспешно извлекать из-под пиджака некий предмет, подвешенный на шнурке под мышкой. Не пистолет, Анна Егоровна. Пистолет, подвешенный таким образом, стреляет мгновенно. Этот же предмет… Я вам его покажу.

Шкаф отворился с привычным милым звоном. Степка пробормотал: «дьявольщина!» Вот он, бластер… Не приснился, значит.

— Этот предмет, доктор, он висел на этом шнурке, видите? Прошу вас посмотреть, не касаясь его.

— Странная штука.

— Именно так, доктор. Она висела на петле-удавке, никаких антабок не имеется. Висела неудобно. Ему пришлось извлекать этот предмет три-четыре секунды.

— Вы настолько точно заметили время?

— Я кадровый военный. Это мой круг специфических навыков.

Она кивнула очень неодобрительно.

— Вы понимаете, Анна Егоровна, я следил за Остаповичем с большим интересом. Предмет не походил на оружие, и я подумал о каком-то вещественном доказательстве, с которым хотят нас ознакомить. Но… смотрите сюда. С конца предмета сорвалось пламя, пролетело рядом с моей головой… Я сидел вот так, видите? Отверстие в бетонной стене он прожег за долю секунды. А дети? Здесь были дети, понимаете?

— Скорее ниша, чем отверстие, — задумчиво сказала докторша. — Покажите ваше левое ухо… М-да, ожог второй степени. Больно?

— Какая чепуха! — крикнул Сур. — «Больно»! Вот где боль! — кричал он, показывая на мертвого. И снова осекся.

Помолчали. Теперь Анна Егоровна должна была спросить, почему Сур беседовал с Рубченко, держа в руках винтовку. Или просто: «Чем я могу помочь, я ничего не видела». Она сказала вместо этого:

— Я обработаю ваше ухо. Поверните голову.

— Вы мне не верите, — сказал Сур.

— Разве это меняет дело?

— Доктор! Если бы речь шла о шайке бандитов…

— М-да… О чем же идет речь? — Она бинтовала его голову.

— До сегодняшнего дня я думал, что подобного оружия на земле нет. На всей земле.

— Вы бредите, кадровый военный, — сказала докторша. — Лазерных скальпелей не достанешь — что верно, то верно. Погодите… Вы серьезно так думаете?

— Эх, доктор… — сказал Сур. — Лешик, открой дверь. Смотрите осторожно, из-за косяков. И вы, доктор, выйдите. Смотрите из коридора.

Он прижался вплотную к стене, оттолкнул ногой дверь и сказал: «Стреляю…» Мы услышали — ш-ших-х! — и стенка над шкафом вспучилась и брызнула огненными шариками, как электросварка. Сурен Давидович, с черным, страшным лицом, в белом шлеме повязки, вывернулся из-за косяка.

— Входите. Этой штукой, доктор, можно за пять минут сжечь наш город дотла. Может быть, люди с таким оружием уже захватили почту, милицию, телеграф… Вы понимаете, о чем я говорю?

Что видел Степка

Тело Павла Остаповича покрыли простыней. Нам троим докторша дала по успокоительной таблетке. Мы устроили военный совет. Первым выступил Степка. Его приключения начались у кондитерского магазина, где водитель покупал конфеты, а Федя охранял свой ценный груз. Степка всю дорогу сидел в правом переднем углу кузова. Пень лежал у левого борта, на мягких веревках для привязывания мебели. А едва машина остановилась у кондитерской, Федя-гитарист выскочил из кабины и сунулся в кузов.

Степка успел забраться под скамью — знаете, такие решетчатые скамьи вдоль бортов. Втиснулся и загородился свернутым брезентом и оттуда выглядывал, как суслик из норы. Федя же осмотрел «посредник» и принялся его приглаживать. «Дьявольщина! — рассказывал Степка. — Я даже поверил, что чурбак живой. Курица так с яйцом не носится. Ну, потом шофер принес конфеты и сказал, что оставшиеся два квартала будет ехать медленно, чтобы Федя успел подготовить хотя бы дюжину-другую. И они поехали медленно».

— Степка не рискнул посмотреть в окошечко, что они там делают, в кабине. Он выбрался из укрытия и, когда машина въехала под арку, метнулся к заднему борту и спрыгнул. Такси проехало в глубину двора — Степка шел следом — и развернулось таким образом, что задний борт встал напротив одного из сараев. Гитарист тут же вылез, забрался в кузов. А шофер прямо направился к водителю милицейской «Волги», которая стояла чуть поодаль. Водители поговорили, подошли к заднему борту такси и заглянули внутрь. И тут, как выразился Степка, «началась самая настоящая дьявольщина».

Сержант с милицейской машины был здоровенным парнем, еще крепче таксиста. Он посмотрел в кузов, крякнул, схватился за сердце и стал падать. Шофер Жолнин не смог его удержать, такого здоровяка, и он ударился о борт машины, разбил губы до крови. Киселев из машины схватил его за волосы, тряхнул. Тогда он пробормотал: «Это красивая местность», на что Жолнин ответил: «Вижу, все в порядке» — и стал утирать ему лицо носовым платком. Причем сержант очень сердился и плевался кровью. Жолнин что-то ему сказал на ухо. Держа платок у лица, сержант ушел в милицию, вернулся с ключом от сарая и вложил его в висячий замок. Другой милиционер — старшина Потапов, мы его знали — спросил, за каким шутом он лезет в сарай и что у него с физиономией. Сержант ответил: «Мебель из ремонта привезли». — «Нет у отдела мебели в ремонте», — сказал Потапов и, естественно, заглянул в кузов машины. Ну опять хватание за сердце и «красивая местность», и буквально через полминуты старшина Потапов вместе с Киселевым и сержантом выволакивали из машины этот пень… Вот дьявольщина! Они поставили пень сразу за дверью, и Степка было заликовал, что сможет все видеть, да рано обрадовался, — они повозились в сарае и расчистили от старья небольшую площадку в глубине. Они работали как одержимые, а устроив «посредник», стали водить к нему разных людей. Степка поместился на пустых ящиках и коробках, сваленных у заднего входа в универмаг, и, хотя не мог видеть «посредник», отмечал всех людей, которые приходили в сарай. Вот список. Продавщиц универмага — пятеро. Первой была, конечно, Нелла, и привел ее Федя-гитарист, а остальные приводили друг друга, по цепочке. Из милиции побывало восемь человек, с почты и телеграфа — шестеро. Других людей, которых Степка не знал, двадцать три человека. Да, еще две продавщицы газированной воды. Они шли и шли, эти люди, пока Степан не сбился со счета. Побывавшие у «посредника» уже вели себя во дворе как хозяева. Степку шуганули с ящиков, у сарая поставили милиционера. Тогда Степка догадался забежать в соседний двор и стал искать дырку в задней стене. Повезло! Сарай был щелястый. Широкая щель нашлась рядом с «посредником».

Степка сменил позицию как раз тогда, когда я в тире рассказывал Суру об утренних чудесах. Вот почему я это понял: первыми Степан увидел в сарае начальника почты и Вячеслава Борисовича, научного сотрудника с телескопа. Вячеслав Борисович сердился и говорил раздраженно-вежливо:

— Не заходит ли шутка слишком далеко? Звонят о письме, потом говорят: ошибка… Почему вы храните мою посылку в этом бедламе?

— Исключительно для скорости, товарищ Портнов… (Они подходили к «посреднику».) Не споткнитесь… Сейчас подъедет ваш водитель…

Готово! Он схватился за сердце, бедный веселый человек. Постоял, как будто размышляя о чем-то, и спросил:

— Это красивая местность? Нелепо…

— Что делать, — сказал почтарь. — Вот и автобус.

— Где Угол третий?

— Ты прошел мимо него — гитарист Федор Киселев.

— А, удачно! Зову водителя. Связью снабдит Киселев?

Почтарь кивнул. Вячеслав Борисович вышел и вернулся с водителем автобуса…

Степка говорит, что Вячеслав Борисович оставался на вид таким же веселым и обаятельным, а остальные обращались с ним почтительно и звали его «Угол одиннадцать».

Да, Степке было о чем рассказать! Одним из последних явился Павел Остапович Рубченко. Он говорил сердитым, начальственным басом:

— Отлучиться нельзя на полчаса! Паноптикум! Что здесь творится, товарищ дежурный?

— Чудо природы, товарищ капитан! — отрапортовал дежурный. — Вот, у задней стенки!

Капитан шагнул вперед, присматриваясь в полутьме… Ну и ясно, чем это кончилось. Правда, он тоже, показал свой характер. Не произнеся еще пароля, распорядился поставить охрану у задней стенки сарая, снаружи:

— Весь состав прошел обработку? Хорошо. Потапова нарядите, с оружием!

Дежурный сказал:

— Есть поставить Потапова.

И они вышли.

Степану приходилось снова менять место. Он вспомнил, что окна лестничных площадок над универмагом выходят в этот двор, и побежал туда и еще добрых полчаса смотрел. С трех наблюдательных позиций он насчитал примерно пятьдесят человек, приходивших в сарай, кроме тех, кто являлся по второму разу как провожатый. С нового поста было видно, как Киселев распоряжается у сарая и каждому выходящему что-то сует в руку. Потом он ушел. Да, в самом начале милицейский «газик» укатил и вернулся через сорок минут. Сержант привез тяжелый рюкзак, затащил его в сарай. За ним поспешили несколько человек, видимо, дожидавшиеся этого момента. Степка заметил, что они теперь выносили из сарая небольшие предметы — кто в кармане, кто за пазухой. Среди них был и Вячеслав Борисович. А детей в сарай не пускали.

Снова капитан Рубченко

Пока Степан рассказывал, я только кряхтел от зависти и досады. Как я не догадался пройти на почту через двор, уму непостижимо! В двух шагах был от Степки, понимаете?

Анна Егоровна слушала и все чаще вытягивала из кармана папиросы, но каждый раз смотрела на Сура и не закуривала. Сур исписал второй лист в блокноте. Когда Степка закончил словами: «Я подумал, что вы с Алехой беспокоитесь, и побежал сюда», Анна Егоровна опять вынула папиросу. Сур сказал:

— Прошу вас, не стесняйтесь, Анна Егоровна.

Она жадно схватила мундштук губами, Сур чиркнул спичкой.

— Литром дыма больше, литром меньше, — сказал Сур.

— Пожалуй, такого не придумаешь, — сказала Анна Егоровна. — Еловое полено!.. Покажите ваши записи, пожалуйста… Так, так… Киселев устойчиво именуется Третьим углом. Хорошенький уголочек! Он руководит, он же обеспечивает связь… Складывается довольно стройная картина.

— Какая? — живо спросил Сур.

— Гипноз. Пень, который они называли «посредником», маскирует гипнотизирующий прибор. Жуткая штука! Но кое-что выпадает из картины. Дважды гипнотизировал сам Киселев, и этот вот разговор: «Развезем коробки по всем объектам». — Она показала на блокнот.

— Вижу. Коробки эти мог потом уже привезти в рюкзаке сержант. Осмелюсь вас перебить, Анна Егоровна. Картина может быть та или иная, дело see равно дрянь. Время идет. Первая задача —  известить райцентр. Как быть с ним, ваше мнение? — Сур показал на койку.

— Сейчас надо заботиться о живых, — сказала Анна Егоровна. — Правильно. Необходимо ехать в район. — Она повернулась к Степке: — Горсоветовских работников ты знаешь в лицо? Некоторых… Они приходили в сарай? Нет? Впрочем, все течет, могли и побывать покамест…

— Телефон и телеграф исключаются, — сказал Сур.

Она кивнула, сморщив лицо. Теперь было видно, что она уже старая.

— У меня машина. «Москвич». До райцентра-то пустяк ехать, два часа, но кто знает положение на дорогах? Ах, негодяи! — сказала она и ударила по столу. — Знать бы, какую пакость они затеяли!

Степка сказал:

— Может, все-таки шпионы?

Сур промолчал, но докторша презрительно махнула рукой:

— В Тугарине шпионы? Брось это, следопыт… Секрет приготовления кефира и реле зажигания для «Запорожцев»! Брось… У меня такое вертится в голове… — отнеслась она к Суру, но Степан не унимался.

— Дьявольщина. — спросил он.

Докторша серьезно ответила:

— Это бы полбеды, потому что черти — простые существа. Их обыкновенным крестным знамением можно спровадить. Как действует это оружие?

— Что такое «крестное знамение»? спросил Степка шепотом.

Я ответил, что не знаю, а Сур в это время говорил, что не может судить об этом оружии — о бластере то есть, — так как за долю секунды, пока оно работало, ничего нельзя было понять.

— В конце концов неважно, как оно действует, — сказала Анна Егоровна. — Мне что важно: форма очень уж странная. Смодулировано отнюдь не под человеческую кисть. Простая палка. Ни ручки, ни приклада… Антабок этих ваших нету, прицела…

— Анна Егоровна, — сказал Сур, — именно на эти странности я вам и указывал в начале разговора.

— Вы думаете… — сказала она.

Сур кивнул несколько раз. Теперь я не выдержал и влез в разговор:

— Марсианское оружие бластер! Видели, как пыхнуло? Аннигиляционный разряд, вот что!

— Ну, пусть марсианское, — сказала она. — Я не люблю оружия, следопыты. Слишком хорошо знаю, как плохо оно соотносится с человеческим организмом. Товарищ Габриэлян, я хотела бы забрать этот властер с собой, в район. Для убедительности. Да и одного из мальчиков, лучше этого. — Она показала на меня. — Второй пригодится здесь, вы совсем задыхаетесь. Властер придумали!..

— Бластер, — поправил я.

— Бластер, властер… — проворчала Анна Егоровна. — Пакость! Что-то у меня было противоастматическое, для инъекций…

Она нагнулась к своему чемоданчику, откинула крышку.

Сур рассматривал бластер, направив его кристалл в потолок. Вдруг докторша тихо проговорила: «Ого…», очутилась около Рубченко, тронула его веко и молниеносно нагнулась к груди. Мы вскочили. Анна Егоровна тоже встала. Лицо у нее было красное, а глаза сузились. Она сказала:

— Сердце бьется нормально. Он ожил.

Ну, это было чересчур… Ожил! Степа и тот попятился в угол, а у Сурена Давидовича начался сердечный приступ. Анна Егоровна «вкатила ему слоновую дозу анальгина», потом занялась «бывшим покойником» — это все ее выражения, конечно. Движения у нее стали быстрые, злые, а голос совершенно хриплый и басистый. Раз-раз! — она выслушивала, выстукивала, измеряла, а бедный Сур смотрел изумленно-радостными глазами из-под бинтов. Вот уж было зрелище! А время только подбиралось к двенадцати, понимаете? За четыре часа разных событий накопилось больше, чем за двадцать шесть лет — сколько мы со Степаном вдвоем всего прожили. Едва Сур немного оправился, докторша приказала запаковать бластер для дороги. Я принес из мастерской футляр для чертежей, забытый кем-то из студентов, — коричневая труба такая разъемная и с ручкой сбоку. Сур обмотал бластер ветошью, опустил его в трубу, плотно набил ветошью, как пыж, поверх бластера и закрыл крышку.

Она была свободная — Сур подмотал лист бумаги. Мы помогали. Докторша в это время еще возилась с Павлом Остаповичем. Ему тоже забинтовала голову; бинтов пошло меньше, чем на голову Сурена Давидовича. Оказывается, ухо забинтовать труднее, чем лоб с затылком.

— Ну, я готова, — сказала Анна Егоровна. — Раненому ухода не требуется. — Она посмотрела на Степкино лицо и пробасила: — Дьявольщина! На выходном отверстии уже соединительная ткань.

Для нас это была китайская грамота. Сур спросил:

— Доктор, вы не ошибались, когда установили… гм…

— Смерть? Голубчик, это входит в мой круг специфических навыков. — Она язвительно ухмыльнулась. — Но предположим, я ошибалась. Бывает. А вот чего не бывает: за сорок минут, прошедших от одного осмотра до другого, свежая рана приобрела вид заживающей, трехдневной давности. Поняли?

— Нет, — сказал Сурен Давидович.

— Признаюсь, и для меня сие непонятно. Да, вот еще, посмотрите…

Мы придвинули головы. На клочке марли докторша держала овальный кусочек такого же материала, из которого был сделан бластер. Серый с зеленым отливом или зеленый с серым — он все время менялся и был похож на травяного слизняка.

— Это было прикреплено к твердому нёбу раненого, вдоль.

— Как прикреплено? Боже мой… — простонал Сур.

— На присоске. У вас найдется коробочка?

Степка нырнул под стол, выудил пустую коробочку из-под мелкокалиберных патронов. «Слизняк», положенный на дно, сразу прихватился к нему — прилип.

— Оп-ля! — восхитилась Анна Егоровна. — Класть в вату не требуется. Прячь в карман, Алеша. Через пять минут я подгоню машину.

Я спрятал «слизняк» в карман. Докторша пожала руку Сурену Давидовичу:

— Ну, держитесь. Учтите, спустя полчаса он может и подняться. Честь имею…

— Какая женщина! — потрясенно сказал Сур. — Гвардейцы, вы познакомились с русской Жанной д’Арк!

В этот момент на меня накатило. Если с вами не случается, так вы и не поймете, как накатывает страх в самое неподходящее и неожиданное время. До пятидесяти пяти минут двенадцатого я не боялся, а тут меня затошнило даже. Мы со Степаном привыкли всегда быть вместе. И вдруг — уезжать. Я заупрямился:

— Не поеду никуда.

— Вот еще какой! — надулся Степка.

— Почему я должен ехать? Я останусь с Суреном Давидовичем!

— Ты лучше расскажешь, у тебя язык хорошо подвешен, — уговаривал Сур.

— У всех подвешен! — отругивался я. — Не поеду!

— Боевой приказ, — сказал Сур. — Выполняй без рассуждений.

Я вздрогнул. У моей ноги заговорил очень тихий, очень отчетливый голосок: «Пятиугольник двести! Вернись к „посреднику“». Пауза. Потом снова: «Пятиугольник двести! Вернись к „посреднику“».

Степка зашипел:

— Рация. Понял? Федька с поляны докладывал. Понял? Опять геометрия — пятиугольники!

Я выудил эту штуку из кармана. Она пищала: «Пятиугольник двести, отвечай». И сейчас же на полтона ниже: «Пятиугольник, говорит Угол третий. Я иду к тебе».

— Киселев, — с тоской произнес Сур. — Ну ладно, Киселев…

Его обмякшая фигура вдруг распрямилась. Он выдернул из шкафа боевой пистолет Макарова, сунул за пазуху, запер шкаф, оттиснул печать на дверце, ключи бросил Степке, выхватил у меня «слизняк» и переложил его в железную коробочку из-под печати, сунул ее в мой нагрудный карманчик и рявкнул еще неслыханным нами голосом:

— Алексей! Бегом! Перехвати доктора у гаража, сюда не возвращаться! Степан! Наблюдать снаружи, не вязаться! Марш!

Он, задыхаясь, протащил нас по коридору, выкинул наружу и захлопнул дверь. У меня в руках был бластер в чехле для чертежей.

Я «инфекционный больной»

— Ну, выполняй приказ! — выговорил Степка, сильно морща нос и губы. — Выполняй!

— А ты?

Он выругался и побежал. Шагах в двадцати он обернулся, крикнул: «Иди!» — и побежал дальше. Я понял, куда он бежит, — к пустой голубятне, посреди двора. Я, кажется, заревел. К гаражам явился с мокрой физиономией — это я помню. Из третьего или четвертого кирпичного гаражика выползал серый «Москвич», мирно попыхивая мотором. Анна Егоровна, как была, в халате, сидела за — рулем. Она открыла правую заднюю дверцу, и я влез в машину.

— Вытри лицо, — сказала докторша.

Я полез в карман за платком.

— Погоди, Алеша. Знаешь, не вытирай. Так будет лучше.

Я не понял ее. Тогда она объяснила:

— Видишь, я в халате? Везу тебя в районную больницу. У тебя сильно болит под ложечкой и вот здесь, запомни. Ложись на заднем сиденье, мое пальто подложи под голову… Погоди! Это спрячь под мое сиденье.

Я положил бластер под сиденье и лег. Наверно, у меня был подходящий вид для больного — докторша одобрительно кивнула.

— Больше ничего не произошло, Алеша?

— Произошло. Киселев идет к Рубченко на выручку.

— Ты видел его?

— Нет. Маленькая штука заговорила…

— Понятно, — перебила Анна Егоровна. — Держись.

Мы поехали. От гаражей сразу налево, пробираясь по западной окраине, в обход города. Так было немного ближе, и дорога ничуть не хуже, чем мостовая на улице Ленина, и все-таки я знал: мы нарочно объезжаем город. «Лежи, друг, лежи», — приговаривала Анна Егоровна. За последними домам она поехала напрямик, по едва просохшей строительной дороге, чтобы миновать пригородный участок шоссе. Потом сказала: «Садись». Я сел и посмотрел в заднее окно. Город был уже далеко. Окна домов не различались, крошечные дымки висели над красным кубиком молокозавода.

— В сумке еда, — сказала докторша, не оборачиваясь. — Поешь.

— Не хочется, спасибо.

— Откуси первый кусок — захочется.

Я послушался, но без толку. Еле прожевал бутерброд, закрыл сумку. И трясло здорово — она так гнала машину, что ветер грохотал по крыше.

— А гараж вы нарочно оставили открытым? — спросил я.

— А наплевать! Ты смотри, чтобы твой властер не шарахнулся из-под сиденья.

— Нет, Сур его хорошо запаковал. Маленькую штуку тоже — в стальную коробочку.

— Чтобы не разговаривала? Догадлив твой Сур… Как его звать по-настоящему?

Я сказал.

— Армяне — хороший народ… Значит, Сурен Давидович? Но подумай — никого не обгоняем, уже восемь километров проехали!

Так мы разговаривали, и вдруг она сказала:

— Ложись и закрой глаза. Дыши ртом, глаза не открывай. Приехали, кажется…

— Глаза для чего?

— Для больного вида.

«Уй-ди, ох, уй-ди…» — выговаривал гудок. Потом провизжали тормоза, и Анна Егоровна крикнула:

— Попутных не беру — инфекционный больной!

Ответил мужской голос:

— Проезд закрыт. На дороге авария.

— Я объеду. Ребенок в тяжелом состоянии.

— Проезд закрыт до семнадцати часов.

Вмешался второй мужской голос:

— Извините, доктор, — служба. Мы бы с милым сердцем пропустили, так начальство нас не помилует…

Первый голос:

— Что разговаривать, возвращайтесь! В Тугарине хорошая больница. Пока проговорите, мальчишка и помрет.

Анна Егоровна:

— Покажите ваше удостоверение, сержант. Я должна знать, на кого жаловаться в область.

Второй голос:

— Пожалуйста, пожалуйста! Мы бы с милым сердцем!

Новый мужской голос:

— Доктор, не подхватите до города? Они меня задержали, и мое моточудо испортилось от злости.

— Не могу, голубчик… — флегматично проговорил бас Анны Егоровны. — У меня больной. Жиклер продуйте… Сержант, гарантирую вам взыскание.

Кто-то отошел от нашего «Москвича» — стало светлее.

Тогда третий голос зашептал:

— Доктор, я знаю объезд через Березовое… В район требуется, хоть вешайся… Возьмите, я иммунный.

— А машину бросите?

— Жениться еду, не до машины. Отбуксируют эти же, я им трояк дам! — торопился голос.

— В детстве чем болели? — спросила Анна Егоровна.

(Я чуть не прыснул.)

— Свинкой, ветрянкой, этой… коклюшем…

— Договаривайтесь о машине, только быстро! — И после паузы: — Алеша, ты лежи. Если я чихну, начинай стонать… Давайте, давайте!

Передняя дверца хлопнула, солнце с моих ног перебралось на голову — мы ехали обратно.

— Что с мальчиком? — вежливо так поинтересовался попутчик.

— Свинка, — отрезала докторша.

— Ай-яй-яй… Очень плох?

Она промолчала. Потом спросила:

— Поворачивать на Березовое? Там шлагбаум.

— Объедем, ничего. Отличный грунт. Я на рыбалку там проезжал две тысячи раз. Или чуть поменьше.

— Резвитесь, жених?

— Мое дело жениховское, доктор. Почти молодожен.

— Значит, объезд через Березовое тоже запрещен? И там авария?

— Это почему?

— Не знаю. Вы-то не сказали при милиции об этом варианте. В город просились…

Молчание. Я осторожно приоткрыл глаз и увидел, что попутчик внимательно смотрит на докторшу. У него был вздернутый нос и рыжие ресницы.

— Вот и бревно, — сказала она. — А вы для жениха не староваты, юноша?

Тогда он выпалил:

— Ох, доктор! В Тугарине творится неладное.

Машина остановилась. Нас обогнал грузовик. Анна Егоровна, прищурясь, посмотрела на рыжего.

— У вас ангина. Господи, где же моя зажигалка?

— Доктор! — застонал попутчик. — Какая ангина?

— Покажите горло… Ну? (Он испуганно открыл рот.) Хорошо, Алеша, ты можешь сесть. Мы едем в Березовое. Что вы заметили неладного в городе?.. Осторожно, ухаб… Как ваше имя-отчество?

Понимаете, дядька тоже ехал в район, чтобы поднять тревогу. Он знал сущую чепуху: что телефон междугородный не работает, автобусы отменены до семнадцати часов и что заводу тракторного оборудования запретили отправлять продукцию на железную дорогу — ближняя станция тоже в райцентре. Он говорил, путаясь от волнения:

— Я мальчуганом оставался в оккупации, под фрицами. Вы небось военврач. Майор медицинской службы? Ну, вы страха не знали…

— Как сказать…

— Извиняюсь, конечно, — заспешил попутчик. — Вы того страха не знаете. Словно бы воздух провонял — отовсюду страшно. От приказов страшно, от всего… И сейчас завоняло. Кто же тут виноват? — Он испуганно смотрел на Анну Егоровну. — Авария — это действительно. Сорвало мост, конечно, столбы повалило… — Он вертелся на сиденье, глядя то на меня, то на докторшу. — И телефон порван. Доктор! — вскрикнул он. — Я вам говорю. Точно! Фактов нет, только воняет. Туда нельзя, сюда…

— Что же вы поехали без фактов?

— С испугу, — жалким голосом признался дядька. — Польза будет, и ноги унесу. Страшно. Меня в гестапо били.

— Вот как, — сказала докторша. — Однако же чутье вас не обмануло. Подчас и с испугу действуют правильно.

— Не обмануло? И факты есть? — вскинулся он. — То-то я смотрю — мальчик и не болен вовсе.

— А вы не смотрите, — отрезала докторша.

Я не помню, как звали попутчика — то ли Николаем Ивановичем, то ли Иваном Николаевичем. Мы расстались очень скоро. В Березове, у брода.

Березовский деревянный мост сгорел незадолго перед нашим приездом — сваи еще дымились. Шипели уголья, падая в воду. Откос перед радиатором машины застилало дымом.

— Чистая работа, — сказала Анна Егоровна. — Парома здесь не держат?

Мальчишки завопили, набегая на машину:

— Тетенька, за старицей брод! Хороший, грузовики перебираются!

Один, маленький, прошепелявил:

— Овцы тоже перебираются.

Другой Малыш развесил губы сковородником, заревел и припустил наутек — испугался белого халата. Попутчик сказал:

— Правильно, хороший брод! В малую воду тормоза будут сухие.

— Едем. — Она тронула машину в объезд старицы.

Я тоже знал эти места — чуть выше по реке водились крупные раки. До брода отсюда не больше пяти километров, и с высокого старого берега можно было рассмотреть телескоп. Я с самого начала не хотел уезжать, и теперь, когда мы начали крутиться, не удаляясь от города, мне стало паршиво. Пускай теперь рыжий трус изображает больного! И я страшно обрадовался, когда Анна Егоровна спросила:

— Отправить тебя домой, Алексей?

Она курила и хмуро посматривала на темный склон противоположного берега. Лучшего места для засады нельзя придумать: мы внизу, освещены солнцем, — бей, как куропаток…

— Я постою тут, пока вы переезжаете, — сказал я. — Не заблужусь, отсюда телескоп виден.

— Виден, да по дороге все надежнее. Возьми сверток с бутербродами, коробочку давай сюда.

Я отдал коробочку со «слизняком», взял ненужные бутерброды, открыл дверцу и зацепился ногой за футляр с бластером. «Зачем мне эти бутерброды?» — подумал я и покосился на Анну Егоровну. Она что-то регулировала на приборном щитке. Я зацепил футляр носком ботинка, выкинул в траву, вылез и захлопнул дверцу. Попутчик в подвёрнутых брюках уже шлепал по воде — он пойдет впереди машины.

— Счастливо, мой мальчик…

Серый «Москвич» осторожно пополз в воду, заблестели мокрые колеса, а я стоял на берегу и смотрел, пока машина, забирая влево, не перевалила через гребень высокого берега. Мелькнул белый рукав, хлопнула дверца, и остался только запах бензина. Тогда я поднял футляр с бластером и напрямик, через холмы, побежал в город.

Черная «Волга»

Отличный, солнечный был день. Тихий, по-весеннему жаркий. Над березовыми-перелесками кричали кукушки, в овраге пели зяблики. Штук двадцать, не меньше — столько зябликов сразу я отроду не слыхивал. Перелески светились насквозь: между березовыми стволами зеленя сверкали, как спинка зимородка. А я мчался, как мотоцикл, волоча бластер и пакет с бутербродами. Холм с телескопом служил мне ориентиром, я держал его справа, почти под прямым углом к своему направлению. Понимаете, я мог выбрать дорогу намного короче, прямо к восточной части Тугарина, через совхозную усадьбу. Идти через усадьбу не хотелось, и я знал почему. В совхозном клубе, что в центре усадьбы, вчера выступал Федя-гитарист.

На бегу я думал о трусах. Рыжий попутчик — несомненный трус. У них всегда чутье на опасность, как у Кольки Берсенева из нашего класса. Едва запахнет дракой, он исчезает. Он как барометр. Если он исчез из компании, то наверняка жди неприятностей — подеремся, либо из кино выведут, либо затеем на овраге слалом и переломаем лыжи… Ладно. Трусы есть трусы. Этот, по крайней мере, побежал в верном направлении.

Я не задумывался, правильно ли было — воровать бластер у Анны Егоровны. Гордясь своей храбростью, топал по тропинкам, надеясь сегодня же пустить бластер в дело, и неожиданно выскочил на шоссе рядом с памятным местом. Метрах в тридцати справа темнел въезд на ту самую проселочную дорогу, ведущую к поляне «посредника». Очень хотелось отдохнуть, но я побежал дальше — к городу, конечно, инстинктивно держась боковой грунтовой тропки. Так же инстинктивно остановился за кустарником, когда услышал шум встречной машины. Ф-р-р-р! — черная «Волга» промчалась мимо. И как будто в ней я увидел Сура на заднем сиденье.

Сначала я решил, что обознался. Сурену Давидовичу чистая гибель в такую погоду вылезать из подвала. Он и домой ходит только по ночам, чтобы принять ванну. Из-за проклятой астмы он и в тире стал работать — в сыром подвале ему хорошо дышится. «Их болезнь — наше здоровье», — говорит он о подвале… Нет, в черной «Волге» Сура быть не могло…

Стоп! Киселев, туда собирался Киселев! Сур сам откроет дверь, не побоится! И я помчался за машиной, вылетел на холм. Так и есть… Пустое шоссе сверкало под солнцем — «Волга» свернула в лесопарк. Они приходили к Суру и увезли его на поляну «посредника» — машине другого пути не было. Или по шоссе прямо, или на ту дорогу, в лесопарк.

И я перепрыгнул через канаву и побежал обратно. И только теперь догадался бросить докторские бутерброды.

Находка и пропажа

Лес был тих. Здесь, за дорогой, даже синицы молчали. Душный воздух пахнул пылью, которая уже успела лечь на землю после машины. Следы покрышек на мягкой дороге вились узорчатыми змеями. Метрах в ста пятидесяти по шоссе свернули влево. Я удивился: поляна «посредника» была справа. Но машина виляла между деревьями, держась уверенно одного направления. Иногда буксовала, продирая траву до земли… Хлоп! Из-под ног метнулся заяц! Это было здорово. Это было бы здорово, если бы заяц удирал от меня, как полагается. А он, прежде чем скрыться за кустом, остановился и несколько секунд сидел и крутил левым глазом вниз-вверх — рассматривал меня, понимаете?

И тогда я увидел, что «Волга» шла по колее другой машины. Той же ширины колея, но колеса другого рисунка…

Я даже попятился и шепотов спросил у зайца: «А твое какое дело?» Получалось, что он показал мне вторые следы: длинные отпечатки его задних лап тянулись аккуратно по следам неизвестной машины.

Это было довольно далеко от дороги. Я стоял и смотрел на следы, когда зафыркал мотор. Я отошел, спрятался за елкой. Черная машина плыла между деревьями навстречу мне. Водитель сидел один и смотрел на дорогу, вытянув шею. Оказывается, обе машины останавливались совсем близко: вот два полукруга следов, где они разворачивались и поехали обратно. А кругом натоптано каблуками — много и разными. Но людей не видно. Ни шагов, ни голосов — тихо.

И птицы молчали, будто они рыбы, а не птицы.

Я поискал глазами: хоть заяц-то здесь?

Он был здесь. Сидел перед можжевеловым кустом, приподняв толстую морду над кучкой хвороста. Когда я топнул на него ботинком, заяц переложил уши и лениво отпрыгнул за куст. Я заставил себя не обращать на него внимания и принялся отыскивать следы Сурена Давидовича.

Прямо передо мной была прошлогодняя тропа к оврагу. Она тускло блестела под густым орешником — еще не просохла. Издали казалось, что после снега по ней не ходили. Я сунулся туда — на обочине следы… В десятке шагов дальше, прямо уже посреди травы, след левого ботинка Сура. Тупоносый, с рифленой плоской подметкой, так называемая танкетка.

Я почему-то взвесил на руке бластер и двинулся к оврагу.

Теперь послушайте. Я шел по этой тропинке в сотый раз за последние два года и отлично знал, что она выводит к глубокому бочагу в ручье, что на дне оврага. Я ногами — не головой — знал, что от места, где развернулась «Волга», и до оврага метров пятьдесят. Первый поворот, налево, у сухой сосны, а спустя еще двадцать метров, где кончается орешник, второй поворот и сразу спуск в овраг. Так вот, я прошел первый поворот, не теряя следов Сура, но после второго поворота тропа исчезла. Вместе со следами она словно растворилась в земле, а впереди, взамен обрыва, оказался ровный, густой осинник.

Сначала я подумал, что проскочил второй поворот. Вернулся к сухой сосне… Опять то же самое! Миновав орешник, тропа исчезла вместе со следами. Ну ладно. Тропу весной могло смыть. Я двинулся напрямик через осинник и вышел к оврагу, но не к бочагу, а много левее. Странное дело… Я пошел вправо, держась над оврагом, и потерял его.

Я даже взвыл — запутался, как последний городской пижон! А плутать-то негде, овраг все время был справа от меня. Естественно, я взял еще направо, чтобы вернуться к обрыву, и очутился знаете где? На том же месте, откуда начинал, — у поворота тропы. Совсем разозлившись, я продрался через кусты вниз по склону и пошел вдоль ручья, еле выдирая наверх и очутился опять у второго поворота тропы! Поодаль, у куста боярышника, сидел заяц — столбиком — и делал вид, что мои мучения его абсолютно не интересуют…

Я проголодался и устал. Из ботинок текла грязь. Футляр с бластером был весь заляпан. Я никак не мог взять в толк, что происходит, пока мне не пришла в голову мысль. Под крышкой футляра была подмотана бумага, а в кармане у меня была Степкина авторучка. Я достал то и другое и нарисовал план местности, как я помнил ее, до всех этих оползней.

Маршрут I — я пошел от крестика, с тропы, прямо и должен был выйти к бочагу, а оказался — видите где? Далеко справа. Маршрут II — от крестика взял левей и оказался слева от бочага. Маршрут III — когда я шел низом, по ручью, натолкнулся на откос и вылез к крестику, хотя воображал, что лезу прямо, никуда не сворачивая. Понимаете? Большого куска оврага — вместе с песчаным бочагом, зарослями малинника, чертовыми пальцами на дне ручья, таволгой, птичьими гнездами, отличным лыжным спуском — не существовало. Часть оврага сгинула, и ничего не оставалось взамен. Как бы вам объяснить? Если вы возьмете простыню и в середине ножницами вырежете дырку, то куска материи не будет. Но останется дырка. Если бы овраг рухнул в одном месте, то оставалось бы что-то вроде дыры. А тут получалось, будто вокруг вырезанного места продернули нитку и затянули ее, так что совсем ничего не оставалось — ни вырезанной материи, ни дырки. Ошалеть можно! Мне казалось, что надо попробовать еще раз, и еще, и еще. Я весь изодрался о кусты и лез к несуществующему бочагу, как черепаха на стену ящика. А заяц мелькал то здесь, то там и нагло усаживался поодаль, когда у меня опускались руки.

Потом он показал мне конфету. Или принес — я так и не знаю до сих пор. Он перепрыгнул дорогу, вскинул морду — одно ухо торчком — и исчез, а в метре от конца тропы, под листом подорожника, блеснула на солнце конфетная бумажка. Та самая, с розовым котом в сапогах-недомерках.

Я поднял кота. В нем было что-то завернуто — не конфета, другой формы… «Слизняк»! Говорящая зеленая штуковина! Разворачивая ее и рассматривая, я машинально брел вперед. И, подняв глаза, увидел, что стою на пропавшем куске тропы, за вторым поворотом. Подо мною был спуск, истыканный каблуками, слева светился ободранный ствол сухого дерева, за которое все хватаются при подъеме, а внизу, на песке бочага, виднелась свежая тропинка…

Стоп, где же футляр с бластером? Я положил его на землю, когда поднимал «слизняк».

Оглянувшись, я увидел, что сзади нет орешника, из которого я сию секунду выбрался. Что тропа выходит из багульника, и он тянется кругом, и за оврагом тоже. Что нет тропы, нет следов и, конечно, нет чехла с бластером.

Я попал внутрь «дыры». Ее края сомкнулись, будто невидимая рука аккуратно и неслышно затянула нитку.

Зона корабля

Честно говоря, мне хотелось удрать. Но я остался. Я не желал бегать кругами, как оса, закрытая в банке от варенья. О том, что говорящая штука служит пропуском и на вход и на выход, я просто не подумал, и вообще не мог же я бросить Сурена Давидовича!

Вот следы его ботинок — редкие и глубокие. Видимо, он сбежал с обрыва. Я, оскальзываясь каблуками, побрел по следам. На середине сухого русла, на мокром, темно-рыжем песке их можно было читать, как на бумаге. Следы танкеток Сурена Давидовича, и радом размашистый след узких, гладких подошв. Потом еще какие-то следы, очень большие и тупоносые.

Я опустился на палый ствол ивы. По моему колену суетливо пробежал рыжий паучок. Свои глаза он нес отдельно, в целом миллиметре впереди головы. Рядом со мной по откосу ходил круглый солнечный блик — передвигался в листья орешника над головой и опять возвращался к ногам. Я посмотрел вверх. Там не было солнца — странный зеленый туман с желтыми разводами.

Помню, я похлопал глазами, покрутил в пальцах «слизняк», лизнул его и сунул в рот. Я не знал, какое там твердое или мягкое нёбо, и прилепил штуку над серединой языка. Она прилипла и заговорила в тот момент, когда я понял, что круглый луч ищет меня, скрытого за откосом. Я не удивился. Чему уж тут удивляться…

Внутри головы звучал тонкий голос, знакомо растягивающий окончания слов: «Ты включен, назови свое имя». Я потрогал штуковину языком — она смолкла. Отпустил — снова: «Ты включен».

Штуковина пищала голосом Неллы из универмага — выкрутасным и глупо-кокетливым. Я пробормотал:

— Эй, Нелка, это ты? (Знакомая все-таки!)

Голос в третий раз спросил о моем имени. По правилам их игры полагалось назвать имя. Ладно. Я наугад сказал: «Треугольник одиннадцать». Голос отвяжется, и я встану. Я все равно поднимусь и отыщу Сура.

— Треугольник одиннадцатый, — кокетливо повторил голос и умолк.

Когда он говорил, во рту становилось щекотно. Я встал и шагнул. Луч качался на моей груди, как медаль. Странное сооружение поблескивало верхушкой, держа меня в луче. Оно стояло на дне оврага. Башня, похожая на огромную пробку от графина. Зеленого, тусклого, непрозрачного стекла. В высоту она была метров пять, с широкой плоской подошвой. Шар наверху — аспидно-черный, граненый, как наконечник бластера. Я стал пробираться по оврагу, держась как можно дальше от зеленой башни, и вдруг грани забрызгали огнями по ветвям и траве, по моему лицу. Я ослеп, споткнулся, упал на руки. Свет был страшной силы, почти обжигающий, но в моих глазах, под багровыми пятнами, осталось ощущение, будто я видел у подножия башни человеческую фигуру, полузакрытую ветвями. Не открывая глаз, я пополз через кусты. Если туда пошел Сур, я пойду тоже. Пойду. Пойду…

— Девятиугольник — зоне корабля, — заговорил Нелкин голос. — Позвольте взглянуть на детеныша. Везде кругом спокойствие.

Несколько секунд молчания: Нелка выслушивала ответ.

Снова ее голос:

— Девятиугольник идет в зону.

Представляете, я еще удивился, что пришельцы возят с собой детенышей. И позволяют нашим — загипнотизированным, конечно, — смотреть на своих детенышей. Приподнявшись, я осторожно открыл глаза — шар не блестел. Листья рядом с ним были желтые и скрученные. И детеныша я не увидел, но человек, сидящий на плоской опоре корабля, поднял руку и крикнул:

— Алеша, перестань прятаться, иди сюда! Я тебя жду.

Я пошел как во сне, цепляя носками ботинок по песку, глядя, как Сурен Давидович сидит на этой штуковине в своей обычной, спокойной позе, и куртка на нем застегнута, как всегда, до горла, на лбу синие точки — следи пороха, а пальцы желтые от астматола. Я подошел вплотную. Толстый заяц подскакал и сел рядом с Суреном Давидовичем.

Часть вторая

Полдень

Наводчики и «посредники»

Когда Сурен Давидович прогнал нас из подвала, Степка забрался на старую голубятню. Он был в отчаянии: Сурен Давидович остался в тире один — больной, задыхающийся, обожженный. Как он отобьется от Киселева с его бандитами? А Стейка мог отстреливаться не хуже взрослого, он из пистолета выбивал на второй разряд. И его выставили!

Степан сидел в пыльном ящике голубятни и кусал ногти. Во дворе, на песчаной куче, играла мелкота. Потом прибежал Верка — только его здесь не хватало… Он удул от бабушки, из-за стола. Рот весь в яичнице. Степке пришлось посвистеть, и Верка, очень довольный, тоже влез на голубятню. Приближался полдень, ленивый ветер гнал пыль на окна подвала. Там Сур ждал врагов, и под третьим окном от угла лежал на узкой койке Павел Остапович. Глядя на эти мутные, покрытые тусклым слоем пыли, радужные от старости стекла, Степан понял: наступает его главный полдень, о котором говорилось в любимых стихах Сура: «Неправда, будто бы он прожит — наш главный полдень на земле!..»

— Ты на кота похож, — вдруг фыркнул Верка.

— Молчи, несмышленыш! — сказал Степан.

— А дядю Павла уже закопали?

Степка дал ему по загривку.

И тогда в подворотне простучали шаги. Весь в черном, подтянутый, спокойный, Киселев спустился к дверям подвала — ждал, пока откроют. Он даже не оглядывался — стоял и смотрел на дверь. Потом немного наклонился и заговорил в щель у косяка. «Бу-бу-бу…» — донеслось до голубятни. Поговорив, он вынул из кармана плоскую зеленую коробку и приложил к замочной скважине. К ручке двери гитарист не прикасался, ее повернули изнутри: он толкнул дверь коленкой и исчез в темноте коридора. Стрельбы, шума — ничего такого не было. Вошел как к себе домой.

Верка захныкал:

— Я тоже хочу к дяде Сурену!.. — Степка пригрозил, что отведет его домой, к бабке.

Это было в двенадцать часов. Тетка с балкона третьего этажа кричала на весь двор: «Леня, Ле-еня, ступай полдник-ать!» По ней можно часы проверять. Степка раздраженно обернулся на крик. Он знал, что Сурен Давидович не даст гитаристу выстрелить. Даже кашель не помешает Суру выстрелить первым, его знать надо… Но Сур пока не стрелял. А Киселев… Бластер бьет бесшумно. В прямом солнечном свете да еще сквозь стекла вспышки не увидишь…

«Дьявольщина! Что же там происходит? Сур не мог опоздать с выстрелом, — думал Степка. —  Он держит Киселева под прицелом, и я как раз нужен — связать или что. А дверь в подвал не заперта. Этот гад не догадался захлопнуть замок».

— А ну вниз, Валерик!

Они слезли. Верке было велено посидеть с малышами — он захныкал. Степка погрозил ему кулаком, проскользнул в прохладный, полутемный коридор и сразу услышал из-за перегородки громкий рычащий голос Киселева:

— …Во-пи-ющая! Отдал ключи и оружие мальчишке — невероятная глупость!

Сурен Давидович спокойно отвечал:

— Угол третий, не увлекайся. Ключи и оружие отдал Габриэлян, а не я.

Дьявольщина! «Габриэлян, а не я»! А он — кто?

Вмешался слабый голос:

— Братья, так ли необходимы эти трещотки? В милиции целый арсенал. И своего оружия хватает… как ты его называешь?

— Бластеры, — сказал Сур. — Мальчики так называют.

— «Мальчики»! — рявкнул Киселев. — Немедленно, немедленно изолировать этих мальчиков! Пятиугольник, ты связался с постом?

— Дорожный пост не отзывается, — доложил слабый голос. — Контроль показывает помехи от автомобильных двигателей. Разъездились…

— Докторша гоняет лихо, — пробормотал Киселев. — Дадим Расчетчику запрос на блюдце. Ты еще не видишь, Пятиугольник?

— Пока еще слепой.

— Ну подождем. Дай запрос на блюдце, — сказал Киселев. — Квадрат сто три! Сейчас же отыщи мальчишку с ключами.

Голос Сурена Давидовича ответил:

— Есть привести мальчишку…

Скрипнул отодвигаемый табурет.

— Так или иначе, его необходимо… — заговорил Киселев, но Степка больше не слушал. Вылетел наружу, подхватил Верку и потащил его через улицу, за киоск «Союзпечати». Теперь их сам Шерлок Холмс не увидел бы, а они сквозь стекла могли смотреть во все стороны.

— Валерик, срочный приказ! — выпалил Степка. — Дуй к Малгосе, выпроси ее платье в горошек, синее, скажи — мне нужно. Приказ! И ни слова никому!

Верка так и вытаращился. Степка сказал, чтобы платье завернули получше, завязали веревочкой. Если Малгоси нет дома, пусть Верка ждет ее. Платье притащить на голубятню. И никому, ни под каким видом пусть не говорит, что в свертке и где Степан. Даже дяде Суру.

Верка пропищал: «Есть!» — и убежал. А Сурен Давидович вышел из подвала и скрылся в глубине двора. Постоял чуть-чуть, поправил куртку и ушел.

Вот дьявольщина, он должен, бояться Сура! Проклятые гады! Они добрались до Сура, понимаете? Этого нельзя объяснить. Вы не знаете, как мы любили Сура. Теперь Степка за ним следил, а наш Сурен Давидович дружелюбно разговаривал с врагами и сам стал одним из них под кличкой «Квадрат сто три».

— Ну, держись… — пробормотал Степан. Перемахнул через улицу. На бегу бросил связку ключей сквозь решетку в колодец перед заложенным окном подвала. Выглянул из-за трубы и увидел Сурена Давидовича.

А, идешь к голубятне… Знаешь, где искать… Вот он скрылся за нижней, дощатой частью голубятни и позвал оттуда: «Степик!»

Боком, кося глазами то на ноги Сура, то в приоткрытую дверь подвала, Степан скользнул в коридор. При этом со злорадством подумал: «Велел наблюдать — пожалуйста…»

В коридоре стояла огромная, коричневого дерева вешалка. На ней круглый год висел рыбацкий тулуп Сурена Давидовича, тоже огромный, до пят.

«Получай свой главный полдень», — подумал Степан, забираясь под тулуп. В кладовой молчали. Сколько времени Верка будет бегать за платьем? Если Малгося пришла из школы и если сразу даст платье — минут двадцать. Пока прошло минут пять. Сур, наверно, обходит подъезды. Только бы Верка не нарвался на него.

Малгося Будзинская — девочка из нашего класса. Она полька, ее зовут по-настоящему Малгожата. Штуку с переодеванием они со Степаном уже проделали однажды, под Новый год, — поменялись одеждой, и никто их не узнавал на маскараде.

В кладовой молчали. Степка, сидя под тулупом, томился. Решил посчитать, сколько раз за сегодня пришлось прятаться. Раз десять или одиннадцать. — сплошные пряталки. Наконец заговорили в кладовой:

— Блюдце не посылают, — проговорил Рубченко-Пятиугольник. — Рискованно. Над нами проходит спутник-фотограф.

— Будьте счастливы, перестраховщики, — сердито отозвался Киселев.

Рубченко засмеялся:

— Э-хе-хе.

Степка слышал, как он повернулся на кровати и как заскрипел табурет-развалюха под Киселевым.

— А ты не гогочи, — тихо проговорил Киселев. — Забываешься..?

— Виноват, — сказал Рубченко. — Виноват. Капитану Рубченко не повезло, а монтеру Киселеву пофартило.

— Ты о чем это?

— Да так…

— О чем, спрашиваю?!

— Один стал Углом, а другой — Пятиугольником, — пробормотал Рубченко.

— Потому и сидишь в низшем разряде, — наставительно сказал Киселев, — что путаешь себя, Десантника, с телом. Это надо изживать, Пятиугольник. Ты не отключился от Расчетчика?

— Молчит.

Киселев выругался. Рубченко заговорил приниженно:

— Я, конечно, Пятиугольник… всего лишь…

— Ну-ну?

— Телу моему, капитану милиции, полагался бы Десантник разрядом повыше…

— Возможно. У него должны быть ценные знания. Говори.

Рубченко откашлялся. Было слышно, что он кашляет осторожно — наверное, рана еще болела.

— Так я что говорю… Старуха и мальчишка могут проскочить в район. Так: Неприятный факт, я согласен. Но треба еще посмотреть, опасный ли этот факт. Пока районное начальство раскумекает, пока с командованием округа свяжется, а генерал запросит Москву — о-го-го! — минимально шесть часов, пока двинут подразделения. Ми-ни-мально! Так еще не двинут, еще не поверят, уполномоченного пошлют удостовериться, а мы его…

— Мы-то его используем, — сказал Киселев.

— Во! А он в округ и отрапортует: сумасшедшая старуха, провокационные слухи и те де.

— Здесь тебе виднее. Ты же милицейский, «мусор»…

— Правильно, правильно! — льстиво подхватил Рубченко. — А за «мусора» получите пятнадцать суточек, молодой человек!

Степка засунул кулак в рот и укусил. Потом еще раз. Он уже понимал, что Павел Остапович не всегда был таким, что его только нынешним утром превратили в «Пятиугольника», и сначала Степка почувствовал облегчение, потому что самое страшное было думать: они всю жизнь притворялись. И даже Сурен Давидович.

Но только сначала было облегчение. Теперь Степка кусал кулак, пока кровь не брызнула на губы, и всем телом чувствовал, какой он маленький, слабый, и сидит, как крыса, в шкафу, провонявшем овчиной.

— …Пятиугольник — Пятиугольник и есть… — заговорил Киселев. — Округ, подразделения… В этом ли дело! Информация всегда просачивается, друг милый. На то она и информация… — Киселев, похоже, думал вслух, а не говорил с капитаном. — Загвоздочка-то в ином, в ином… Расчетчик не помнит ни одной планеты, сохранившей ядерное оружие. Мерзкое оружие. Стоит туземцам его выдумать, как они пускают его в ход и уничтожают все тела. Кошмарное дело.

— Ты видел это?

— Да. Много десантов назад. Пустая была планета.

— Сколько материала гибнет, — сказал Рубченко и вдруг прохрипел: — Х-хосподи! Так здесь ядерного оружия навалом! Как они выжили, Угол третий?

— Не успели передраться, — равнодушно объяснил Киселев. — Сейчас это неважно. Ты радиус действия водородной бомбы знаешь?

— Откуда мне знать? Говорили, правда… на лекции…

— Ну-ну?

— Забыл. Склероз одолевает.

— Отвратительная планета, — сказал Киселев. — Никто ничего толком не знает. Бомбы, ракеты, дети… Мерзость. А ты говоришь — уполномоченный. Он больше нужен нам, чём им: хоть радиус действия узнаем.

— Не посмеют они бросить, ведь на своих!

— Могут и посметь.

Они замолчали. Стукнула дверь, быстро прошел Сурен Давидович. Степка, как ни был потрясен, удивился: Сур совершенно тихо дышал, без хрипа и свиста. Где же его астма?

— Как сквозь землю провалился, — доложил Сур-Квадрат сто три. — Объявляю его приметы.

— Объявил уже, — прошелестел Рубченко. — Приметы его известные…

— Почему он скрывается от тебя? — спросил гитарист.

— Умен и подозрителен, как бес. Прирожденный разведчик.

Степан все-таки покраснел от удовольствия. Киселев выругался, сказал:

— Не будем терять время, Десантники. Квадрат сто три, корабль не охраняется, а обстановка складывается сложная. Справишься? Там еще Девятиугольник. Предупреждаю: лучеметами не пользоваться!

— Есть, — сказал Сур. — Пятиугольник, машину!

— Вызываю.

— Машин хватает? — спросил голосом Сура Квадрат сто три.

Киселев ответил:

— Штук тридцать. Пока хватает.

— Я вижу, вы времени не теряли в самом деле.

Они замолчали. Наверно, Квадрат сто три смотрел в окно — голос Сура проговорил:

— Какой сильный ветер. Пыль.

— Не теряли… — подтвердил Киселев. — Айн момент! Квадрат, ведь ты был в «малом посреднике»!

— Конечно. Ты меня и выпустил.

— Ты же не в курсе насчет детей. Сюрпризец. На этой планете детеныши… (В это время Рубченко кашлянул, и Степка не расслышал последнего слова.)

Квадрат сто три прохрипел:

— Что-о-о?

А Угол окрысился:

— То, что я говорю! И нечего чтокать! До шестнадцати лет примерно — сейчас уточняют.

Степка снова прихватил зубами кулак. Говорят: «детеныши» и что-то скверное «уточняют», и Федя-гитарист кричит на Сура, а тот своим привычным, грустным голосом говорит:

— Какая неожиданность! До шестнадцати лет — третья часть всего населения. Третья часть, скажи! А до сигнала наводки еще семь часов, ах как нехорошо!.. Нужно очень охранять наводчика.

Киселев промолчал, и, видимо, ободренный этим, Рубченко поддержал Сура:

— Проклятая работа! Знаешь, сколько Десантников на телескопе? Не берем своего наводчика…

— Мол-чать! — взорвался Киселев. — Вспомни о распылителе, Пятиугольник двести! А ну двигай в город и действуй по расписанию… Найдешь мальчишку — обезвредь его. Ступай! Эскадра ждет на орбите, а каждый Пятиугольник рассуждает…

Крыса опять зашевелилась под вешалкой. Скрипнула дверь кладовой — тяжело ступая, прошел Рубченко. Бинтов на его голове не было.

Почти тотчас вышли и Сур с Киселевым. Но прежде они поговорили о том, что сигнал будет послан в двадцать часов плюс-минус пять минут, а до тех пор надо держаться, хоть тресни. Проходя по коридору, Сур спросил:

— Следовательно, высшие разряды сосредоточены при телескопе?

— Пока штаб весь в разгоне.

Они захлопнули дверь тира снаружи.

В коридоре стало совсем темно. Аккуратный заведующий тиром не забыл выключить электричество в кладовой. Степка, чтобы утешиться, пробормотал: «Вы — с носом, а я — с оружием…» Пробрался в кладовую и уже протянул руку к сейфу…

Дьявольщина! Ключи-то валялись на противоположной стороне дома, в колодце перед заложенным окном стрелкового зала! Он рванулся бежать за ключами. Остановился. Они оповестили всех своих через говорящие штуковины. Сколько их, неизвестно. Каждый может схватить за шиворот. Даже Верка не надежен — повстречался ему такой тип, и готово. Верка, Верка… Что-то там у них еще с детьми. Проверяют… Степан присел за стол, чтобы подумать. На полу кладовой валялись бинты, вата вперемешку с бетонным шлаком из стены. Сур захлопнул наружную дверь. Значит, возвращаться не собирается. Значит, можно отсидеться здесь, пока все не кончится.

Есть хлеб, сахар, коробка яиц. Вода в кране. Ночью выберется, добудет ключи — и он вооружен, как в крепости. Начнут ломиться — будет стрелять сквозь дверь. Есть газовая плитка и вермишель. И книги.

Он видел в окошке голубятню — ярко-зеленые столбы, сетку. Представил себе, как он будет сидеть, словно крыса под вешалкой, а Верка будет ждать в голубятне, пока эти не найдут. Малыш сейчас должен явиться.

Минут пять Степка просидел, глядя в окно. Его мысли колотились, словно о каменную стену, о «малый посредник». Вот, значит, как они орудуют! Этот зеленый ящичек, который Киселев приложил к двери подвала, вот что привез в рюкзаке сержант — «малые посредники». Они и внушают людям насчет «Квадратов» и «Углов» и заставляют действовать заодно с пришельцами. Степка первый раз твердо произнес про себя это слово. Да, пришельцы, и они хотят загипнотизировать всех людей! Не убивать, а покорить гипнозом. Это гнусно. Однако еще не особенно страшно, будь у них только один «посредник»-гипнотизер. Много народу с ним не обработаешь. Но если каждый из загипнотизированных гуляет с такой штукой в кармане? Тогда им целая армия не страшна. Что же делать? Дьявольщина! О маленьких «посредниках» Алешка не знал, уезжая…

Солнце обошло дом и светило в пыльные стекла, пришлось влезть на кровать ногами, чтобы убедиться: это Валерик. Он бежал с коричневым маленьким чемоданчиком, ноги в коротких штанишках так и мелькали. Степка пожал плечами, вздохнул и пошел наружу. Огляделся, рывком вскочил на голубятню.

Кое-как он уговорил Верку пойти домой и там ждать следующего приказа. Оставшись один, натянул платье, спрятал брюки в чемоданчик и слез с голубятни. Ужасно неловко было в платье. Малгося — умница, догадалась прислать и платочек из такой же, как платье, материи в беленький горох. Они недавно прочли про Гека Финна, как он переодевался под девчонку. Степан твердо запомнил: нельзя совать руки в карманы, а когда тебе что-нибудь бросят на колени, надо их не сдвинуть, а раздвинуть, чтобы поймать. Так там написано.

Первым долгом он выудил из ямы ключи — в юбке лазить было страсть как неудобно. Вернулся в тир, перетащил все винтовки из кладовой в стрелковый зал и запрятал под мешками с песком. Потом взял в чемоданчик два боевых пистолета, две коробки патронов, обоймы. Запер сейф, кладовую, положил ключи тоже в Малгосин чемодан и ушел.

Куда броситься?

Степан хотел прорваться в район или в воинскую часть, что стоит недалеко от шоссе. К двум часам он пришел на автобусную станцию. Он ведь не знал, что автобусные рейсы отменены, что в восьми километрах от города стоит застава и никого не пропускает дальше. Все это ему сказали уже на станции. Там шумели возбужденные люди, громко рыдала женщина в черном платье. При Степке вернулся грузовик, набитый людьми, они с криками посыпались наружу: «Вернули! Милиция не пропускает! Мост обвалился!» Кассирша, стоя на ступеньках автостанции, успокаивала народ. Один парень спросил Степана, принимая его за девочку:

— Далеко собралась?

— В район, дяденька.

Парень кивнул.

— В гости?

Степка не отпирался — в гости.

Парень качался с ноги на ногу, руки засунул в карманы и злобно курил, не сводя глаз с кассирши. Он был длинный, с угольным чубом. Рот у него был приметный, изогнутый, как лунный серп, так что получалась улыбка на бледном, злом лице.

— Как тебя звать?

— Малгося, — ляпнул Степка, не подумав, и стал пятиться, потому что парень опустил глаза и пробормотал:

— Гляди, как выросла. Не узнаешь… — Он выплюнул окурок. — Шла бы домой.

Он повернулся широкой спиной и ввинтился в толпу. Через секунду его антрацитовая голова блестела уже далеко в стороне — он сел на скамейку посреди сквера и закурил.

Степан стал пробираться к нему, потому что парень внушал доверие. И был не из тех. Как он это узнал? Очень просто. Они с Малгосей совершенно не похожи. Она смуглая, чернобровая, а Степка — белобрысый и веснушчатый. Человек из тех, знающий Малгосю, обязательно бы заподозрил неладное, ведь Степкины приметы передал Рубченко.

— «Десантник».

Но чубатый оказался непоседой. Вскочил, опять выплюнул окурок, протиснулся к кассирше и закричал на нее:

— Когда переправу наведут, говорите точно! Когда? Саперы вызваны?.

— Я человек маленький! — верещала кассирша. — Я саперами не командую!

— А Березовое? — гаркнул чубатый.

— Грязь там, грязь! — надсаживалась кассирша. — Грязь, машины вязнут!

— Па-анятно, — сказал парень и снова метнулся в толпу.

Степан приподнялся на носках и увидел рядом с его шевелюрой милицейскую фуражку. Парень энергично наседал на милиционера. Их сразу обступила куча народу. Степан влез на скамейку. Дьявольщина! Рубченко успел переодеться в форму. Чубатый говорил с воскресшим капитаном!

Рубченко взял парня под правый локоть. Со стороны это выглядело совсем невинно: обходительный офицер милиции объясняет положение взволнованному горожанину. Дела, видимо, печальные — тот свободной рукой схватился за сердце…

Он еще не опустил руку, а Степки уже не было поблизости, вот как. Теперь дело времени — рано или поздно он вспомнит про ложную Малгосю…

Он забился в щель между палаткой «Овощной базар» и пустыми ящиками. Часы на автостанции показывали четверть третьего. Он думал так, что волосы шевелились. До неведомого «сигнала» оставалось меньше шести часов. Если бы Степан каким-то чудом и пробрался в район, то за час до сигнала, ну, за полтора. Это первое. Второе: Алешка с доктором могли и прорваться. Они на машине, да еще с бластером. И третье: он, Степка Сизов, рванул на автостанцию из трусости, из чистой трусости. Испугался этих, решивших с ним расправиться.

Когда Степка начинал сомневаться в своей храбрости, ему удержу не было. Теперь он знал, что не уедет, даже если за ним пришлют персональный самолет. У него есть оружие. Он проник в их планы. Он надежно замаскирован, и плевать ему, что он один и никому не может довериться!

— Плевать! — пробормотал Степка. — Да им на меня покрепче наплевать. Эх, дьявольщина! С эскадрой-то на орбите…

Та-тара-та… — пропел автомобильный гудок. Сиплый голос прокричал:

— На Синий Камень везу и к телескопу! Бесплатно!

К телескопу? Степка промчался через сквер, мимо ребят с прыгалками и влез в грузовик — тот самый, который при нем вернулся на автостанцию. Засвистел ветер, замелькали один за другим: молокозавод, второй микрорайон, школа, универмаг, почта, синяя вывеска милиции, дом с тиром. Степан сидел, прижимая к груди чемоданчик. Он все-таки здорово запутался, и простое решение, которое ходило совсем рядом, ускользало от него, как упавший в воду кусок мыла ускользает от руки.

Та-ра-та… — снова пропел гудок, и Степка схватил это решение. Сигнал! Сигнал в двадцать часов — наводчик — эскадра!

Она ждет на какой-то орбите — эскадра, пришельцы там, а здесь — не настоящие пришельцы. Они должны подготовить плацдарм и в двадцать часов послать сигнал с «наводчика». Что такое «наводчик»? Они сами сказали, что своего «наводчика» у них нет. Телескоп используют как «наводчик». Ведь наш радиотелескоп не простой, он приемно-передающий, нам рассказывали на экскурсии. Он может принимать радиоизлучение из космоса и может управлять полетом космических кораблей. Наводить их на цель. Наводчик, понимаете? Загипнотизированные работают как передовой десант и в двадцать часов пошлют настоящим пришельцам сигнал: плацдарм захвачен. По лучу нашего радиотелескопа ложные пришельцы сумеют направить хоть тысячу кораблей, и они будут садиться вокруг нашего городка совершенно спокойно! У нас даже телефона теперь нет, словно в каменном веке! Корабли будут садиться, а кругом ничего не узнают.

«Эти прямо дрожали, когда говорили о телескопе, — думал Степан. — Когда Пятиугольник сказал: „Не берем своего наводчика“, гитарист так и рявкнул… Они и Тугарино выбрали из-за телескопа».

…Добродушная тетка с цыплятами, бунтующими в корзине, наклонилась к Степану и спросила:

— Девочка, ты тифом болела? — Он промолчал, а она громко заохала: — Да я бы такую мать послала рыбу чистить, а не дитев воспитывать!..

Кто-то засмеялся и спросил, почему рыбу чистить, а тетка кудахтала, что девчушечка стриженая, бледная и бормочет невпопад, а рыбу чистить — не детей воспитывать. Оказывается, Малгосин платочек валялся на полу, и тетка с цыплятами завязала его на Степке «по-модному», под подбородком, — едва не задушила.

— Вертолет, вертолет! — крикнул кто-то.

Правда! С юга, от района, тарахтела зеленая стрекоза, и Степка едва не вывалился из грузовика, который замедлил ход, чтобы водитель и все пассажиры могли полюбоваться.

У-ру-ру! Вертолет военный! Значит, добрались доктор с Алехой, и будет теперь порядок!

Он забыл, что через Березовое они едва-едва спустя полчаса могли прибыть в райцентр, и орал «у-ру-ру!», пока вертолет садился на совхозный выгон, раздувая пучки прошлогодней вики. Только он сел, из ближнего перелеска вывернулся горсоветовский «газик» и подкатил вплотную к вертолету, под медленно вращающийся винт. Было видно, как трепещет брезентовая крыша «газика», — Степкин грузовик проехал совсем близко от места посадки.

Из пузатой кабины выбрались двое — военный и гражданский. Двое местных встречали их в промежутке между машинами. Степка не рассмотрел встречающих — мешал кузов автомобиля.

Приезжих он видел хорошо: майор, затянутый «в рюмку», с крупным, красивым лицом, а гражданский — невысокий, с приметной блестящей сединой, в приметном темно-сером костюме и с начальственной постановкой головы.

Все налюбовались встречей, грузовик загудел, и в пятидесятый раз за этот нескончаемый день Степан увидел проклятый жест — двумя руками за сердце: два человека, четыре руки…

Он забился в свой угол. Два человека, еще два. Вдруг стало безнадежно-отчаянно. Так ловко, так спокойно это проделывалось. Они брали нас без выстрела. Команда вертолета наверняка ничего не заметила: доставили пассажиров, куда было приказано, и — т-р-р! — затарахтели обратно. Те могли и вертолет захватить, но почему-то не пожелали. Помиловали. Из всех зрителей это понимал один лишь — мальчишка четырнадцати лет. Он ехал к телескопу, и на коленях у него стоял чемоданчик с двумя пистолетами и сотней патронов к ним. Все. Больше ничего не было.

Входи!

— …А какое большое удовольствие было выпить рюмашечку и капусткою кочанной закусить!

От Синего Камня грузовик шел пустой. Степку развлекал последний попутчик — маленький голубоглазый старик, пряменький, с высоким выпуклым лобиком и смешным ртом. Нижняя губа — сковородником, как у Валерки, когда он собирается взвыть белугой. Степка не знал его, потому что старичок был деревенский и прямо из деревни пришел и нанялся охранником на телескоп. По дороге от Синего Камня он рассказал, какой он раньше, в деревне, был здоровый и как его две войны не пробрали, а сидячая работа пришибла так, что он четыре недели пролежал в районной больнице. Он от хохота наливался кровью, вспоминая, как ему «питание непосредственно к койке подвозили, на резиновом ходу». И запретили ему пить и пшеничное вино, и легкое вино, и даже пиво…

Так он болтал, тараща озорные глаза, а Степка думал о своем и, казалось бы, совершенно его не слушал. Когда же старичок спросил, зачем «мадемазель» едет к телескопу, Степка вдруг брякнул:

— Посылку везу, дедушка.

— Больно деловая, — отметил старичок. — Для кого передача-то?

— Для Портнова Вячеслава Борисовича, — снова брякнул Степка.

— Зна-атный человек! — восхитился попутчик, но в его подвижном личике промелькнуло что-то ироническое. — Зна-атный… Непьющий!

Видимо, ирония и относилась к последней характеристике Вячеслава Борисовича. Дед не мог взять в толк, почему здоровый, молодой и «знатный» человек по своей воле отказывался и от пшеничного вина, и от легкого вина, и даже, как говорили, от пива.

— А что в посылке содержится?

— Не знаю, — сказал Степка. — Мое дело передать.

Он рассчитывал, что дед, как охранник, проведет его к Портнову. Старичок был, несомненно, не из тех, — смеялся весело, тонко, заливисто и очень смешно распахивал большой рот с крепкими черными зубами. Те смеялись грубо, коротко. Как лаяли.

— Передашь, передашь, вот сейчас и передашь, — болтал попутчик. — Считай, приехали… Постовой позвонит, Портнов подошлет на проходную Зойку-секретаршу, получишь шоколадку — и лататы… Михалыч! — завопил он прямо из кузова охраннику, стоящему у ворот. — Михалыч, тута мадемазель с посылкой к Портнову.

Степка смотрел на носки своих ботинок. Влопался! Ясное дело, он не собирался отдавать чемодан с оружием одному из тех. Он хотел под видом посыльной пробраться к Портнову, а еще лучше — к профессору Быстрову, директору. А теперь что? Говорить, что пошутил, то есть она пошутила, и никакой посылки нету? Или требовать, чтобы его самого провели к Портнову?

Он сидел в машине, пока водитель его не шуганул. Соскочил. Пистолеты брякнули в чемодане. Дед-попутчик суетливо отряхивался. Охранник от ворот пробасил:

— Я-то думал, ты с внучкой приехал. Здоров?

— Э-э! Была у собаки хата… — затарахтел старичок.

— Завелся, — сказал охранник. — Ступай в дежурку, Прокофьев... Устав тебе прочтут… новый. Ха, ха…

Степка, наверно, побелел: он-то знал, какой «устав» прочтут веселому старичку в дежурке. Охранник несколько секунд смотрел на него с мрачным интересом.

— Чего привезла?

Степка промолчал, выгадывая время.

— А ну покажи. — Охранник протянул руку за чемоданом.

Степка отошел на два шага.

Охранник ухмыльнулся и, наклонив голову, стал смотреть на девчонку. Степка решительно выдержал его взгляд. Догони, попробуй… Михалыч пожал плечом, сплюнул и показал на ворота:

— Беги вон налево, в лабораторный корпус, по лестнице на второй этаж и налево до конца.

Степка пошел. В ворота и налево по бетонной чистой дорожке, по расплывчатым полосам тени, падающим от стальных ферм телескопа. Он шел в проклятой юбке, и нельзя было сунуть руки в карманы, и сзади, от ворот, на него смотрел мрачный Михалыч. И невозможно было знать, что ждет впереди. Совершенно свободно неведомое нечто, умеющее гипнотизировать людей за долю секунды, владеющее бластерами, зелеными радиостанциями-«слизняками» и прочей дьявольщиной, — совершенно свободно, думал Степка, оно могло проследить за каждым его шагом и узнать, что он везет в чемодане, и нарочно приказать пропустить его.

Вот корпус. Двух шагов хватало как раз от одной теневой полосы до следующей. Вот корпус и дверь. Входи! Сколько времени ты мечтал о пистолете в правой руке и пистолете в левой руке, — входи! Ты умеешь стрелять с левой, стрелять быстро и попадать. Охота тебе стрелять, — Степан? Не сворачивай на крыльцо, иди прямо, вокруг холма и к забору… Тебе же совсем неохота стрелять…

Он вошел. За стеклянной дверью мягкий пластмассовый ковер намертво глушил шаги. По лестнице, как река, стекала мягкая дорожка. Степка поднимался с усилием, будто плыл против течения. Корпус был тих и безлюден, тишина жужжала в ушах. Пустой коридор смотрел на Степана блестящими глазами ламп. Редкие двери были толсто обиты кремовым пластиком.

Дощечки висели наклонно на выпуклой обивке: Степке отсвечивало, ростом он был мал. Приподнимался на цыпочки, чтобы прочесть: «Липилиень Р. А.», потом «Кротова 3. Б.» и вот «Портнов В. Б.».

Степан оглянулся. Показалось, что невидимые пришельцы-гипнотизеры висят над дверями, как воздушные шары, и смотрят невидимыми глазами. И он, спасаясь от невидимых глаз, дернул дверь и очутился в темном, узком тамбуре. Набрав полную грудь воздуха, толкнул вторую дверь и очутился в кабинете, напротив письменного стола.

Вы думаете, что вас нельзя убить?

— Здравствуй, здравствуй! — Портнов улыбался и кивал, выглядывая из-за настольной лампы. — Ты ко мне, девочка?

Ослепительное солнце било в стеклянную стену кабинета. Степка прижмурил глаза.

— Ты ко мне? — повторил Портнов.

Он, приподнявшись, посмотрел на чемодан.

Степка кивнул: у него перехватило голос.

— Ну, рассказывай…

Степка быстро присел на стул справа от двери, вздернул чемодан на колени, приоткрыл. Портнов, улыбаясь, поставил ребром на стол плоскую зеленую коробку размером с папиросный коробок. Такую же коробку гитарист приносил к дверям тира. Степка узнал ее, но уже некогда было пугаться. Он придержал крышку чемодана левой рукой, правой нащупал рукоятку «Макарова», выхватил его и предупредил:

— Спуск со «шнеллером», стреляю без предупреждения… Руки!

Руки инженера безжизненно лежали на столе. Серые, безжизненные губы проговорили:

— Пистолет — не игрушка для девочек. Дай сюда.

— Ну уж нет… Эту штуковину оставьте в покое!

Рука отодвинулась от зеленой коробки. Инженер глубоко вздохнул.

— Играешь в разведчиков, дитя века? Чего ты хочешь, собственно?

— Погодите, — сказал Степка. — Я вам сначала скажу вот что. И не забывайте о «шнеллере». (Тот кивнул осторожно.) Я знаю, что вы думаете, будто вас нельзя убить. Вы оживете, да?

— Ты сошла с ума, — прошептал инженер. — Ты что-то путаешь.

— Ну уж нет. Это вы не понимаете, что на таком расстоянии вам разнесет голову в клочья…

Инженер опять кивнул и прищурился. Степка подумал, что зря он выкладывает про оживание.

— Предположим, я это понимаю, — проговорил Вячеслав Борисович. — Что дальше? Откуда ты взяла, что меня нельзя убить?

— Это вам все равно. Вы должны вывести из строя телескоп.

— Зачем?

— Вы сами знаете.

Инженер ухмыльнулся:

— Можно почесать затылок? Нельзя… Ну, считай, я почесал. Как же я выведу из строя телескоп, по-твоему?

— А мне плевать, как.

— Рассуди сама, дитя века. Предположим, я согласился и пошел в аппаратную с дубиной — ломать и крушить. Веда ты пойдешь со мною, со своим «шнеллером», иначе я просто запру тебя снаружи. Так?

Степка молчал.

— Так. А при входе в аппаратную и еще кое-где стоит вооруженная охрана. Ей покажется немного странным наше поведение. Здесь не принято водить начальство под дулом пистолета. Да еще со «шнеллером». Отдай-ка пистолет и убирайся подобру-поздорову…

«Взрослые нас ни в грош не ставят, — думал Степка. — Этот даже под гипнозом не поумнел. Не верит, что девчонка сможет в него пальнуть. А в самом деле, как он испортит телескоп? Это же не просто так, не проволочку сунуть в розетку».

— А мне плевать, — сказал он вслух. — Вы инженер. Вот и думайте. Я посчитаю до десяти, потом всажу всю обойму вам в голову. Вот и думайте. Раз…

Он быстро нагнулся и, не сводя глаз с Портнова, опустил чемоданчик на пол. Выпрямился, встал. Платье сильно резало под мышками, и было жутко видеть перед собой лицо человека, в которого сейчас придется стрелять, — вот что чувствовал Степка. Он отсчитывал: «Четыре… пять… шесть…» — и подходил все ближе и глядел в неподвижные, странно блестящие глаза инженера. Остановившись перед самым столом, он сосчитал: «Восемь» — и вдруг понял, что умирает.

…Казалось, он только что произнес «восемь». Почему-то он валялся на спине, с закрытыми глазами, с головой, повернутой влево. Он приоткрыл глаза — рядом с головой были ноги в светлых брюках.

Вячеслав Борисович стоял над ним. В правой руке он держал пистолет — за ствол. Дьявольщина!. Это был Степкин пистолет! Видимо, он только что перешел к инженеру. Степка бессознательно рванулся, чтобы схватить пистолет за рукоять, но Портнов отскочил — лицо его было серое, а глаза расширены, как от испуга, и он неуклюже перехватил пистолет за рукоятку, вытянул руку и нажал спуск. Щелкнул боек. Осечка.

Степка не испугался, когда дуло уставилось в его глаза. Мир казался ему ненастоящим. Таким он, наверное, представляется жуку, перевернутому вверх лапками. Степка сидел и беспомощно смотрел на инженера. А тот, не выпуская из левой руки зеленой коробки, оттянул затвор пистолета, заглянул в казенник и пожал плечами:

— Не заряжен, конечно… Казаки-разбойники!

Не заряжен, дьявольщина! Конечно же, он зарядил только один пистолет и забыл об этом, а в руку ему попал именно пустой! Заряженный лежит в чемодане. И это спасло ему жизнь.

Инженер вздохнул. Лицо его порозовело, и губы складывались в привычную улыбку. Он опустил пистолет в карман, смерил Степана взглядом и пробормотал:

— Неужели — комонс?

Шагнул К столу. Остановился. И, будто решившись, поднял коробку, что-то дернул в ней, и Степан снова, третий раз за день, ощутил смертную тоску и смертное беспамятство и третий раз очнулся.

Его тошнило, и очень хотелось плакать. Он опять лежал навзничь. А инженер Портнов сидел за своим огромным столом и смотрел на него.

— Р-рожа! — просипел Степан. — Ты! Рожа! Фашист! Предатель!

Он лежал и ругал Портнова, от ненависти вжимаясь в пластик пола.

— Предатель, предатель, предатель!!!

— Ну-ну, — сказал Портнов. — Попрошу без крепких выражений. «Фашист, предатель…» Кто к кому явился с этим, как его бишь, «шнеллером»? Ты лежи, не вставай. Пол, правда, грязный… — Он хмыкнул. Похоже, он был в большом недоумении и поглядывал на Степку опасливо. Впрочем, поднимайся. Я плохо вижу тебя из-за стола..

— Что вы со мной сделали? — яростно крикнул Степан и вскочил.

— Надо ли тебе знать, вот вопрос! — Инженер держал его под прицелом своего странного оружия. — Вот вопрос… С другой стороны, ты уже знаешь слишком много. А? Так, кажется, принято говорить? (Степка молчал.) Я дважды пробовал поместить в тебя Десантника, и дважды ты его не приняла. Хотя «посредник» стоит на полной мощности…

Степка вдруг спросил:

— Это — «малый посредник»?! А что значит — поместить в меня Десантника?

— О, всеобщая грамотность, — пробормотал инженер. — О чудеса Вселенной… Ты действительно очень много знаешь. Где Степан? Говори!

— Какой Степан, дяденька? — отвечал Степка.

Тогда инженер снял телефонную трубку, зажал ее между плечом и головой и принялся постукивать по рычагу. В свободной руке он держал зеленую коробку «посредника». А Степка вдруг вспотел. Он понял, что Портнов сейчас вызовет кого-то, может, и веселого деда-охранника, и прикажет девчонку увести и пристукнуть. И вдруг до него дошло, что Портнов не смог «поместить в нем Десантника», или, как Степка это называл, загипнотизировать. И поэтому не мог узнать, что еще лежит в чемодане. О втором, заряженном пистолете не знает…

Портнов сердито дул в трубку, крепко держа в руке «посредник». Чемодан, чуть приоткрытый, лежал в двух шагах от двери и в трех шагах от Степкиных ног. Язычок замка загнулся внутрь и не дал крышке стать на место.

Степка примерился. Инженер, скосив глаза, набирал номер. Степка прыгнул, отшиб крышку… Блеснула синяя рукоятка, он схватил ее и выстрелил наудачу, одновременно нажав на спуск и предохранитель. Ра-ах! Ра-ах! — громыхнули стекла. Первая пуля вдребезги разбила телефонную трубку, вторая ушла в сторону.

Инженер уронил трубку и закрыл глаза.

Степка обмяк. Показалось было, что инженерский череп брызнул белыми осколками. Повезло — попал в трубку… Едва дыша, он приблизился к столу и вынул «посредник» из большой, слабой руки. Ящичек был тяжелый. С одной стороны была крошечная воронка, с другой — две нити: длинная и совсем короткая. С маленькими шариками на концах.

— Вот так так, — прошептал Степан.

Вячеслав Борисович как раз открыл глаза. Контузило его не сильно, только исцарапало щеку осколками пластмассы. Он уставился на ящичек в Степкиных руках и тихо, срывающимся голосом проговорил:

— Отдай… Отдай… Взорвется!

— Ну уж нет, — сказал Степка, сам себе не веря.

Инженер смотрел на него с ужасом. Беззвучно шевелил серыми губами.

— А вы меня боитесь, — сказал Степан.

— Отдай! — Голос был сдавленный, сиплый.

Степан поднял «посредник», прикинул длину обеих ниток. Чтобы включить «посредник», сидя за столом, инженер должен был дернуть за длинную нитку. Короткая мала. Зачем здесь две нити? Он сам себе не верил. Он только видел, что тот помирает от ужаса, а выстрелить никогда не поздно. И дернул за короткую нитку.

Ящик стал тяжелей. Инженер закрыл глаза. Больше ничего не произошло.

Степка попятился, натолкнулся на стул. Сел. Плохо держали ноги. Пистолет гулял в руке. Надо бы запереть дверь, подумал он. Оттуда могли услышать пальбу, хотя дверей две штуки и одна обшита. Только где возьмешь ключ?

Портнов зашевелился и забормотал, не поднимая век:

— Почему вы храните мою посылку?.. Что? — Он вдруг ясно посмотрел на Степку: — Ты ко мне, девочка? Я заснул. Странно…

Степке казалось, что каждый толчок сердца ударяет его о спинку стула. Неужели удалось? Ой, неужели удалось?

— Бросьте притворяться. Не поможет.

Инженер провел рукой по щеке и посмотрел на окровавленные пальцы. Поднял разбитую трубку, осмотрел, кое-как пристроил на аппарате. И вдруг разглядел, пистолет в Степкиной руке, — стал смотреть попеременно то на трубку, то на пистолет. Оглянулся, нашел в стене пулевые отверстия — пожал плечами.

Если он притворялся, то артистически. С кривой, безумной улыбкой он пробормотал:

— Не могла бы ты в следующий раз будить меня поделикатней?

— Вы не притворяйтесь, — еще раз сказал Степан.

Вячеслав Борисович закрыл глаза, открыл, сильно нахмурился и попросил:

— Послушай, девочка, если тебе что-нибудь надо от меня, положи куда-нибудь свою пушку. Я под пушкой не разговариваю.

Степан вдруг догадался, как его проверить.

Он поставил «посредник» на стул, а сам, пятясь, отошел к окошку.

— Хотите поспорить, что попаду с одного выстрела?

Прежний Вячеслав Борисович, без сомнения, перепугался бы отчаянно за драгоценный аппарат. А этот, наоборот, оживился и предложил:

— Лупи всю обойму, дитя века! Ставлю эту авторучку, что больше одного раза не попадешь, — и еще выкатил для искренности глаза.

Степка как стоял; так и сел. Подействовало, значит… «Посредник» сработал в обратную сторону! А инженер тем временем открыл рот, поковырял в нем пальцем и выудил зеленого «слизняка». Грустно посмотрел на него и пробормотал:

— Может быть, я еще сплю, а? Зачем ты сунула мне в рот это? Ты ловкая девочка, но все равно промахнешься, могу поспорить.

То есть он продолжал хитрить, чтобы Степан высадил всю обойму в «посредник» и пистолет стал безопасным. Если он не притворялся, то, по-видимому, ничего не помнил с момента, когда его загипнотизировали.

Степка боялся верить своему счастью. Неизвестно, сколько он колебался бы еще, но инженер выудил из кармана второй пистолет и так напугался, что стоило посмотреть. Он побледнел и отбросил пистолет, а Степке стало смешно, что человек не побоялся оружия в чужих руках и передрейфил, найдя его в своем кармане. Ему стало смешно, почему-то брызнули слезы, и, захлебываясь ими, он закричал:

— Вячеслав Борисович, Вячеслав Борисович! — а инженер сидел за столом и смотрел на него, открыв рот.

Степка получает инструкцию

Положение было все равно отчаянное. Вот-вот могли появиться другие загипнотизированные — Степка не сомневался, что все здешние сотрудники из тех. Они могли явиться на шум либо просто по делу, могли вызвать Портнова по «слизняку». А Вячеслав Борисович ничего не помнил. Для него время остановилось в милицейском сарае, куда его заманили под предлогом «голубенького письмеца». Он словно заснул в сарае, а проснулся за своим столом. Он совсем ничего не знал. А тут еще Степан, переодетый девчонкой, пистолеты, исцарапанная щека и голова, гудящая после контузии…

— Вячеслав Борисович, я вас разгипнотизировал! — кричал Степка.

Вячеслава Борисовича прошиб крупный пот, он почему-то забормотал тонким голосом:

— Для больных, живущих в селении, устроены потильные комнаты с платою за потение на кровати пятьдесят копеек.

— Какие комнаты? — спросил Степка.

— Потильные, какие же еще? Девочка, ради бога, что сей сон означает?

— Я не девочка, — бахнул Степан. — Это не сон, а пришельцы.

— А! Конечно, конечно, я и забыл, — задушевно сказал инженер. — Пришельцы, конечно! И надо сообщить о них кому следует? Э, телефон-то того… А я, такая неудача, проспал пришельцев… Какие они из себя? Ты, значит, не девочка?

Степка сдернул с головы платок.

— Ага… — Глаза у Вячеслава Борисовича опять полезли к носу. — Ты и правда мальчик… Ну, пойдем рассказывать с пришельцах?

Степка подбежал к нему:

— Вячеслав Борисович! Я не сумасшедший псих, честное слово! Поймите, вы же не спали, вас пришельцы загипнотизировали в сарае! Помните? А я вас разгипнотизировал этой штукой… Вот это их аппарат для гипноза, только за нитку не дергайте.

На всякий случай он не выпускал из рук «посредник».

— В сарае — это точно… — пробормотал Портнов.

Видно было, что он пытается вспомнить и не может. Он сказал:

— Точно… Повели они меня в сарай, но что было дальше, хотел бы я знать? Откуда тебе известно про сарай?

— Да я сидел за стенкой, подсматривал. У них в сарае был поставлен «посредник», которым они гипнотизировали! Сначала вас, потом вашего шофера, а потом вы взяли «малый посредник» и уехали. Не помните?

— Не помню, — сказал инженер.

Он блуждал глазами по столу, пытаясь уцепиться за что-нибудь, вспомнить хоть любую чепуху, заполнить хоть мелочью четырехчасовой провал в памяти. Он опять вспотел, словно выкупался, но уже не говорил о «потильных» комнатах.

— Они гипнотизируют, — шептал Степка. — Они уже всех-всех — и милицию, и почту, и горсоветских… Они хотят послать сигнал по вашему телескопу своим кораблям на орбиту, в восемь вечера. Они телескоп называют «наводчиком», понимаете? Не дерните!!. — Он убрал ящичек.

— Что? — вскрикнул инженер. — В двадцать часов?! — Его взгляд наконец-то ухватился за что-то на столе. — Как тебя зовут? A-а, Степаном? — Он поднял со стола календарь, покрутил, поставил. — А это что — маленькое?

Степка стал объяснять: радиостанция такая, прилепляется в рот, на «твердое., нёбо». А вот этой штукой можно человека загипнотизировать, он только руки прижмет к груди — и готов. Но ею же можно и обратно сработать, если потянуть за короткую нитку, и он, Степка, именно так и освободил Вячеслава Борисовича от гипноза. Они называют эту штуку «малым посредником»…

Он рассказывал быстро, не очень связно, потому что дорога была каждая секунда. Дьявольщина! Портнов оказался очень странным человеком. Когда он понял, что самих пришельцев нигде не видели, он вдруг захохотал и крикнул:

— Правильно! За каким лешим таскать по Космосу бренное тело, если можно ограничиться сознанием? Молодцы!

Он вскочил, пробежался от окна к стене, опять к окну, постучал по стеклу и пробормотал с непонятным выражением, не то злым, не то веселым:

— А? Проблема контакта! Сперва ты меня повози, а потом я на тебе поезжу…

— Вячеслав Борисыч, надо скорей!

— Да-да, я кое-что придумал… — Он повернулся, одним махом оказался за столом и с тем же непонятным выражением посмотрел на Степана. — Будем считать, что твой друг не доехал до города. И что ответственность за судьбы Земли навалилась на наши хрупкие плечи. Отдохни пяток минут… — И стал быстро писать в большом блокноте. — Сейчас мы сообразим для них кое-что интересненькое… Шалуны! Наводчик им понадобился… Так отзываться о благородном инструменте!

Степан стал смотреть через его плечо. Он быстро написал вверху листа: «Инструкция, как испортить телескоп» — и сразу замарал эту надпись. Степка мысленно одобрил его поведение: о диверсии вслух говорить не стоило. Если уж это подслушают — не помилуют… Он в десятый раз, наверное, вспомнил разговор, который он сам подслушал, сидя под шубой Сура. Как Киселев зарычал, когда Рубченко заикнулся о телескопе: «Вспомни о р-распылителе!»

Он покачал головой. «Распылитель» должен быть дьявольски страшной штукой — вся компания испуганно смолкла после этих слов. Было приятно думать, что и они могут бояться. И тут Степан увидел на перекидном календаре свое имя, написанное мелким, острым почерком Портнова.

Было написано:

«1. Степан Сизов, 1,5 м, коренастый, волосы светло-русые, глаза серые, легко бледнеет, стрижка „бокс“, 13–14 лет.

Надежно изолировать для акселерации, либо +.

2. Оконч. подготовки 19.40».

— Ага, это мои приметы, — сказал Степка. — Это вы писали под гипнозом, да? (Инженер пробормотал что-то невнятное себе под нос.) А крестик почему?

Перо бесшумно летало по бумаге: не останавливая его бега, инженер ответил:

— На вечную память. Ясно тебе? Тогда завяжи платок поаккуратнее, ты же девочка… — Он ткнул рукой налево, в угол.

Угол бил отгорожен занавеской. Там оказался рукомойник с зеркалом. Степка вздохнул и ополоснул руки, лицо, — очень уж грязен для девочки. Утерся вафельным казенным полотенцем, перевязал платок. Скорчил себе презрительную рожу — вылитая девчонка, противно даже. Озабоченно выскочил из угла, подбежал к двери… Никакого движения в коридоре. Если те подслушивают, уже давно были бы здесь. После выстрелов — наверняка. Впрочем, «слизняк» сам не должен ничего слышать, для разговора те ложились и закрывали глаза.

Вячеслав Борисович — еще писал. Из окошка ничего интересного не было видно — неподвижно стояли пыльные березы, а телескоп и проходная были с другой стороны, за углом. Монотонно стучала какая-то машина. Степка вспомнил об оружии и зарядил оба пистолета. Вложил в один недостающие два патрона, а во второй всю обойму. Поколебавшись, поставил «посредник» на стол. Вячеслав Борисович с треском выдрал лист из блокнота и сказал:

— Дай мне тоже игрушку. Спасибо, — и с отвращением сунул пистолет в карман. — Боюсь, что он мне пригодится еще до заката. «Посредник» оставляешь, правильно… Это вот, — он протянул исписанный лист, — прочтешь за воротами, в укромном месте. Спрячь надежно. Тикай отсюда поскорей. Игрушку советую держать за пазухой, до времени, — посмотришь в бумаге, до какого. Сиди в укромном месте, подальше отсюда, на глаза людям не попадайся. Часов у тебя нет? Возьми эти. Точные.

Степка дернул плечами, но часы взял.

Дьявольщина! Как ему не хотелось снова оставаться одному! Он мрачно сложил бумагу, сунул за ворот платья. И вдруг Портнов сказал:

— Ты знаешь, кто я? Надувенна жаба.

— Чего? — спросил Степка.

— Надутая лягушка, по-сербски. Я же забыл про Благово!

Он светло улыбнулся, и Степка понял, что уходить никуда не надо. Честное слово, это было здорово!

Хитрый Портняжка

Вячеслав Борисович прятал разбитый телефон, приговаривая:

— Хорошо быть муравьем — коллективная ответственность… Бегай по краю тарелки и воображай, что держишь курс на Полярную звезду.

Степка вежливо ухмыльнулся. Инженер пояснил:

— Муравей лупит по кругу, а думает, что бежит прямо. Не буду я сидеть в уютном кабинете — побегу… Мой номер, кажется, Угол одиннадцать?

— А что?

— А то, что я — из начальства. Старше меня только Линия да Точка. Понял?

— Ага, — сказал Степан. — Правильно! Пятиугольника они в грош не ставят. Ну и что?

— Мы им устроим потильную комнату, — сказал Портнов, нагибаясь к столу. — Зоя! Зоечка! Ау!..

Из динамика ответили:

— Слушаю, Вячеслав Борисович…

— Машину, Зоечка. Пускай Леонидыч подгонит, я поведу сам. Быстренько… — Он отпустил кнопку и подмигнул. — Поехали к сентиментальному боксеру, муравьишка.

— А инструкция как же?

— Держи про запас. Мы едем к умному человеку, Степа. Не голова, а Дворец съездов. С ним на пару я кое-что смогу проделать… если он чистый.

— А почему он — сентиментальный боксер?

— Он такой, — сказал Вячеслав Борисович. — Увидишь. Он уже трое суток сидит взаперти и думает грустную думу. Он физик-теоретик. Вот и машина…

Шофер не заметил Степана и начал было:

— Угол одиннад…

— Молчать! Вы останетесь… хм… Петр Леонидович. Ясно? Садись, Маша, — это Степану. Потом снова шоферу, громким шепотом: — Угол третий вызывает…

— Так машину же разобьете! — жалко улыбнулся шофер.

— Пропадай моя телега, — ответил Портнов и очень натурально заржал, подделываясь под загипнотизированного.

Третий раз за день Степка ехал в машине. Вячеслав Борисович действительно был неважным водителем — вцепился в руль и вытянул шею. Но машину не разбил, а довольно плавно остановил ее у подъезда итээровского общежития молокозавода.

— Киселев живет здесь, — предупредил Степка.

— Думаешь, присунул моему дружку к замочной скважине «посредник», да?

— М-м….

— Проверим, — сказал Вячеслав Борисович. — Ты на глаз их не различаешь, своих подшефных?

— Пока еще нет, — сказал Степка.

— Ну, рискнем, Машенька. Он очень соображающий парень, Митя Благоволин.

— Странная какая-то фамилия.

— У него прадед был из духовных, из попов, — говорил инженер, пробираясь по узкой лестнице. — Им в семинариях давали новые фамилии, благозвучные…

Вячеслав Борисович немного трусил и рассказывал о благозвучных фамилиях для храбрости. Степка подумал: ничего, привыкнет. Он шел и примечал дорогу. Запомнил, что в общежитии две лестницы. Что, кроме центрального входа — с улицы, имеются два хода во двор, прямо с нижних площадок. Что на третьем этаже очень неудобно стоит красный ящик с песком, легко зацепиться на бегу. А вот и пятый этаж. Коридор был пуст. В большой кухне звонко переговаривались женщины. По коридору пробежал парень в длинных футбольных трусиках, размахивая полотенцем.

— Комната шестьдесят восьмая, — сказал Портнов. — Он дома.

В замочной скважине виднелся шпенек ключа, вставленного изнутри.

— Постой здесь, — прошептал инженер. — И аккуратно, аккуратно…

Степка прижался лопатками к стене рядом с дверью. Парень с полотенцем уже скрылся в умывальной. Инженер постучал.

— Благово! Отпирай, Хитрый Портняжка пришел!

Из-за двери ответили негромким басом:

— Пошел вон.

— Отпирай, говорю! Новый «Нэйчур» получили!

Замок щелкнул.

— Опять сенсация? — спросил бас.

— Здесь красивая местность, — быстро проговорил инженер.

— Что-о? — удивился бас. — Сла-авка, да на тебе лица нет!.. Входи. Кофе хочешь?

Вячеслав Борисович схватил Степана за плечо и втолкнул в дверь, мимо хозяина.

Это был огромный, широченный, очень красивый мужчина. Большой, как шкаф, весь в коричневых мускулах. Бицепсы — каждый со Степкину голову. Золотые волосы. Солнце немилосердно пекло в окошко, и хозяин был в трусах и пляжных тапках-подошвах. Он жалостливо посмотрел на Степана и вполголоса спросил:

— С ней что-нибудь случилось? Нужно денег?

— Здесь красивая местность…

— Ты что, издеваешься?

— Ладно. Раз такое дело, налей кофейку. Это Машенька, ей тоже кофейку.

— Ну, знаешь, Портняжка… Это ни в какие ворота не лезет!

— Лезет, Благово, — сказал Вячеслав Борисович. — И сенсация есть. Зеленые человечки добрались до планеты по имени Земля.

Сентиментальный боксер

Степка пил холодный кофе с печеньем и слушал. Сначала он понял, что ученые прозвали инопланетных жителей «зелеными человечками». Еще давно, загодя. Они давно предполагали, что должны быть эти жители, и для выразительности дали им прозвище.

Потом Степка понял, что огромный загорелый парень боится — лицо у него побледнело даже под загаром.

«Что же, и напугаешься», — подумал Степан. И тут разговор стал непонятным и пошел, казалось, в сторону.

Благоволин спросил:

— Значит, транспортируют чистую информацию? — Он осторожно тронул «посредник», лежащий на столике.

— На каком-то субстрате. Сте… Маша говорит, эта штука стала тяжелее, когда меня… как бы это сказать.

— Среверсировали. Намного тяжелей?

— На чуть, — определил Степка.

Хозяин повернулся к нему:

— Ага! На чуть… А в граммах?

Степан пожал плечами: Благоволин еще раз прикоснулся к «посреднику».

— Сколько их там? Сидят и ждут… Сколько их там, Портняжка?

— Вскроем и посмотрим, — мрачно сказал Вячеслав Борисович. — Полюбуемся.

— Пожалуй, не стоит. А хочется, Портняжка… Положить бы на аналитические весы и потянуть за ниточку…

— Положи. Ко мне в карман положи и больше не трогай, знаю я тебя.

— А кто в нем сидит? — спросил Степка. — Это же гипнотизер.

— И правда, кто же там станет сидеть? — пробормотал Благоволин.

— Пришельцы, — серьезно объяснил Вячеслав Борисович. — Точнее, их разумы, личности, понимаешь? Ну, содержание их мозгов, если так понятней.

— Кому объясняешь, Слава… Вон книжка с картинками, это ей по возрасту.

— Машенька — человек, — сказал Вячеслав Борисович. — У нее с зелененькими свои счеты. — Он потрогал ссадины на щеке.

— Ну, сиди, раз человек… Значит, транспортируют чистую информацию. Я был прав. Помнишь наш разговор о кембриджских наблюдениях?

— Митька, я всегда считал тебя большим человеком. Все правильно. Даже то, что цивилизации с ядерной энергией не выживают, самосжигаются.

— А! И об этом был разговор? Когда?

— Маша, повтори.

— «Мерзкое оружие, — пробормотал Степка. — Стоит дикарям его выдумать, тут и пускают в ход и уничтожают весь материал». А материал — это что? Уран?

— Это мы. Дикари. Мы для них — материал. Ладно. Дмитрий, что ты предлагаешь?

— А мерзкое оружие — эйч-бамб.

Они вдруг замолчали, как бы испугавшись сказанного. Портнов закурил. Рука со спичкой дрожала. Потом он выговорил с усилием:

— Может быть. Уничтожить всех сразу. Но мы должны помешать им расползтись.

— Каким образом?

— Главные силы где-то на орбите. Я думаю, без них Десантники не двинутся из Тугарина. А сигнал они должны послать через наш телескоп.

— Могут и без них. Я обмозговал бы это дело пошире. Ведь и комару жужжать не запрещается.

— Времени мало.

— Стратегию надо обдумывать серьезно, — сказал Митя. — И в сказке комары пожужжали, выбрали стратегию и медведя одолели… Портняжка, а зачем они пошли в Космос? Что им надо, этим Десантникам? А?

— Перенаселение, нехватка полезных ископаемых… Что еще?

— Хитрый Портняжка наряжает пришельцев в земное полукафтанье… Полезные ископаемые удобней искать на необитаемых планетах. А насчет перенаселения… Смотри-ка: «зеленые человечки» умеют сжимать личность до размера вишни, судя по этому ящичку. Так на кой им ляд жизненное пространство, если в твоем кармане уютно размещается десяток живых сознаний?

— Инстинкт завоевания.

— Ну! Ты же марксист, изучал политэкономию! Инстинкты, страсти — господин Шопенгауэр, ай-ай… Инстинкт — это для перелетных птиц побудительно, а развитой цивилизации надо кое-что посерьезней. Перенаселение, перенаселение… Вот оно — кое-что. Рабочая гипотеза: они перенаселены мертвецами.

— Загнул-ул… — сказал Вячеслав Борисович.

— Боже мой, это проще простого! У тебя в кармане лежит аппарат, который списывает с живого мозга полную картину сознания и хранит ее неограниченно долго. Точнее, пока не подвернется подходящее тело, в которое можно всадить это консервированное сознание.

Инженер крякнул.

— A-а, закряхтел… Разгадка-то лежит на поверхности… Предположим, ты выдумал эту штуку… из самых гуманных побуждений, чтобы победить смерть. Но что дальше? Стариков и безнадежно больных начинают спасать. Прячут их сознание в этот аппаратик, чтобы найти когда-нибудь потом свободное тело. Например, тело преступника. Можно у сумасшедшего сменить личность на здоровую, понимаешь? Но что будет дальше?

— Дальше начнутся неприятности, — подхватил Вячеслав Борисович. — Преступников и сумасшедших мало. И вообще это не метод.

— А! Понимаешь теперь? Поколения два-три они могли изворачиваться. Возможно, создали касту бессмертных властителей, которые веками кочевали из одного тела в другое. Возможно, что-то иное, однако долго это не могло тянуться, так как…

— …круг посвященных расширялся, и на планете нарастал запас бессмертных сознаний!

— Невыносимая обстановка — друзья, родные, лучшие умы планеты томились в «вишнях»…

— И они двинулись в Космос за телами!

— Как испанские колонисты за рабами в Африку.

— Стройная картина, — сказал Вячеслав Борисович. — Вот что еще — как быть с моральными запретами? Вселить своего старшего родственника в инопланетянина… Похуже, чем в крысу или в гиену! По-моему, это непреодолимый запрет…

— А, мораль? — Благоволин ухмыльнулся. — Мораль всегда отвечает потребностям общества.

— Пожалуй, так… Это могло прийти постепенно. Нашли на ближних планетах себе подобных, потом привыкли…

— Ну вот и договорились. Практические выводы ясны?

— Пока нет, — сказал Портнов.

— Ну боже мой! Даже хамы-работорговцы пытались беречь свое «черное дерево», поскольку живой раб приносил доход, а мертвый — одни убытки. Если наша гипотеза верна, то «зелененькие» должны прямо трястись над каждым телом. Для них потеря одного раба не исчисляется в пиастрах. Каждый человек, убитый при вторжении…

— Ага! Соответствует одной собственной жизни! — вскрикнул Портнов. — То-то они обходятся без кровопролития — им нужны тела для «вишен».

— И дальше будут стараться в том же духе. Убивать — не-ет, это для другой психологии… Если у тебя в чемодане томятся твои родители, бабушки и прапрадедушки, ты поневоле будешь любить и лелеять такого парня, как я.

Степка засмеялся. Про себя он стал называть этого великолепного дядьку Митей.

— Не тебя, — сказал Портнов. — Твою бренную оболочку.

— Ну, давай так считать. Важно другое. У них четкий метод завоевания: подмена личности. Без убийств! Двинули на них полк, они вселяются в офицеров — и штык в землю… Они должны стремиться захватить сразу как можно больше людей. Поэтому ядерное оружие, способное уничтожить все Живое в определенном районе, для них пренеприятный сюрприз. Бах! — и все освоенные тела погибли. Следовательно, они должны рвануться из района Тугарина. Первый вывод: мы должны оцепить Тугарино, чтобы муха не вылетела…

— Так. — Портнов энергично покивал. — Так, так! А у них мало Десантников, не хватает даже для охраны корабля.

— Звездный корабль… — мечтательно проговорил Митя. — Хоть бы одним глазком… Ладно. Я думаю вот что. Оцепить, пригрозить бомбой — только пригрозить. Тогда десанту придется уйти. Но прежде он наведет всю армаду. Скажем, прямо на генштабы ядерных держав. Так… Первое — оцепление, второе — угроза… Запомнил. Если твоя гипотеза справедлива…

— Ты слушай, — сказал Митя. — Психология есть психология. У меня своя, а у них своя. Может быть, все как раз наоборот, и они мечтают посмотреть на мегатонные взрывы, как я — на их корабли. Но покамест я бы пригрозил им этими взрывами и не дал бы воспользоваться телескопом для сигнала наведения.

— Так я с этим и пришел! — вскрикнул Вячеслав Борисович.

— Ай ду-ду… — басом пропел Митя. — Одним махом семерых убивахом. Ты учти, им нужна только антенна от нашего телескопа. Если ты собрался портить не антенну, а усилитель, то время такой акции надо выбрать впритирочку. Чтобы они не поспели до восьми часов присоединить свой усилитель.

— Так я с этим и пришел! Надеялся, ты посоветуешь что-нибудь практическое.

— А, практическое? Дай знать в Москву, в Министерство обороны. Или в Гэбе, там, по слухам, попадаются интеллигентные люди. Пусть шевелятся, если еще не поздно. Если «зеленые» расползлись, не поможет и эйч-бамб…

После этого странного слова опять наступило молчание. Потом инженер умоляюще проговорил:

— Мить, я один не справлюсь.

— Я тут не игрок… Почему? Ты считаешься обработанным, а я — нет. Больше скажу. — Благоволин безмятежно улыбался. — Из соображений конспирации тебе следовало бы меня убрать, а?

— Не болтай!

— Почему же? Я посвящен в твои планы и, если меня обработают — завербуют, так сказать, — предупрежу. Потому я и знать не хочу, как ты намереваешься поступать. Кстати… радиолюбителя знакомого у тебя нет? Езжай-ка лучше к нему и связывайся с Москвой. А я…

В глазах Вячеслава Борисовича что-то мелькнуло, и он неопределенно повел плечами. А Степка совсем растерялся. Только что он сидел и с блаженным чувством спокойствия смотрел на спину Благоволила — она была как стена, она была могучая и надежная, — и вдруг эти слова: «Тебе следовало бы меня убрать!» Он ужаснулся. Вот почему Вячеслав Борисович заставляет его разыгрывать перед Митей «девочку Машу»… Вот почему молчит об инструкции, написанной в кабинете… Он с самого начала помнил, что Митю могут обработать и он предупредит пришельцев о Степкином специальном задании!

Степка отвернулся от всего этого и стал думать о своем. Эйч-бамб… где-то он слышал… Странное слово какое. Он смотрел в окно и не мог думать. Митя говорил:

— Я постараюсь подольше не попадаться.

— Может, пистолет?

— Тебе он нужней, Слава. Я по живому не выстрелю.

— Сейчас надо принципы в сторону.

— А! Мои принципы: хочу — выполняю, хочу — нет! Эх, Портняжка… Но ты не волнуйся уж так. У меня есть план.

— И прекрасно, — сказал Вячеслав Борисович. — Маша, поехали.

Степка не повернулся, он чувствовал, им еще надо поговорить. И правда, сейчас же Портнов спросил:

— Ну, какой план?

— Не секретный. Я теперь предупрежден, так-сяк проинформирован, немного представляю себе схему их воздействия на мозг и попытаюсь с ними потягаться.

— Что?!

— Мне кажется, — очень мягко пояснил Митя, — что мощный и информированный разум должен потягаться с подсаженным сознанием. Они оставляют нетронутыми некоторые высшие области мозга — я, правда, не специалист, — но центры речи, письма, вся память… Они лишь добавляют свою память.

— И волю, не забудь… Маша, оторвись от окна наконец! А ты, Дмитрий, не вовремя ударяешься в науку. Двери сам им откроешь? Чтобы потягаться?!

— Я не тороплюсь стать подопытной собакой, — сказал Благоволин. — Не тороплюсь, но и не боюсь. И мне странно слышать, что ученый отождествляет научный эксперимент с предательством.

Опять один

Впоследствии Степка вспомнил эти споры и понял, что Портнов тогда еще все решил, но теперь Степка был совсем огорошен. Пусть будет так, пускай Благоволину и незачем ехать к телескопу — «слизняка» и личного номера у него нет, и уже в воротах к нему прицепится охрана. С другой стороны, он как-то не по-товарищески оставлял Портнова одного. Насчет его затеи — пересилить «гипноз» — Степка сомневается, конечно. Сурен Давидович не пересилил… Ковыряя ногтем краску на подоконнике, Степан смотрел на улицу.

Зашуршали колеса. Тихо подкатил и остановился перед общежитием зеленый «ГАЗ-69». Из него вылезли двое и не спеша двинулись к подъезду.

Наверно, у Степана ощетинился затылок — Благоволин мгновенно придвинулся к окну, посмотрел и — уверенным шепотом:

— На правую лестницу, в черный ход и во двор!

И Степка с Портновым очутились в коридоре. И сейчас же щелкнул замок, и за дверью затрещало и заскрежетало.

— Двигает шкаф, — шепнул Вячеслав Борисович, и тихо, по прохладному коридору, они проскочили к правой лестнице.

На площадке Степан сказал: «Если что — свистну», — и побежал вперед. И, не встретив тех двоих, они вскочили в машину. Вячеслав Борисович запустил двигатель и поспешно, рывками переключая скорости, пошел наутек. Свернув на улицу Ленина, он проговорил устало:

— Выйдешь за поворотом на совхоз. Иди к высоковольтной, там прочти инструкцию и действуй.

— Лучше я с вами, — сказал просяще Степан и проверил, не потерялся ли из-за пазухи пистолет.

— Со мною нельзя.

— Вы будете портить этот… усилитель?

— Уж теперь в аппаратную и мышь не проскочит. — Инженер оглянулся, машина вильнула. — А, черт!.. Действительно, надо было его…

— Ну уж нет, — сказал Степка.

— Не знаю. Одну толковую мысль он мне подал… Не знаю… Слушай, Степа. Если встретишь меня — тикай. Не попадайся на глаза еще пуще, чем всем остальным.

— Почему?

— Если меня снова обработают, я же тебя и выдам.

Машина опять вильнула. Степка спросил:

— А почему он «сентиментальный боксер»?

— Он хороший человек, — с тоской сказал Портнов. — Очень хороший. Не то что убить — ударить человека не может. Я торможу. Приехали.

«Эге, такой дядька, да еще боксер, ударить не может — как бы не так!» — подумал Степан, и в расчете на то, что сзади окажется погоня, и некогда будет останавливаться, и вдвоем с инженером они примчатся на телескоп и там «устроят», Степка спросил неторопливо:

— А кто такой эйч-бамб?

— Водородная бомба по-английски. — Инженер нажал на тормоз.

Степка втянул голову в плечи.

— Ну, иди. Спокойно иди, я любой ценой — любой, понимаешь? — продержусь, а ты действуй спокойно. И берегись, вся надежда на тебя.

— А вы туда не езжайте! Зачем едете?

— Для отвода глаз. Насчет тебя Благоволин не знает, а меня станут искать. И все равно отыщут. Прощай. Он чмокнул Степку в лоб, вытолкнул из машины, крикнул:

— Попробую их обогнать! — и умчался.

На повороте его занесло влево, мотор взревел, и Степан опять остался один.

Сурен Давидович

В это время я, Алешка Соколов, сидел рядом с Суреном Давидовичем на опорной плите зеленой штуки, похожей на перевернутую огромную пробку от графина. Я сидел справа от Сура, а слева поместился толстый заяц. Он восседал с необыкновенно независимым, залихватским таким видом, вытянув задние лапы, так что они торчали далеко вперед и немного вверх. В жизни бы не подумал, что зайцы могут сидеть таким манером! Его вид поразил меня сильнее, чем невидимый забор вокруг «зоны корабля». Сильнее, чем здоровое, легкое дыхание Сура. Наверное, от беготни у меня мозги замутились или что-то в этом роде — я таращился на зайца, пока не сообразил, отчего он так сидит, вытянув задние ноги по-господски. Зайцы и кролики сидят всегда, поджав задние ноги, правда? Потому что боятся. Они все время наготове прыгнуть и удрать, а чтобы прыгнуть сразу, задние ноги им приходится держать согнутыми. Я путано объясняю. Этот и объяснить нельзя. Не будь рядом со мною Сура, я бы испугался этого зайца.

Теперь я не боялся ничего.

Сурен Давидович нашелся! Эти не убили его, он их сам перехитрил и пробрался в их «зону»! Я был готов замурлыкать, как сытый кот, я так и знал — никаким пришельцам не справиться с нашим Суреном Давидовичем! Сур молчал, поглядывая то на меня, то на зайца. Иногда он двигал руками, как при разговоре, а заяц перекладывал уши и шевелил носом.

Поймите, я же ничего не знал — уехал с докторшей, проводил ее до Березового и вот вернулся. Ничего не знал, ничего! Я улыбался и мурлыкал. Потом сказал:

— Сурен Давидович, у вас прошла астма? А как вам удалось сюда пробраться?

Заяц почему-то подпрыгнул.

— Скажи, пожалуйста, как ты сюда пробрался, — неприветливо отвечал Сур. — Где взял микрофон? Где твой микрофон, скажи!

— Во рту. Вынуть? — Я понял, что так он называет «слизняк».

— Пожалуйста, не вынимай. Зачем теперь вынимать? Как ты назвал себя селектору?

— Какому селектору? — удивился я,  — Что Нелкиным голосом разговаривает?  А-а, я сказал — Треугольник одиннадцать. Неправильно?

Он странно, хмуро посмотрел на меня и прикрыл глаза. Я же будто очнулся на секунду и увидел его лицо не таким, каким привык видеть и потому заставил себя видеть, а таким, каким оно теперь стало: узким, жестким, опаленным. Узким, как топор.

Рот чернел между ввалившимися щеками, рассекая лицо пополам.

У меня екнуло сердце. «Не может быть, этого не может быть!! Нет, слышите вы, этого не может бы-ыть!» — завыло у меня внутри. Завыло и заторопилось: «Не может быть. Сур перехитрил этих. Он старый солдат. Он перехитрил их. Астма у него прошла, как на войне, — он говорил, что на фронте не болеют».

И я опомнился, но мне казалось, что я вижу сон. Потому что сидели мы тихо, молча на круглой шершавой опоре странного сооружения, которое было, наверно, кораблем пришельцев. Было светло, но солнце не показывалось. Деревья, корабль, мы сами не отбрасывали теней. Я опять посмотрел вверх и опять не увидел неба, стенки оврага сошлись над головой, очень высоко, в полутумане, расплывчато. В желтом солнечном свете, сиявшем где-то вовне. Было очень светло, словно вокруг нас замкнулся пузырь, излучающий свет.

Сур приоткрыл глаза:

— Алеша… Послушай наш разговор — Девятиугольник двести восемьдесят один насчет тебя интересно высказывается. Бояться не надо. Я тебя взял на попечение. Слушай.

Во рту щекотно запищал «микрофон» голосом Сурена Давидовича:

«Девятиугольник, что ты говорил о детеныше?»

«Почему бы его не пристукнуть? — ответил Нёлкин голос. — У нас хлопот вагон, а ты возишься. Пристукни его, Квадрат сто три!»

Голос Сура сердито отчитал:

«Как смеешь говорить об убийстве?! Я взял детеныша на обучение! Скажи, не пора тебе на патрулирование?»

Селектор выругался. В жизни бы не подумал; что Нелка знает такие слова. Заяц подпрыгнул. «Да вы, высшие разряды, вечно чушь несете, — пищала Нелка. — Потеха с вами! Ты бы делом занимался, Четырехугольник!»

Сур вслух сказал:

— Отвратительный переводчик! Жаргон, ругательства… Нравится тебе Девятиугольник, Алеша? — Он пощекотал зайцу живот.

Заяц недовольно отодвинулся и сел столбиком.

Я обомлел:

— Это он — Девятиугольник?! Они и зайцев гипнотизируют?

— Ты становишься непонятлив, — сухо отвечал Сур. — Не гипнотизируют. В него подсажен Десантник.

— Сурен Давидович, какой Десантник? Он же заяц, посмотрите!

— Десантник. Тот, кто высаживается первым на чужие планеты.

Я зажмурился и, пытаясь проснуться, пробормотал:

— Высаживается на чужие планеты. Значит, вот они какие — вроде наших зайцев…

Сур вдруг деревянно засмеялся. И я понял, что он тоже, как этот несчастный заяц, воображает себя Десантником. Не перехитрил он пришельцев, они его подмяли.

Я стал раскачиваться и щипать себя за икры, чтобы проснуться. Голос Сура запищал в микрофоне: «Девятиугольник, полюбопытствуй! Пуская воду из глаз, люди выражают огорчение…»

Он знал меня хорошо. От насмешки я взвился, промазал ногой по зайцу: он весело отпрыгнул, а я заорал:

— Сурен! Давидович!! Они вас загипнотизировали-и! Не поддавайтесь!!

Он сказал:

— Вытри слезы.

Я вытер и заорал опять:

— Не поддавайтесь им! Зайцы паршивые!

Тогда он заговорил почти прежним голосом:

— Голову выше, гвардия! Ты же мужественный парень. Почему такая истерика? Видишь, я за тебя поручился, а ты свою чепуху про гипноз. Какой же это гипноз?

Я притих.

— Видишь, тебе и самому непонятно. Поговори хоть с Девятиугольником и рассуди: разве можно путем гипноза научить зайца разумно беседовать? Кстати, при разговоре микрофон прижимают языком к небу и говорят, не открывая губ. Ты быстро научишься.

— Я не желаю научаться. Я не заяц, я человек! А они — фашисты, они хуже фашистов, потому что притворяются и сидят спрятанные, а людей заставляют делать подлости вместо себя!

Он рассеянно-терпеливо кивал, пока я выкрикивал.

— Ты кончил говорить? Кончил. Объясняю тебе, Алеша: никто не притворяется. Пришельцы не прячутся. И я и этот заяц — довольно крупный, но обыкновенный заяц, — мы оба и есть пришельцы, как ты выражаешься. Не закатывай глаза. Постарайся это понять. Мы прилетели на Землю в этом корабле.

— Вранье это, вранье! — крикнул я и задохся. — Вранье-е!..

«А-о-о!» — ответило эхо и стало перекатываться. Крик метался вокруг, гудя на стенках пузыря.

— Этот заяц дрессиро-ованный, — выговорил я. — А вы нездо-оро… — Почему-то я стал заикаться. На букве «о».

— Вдохни три раза глубоко и потряси головой, — сказал Сурен Давидович. — Девятиугольнику пора на патрулирование, а ты отдохни пока.

Как Девятиугольник поскакал на свое патрулирование, я еще видел: он прыгал чуть боком, занося задние лапы вперед головы, и любопытно блестел выкаченным глазом. Скрылся на подъеме, потом уже вверху подпрыгнул свечкой и сгинул. И у меня тут же начало мутиться в глазах, все исчезло, сойдясь в одну точку. Очнулся я лежащим на сыром овражном песке, а рядом со мною сидел на корточках Сур.

Пришельцы

Я сел. Сурен Давидович аккуратно устраивал в кармане куртки небольшой зеленый ящичек. Уложил, застегнул «молнию» и спросил:

— Скажи, тебе лучше по самочувствию? (Я кивнул: лучше.) Замечательно! Я ведь хочу тебе добра, а сейчас открываются блестящие возможности для тебя…

Я снова кивнул. Я чувствовал себя неуклюжим и спокойным, как гипсовая статуя, что ставят в парках. Сурен Давидович это заметил и прихлопнул ладонями — верный признак удовольствия.

— Скажи, ты понял насчет пришельцев?

— Не понял.

— Опять не понял! Спроси, я объясню… Не понимает! — Он пожал плечами.

— Конечно, — сказал я. — Если я придумаю, будто я — не я, а вовсе киноартист, или Петр Первый, вы тоже не поймете.

Тогда он мне и объяснил сразу все. Ну, вы знаете. Как они выдумали машинки для записи сознания, стали бессмертными, а их тела умирали. И поэтому они двинулись в Космос за телами. Он сказал, что корабль Десантников совсем маленький. В нем помещается несколько сотен кристаллических записей размером с крупнокалиберную пулю. В большом же корабле, для переселенцев, их помещается несколько миллионов, и такие корабли спустятся на Землю. Они так уже делали много раз — захватывали чужие планеты. Без выстрела. Они просто подсаживали в каждого «дикаря» сознание одного из своих. Для Земли приготовлено как раз три миллиарда кристаллических записей. По количеству людей.

Не путайте мои приключения со Степкиными. Он уже знал про «вишенки», а я — нет. Сурен Давидович называл их «Мыслящими». Он говорил, говорил… Может быть, пришельцу, который сидел в его мозгу, хотелось выговориться. Я слушал и с жуткой ясностью представлял себе зеленые корабли, летящие в черной пустоте. Не такие, как десантный, — огромные. Они расползались по всей Галактике, без экипажей, без запасов воды и пищи. Даже без оружия. Только у Десантников было оружие. А большие корабли шли, набитые кристаллическими записями, «Мыслящими» этими, как мухи, несущие миллионы яичек. Корабль Десантников отыскивал для них подходящую планету, спускался и выбрасывал «посредник». Понимаете? Некому было даже выйти наружу. Вылетал робот и неподалеку от корабля оставлял замаскированный «посредник». У нас его замаскировали под пень. И первый, кто случайно подходил к нему, становился первым пришельцем. Как этот несчастный заяц. Он просто подскакал к «посреднику», и — хлоп! — в него пересадили кристаллическую запись Десантника девятого разряда. Он стал одним из Девятиугольников. А под угро на пень набрел Федя-гитарист.

«Так был' всюд', везде, — слышал я странную, слитную речь. — Тысячелетия м' шли по Космосу. Сотни, сотни, сотни планет!»

Потом он замолчал, а я сидел съежившись, и было очень холодно. Озноб вытекал из меня в жаркий, стоячий воздух оврага. Я знал, что вокруг тепло, и ощущал теплую, твердую поверхность, на которой сидел, и теплый, плотный песок под ногами, и жар, излучаемый кораблем. Но я замерзал. У меня в глазах был черный, огромный, ледяной Космос, и в нем уверенно ползущие огни кораблей. С трудом я пошевелил губами:

— Какой у вас вид на самом деле?

Он сказал:

— Тебе будет непонятно. Нет «на самом деле».

Я пожал плечами и спросил:

— Как вас зовут?

— Квадрат сто три. Такие имена у. Десантников. «Квадрат» — я Десантник четвертого разряда. «Сто три» — мой номер в разряде. Квадрат сто три.

— А настоящего имени у вас нет?

— Мы служим Пути. Наша работа — готовить плацдарм для больших кораблей. Они приходят — мы уходим. Пятьсот — семьсот тел, которые мы временно занимаем, освобождаются, и их берут переселенцы. Мы уходим дальше, высаживаемся на другой планете, с иными языками, на которых нельзя произнести имени, свойственного предыдущей планете…

— Погодите, — сказал я. — У вас что, нет своего языка? Есть? А как вас звать на вашем языке?

— Квадрат сто три. Объясняю тебе: я — Десантник. Мы не носим настоящих имен.

— Погодите… На своей планете тоже?

Он хрипло рассмеялся.

— Когда наступит ночь, посмотри вверх. Выбери любую звезду и скажи нам: «Это ваше солнце!» Мы ответим: «Может быть».

Я почему-то кивнул, хотя и не понял его слов. Потом все-таки переспросил, почему любая звезда может оказаться их солнцем.

— Мы не знаем, откуда начался Путь, — ответил он.

— Не знаете? Как это может быть?

— Космос огромен. Путь начался, когда звезды еще были иными. Путь велит нам смотреть вперед.

Он говорил равнодушно, будто о гривеннике, потерянном из дырявого кармана, и меня это поразило. Сильнее всего остального. Я получил масштаб для сравнения: планета дешевле гривенника! А я? Наверное, как гусеница под ногами. Захотели — смахнули с дороги, захотели — раздавили. И не захотели, а просто не заметили. Разве мое тело им понадобится под Мыслящего.

И я замолчал. Хоть режьте, буду молчать и все равно удеру. А если вы захватите всю Землю, уйду на край света, и вы до меня не доберетесь.

Так я решил и повернулся спиной к Квадрату сто три. Больше я не звал его Суреном Давидовичем. Баста.

Он заговорил снова — я молчал. Но тут прикатился заяц-Девятиугольник, вереща Нелкиным голосом:

— Дрянь, дрянь, собака! Понимает о себе много! Уф! Она околачивается у прохода, Квадрат сто три.

Квадрат быстро пошел наверх. Я выждал минуту. Заяц опять таращился на меня и подпрыгивал. А когда я встал и попробовал уйти, корабль ослепил меня лучом. Заяц предупредил:

— Сидел бы ты, щенок… Лучемет головешки от тебя не оставит…

Я сел и на всякий случай прижался спиной к кораблю — туда луч не достанет… Я помнил, как Девятиугольник требовал, чтобы меня пристукнули. Все-таки я хотел жить и выбраться отсюда.

А заяц тряс ушами — смеялся.

…Я закрыл глаза и вообразил, будто сплю, лежа в своей кровати у открытого окошка. Сейчас зазвонит будильник, я проснусь, мать накормит меня завтраком. Пойду в школу, высматривая по дороге Степана, а на ступеньках универмага будет совершенно пусто, и сегодняшний день ничем не будет отличаться от всех весенних дней.

— Собака ушла, — сказал заяц. — Квадрат сто три возвращается. — Он подпрыгнул несколько раз, все выше и выше, и начал расписывать, какая страшная была собака.

В породах он, понятно, ничего не смыслил. По описанию получалось — дог. Огромная, с короткой шерстью, светло-серая. Морда квадратная, тупая. Хвост длинный, голый, как змея, — тут зайца передернуло. Я злорадно спросил:

— Боишься собак, гаденыш?

Вернулся Квадрат сто три, прогнал зайца на патрулирование. А мне приказал:

— Алеша, твой микрофон! — и подставил руку.

Я выплюнул в нее «слизняк». Квадрат сто три небрежно опустил его в карман и пошел следом за зайцем. Я не мог удрать, для того у меня и отобрали эту штуку — она служила пропуском в «зону». Остался в проклятом пузыре и мог молчать, сколько мне было угодно.

Допрос

Я отполз от корабля, забился в моховые кочки под откос и там лежал. Слышал, как вернулся Квадрат сто три. Потом ухо, прижатое к земле, уловило чужие шаги. Они дробно простучали по откосу и стихли поблизости. А мое тело отказывалось двигаться. Веки не хотели подниматься… Решайте свои дела без меня, я полежу, здесь мягко. На свете три миллиарда больших людей. Что вы привязались, почему я обязан заботиться и где это сказано, что один мальчишка на огромной Земле обязан и должен? У вас армии, ракеты. Кидайте сюда ракеты, и пусть все, кончится, я согласен. Не хочу подниматься.

...Еще шаги. Что-то тяжело ударилось о землю. Потом голоса. Опять Киселев — Угол третий! Он говорил где-то поблизости:..

Пусть. Меня это не касается. Слышать не хочу их разговоров. Я один, мне еще четырнадцати нет, сопротивлялся я. И вдруг над лесопарком затрещал самолетный мотор. Звук приблизился, стал очень сильным, загрохотал и умчался.

— Зашевелились…

Это сказал плотный человек, седой, важный. В Тугарине я его никогда не видел. Он восседал на плите корабля, подтянув на коленях дорогие серые брюки, а пиджак держал в руке. Рядом примостился Федя-гитарист. Вертя головой — шнур бластера, видимо, резал ему шею, — он проговорил:

— Еще девяносто пять минут. Придется драться, Линия восемнадцать?

Седой неторопливо ответил:

— Потребует служба — будем принимать меры. Решим вопрос. — Он выпятил губы и искоса взглянул на Киселева. — Самочувствие-то как, Угол первый?

Я подумал, что Линия — большой начальник у Десантников и путает их имена. Наш завуч, например, старается каждого ученика звать по имени и всегда путает. Но Киселев не поправил седого. Пожал плечами и стал отряхивать песок с брюк и рубашки.

— Да-а, начудил Угол третий, начудил!.. — сказал седой.

— Отличный, проверенный Десантник, вступился Киселев. — Это обстановка. Абсолютно!

— Мне адвокатов не надо, Угол первый. Утечка информации, — седой загнул толстый палец, — утрата оружия да еще история с Портновым. Мало? О-хо-хо… За меньшее Десантников посылают в распылитель!

Я даже заморгал. Утечка информации — понятно, Анна Егоровна доехала до района. Вот почему самолеты летают, у-ру-ру! Оружие — тоже понятно. Это бластер, который мы увезли из подвала и который сейчас лежит у самого входа в «зону». Какая-то «история с Портновым» меня не интересовала. А вот почему Киселев уже не Угол третий, а Угол первый?

Я еще посмотрел, как он счищает песок с левого бока, и чуть не захихикал. «Вот что ударилось о землю, пока я лежал. Киселев падал, когда в нем сменяли Мыслящего… A-а, зашевелились-то вы, гады! Угла третьего сменили. Начудил, говорите?»

— Ты не паникуй, — говорил седой. — Пока мы на высоте… И он не одни ошибки допускал. Скажем, для меня подобрал подходящее тело — вполне осведомленный экземпляр.

— Угол третий — проверенный Десантник, — снова сказал Киселев. — Внимание, блюдца!

Они вытянули шеи, прислушиваясь. Кивнули друг другу и отбежали на несколько шагов, едва не наступив на меня. Я упрямо лежал.

Корабль громко зажужжал и приподнялся над песком. Я увидел круглый след плиты на песке. Он быстро светлел — песок впитывал воду, выжатую весом корабля на поверхность. Та-ших-х!.. Округлое, плоское, радужное тело вырвалось из-под плиты и унеслось в зенит. Наверху громко хлопнуло; мелькнул клочок голубого неба, и пелена, одевающая зону, опять закрылась. А корабль уже стоял на месте. Через две-три секунды все повторилось: корабль приподнимается, вылетает радужная штука, корабль опускается. Когда унеслась с шипением третья штука, Киселев закрыл глаза и прислушался. Доложил:

— Расчетчик еще думает, Линия восемнадцать.

Тот важно ответил:

— Добро! Пока с этим побеседуем, м-да… — и показал на меня.

— Мальчик, встань! — приказал Киселев.

— Ну, чего? — проворчал я и уселся, поджав ноги.

Они вдвоем сидели на опоре корабля, а я — на кочке, в пяти-шести шагах от них.

Седой заговорил наставительно:

— Расчетчик обдумал твою судьбу. Решил тебя помиловать, м-да… Будешь находиться здесь. Чуть не то — сожжем. Понял?

Я промолчал. Седой грузно наклонился ко мне:

— Вот что, Алексей. Где ты бросил оружие? Ты не притворяйся, дельце нехитрое! Будешь запираться — подсадим к тебе Десантника. И он за тебя все и скажет, так уж лучше ты сам, оправдывай оказанное доверие.

— А я не просился к вам в доверенные;..

Почему-то они остались очень довольны моим ответом.

Загоготали. Киселев сказал одобрительно насчет моей психики. И опять мелькнуло слово «комонс», которое я уже слышал, пока лежал во мху. Гитарист сказал, что вроде не комонс, а кто-то другой. Я тоже попытался улыбнуться. Лихо сплюнул на песок, будто очень польщен их разговором, только не хочу показывать вида. А на деле я внезапно понял, что они могли подсадить в меня «копию» насовсем. Раньше я об этом не думал. Не верил. Ну, вы знаете, как не веришь, что помрешь, хотя все люди умирают…

Я опять сплюнул и ровно в ту секунду, когда было нужно, сказал:

— Оружие ваше я потерял здесь, неподалеку.

Мне ответил седой:

— М-да. Девятиугольник видел, как ты с ним бегал. Где точно?

— Не заметил. — Я пожал плечами. — Набегался я здесь, знаете. Должно быть, рядом, у прохода.

— И это знаем…

— Зачем же спрашиваете, если знаете?

Они еще раз переглянулись. Поверили, что я говорю правду. Я в самом деле только малость соврал. Я помнил куст, под которым остался лежать бластер в коричневом чехле для чертежей. У самого прохода. Как его не нашли, если уж взялись искать?

Самолет прогудел еще раз. Теперь он прошел несколько в стороне. Эти двое ухом не повели, будто так и надо. Седой пробормотал: «Расчетчик» — и прикрыл глаза. Потом Киселев приподнял его и отвел от корабля. При этом на руке седого блеснули часы. Я разглядел стрелки — без двадцати семь. Прошло минут пятнадцать с начала нашего разговора. То есть оставалось восемьдесят минут до момента, в который им «придется драться».

Я сделал бессмысленное лицо и спросил:

— Федор, а Федор… Что будет в восемь часов?

— Цыть! Схлопочешь ты у меня конфетку…

Седой открыл глаза и скомандовал:

— Еще один вертолет садится у совхоза! А ну, видеосвязь!

Полковник Ганин

Федор подбежал к кораблю, взмахнул рукой, и в зеленой тусклой поверхности, в метре от земли, открылся круглый люк. Бесшумно, как большой круглый глаз с круглым коричневым зрачком, только зрачка этого сначала не было, а потом он выплыл из темноты и, покачиваясь, остановился посреди «глаза». Я попятился, споткнулся о кочку, а Десантники, наоборот, придвинулись к кораблю и наклонились, всматриваясь.

В зрачке что-то вертелось, мигало… Вертолетный винт, вот оно что! В люке корабля покачивался телевизионный экран странного красно-коричневого цвета. На нем очень отчетливо виднелся маленький вертолетик — красная звезда казалась черной, — и между головами Десантников я видел на экране, как открылась дверь кабины, на землю спрыгнул человек. Телевизор мигнул и показал этого человека крупным планом. Он был в военной фуражке.

— Полковник Ганин, из округа. Не иначе парламентер, — определил седой. — Дай звук.

От корабля послышалось шипение. В этот момент полковник схватился за сердце и пробормотал:

— Здесь красивая местность.

Парламентер? Военный посол, похоже?.. Только он уже не был парламентером — в него подсадили Мыслящего. Он улыбнулся и спросил:

— Ты Линия шесть?

Другой голос сказал:

— Я Линия шесть. Докладывай, с чем послан. Два разряда нас слушают.

Глядя на кого-то невидимого за рамкой экрана, полковник сказал:

— Послан с ультиматумом. С момента приземления вертолета нам дается шестьдесят минут на эвакуацию. Гарантируется безопасность летательных средств в пределах запрошенного нами взлетного коридора.

— После срока ультиматума?

— Ядерная атака.

— Это не блеф?

— Не могу знать. Скорее всего, нет. Настроение подавленное. Вокруг района разворачивается авиадесантная дивизия. Придана часть радиационной защиты.

— Откуда они имеют информацию?

— Получили радиограмму с телескопа.

Седой обернулся к Киселеву:

— Вот тебе твой Портнов…

Голос за экраном спрашивал:

— О времени сигнала они имеют информацию?

— Не могу знать. С содержанием радиограммы не ознакомлен.

— Твое личное мнение о плане действий?

— Потребовать девяносто минут на эвакуацию. Навести корабли на Москву, Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон, Париж, на все ядерные штабы. — Десантный корабль увести демонстративно, сообщив им координаты взлетного коридора: Оставить резидентов, конечно. Все.

— Мы успеем дать наводку за пятьдесят пять минут.

— Они согласятся на девяносто. Совет?

Брякающий, неживой голос прокричал:

— Трем разрядам совет! К Расчетчику!

Я видел, как у седого и гитариста опустились плечи, экран потемнел, у меня сильно, больно колотилось сердце и онемело лицо. Потом седой сказал:

— Так, правильное решение! — И экран опять осветился.

Сорвалось!

Я придвинулся ближе. Федор и седой стояли немного поодаль друг от друга, пригнувшись, чтобы лучше видеть экран. На меня они совсем не обращали внимания. Словно меня здесь и не было. И я осмелел и встал между ними чуть наклонившись, как и они. Настоящего смысла их небрежности я не понимал, конечно. Почему они вели при мне секретные разговоры? Честно говоря, я думал — убьют, чтобы не разболтал их секреты. И не боялся. Слишком устал. Тусклая зеленая поверхность корабля, коричневые фигурки на экране дрожали и расплывались, но я смотрел. Экран показывал часть выгона, на котором опустился вертолет. Винты машины лениво вращались, из открытой дверцы кто-то выглядывал, а вокруг полковника Ганина собралась целая толпа.

— Ну-ну! Аккуратно! — сказал седой.

Они там что-то делали с полковником. Я подумал — окончательно гипнотизируют, и сейчас же увидел, что вовсе не гипнотизируют, а передают ему такие же прямоугольные ящички, что я видел здесь, у бывшего Сурена Давидовича. Все остальное изображение было коричневым, а ящички светились зеленым. Полковник положил их в нагрудные карманы мундира. Майор, который встречал Ганина, спросил:

— Хватит тебе двух «посредников»? Возьми третий.

— Не в руках же его нести! — возразил Ганин.

— Наблюдают усердно, — сказал второй. — Заподозрили? — Он говорил о людях в вертолете. Из открытой дверцы выглядывали уже двое.

— Представления не имею, — пожал плечами Ганин.

— Действуй «посредником» прямо из кармана. Нити выведи!..

Ганин сказал:

— Слушаю, Линия шесть! — откозырял и строевым шагом двинулся к вертолету, к лесенке, спущенной с борта на землю. А в вертолете произошло свое движение. Один наблюдатель стал смотреть вверх, а второй скрылся, и вместо него появился новый — без кителя и с пистолетом в руке.

Федор выругался. Седой тоже. Человек с пистолетом высунулся из дверцы и крикнул:

— Полковник Ганин! На месте!

Полковник остановился.

— Прошу доложить их ответ, товарищ полковник.

— Требуют девяносто минут на эвакуацию, — нетерпеливо сказал Ганин. — В чем дело, капитан?

— Вам приказано оставаться здесь. Проследить за эвакуацией, — торопливо проговорил капитан и дверцу захлопнул.

Взвыли винты. С полковника Ганина сдуло фуражку, вертолет прыгнул вверх, и сейчас же экран погас. Федор злобно сплюнул. И они с Линией уставились друг на друга. Потом одинаковым жестом выплюнули «микрофоны» в ладони. Я отошел — на всякий случай.

— Что скажете? — выдохнул седой.

— Один-ноль в их пользу, — топнул ногой гитарист. — Слушай, Линия, так же не бывает! Не бывает! Предположим, Портнов сообщил насчет пересадок Мыслящих. Еще о чем-то…

— И о засылке резидента с «посредниками»?

— Вот и я про то же! Откуда ему было знать? Ты гляди, все как по нотам — городишко обкладывают, бомбардировку готовят и этого, — гитарист ткнул пальцем в экран, — полкана послали подальше.

— Думаешь, где-то капает? — спросил седой.

— Да.

— Думаешь… Э… Замкнутые?

— Да! Ты обязан доложить Расчетчику, Линия восемнадцать…

— Ба-алван! — лениво протянул седой. — В Расчетчике сейчас шесть Линий — они дурей тебя, думаешь? Уйдем в маршрут — закатим общую проверку всех Десантников. Сейчас все равно проверку не устроишь, идет операция… Сейчас задача — дать наводку.

Я жадно слушал. Вот оно что! Они хотели заслать Ганина как постоянного шпиона, резидента… И еще — с «посредниками». Чтобы он превратил в пришельцев и других людей. «Сорвалось, сорвалось!» — думал я злорадно. И больше не ощущал себя одиноким, брошенным, нет! Наверно, эти мысли что-то изменили в моем лице. Седой показал на меня:

— Вишь, глазами бы так и съел… Не ищи сложных причин, Угол. Причины все простые. У них, — он покрутил пальцем, — у моего тела, к примеру, чуть что — мысль о шпионаже. Ты свое тело спроси… А, вот и Квадрат!

Сверху спускался Квадрат сто три.

— Оружие унесла собака, — доложил он. — Пес Эммы Быстровой, Угол ее знает. (Киселев кивнул.) Около часа назад он погнался за Девятиугольником, у входа в «зону» подхватил чехол с оружием и унес.

— Блюдце послал?

— Сделано, Линия восемнадцать. Женщина с собакой обнаружена у совхоза, оружия при них нет. Сейчас их перехватит Шестиугольник пятьдесят девять с «посредником». Через десяток минут все узнаем об оружии. Я распорядился: Десантнику в собаке оставаться, оружие доставить к наводчику и там включиться в охрану.

— Одобряю, — сказал седой. — Угол, едем! Заводи свою молотилку. (Киселев повернулся, побежал по откосу.) Квадрат, с мальцом решили вопрос положительно. Выполняй. Данные хорошие, чтобы к старту было нормально, смотри! — с этими словами он исчез, и тут же глухо зафыркал мотоцикл. Уехали.

Квадрат сто три

Я вообще-то кисляй. Так меня Степка ругает, и он прав. В том смысле, что я теряюсь, когда надо действовать решительно. Удивительно, как у меня утром хватило решимости пойти за гитаристом, но тогда очень уж разобрало любопытство. А сейчас, когда я второй раз увидел бывшего Сурена Давидовича, со мной случилось что-то странное. Я просто осатанел — сердце колотилось тяжелой кувалдой, лицо немело все больше, и я всех Десантников ненавидел. Даже несчастного полковника Ганина, который совершенно уж ни в чем не был виноват. И от ненависти я стал хитрым и быстрым. А, вам мало захватить весь мир! Вы со мной уже «решили вопрос положительно», и вам нравятся мои данные…

Нет!

Я твердо знал: лучше разобью себе голову об их проклятый корабль, но ничего не дам с собой сделать! Я, как собака, чуял, что делать хотят нехорошее. И чутьем понимал, что единственное спасение — держаться как можно дальше от «посредников». Насмотрелись мы со Степкой, как действуют эти «посредники», так что я твердо знал одно: они действуют не дальше, чем в нескольких шагах. «От корабельного бластера не убежишь», — подумал я и ответил себе вслух:

— А плевать, пусть жжет…

— Ты о чем? — мирным голосом спросил Квадрат сто три.

Он выглядел как Сурен Давидович и говорил; как Сурен Давидович, но я отскочил, когда он шагнул ко мне. У меня только вырвалось:

— Что вы хотите со мной сделать?

Он все понимал. Он всегда и везде понимал все насквозь и сейчас, конечно, раскусил мой план держаться от него подальше. Поэтому он уселся на корабельную опору и не стал меня догонять. Я заметил, что Десантники при каждом удобном случае старались прикоснуться к «посреднику» либо к кораблю.

— Он сказал:

— С тобою надо начистоту, Алеша. Я понимаю. Ну, слушай…

И стал меня уговаривать.

Я старался не слушать, чтобы не потерять ненависти и не прозевать ту секунду, когда он подберется ко мне с «посредником». Кое-что я запомнил из его речей. Через небольшое время их основные силы захватят столицы великих держав, и вся Земля им покорится. Но тогда получится «трагическое положение», как он выразился, потому что дети, лет до пятнадцати — шестнадцати, не могут принять Мыслящего. Для Десантников это неожиданность, однако они уже придумали, как исправить положение. У них есть такие штуки, излучатели, от которых все растет страшно быстро. Все живое. В корабле, внутри, есть такой излучатель, и если я зайду внутрь, то за несколько часов вырасту на несколько месяцев. Это будет первой пробой, а потом они меня дорастят и до шестнадцати лет.

Я видел, он врет про излучатель.

— Не пойду. Не хочу.

— Но почему, — скажи?

— Я вас ненавижу.

Он стал объяснять снова. Говорил, что вся Земля станет счастливой и здоровой, что люди будут жить до трехсот лет, и не будет войн, и у всех будут летательные аппараты и механические слуги, и все дети будут вырастать до взрослого за несколько месяцев. Он сказал:

— Вот какие будут замечательные достижения! И учти, Алеша: корабль стартует, а ты будешь внутри и сможешь смотреть через иллюминатор. Неплохо, а?

Теперь он говорил искренне, и я едва не попался — посмотрел на корабль и представил себе, как он поднимается, а я внутри не хуже Гагарина. А Квадрат уже вынул из кармана плоскую зеленую коробку.

Я сразу очнулся и отскочил. Он поднялся и заговорил очень нервно:

— Уговоры кончены! Пять минут даю на размышления! Через пять минут включаю лучемет, и ты станешь маленькой кучкой пепла. Придется так поступить — ты слушал переговоры штаба. Падешь жертвой, очень жаль…

Было видно, что Квадрат не врет, что ему жаль меня. У него печально оттопырились губы, но я крикнул:

— Врете! Все врете! В иллюминатор, да? Сами говорили, там одни кристаллы и больше ничего, там и кабины нет!

Он сказал с фальшивой бодростью:

— Как ты соображаешь, Лешик! Прекрасно соображаешь! Кабины, конечно, в корабле нет. Ты будешь Мыслящим, а твое зрение подключим к иллюминатору.

Мне стало так жутко, как ни разу еще не было за этот страшный день. Он хотел меня превратить в кристалл. Меня! МЕНЯ! Я стал пятиться, не спуская с него глаз. Запинаясь от ужаса, пробормотал:

— Почему — меня?

— Тебя выбрали, потому что ты знаешь все необходимое. И у тебя хорошая психика.

Я молча прыгнул в сторону, и тогда корабль ударил меня лучом. Это был не боевой луч, а слепящий, как горячая вода в глаза. Я вскрикнул и вслепую бросился направо, к проходу, под защиту откоса, и на четвереньках полез вверх, цеплялся за кусты. Скатился, налетел на упругую стенку защитного поля, оно отбросило меня, я перевернулся через голову, и Квадрат схватил меня, но при этом уронил коробку. Я стал рваться, сначала вслепую, потом стал что-то видеть, а Десантник никак не мог освободить руку и подобрать «посредник». Я рвался и смутно слышал, что он меня еще уговаривает:

— Детская солидарность… Все дети мечтают вырасти… ты их предаешь… не хочешь им помочь вырасти…

Я быстро терял силы. Он повернул меня на бок, прижал, освободил правую руку и зашарил по откосу, подбираясь к «посреднику». Выдрал пучок мха, отшвырнул его, поймал коробку и опять выпустил, когда я ударил его головой, — при этом из брючного кармана выскочил пистолет с прилепленным к нему микрофоном.

Десантник покосился на него и схватил рукой «посредник», лежащий рядом. Прижал меня коленом, освободил вторую руку, а я извернулся и поймал пистолет за рукоятку, боком. И в тот момент, когда Десантник поднялся на колени и нацелился на меня зеленой коробкой, я попал большим пальцем в скобу и нажал спуск.

Это был боевой пистолет; я узнал его. Макаровский, из тира. Полутонный удар его пули бросил Сурена Давидовича на бок. Он лежал в опаленной, тлеющей куртке, как мертвый, и вдруг отчетливо проговорил:

— Лешик… отсюда уходи. Бегом…

Инструкция

Степан добрался к высоковольтной линии ровно в пять часов дня — по часам Вячеслава Борисовича. Большую часть пути он пробирался низом, по оврагу. Потерял платок и едва разыскал его в кустарнике. Он все думал, догадается ли Вячеслав Борисович воспользоваться «посредником» и разгипнотизировать своих сотрудников? Насчет «вишенок» он понимал не слишком ясно и называл все это дело гипнозом.

Он вышел к высоковольтной линий на границе совхозных угодий, у плотины, за которой был пруд. В одном месте через плотину пробивалась тонкая струйка воды, и Степка напился и долго отплевывался песком. Мачты высоковольтной были рядом. Теперь надо отыскать хорошее укрытие, чтобы к нему нельзя было подобраться незаметно.

Такое место нашлось сразу — сторожевая вышка птицефермы. Обычно на ней восседал сторож с двустволкой, «дед». Сегодня вышка была пуста. Даже уток не видно на пруду.

Степка зажмурился и одним духом оказался на вышке. Знаете, не особенно-то весело за каждым поворотом ждать засады. Ему везде чудилась засада. Но вышка была пуста. На крытой, огороженной досками площадке стоял табурет. В углу лежал огромный рыхлый валенок. Между досками имелись превосходные широкие щели, сиди на полу, на валенке, и смотри по сторонам.

Степан так и сделал. Огляделся на все четыре стороны и никого не увидел. Где-то за домиками ссорились птичницы, и на шоссе урчала машина. Больше ничего.

Теперь он мог спокойно прочесть инструкцию Портнова.

«1. Иди к высоковольтной линии и спрячься как можно лучше. (Сделано — отметил Степка.) Дождись 19 час. 30 мин. и только тогда начинай действовать.

Твоя задача: оставить телескоп без энергии к 19 час. 55.мин. Можно к 19 час. 45 мин., но не раньше!»

«Правильно! — восхитился Степан. — Чтобы послать сигнал по радио, нужна электроэнергия, и она подводится к телескопу по этой высоковольтной линии. Ловко придумано, и как просто!» Он торопился дочитать до конца:

«2. Ты должен порвать два провода высоковольтной линии между городом и совхозом. Одного провода тоже хватит, но два надежнее. Постарайся.

3. Чтобы порвать провода, выбери один из двух способов:

а) Разбей выстрелами гирлянду изоляторов на любой мачте, чтобы провод упал на землю. Стой как можно дальше от линии и обязательно перпендикулярно линии. Ближе 50 метров не подходи — убьет током. Стой, сдвинув ноги вместе. Уходить после падения провода надо бегом, не торопясь, чтобы обе ноги на земле не были одновременно. Если придется встать, сразу ставь обе ноги вместе, подошва к подошве. Это необходимо потому, что электричество пойдет по земле. Две расставленные ноги — два провода, по ним пойдет ток и убьет. Помни: на земле одна нога или две ноги вплотную!

б) Второй способ. У концевой мачты (совхозн. пруд) стоит белая будка, к которой спускаются провода. Надо разбить выстрелами изоляторы, к которым подходят эти провода (на крыше будки). Разбить две штуки как можно ближе к крыше».

Мачта высоковольтной линии маячила верхушкой как раз на уровне площадки — четыре косые голенастые ноги и шесть гирлянд коричневых, тускло блестящих изоляторов. Под мачтой стоял аккуратный беленый домик. На его крышу, на три высокие изоляторные колонны, стекали с мачты яркие на солнце медные провода. Все это, хозяйство было как ha ладошке — щеголеватое и новое, и от него далеко пахло металлом. Мачта блестела алюминиевой краской, в побелку домика наверняка добавили синьки, его двери-ворота были густо-зеленые, и даже плакаты с черепом и молниями выглядели весело и приятно. Из домика сбоку выходили другие три провода и по небольшим деревянным столбам тянулись к совхозной усадьбе.

Отсюда, с вышки, даже скверный стрелок спокойно мог расстрелять изоляторы. Хоть все три. У-ру-ру!

— Не «у-ру-ру», а идиот, — пробормотал Степан. — Так тебе и дадут два часа здесь отсиживаться. Все равно сгонят…

Он всмотрелся в цепочку высоковольтной передачи. Мачты и провода, массивные вблизи, казались вдалеке нарисованными пером на зеленой бумаге. Седьмая по счету мачта была выше предыдущих, потому что провода от нее шли над совхозным шоссе, и Степка вспомнил, что рядом с шоссе была копешка прошлогоднего сена. Маленькая, растасканная на три четверти коровами. Если сгонят, можно там и спрятаться… Ах, дьявольщина! Все бы ничего, догадайся он захватить запасную обойму. Если бить снизу, то два-три патрона обязательно уйдут на пристрелку, и останется всего по две пули на изолятор. Если не одна. А расстояние будет приличное. Он подсчитал, пользуясь Пифагоровой формулой: пятьдесят метров до мачты и тридцать высота… извлечь корень… Метров шестьдесят. Это при стрельбе вверх из пистолета, понимаете? Будут недолеты, к которым не сразу приспособишься, — белого поля вокруг изоляторов нет, как вокруг мишени. Даже из винтовки едва ли попадешь сразу…

— А еще научный сотрудник, — злился Степка, раздергивая окаянное платье.

Дьявольщина! Вячеслав Борисович должен был рассказать ему на месте, что требуется. Тогда он захватил бы не одну даже, а две обоймы в запас.

Степан решил оставаться на вышке. У него дрожали руки от усталости и голода. Как стрелок он стоил копейку с такими руками, стрелять снизу не стоило и пробовать. А если пришельцы такие продувные, что догадаются искать его, то найдут везде. Прекрасный план Вячеслава Борисовича висел на волоске.

Волосок лопается

Через час Степку поднял на ноги чрезвычайно пронзительный, громкий женский голос. На дальнем берегу пруда показались две женщины в белых халатах, и одна распекала другую, а заодно всю округу.

— А кто это распорядился-а? — вопила она. — Три часа еще свету-у! — Она набрала воздуха побольше. — А пти-ица недогулии-нны-ы-яя!!!

От ее пронзительного вопля задребезжали зубы и появилось нехорошее предчувствие. И точно: вокруг птичников поднялась суета, утки повалили на пруд, как пена из-под рук гигантской прачки… Степка плюнул вниз. По воде скользил челнок с бородатым дедом-сторожем. Он причалил под вышкой. Степка сидел как воробей — не дышал.

— Тьфу, бабы… — сказал дед. Потом глянул на вышку и так же негромко: — Сигай вниз, кому говорено!

И угрюмо, волоча ноги, двинулся к лестнице. У самого подножия выставил бороду и просипел снова:

— Нинка! Сигай вниз!

Степан сидел, вжавшись в угол. От злобной растерянности и голода в его голове ходили какие-то волны и дудела неизвестно откуда выпрыгнувшая песня: «Нина, Ниночка — Ниночка-блондиночка!» А дед кряхтел вверх по лестнице. Он высунул голову из лестничного люка, мрачно отметил:

— Еще одна повадилась… Сигай вниз! — и поставил валенок на место, в угол.

— Не пойду! — свирепо огрызнулся Степан. — Буду тут сидеть!

Дед неторопливо протянул руку и сжал коричневые пальцы на Степкином ухе. Тот не пробовал увернуться. Старик был такой дряхлый, тощий и двигался, как осенняя муха… Толкнуть — свалится. Степан не мог с ним драться. Он позволил довести себя до лестницы и промолвил только:

— Плохо вы поступаете, дедушка.

— Кыш-ш! — сказал дед.

Степан скатился на землю. Эх, дед, дед… Знал бы ты, дед, кого гонишь…

Он встряхнулся. Утки гомонили на пруду, солнце к вечеру стало жечь, как оса.

— Гвардейцы не отступают, — пробормотал Степка и мотнул вбок, огибая пруд по правому берегу, чтобы добраться до совхозного шоссе, а там к седьмой мачте.

Времени и теперь оставалось много, больше часа, но Стейка от злости и нетерпения бежал всю дорогу. На бегу он видел странные дела и странных людей.

Провезли полную машину с мешками — кормом для птицы, а наверху лежали и пели две женщины в синих халатах.

Целая семья — толстый дядька в джинсах, толстая тетка в сарафане и двое мальчишек-близнецов, тоже толстых, несли разобранную деревянную кровать, прямо из магазина, в бумажных упаковках.

На воротах совхоза ярко, в косых лучах солнца, алела афиша клуба: «Кино „Война и мир“, III серия». Вчерашнюю афишу про певца Киселева уже сменили.

Большие парни из совхоза, в белых рубашках и галстуках бабочкой, шли к клубу. Степке казалось, что в такой хорошей одежде они не должны ругаться скверными словами, а они шли и ругались, как пришельцы.

Все эти люди шли в кино, несли покупки, работали в вечерней смене на фермах, вели грузовики на молокозавод, даже пели, как будто ничего не произошло.

Пролетела телега на резиновом ходу, запряженная светло-рыжей белогривой лошадью. Сбоку, свесив ноги, сидел длинный дядька в выгоревшем синем комбинезоне и фуражке, а лошадь погоняла девчонка с косичками и пробором на круглой голове, и лицо ее сияло от восторга. Занятый своими мыслями, Степа все же оглянулся. Лошадь шла замечательно. Поправляя платок, он смотрел вслед телеге и вдруг насторожился.

Перед ним было вспаханное поле. За его темно-коричневой полосой зеленела опушка лесопарка, вернее, небольшого клина, выдающегося на правую сторону шоссе. По опушке, перед молодыми сосенками, перебегал человек с пистолетом в руке. Он двигался справа налево, туда же, куда и Степка. Вот он остановился, и стало видно, что это женщина в брюках. Она смотрела в лес. Пробежала шагов двадцать, оглянулась…

Погоня.

«Опять женщина», — подумал Степан! Он давно полагал, что женщин на свете чересчур много. А пришелец не слишком-то умный — бегает с пистолетом в руке. Еще бы плакат нес на палке: ловлю, мол, такого-то… Только почему он смотрит в лес?

Дьявольщина! Как было здорово на вышке!

Загрохотало, засвистело в воздухе — низко, над самым лесопарком и над дорогой, промчался военный вертолет. Были видны ракеты под его маленькими крыльями.

Женщина на опушке тоже подняла голову и повернулась, провожая вертолет глазами. И парни на дороге, и две девушки в нарядных выходных платьях проводили его глазами. Один парень проговорил: «Во дают!» — а второй, сосредоточенно пыхтя, расстегнул сзади на шее галстук, а девушка взяла галстук и спрятала в сумочку, и в эту секунду загрохотала вторая зеленая стрекоза.

Один вертолет мог случайно пролететь над лесопарком. Но два!..

Степка из-за кустов показал женщине нос. И увидел, что она стоит с задранной головой посреди поля и держит в руках не пистолет, а какой-то хлыстик или ремень. Потом она повернулась спиной к дороге и, пригнувшись, стала смотреть в лес. И из леса выскочил странный белый зверь и широченной рысью помчался по опушке… Да это же собака, знаменитый «мраморный дог», единственный в Тугарине! Его хозяйка — дочка директора телескопа! Степка даже засмеялся. Он же прекрасно знал, что эта самая дочка тренирует собаку в лесопарке. Вот она, в брюках, а в руке у нее собачий поводок…

Он стоял со счастливой улыбкой на лице. Нет за ним погони, а докторша с Алешкой добрались! Сейчас пойдут войска на вертолетах, волнами, как в кино, и густо начнут садиться вокруг телескопа, и солдаты с нашивками-парашютами на рукавах похватают пришельцев, заберут ящики «посредников» — и все!

Но вечерний воздух был тих. Степка воспаленными глазами шарил по горизонту — пусто. Над телескопом ни малейшего движения. «Дьявольщина! — вскрикнул он про себя. — Алешка же ничего не знает про телескоп! Он же сначала уехал, а после я узнал… Самолеты сделали разведку, ничего тревожного не обнаружили, и наши двигаются себе не торопясь…»

Он вздохнул, привычно оглянулся: на дороге позади спокойно, впереди тоже. А в поле…

Женщина подбегала к опушке, а собака сидела, повернув морду ей навстречу, и держала в зубах длинную толстую палку.

— Вот так так… — прошептал Степка и непроизвольно шагнул с дороги.

Полено уже было у хозяйки, а собака виляла хвостом. Степка пригнулся и побежал к ним через поле.

Женщина в брюках открывала футляр для чертежей.

— Вот так полено! — шептал Степан, подбегая к ним.

Он даже не подумал, что в городе сотня таких футляров — коричневых, круглых, с аккуратными ручками. Вот упала бумага, подложенная под крышку. Потянулась нитяная ветошка…

Женщина повернула к Степке доброе, беспечное лицо, приказала собаке: «Сидеть!» Из футляра торчала еще ветошь. Степка сказал:

— Это мое. Я потерял…ла.

Собака дышала — «хах-хах-хах» — и с неприязнью смотрела на Степана.

— Твое? Возьми, пожалуйста, — приветливо улыбнулась дочь директора телескопа. — Зачем же ты раскидываешь свои вещи?

— Я не раскидывала, — сказал Степан, понемногу отходя. — Я спрятала… там… — Он махнул в сторону шоссе. — Вижу, собака… Спасибо! — крикнул он и побежал, пока женщина не передумала и не спросила что-нибудь лишнее.

Она, впрочем, и не собиралась спрашивать. Позвала собаку и побежала с ней в лес.

Огонь!

Степан сунул руку под ветошь. Бластер лежал, как его укладывали в тире: хвостовой частью вверх, обмотан тряпкой. Удача. С таким оружием не изолятор — целую мачту свалим в два счета… Как его нести? Эти через Сура должны знать, в чем упаковано их оружие. Степан выкинул чехол и понес бластер, оставив его в масляной тряпке.

«Значит, Анна Егоровна не добралась с Алешкой. Их перехватили, и они выкинули бластер из машины», — подумал Степан. И заставил себя не думать о постороннем. Сейчас все — постороннее, кроме дела.

Точно к половине восьмого он вышел на место и увидел прошлогоднюю копешку. Кругом опять ни души. День был такой — пустынный. Он сказал вслух фразу из «Квентина Дорварда»: «Все благоприятствовало отважному оруженосцу в его благородной миссии». И тут же привалила удача. Луг пересекала канава, узкая и глубокая. Откос ее давал опору для стрельбы вверх. Степан не торопясь отмерил шестьдесят метров от опоры, спрыгнул в канаву и лег на левый бок. Развернул бластер и удивился, как удобно сидит в руках чужое оружие. Оно было не круглое, а неправильное, со многими вмятинами и выступами. Чтобы выстрелило, надо нажать сразу оба крылышка у рукоятки — вот так… Десять минут Степка пролежал в канаве неподвижно. То ли чудилось ему, что в вышине сверкают зеркала, то ли впрямь блестело. Он ждал. Затем уперся носками в землю, рыхлую на откосе, установил левый локоть, чуть согнув руку, и убедился, что бластер лежит прочно и не «дышит» в ладони. Поставил его на линию с правым глазом и верхушкой мачты, а двумя  пальцами правой руки сжал крылышки… Ш-ших-х! Вздрогнув, бластер метнул молнию, невидимую на солнце, но ярко, сине озарившую изоляторы. Когда Степка смигнул, стало видно, что одна гирлянда изоляторов оплавилась, но цела. И провода целы. Дьявольщина! Этой штукой надо резать, как ножом, а не стрелять в точку!

Тут в вышине опять что-то блеснуло, за мачтой, далеко вверху. «В глазах замелькает от такого», — подумал Степан, прицелился под изоляторы и повел бластер снизу вверх, не отпуская крылышек, — ш-ших-х! ш-ших-х! Третьего выстрела не получилось, а блестящий кристалл головки стал мутным.

Один провод — ближний — валялся на земле. «Можно и один, но лучше два», — вспомнилась инструкция Вячеслава Борисовича. Бластер больше не стреляет…

— Дьявольщина и дьявольщина! — пробормотал Степка, положил бластер и выудил из-под платья пистолет.

Над проводами снова блеснуло, как маленькая, круглая радуга в бледном небе… Сильно, страшно кольнуло сердце. Он прыжками кинулся под копну, молния ударила за его спиной, ударила впереди. Дымно вспыхнула копна. Над первыми струями дыма развернулся и косо пошел вверх радужный диск. Полсекунды Степка смотрел, не понимая, что он видит и какое предчувствие заставило его бежать. Но тут диск опять стал увеличиваться. Ярче и ярче вспыхивая на солнце, падал с высоты на Степку. Он снова помчался через весь луг зигзагами. Полетел в канаву, и вдруг его свело судорогой. Выгнуло. В глазах стало черно и багрово, и крик не прорывался из глотки. «Погибаю. Убивает током», — прошла последняя мысль, а рука еще сжимала пистолет. И последнее он чувствовал, как ток проходит из пистолета в руку.

Несколько секунд «блюдце» висело над канавой. Потом, не тратя заряда на неподвижную фигурку в голубом платье, переместилось к бластеру, втянуло его в себя, косо взмыло над лугом и скрылось.

На свободе

…«Бегом!» — приказал Сур. И я побежал, не думая о страшных лучевых линзах корабля. Меня спасло то, что проход был в глубоком ответвлении оврага и черный шар, заблестевший после выстрела поисковыми вспышками, не смог меня поймать.

Корабль был слишком хорошо замаскирован. Он мог пожечь весь лес в стороне, а вблизи было полно «мертвых зон». Я бежал. Лучи плясали над моей головой, каждый лист сверкал, как осколок зеркала. Уже шагах в пятидесяти от прохода я услышал стонущий гул корабля и бросился на Землю. Прополз под ветками ели, оказался в ответвлении оврага и замер, весь осыпанный сухими еловыми иглами и чешуйками коры. Корабль гудел. Я хотел поставить пистолет на предохранитель, чтобы не выдать себя случайным выстрелом, — не было сил. Пальцы не слушались. Весь лес наполнился гудением. Но лучи больше не сверкали.

Кое-что я соображал, хотя едва дышал и был отчаянно напуган. Вряд ли они захотят из-за меня демаскировать корабль, колотя лучеметами по всему лесопарку. Значит, надо уползать, не поднимаясь из спасительного овражка. Тогда мне будет угрожать только внешняя охрана — заяц-Девятиугольник. Корабль гудел довольно долго. Может быть, искал меня внутри защитного поля. Приподнялся и высвечивал каждый угол. Расчетчик, наверно, не догадался, что беглец утащил «микрофон» и уже вышел из зоны.

Были еще разные мысли, когда я лежал под сухой елью. Что я единственный человек, который знает планы пришельцев, и поэтому должен удрать во что бы то ни стало. Я не убийца, потому что Сур регенерирует, как Павел Остапович. Он сказал: «Отсюда уходи». Я не думал, почему он внезапно заговорил, как человек. Вспомнил его приказ и пополз.

Я полз долго, замирал при каждом шорохе. Потом канава окончилась, и надо было переползать просеку. Я вспомнил о «летающих блюдцах». Они летают бесшумно. Хорошо, что лес такой густой. Я не опасался зайца. Разряд у него самый низкий, и вообще не зверь, мелочь, а у меня — пистолет…

Наконец я решился перепрыгнуть просеку и снова на животе пополз к шоссе. На обочине залег в третий раз. Странное там было оживление… Урчали автомобильные моторы, слышались голоса, ветерок гнал какой-то мусор по асфальту, бумажки. Пробежал Десантник в сторону Синего Камня. Худой, лоб с залысинами и большие глаза, темные.

Он промелькнул, быстро дыша на бегу. Я видел вблизи всего пятерых людей — Десантников: гитариста Киселева, шофера такси, Сурена Давидовича, Рубченко и Линию восемнадцать. Но сухого, опаленного выражения их лиц я никогда не забуду и ни с чем не спутаю. Мимо меня по шоссе пробежал Десантник.

Спустя двадцать секунд проехал фургон «Продовольственные товары» с болтающейся задней дверью, и я рискнул чуть высунуться и увидел, как большеглазого Десантника подхватили в эту дверь. Внутри было полно народу. Только я спрятался — промчался велосипедист, низко пригибаясь к рулю, оскаленный, с черными пятнами пота на клетчатой рубахе. Под рубахой на животе при каждом рывке педалей обозначался квадратный предмет. Велосипедист промчался очень быстро, но я мог поспорить, что он тоже Десантник. За ним проехали сразу несколько крытых грузовиков, и я не разобрал, кто в них сидел. Они казались, набитыми до отказа.

Следующая машина — серый «Москвич», как у Анны Егоровны.

Я посмотрел в чистое, светлое вечернее небо. Там по-прежнему не было ни облачка, и самолетов тоже не было. Что же, наши пошли в наступление все-таки? Прошло не больше сорока минут из полуторачасового срока. Пятьдесят от силы. А если пошли, то почему без авиации? А потом, с чего бы пришельцам бежать к Синему Камню, мимо корабля? Они же к кораблю должны удирать. Непонятные дела…

Я лежал у обочины, смотрел, изнывая от любопытства. Только что я думал, что с меня хватит на всю жизнь, лет на сорок наверняка, а тут захватило; я даже приподнялся. Как раз промчалась спортивным шагом компания молодежи из универмага. Они бежали хорошо, в рабочих тапках. Девчонки подвернули юбки. Нелкина подруга, кассирша Лиза, прыгала в белых остроносых туфлях с отломанными каблуками. Представляете?.. Они с визгом погрузились в пустой грузовик.

Потом за деревьями скрипнула тормозами невидимая машина, крикнули: «Давай!» Перед моим носом плавно прокатился велосипед без седока. Машина вывернулась из-за деревьев, обогнала его и скрылась.

Подъем здесь довольно крутой, — блеснув спицами, велосипед загремел в канаву за ближним кустом.

От города непременно набежит пеший Десантник и заберет велосипед. Сядет и поедет. А я что — рыжий?! Нет, вы посмотрите — «Турист», с восемью скоростями, новехонький… Чей бы это мог быть велосипед?

Я оттащил его от дороги, опустил до отказа седло, спрятал ключи в сумку и поехал за Десантниками.

Исход

Садилось солнце, обойдя свой круг по небу. Чаша телескопа стала ажурной на просвет, как черная частая паутина. Она поднималась и росла, пока я подъезжал. Закрыла полнеба, когда я вырулил на асфальтовую площадку перед воротами.

Площадка была забита пустыми машинами. Вкривь и вкось, вплотную к воротам и дальше по песчаной обочине стояли автобусы, бортовые грузовики и самосвалы, зеленые газики и «Волги». Торчали, как рога, велосипедные рули. От «Москвича», угодившего радиатором под заднюю ось самосвала, растеклась лужа, клубящаяся паром.

Я прислонил велосипед рядом с другими. Прислушался. Из-за забора доносились странные звуки. Визжали женщины, глухо ревели мужские голоса, бахнул выстрел. Коротко, сильно вскрикнули, забубнили. И все стихло.

В этот момент я увидел на кабине грузовика, ближнего к воротам, Десантника с винтовкой. Он сидел спиной к радиатору. Когда я просунулся между машинами, он сделал выразительное движение: проваливай. С его сапог капала вода. Он угрожающе поднял винтовку — я отскочил и, пригибаясь, пробежал вокруг площадки к забору и полез на холм.

Здесь склон круто уходил вверх, так что бетонные звенья забора напоминали лестницу с четырехметровыми ступенями. Под нижней частью каждого звена оставалась клиновая щель, присыпанная песком. Дальше по склону маячила фигура с черточкой винтовки наперевес. Я дождался минуты, когда часовой повернулся спиной и пошел вверх, подскочил к забору, поднырнул, оказался на той стороне и сразу плюхнулся лицом в молодые лопухи. Первый Десантник поднялся на кабине. Он постоял и сел, прогрохотав сапогами. Я кинулся наверх, к ближнему дому. Крики доносились сверху, волнами, Сначала вскрикивает один, потом несколько голосов, потом строгий мужской окрик — и тишина. После тишины через неравные промежутки времени все повторялось.

Я пробежал к дому, обогнул его по бетонному борту фундамента, мимо двери черного хода и высунулся за угол. Никого. Совсем близко женский голос кричал: «Господа, что же это!», и сдавленный мужской голос: «По какому праву…», и властные, ревущие крики: «Лицом внис-с! Руки за гол-ло-ву! Лежать!» Обмякнув, держась за водосточную трубу, я смотрел на следующий угол, за которым теперь была тишина, и тут же следующий вскрик и безжалостная команда: «Руки за гол-лову. Ле-ежать!» И еще. И еще. И хрякающий звук удара.

Я отполз за угол. Оглянулся. Новый звук нарастал и постепенно наполнял холодеющий закатный воздух. Задребезжали стекла в доме. Мне показалось, что воет и дребезжит у меня внутри от страха и одиночества. Звук стал оглушительным, и, не помня себя, я вскочил в дверь — створка пела и ходила ходуном, — и внезапно все смолкло. А передо мной была стеклянная стена вестибюля. Она выходила на ту сторону дома. Очень близко, перед самыми стеклами, стоял корабль пришельцев. Из-под широкой плиты еще вылетали струи пыли, он устанавливался покачиваясь. Кроме него, я мог видеть только небо. Я подумал, что не хочу ничего видеть, и в эту секунду из-за корабля полезла вверх серая и зеленая пелена, стали подниматься кусты, белая полоса дорожки, черный диск клумбы. Небо закрылось. Это корабль поставил вокруг себя защитное поле, как в овраге.

Поле как бы изогнуло пространство перед стеклянной стеной. Теперь я видел площадку справа. По ней тесно, как бревна в плоту, лежали люди. Лицами вниз. Их было человек сто, у всех руки закинуты на затылки. Над ними, спинами ко мне, стояла редкая цепочка Десантников — только мужчины, с пистолетами и винтовками наготове… Когда лежащие приподнимали головы или вскрикивали, Десантники подскакивали к ним и били ногами или прикладами. Слева, из-за корабля, непрерывно подводили новых — полубегом, с руками, вывернутыми за спину. Швырком укладывали вплотную с остальными. Прежде чем я пришел в себя, уложили человек десять. Я опомнился, когда подвели и швырнули на землю худого, большеглазого Десантника, которого я первым увидел на шоссе.

Что творится, это они своих! Вот кассирша из универмага плачет и пытается снять туфлю с отломанным каблуком. А вот и Нелку приволокли и орут на нее: «Рук-ки за голову! Лежать!»

Я пробежал по пустому вестибюлю налево и увидел, откуда их тащат. Из очередей. Аккуратно, в затылок, стояли цепочки Десантников, как в очереди за билетами в кино. Три очереди, и в каждой, наверно, по полсотне людей или больше. Через стекла было трудно смотреть — внутри защитного пузыря все получалось изогнутым, искаженным, особенно с края площадки. Но я рассмотрел, что средняя очередь тянулась к седому — Линии восемнадцать. Он стоял лицом к очереди, держась вытянутыми руками за зеленый столб. Десантники спокойно один за другим приступали к столбу, вынимали «микрофоны» и сразу, как от удара, подгибали ноги и сваливались на руки заднему. Тот держал, а сбоку подскакивал здоровенный Десантник и уводил ударенного, выкручивая ему руки на ходу. Задний, освободившись, сам шагал к столбу и тоже падал. А здоровенные непрерывно сновали между очередями. Хватали, выкручивали, тащили. Их было много, потому что в двух боковых очередях творилось то же самое. Там Десантники подходили не к зеленому столбу, а к зеленым ящичкам в руках Киселева и Потапова. Боковые очереди двигались медленнее, но так же неуклонно, спокойно. Без страха. Словно не видя, что им предстоит: обморок, выкрученные руки и лицом в землю или на бетон. А вот их уже кладут прямо на клумбу…

Высокий рыжеволосый парень то и дело менял Киселеву и Потапову зеленые ящики.

Директор телескопа профессор Быстров тоже стоял в очереди, я узнал его по черной шелковой шапочке. Он благодушно улыбался. И вдруг на площадку выбежал его пес, который уволок бластер от корабля. И стал в очередь. Тогда профессор засеменил к седому, показал на собаку. Седой резким, злым движением сунул его без очереди. Профессора увели двое здоровенных, не выкручивая ему рук, посадили в сторонке. Кто-то подошел к собаке, и она кивнула — я сам видел! — и оставила очередь. Бросилась направо, присоединилась к тем Десантникам, которые стерегли лежащих… Там уже набралось сотни три, они лежали рядами, и стоял сплошной вой и грохот. Некоторые пытались садиться, кричали, охранники прыгали как бешеные и все чаще стреляли над головами. И собака стала носиться между рядами и бить корпусом тех, кто садился… Она сразу навела порядок, только очень уж страшно стало смотреть! Я чуть с ума не сошел. Я же не знал, что человек совсем ничего не помнит, когда Десантник из него высаживается. Я думал, хоть немного должен подшить. А эти несчастные люди! Многие из них с утра носили в себе Десантника, и вдруг — вечер, пальба и удары сапогами! После я узнал, что никто из них не видел очередей к «посредникам». Вернее, не помнил. Их били, толкали и орали страшно, но заставили всех лежать вниз лицами. Так было лучше. Увидели бы они очереди — наверняка бы рехнулись.

Я совсем уже рехнулся, но тут появился заяц-Девятиугольник. Он шариком проскочил под ногами, подпрыгнул к столбу, и вся очередь загоготала, а передний поймал его за ухо, вынул «микрофон» и, подержав зайца у столба, бросил его на землю. Ох, как же он удирал!.. Он мелькал вверху и внизу, он снова стал простым толстым зайцем и не мог выйти из защитного поля!

Когда он последний раз сиганул за кораблем, очереди уже иссякли. Здоровенные Десантники подбегали к седому — он по-прежнему стоял у «посредника» и бесстрастно смотрел, как Киселев и рыжий верзила подхватывают здоровенных мужчин и расшвыривают кругом площадки. Тела падали бесшумно, потому что справа все громче орали люди и бешено, хрипло рычала собака. Через секунду упал и седой. Я вдруг увидел, что он лежит у «посредника», и Киселев перешагивает через него. Киселев вдвоем с верзилой подхватили зеленый столб «посредника», потащили его к кораблю; рыжий на ходу сшиб кого-то кулаком. Открылся люк. В него всадили «посредник» и мешок с бластерами. Пес метался перед люком, отшвыривал всех, кто пытался подойти. Какая-то женщина стояла, зажав себе рот двумя руками, и вдруг вскрикнула — верзила заглянул в люк и стал падать медленно, как сосна. Сейчас же у корабля оказался пес. Оскальзываясь лапами, поднялся на дыбы, приложил морду к люку и упал навзничь, как человек.

Киселев был последним. Не спеша, покачивая бластер на шнуре, оттащил рыжего от корабля. Откатил собаку. Подошел к люку. Бластер спустил в люк, а шнурок спрятал. Приладился, держась одной рукой за край отверстия и свесившись всем телом наружу. Я отчетливо помню, как он висел на руке, а на него и на корабль смотрели несколько очнувшихся людей. Он крикнул:

— Отойдите! Отойдите, болваны! — и покатился к ним под ноги.

И тут же с звонким хлопком исчезло защитное поле. Сумеречное небо упало сверху, как занавес. Открылись вечерние холмы, дорога, цепочка квадратных машин на ней. Загремели, запели стекла — медленно и плавно, как лифт, поднялся корабль, песчаные вихри забарабанили по окну перед моим лицом. Неловко, хватаясь друг за друга, вставали люди. Киселев смотрел то вверх, то на черную тесьму от гитары, которую вытащил из кармана.

Огромный пес сидел рядом с профессором и пытался лизнуть в щеку.

Профессор слабо отталкивал его и смотрел в небо, придерживая шапочку.

Ушли!

Я отвалил тяжелую стеклянную дверь и нерешительно вышел из укрытия.

Понимая, что пришельцы отступили, я боялся в это поверить, хотя и видел яркую радужную кляксу, уходящую в зенит. От нее кольцами разбегались по небу веселые кудрявые облака.

С тех пор я не люблю смотреть на облака, быстро бегущие по небу.

Еще несколько минут я был в сознании. Стоя на крыльце, пытался понять, кто передо мной — Десантники или уже люди. Из толпы на меня смотрел полковник Ганин.

Он мотал головой, поправлял галстук, будто его душило, и отряхивал о колено фуражку. Полковник попался пришельцам позже всех и поэтому кое-что понимал.

Увидев, что я вышел из двери, он шагнул ко мне и спросил:

— Ты что-нибудь знаешь? — и показал в небо.

— По-моему, они ушли, — сказал я.

Он кивнул. Пробормотал:

— Кабы знать, где упасть, — опять поправил галстук и крикнул: — Внимание! Внимание! Военнослужащие, ко мне!

Стало тихо. Или у меня в голове стало тихо. Помнится, Ганин приказал нескольким военным и милиционерам собрать оружие и быстро пошел к воротам. А я бежал за ним, чтобы рассказать о планах пришельцев, но у меня язык не поворачивался, потому что час назад сам полковник предложил этот план — с захватом Москвы, Нью-Йорка и Лондона, — и я все еще не вполне верил, что полковник больше не пришелец. И так мы вышли к воротам, навстречу бронированным машинам парашютистов, разворачивающимся вокруг ограды телескопа, а дальше я ничего не помню. Только большие колеса и синий дым выхлопов…

Остальное я знаю от других людей. Как парашютисты сдвинули машины вокруг холма и предупредили в мегафон, чтобы никто не выходил за ворота, иначе будут стрелять. Полковник не решился ослушаться, а я проскочил в калитку и побежал к ближнему бронетранспортеру, под дулами пулеметов, напрямик. Говорят, я влез по броне, как жук, и стал кричать: «Где у вас командир?» — и меня соединили по радио с командирской машиной и убедили, чтобы я все сказал в микрофон, Я сказал насчет пришельцев, а потом вспомнил о Сурене Давидовиче и так заорал в микрофон, что командир полка приказал отвезти меня в лесопарк. Я потерял сознание только в овраге: показал на Сурена Давидовича, лежащего в русле ручья, и сам упал.

Сурен Давидович остался жив, у него даже астма прошла. Он поправился раньше меня. Мы с ним лечились в одной больнице, и он ходил меня навещать, когда я еще не мог голову поднять с подушки.

Вячеслав Борисович

Ну вот, я написал про все, как оно было. Довольно скучное занятие — писать. Скучнее, чем решать задачки по алгебре. Но Степка, который сам ничего не написал, а только мешался — здесь я напутал, тут забыл, — Степка говорит, что надо еще написать о нас. Получается, будто мы герои. Это разузнали, там предупредили, тут бабахнули и всякое такое. Чепуха, конечно. Степан прав. Мы никакие не герои, просто нас — детей, я хочу сказать, — нас «посредники» не брали. В нас нельзя было подсадить Десантников. Поэтому Степан сумел пройти на телескоп, а я — побывать у корабля и все запомнить Как это получается, я не особенно понимаю. В такого, как я, нельзя подсадить Мыслящего, и все тут. А настоящий герой был один. Вячеслав Борисович Портнов. Писать о нем трудно.

Из-за него я не могу видеть этот проклятый телескоп. И никогда не прощу себе и всем остальным, что мы кричали, радовались, перевязывали царапины. Вспомнить этого не могу. Мы были живы и радовались, а он, спасший нас всех, был мертв и лежал у стола радиостанции, вытянув руку.

Он вернулся на машине к телескопу и прямо пошел в аппаратную. Часового обезвредил «посредником», закрылся в аппаратной и вызвал Москву.

Он успел передать почти все, одного не успел — сказать, чтобы отключили высоковольтную линию, и тут пришельцы взломали дверь, схватили его, а он вырвался и застрелился.

Пришельцы вынули из его руки пистолет и оставили Вячеслава Борисовича лежать. Мы не знали, что он там. Никто не знал, что Вячеслав Борисович застрелился, чтобы не выдать Степана, и этим спас его, а может быть, и всех живущих на Земле.

Дом скитальцев

Книга вторая

Пролог

Тугарино, вечер

Бронированные машины сдвинулись вокруг холма. На восточный склон падала и тянулась к горизонту, как огромная маскировочная сеть, решетчатая тень телескопа. Гулко загремели мегафоны, отдаваясь басистым эхом от стен:

— Спокойствие, спокойствие… За ограду не выходить, к машинам не приближаться… Освободите дорогу для машин…

Командир дивизии стоял в своем газике и шарил биноклем по склону. Густая толпа кипела у административного корпуса. От нее отделились двое. Мальчик и офицер. Мальчик присел, взмахнул руками и бросился из ворот — к командирской машине первого батальона.

— Пропустить! — нёгромко сказал командующий. — Не тот ли пацан…

Он видел, как мальчишка вскочил на броню, и через минуту по радио зазвенел горячечный альт:

— Скорей, скорей, ох, пожалуйста, скорей, он лежит в овраге!

Командующий приказал:

— «Шестой», пошлите с мальчиком машину… Я — «Первый». Внимание! «Четвертый» — начать движение!

Колонна бронетранспортеров, растянутая на шоссе, окуталась выхлопами и двинулась наверх — между машинами оцепления. «Спокойствие! Дорогу машинам, граждане!» — призывали мегафоны. Один за другим транспортеры поднялись на холм, осторожно рассекая толпу на мелкие группы. Машины доставили следственную комиссию. Вот она приступила к делу — офицеры выскакивают в толпу. Командующий сморщился — дожили. Своих  обыскиваем… Он понимал, что иного способа нет и что первым долгом надо изъять таинственное оружие, которое превращает людей в пришельцев. Понимал и морщился все сильней, водя биноклем. Происходящее не укладывалось в сознании. Война без противника. Война, на которой каждый мог оказаться противником. Это было невообразимо. В стеклах проплывали растерянные, иногда озлобленные лица парашютистов. Командующий не имел права объяснять офицерам и солдатам, смысл операции. Для всех, кроме командиров батальонов, дивизия проводила карантинное оцепление: мол, в Тугарине болезнь, эпидемия…

Солнце катилось по самому горизонту, над волнистой грядой холмов. Там, в десятиверстной округе, тоже работали бойцы дивизии — внешнее оцепление перекрывало дороги. Проведя биноклем вдоль шоссе, командующий увидел улицы Тугарина. Дома и деревья дрожали на окулярной сетке. Зеленые машины, казалось, сотрясали улицы. Это был второй кордон. Он рассек городишко по кварталам. Приказ — никого не выпускать за городскую черту, разыскивать предметы непривычного вида… «А солдаты голодные, — подумал комдив. — Дивизия размазана, как масло по хлебу, на ста квадратных километрах… Надо срочно кормить людей, подавать горючее для машин. И связь еще. Ох уж эта связь!»

«„Первый“, докладывает „Четвертый“. Операция кончена», — забормотало радио.

Командующий спросил:

— Нашли?

— Никак нет.

— Количество задержанных?

— Триста восемнадцать, без мальчика.

— Вас понял. Штаб — вперед! — приказал комдив.

Штабные машины двинулись на холм. И следующие два часа, как и предыдущие — с четырех часов дня, командующий дирижировал грузовиками, бронетранспортерами, вертолетами, тяжелыми воздушными транспортами. Кроме своего хозяйства, на руках были триста невинно пострадавших людей. Их допрашивали дознаватели, но обеспечить комиссию помещениями, связью, конвоем должен был комдив. Правда, Центр помогал. Начхоз непрерывно докладывал: пришли палатки, походные койки, целый госпиталь врачей. Казалось бы, хорошо… Однако вертолеты и транспортные самолеты надо было принимать и разгружать, палатки — ставить, врачей устраивать по кабинетам, и все это при нехватке людей, в надвигающейся темноте, в слабом свете от передвижных электростанций. Высоковольтную еще не успели восстановить… А едва отпустили дела, к генералу вернулось беспокойство. Сердце сжималось от тревоги — такой огромный район, это же не полкилограмма гречи перебрать на кашу… По оврагам и перелескам в быстро синеющих сумерках, казалось, уходили пришельцы. Уходили, как вода между пальцами, неотличимые от своих. Недаром же здесь их не оказалось… В двадцать два часа комдив прошел на радиостанцию и лично подбодрил патрульные подразделения: «Чтобы муха не пролетела, товарищи!» Про себя он отметил, что следователи работают энергично. Данные опроса текли шифровками в Центр. Радисты не успели поужинать — котелки стояли у аппаратов нетронутые.

На пути в свой фургон командующий заглянул в госпиталь, где, кроме нескольких взрослых, помещались два мальчика по тринадцати лет. Алексей Соколов метался и бредил. Рядом терпеливо, с микрофоном в руке, сидел дознаватель. Второй мальчик, неопознанный, только что начал дышать без кислородной подушки — вот как его приложило электричеством, беднягу… Генерал двинулся было в штаб, но его перехватил дежурный офицер:

— Явился местный гражданин и требует свидания со старшим начальником — только с ним, а со следователями не желает и разговаривать.

— Ну ведите его, ведите. — Комдив остановился на бетонной дорожке.

Из сумрака выдвинулась здоровенная фигура — без пиджака, взлохмаченные волосы блеснули желтым в свете фонарика. Сумрачный бас проговорил:

— Я Благоволин, здешний сотрудник. Физик. — Он оглянулся на двоих офицеров, неотступно сопровождавших генерала. — Должен поговорить с вами наедине.

— Наедине нельзя, — с тоскливым раздражением сказал командующий. Не имел он права объяснить, по какой причине. Это раздражало.

— Понимаю. У меня информация особой важности. О пришельцах, — сказал физик.

Этот человек был первым, заговорившим о пришельцах, если не считать мальчика Алеши Соколова. Но мальчик нашелся здесь, у телескопа, в числе трехсот девятнадцати, а Благоволин явился неизвестно откуда.

— Информацию примем, товарищ Благоволин. Вас сейчас проводят.

— Хорошо. Куда идти? — спросил сумрачно-равнодушный бас.

И комдив понял, что этот огромный человек держится на последнем напряжении сил, при котором только одно доступно: держаться.

…Через пятнадцать минут руководитель следственной комиссии сам явился к командующему и попросил немедленно переправить в Центр Благоволина, а с ним полковника Ганина и директора телескопа Быстрова. На всякий случай надо послать врача. Следователь, человек необыкновенно сдержанный, с бледным и невыразительным лицом, был явно возбужден и даже сделал попытку потереть руку об руку. Генерал распорядился о вертолете и враче. Затем спросил:

— Обстановка прояснилась?

— Да. Смотрите… — Следователь положил на стол рисунок зелеными чернилами, изображающий «посредник». — Готовим инструкцию, разошлете патрулям, чтоб искали. Это их оружие…

— Благоволин? (Следователь кивнул.) Это все?

— Он говорит, что был пришельцами. Что они подсаживались в него с помощью этого оружия. А он их выплевывал. Пятерых или шестерых подряд. Запоминал их мысли. Все наоборот, товарищ генерал-майор… У остальных, очевидно, пришельцы узнавали мысли. А он…

— Та-ак… Слишком хорошо для правды…

Следователь сделал неопределенный жест. Он опять замкнулся и словно удивлялся своей внезапной разговорчивости.

Обстановка, предположим, прояснилась, а забот у комдива лишь прибавилось. «Разошлете патрулям» — легко сказать! Но дело сдвинулось с мертвой точки. Когда на западе угасли последние отсветы заката, вертолет подпрыгнул к бледным звездам и зарычал и засвистал в темноте, унося на военный аэродром вызванных и врача.

Всего три часа назад с того же места взлетел корабль пришельцев.

Комитет девятнадцати

Тугарино с окрестностями выглядело как военный лагерь. Но уже в районном центре, где пассажиры вертолета перешли в скоростной самолет, никакого смятения не ощущалось. А в Н. и тем более. Вечер здесь, как и в Тугарине, был очень теплый. Запах тополей вытеснил с улиц бензиновую гарь, и на бульварах гуляющие шли потоком. Медлительно жужжали поливочные машины. Первый приступ сумерек был разогнан отчетливым светом фонарей, в кинотеатрах начались последние вечерние сеансы, собравшие меньше народу, чем обычно. Погода была уж очень хороша… Люди гуляли и были заняты собою и друг другом, и никто не знал, что их мир стал иным. Никто ничего не знал, кроме нескольких человек в Москве и еще девятнадцати человек, собравшихся здесь, в доме, углом выходящем на бульвары.

Полоса освещенных окон желтела над старым бульваром. Огромное здание казалось вымершим, только в глубине настойчиво трещали аппараты связи.

Комитет девятнадцати был созван вот при каких обстоятельствах. В три часа восемь минут дежурный радист военной станции услышал повторяющиеся слова: «Москва, Москва, Министерство обороны… Имею сообщение чрезвычайной важности. Подтвердите прием на моей волне». Радист, как положено, включил запись и вызвал офицера — начальника смены. Так началась цепь случайностей, частных совпадений, которая и привела к созыву комитета. Случайностью было уже то, что начальник смены прослушал до конца информацию с Тугаринского радиотелескопа и решился передать ее дальше, начальнику станции при том, что проще всего, да и логичней, если разобраться, было посчитать сообщение Вячеслава Борисовича очередной «уткой» о космических пришельцах… Тем более что сообщение не было зашифровано — хотя на телескопе имелась шифровальная машина — и это давало серьезные основания принять радиограмму за неумную шутку. Так вот, передача «клером» — открытым текстом — тоже пошла на пользу делу: текст не застрял у шифровальщиков, а сразу двинулся в обработку, и еще, сверх того, Портнова услышали станции радиоперехвата других ведомств и нескольких посольств. Спустя полчаса зазвенели важные московские телефоны — в огромных важных кабинетах, обшитых деревянными панелями, — и оттуда уже стали спрашивать военных, из-за какой радиограммы с неведомого никому Тугаринского радиотелескопа, им, то есть начальству, мешают вершить государственные дела. К этому моменту текст был распечатан на бланках (на всякий случай с грифом «совершенно секретно»), и его препроводили к хозяевам важных кабинетов. И еще раз совпало: секретарь ЦК КПСС, к которому попал один такой бланк, оказался, во-первых, человеком с воображением, а во-вторых, у него был конфликт с министром обороны. Он сам — как принято говорить, лично — позвонил в военный округ и обком партии. Из обкома доложили, что в районный комитет партии поступал такой сигнал — от врача Владимирской. Из района посылали вертолет с ответственными представителями, которые сигнал проверили и квалифицировали как ложный и панический. Однако врач Владимирская — старый член КПСС и женщина весьма энергичная — потребовала поездки в область и в настоящую минуту находится в обкоме…

Анну Егоровну пригласили к аппарату.

Разумеется, секретарь ЦК не очень-то ей поверил, но слишком уж ему хотелось зацепить армейцев, и он, пользуясь отлаженным аппаратом Секретариата ЦК, дал ход делу, причем озаботился, чтобы «в случае чего» ответственность пала на кого-нибудь из членов Политбюро — которые, как известно, ответственности за деловые провалы не несут и нести не могут. Заручившись согласием Георгия Лукича, секретарь ЦК создал комитет по чрезвычайному событию, который и собрался в доме, углом выходящем на старый бульвар. По личным уже каналам секретарь попросил своего давнишнего знакомца, генерала КГБ Зернова, войти в комитет на правах заместителя председателя и «разобраться с этой летающей посудой», как он выразился.

Опять-таки по естественному ходу событий эти игры, которые принято называть аппаратными, мгновенно стали известны министру обороны, и он, не ожидая никаких приказов или решений, приказал поднять по тревоге образцовую авиадесантную дивизию — благо она дислоцировалась в каких-то двухстах километрах от Тугарина и была полностью укомплектована штатной авиацией, — что случается, как сказано в одном американском военном анекдоте, не каждый день. Отдав такой приказ, министр стал спокойно ожидать конца игры, то есть окончательного посрамления секретаря ЦК, которого он любил не больше, чем тот — его.

Пока механики грели двигатели «АНов», а парашютисты в полной амуниции сидели на корточках, ожидая команды «По машинам!», в Н. прибыла Анна Егоровна и привезла «слизняка» — миниатюрную радиостанцию пришельцев, и не  просто привезла, а с актом экспертизы. Докторша с обычной своей энергией принудила обком к этой экспертизе — в институте полупроводниковых материалов, — и было установлено, что «слизняк» сделан из сверхпрочной керамики, которую не берут даже алмазные сверла; вернее, берут, но сами при этом снашиваются примерно в тысячу раз быстрее, чем лягушечного цвета керамика. Чтобы стало понятней: на луночку глубиною в миллиметр пришлось бы извести погонный метр алмазных сверл, то есть штук двести — триста… Так и было написано в акте экспертизы: «Теоретически представленный для проверки материал в природе существовать не может», — последние два слова были дважды жирно подчеркнуты от руки, тем же фломастером, которым был подписан акт, а сама подпись принадлежала академику, Герою Соцтруда. Это бы еще ничего — мало ли их, академиков, дает непонятные советы, могли бы рассудить генералы. Однако данный конкретный ученый был им очень и очень известен, поскольку работал на армию и сам имел генеральское звание — хотя в мундире его никогда не видели…

Аппаратные игры кончились — в пять тридцать был отдан целевой приказ парашютной дивизии: Тугарино окружить, никого не выпускать из кольца, личному составу не выходить из-за брони (по сообщению Вячеслава Борисовича Портнова «посредники» пришельцев через стальной экран не действуют). Наконец в шесть часов пятнадцать минут решили: пригрозить пришельцам ядерной атакой, и подготовку к этой атаке вести всерьез. Парламентер должен быть уверен, что бомбу при необходимости сбросят.

Это было сложное и страшное дело. Комитет на деле не допускал такой возможности, — в Тугарине находилось десять тысяч ни в чем не повинных людей. Однако исключать ядерную атаку тоже было нельзя. Парламентером назначили полковника Генерального штаба Ганина, кандидата военных наук. Ему сказали: «Идете на смерть, товарищ полковник…»

Принимая эти оперативные меры, комитет действовал и в более широких масштабах. В восемнадцать тридцать по московскому времени заработали телетайпы в Париже, Лондоне, Нью-Йорке. По линиям прямой связи между правительствами, называемыми на дипломатическом языке «горячими линиями», прошла передача из Москвы. И с девятнадцати часов мир стал меняться при видимой тишине и спокойствии. Отгремели сигналы боевой тревоги на командирских постах зенитных ракет. Пилоты истребителей-перехватчиков затянули шнуровки перегрузочных костюмов. В темных кабинах радарных станций дежурили усиленные вахты. Спутники-наблюдатели отвернули свои кварцевые глаза от Земли и уставились в черно-фиолетовое космическое небо.

Можно было надеяться, что теперь корабли пришельцев не подойдут к Земле незамеченными. Действительно, взлет корабля из Тугарина в девятнадцать пятьдесят был отслежен не только из Советского Союза, но и из Франции и Англии и даже с постов Соединенных Штатов на Аляске.

Меры, принятые комитетом, оказались действенными. Пришельцы отступили. Но победа не принесла спокойствия. С часу на час надо было ждать второй атаки пришельцев, а информация о первой не поступала. Не удавалось ее собрать, хотя к десяти часам была опрошена половина из трехсот девятнадцати человек, обработанных «посредниками». Ни один из них не смог рассказать ровным счетом ничего.

Степан Сизов, повредивший с неизвестной целью линию электропередачи, был на грани смерти.

Алеша Соколов успел сказать о том, что пришельцы собираются напасть на столицы великих держав, и потерял сознание.

Вячеслав Борисович Портнов застрелился.

Получилось так, что после отступления пришельцев информации на йоту не прибавилось. Говоря на военном языке, не было разведданных. Куда ни сунься — темно. В десять часов вечера комитет мог только строить догадки. Например, диверсия Степы Сизова была понята совершенно навыворот, ведь он воспользовался лучеметом пришельцев, правда? Значит, он переоделся в женское платье и разрушил линию по приказу их штаба. Пожженную копну приписали неумелому обращению с бластером. Комитет не обратил внимания на возраст людей, обработанных «посредниками». Среди них не было ни одного моложе шестнадцати лет, кроме, предположительно, Степки. И этого, повторяю, никто не взял на заметку. Взрослым людям, заседавшим в комитете, казалось естественным, что пришельцы подчиняют взрослых, а детьми пренебрегают…

А корабль Десантников, развив чудовищную скорость, ушел от локаторов, растворился, исчез.

Очень подавленное настроение было в комитете… Обсуждалось, не выслать ли в Тугарино еще одну группу следователей, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. И вдруг дело пошло само — появился Благоволин. Руководитель следственной комиссии сообщил, что Благоволин держал в руках «посредник», что условные клички Десантников такие-то, что диверсия на высоковольтной была предпринята Степаном по заданию Портнова и так далее. Но Благоволина вызвали в Центр не только из-за этих, пусть даже очень важных сведении. Не из-за них, пренебрегая секретностью, комитет просил его продолжить сообщение прямо с борта военного самолета.

Благоволин, пока в него пытались подсадить Мыслящего, а он его «выплевывал», запомнил кое-что о планах пришельцев на будущее.

В десять часов вечера еще никто не понимал, насколько эти планы опасны для человечества. Даже члены комитета, кроме, пожалуй, одного из них.

В одиннадцать тридцать самолет приземлился в Н.

Ночное совещание

Под белым потолком безжалостно пылали молочные плафоны. Девятнадцать человек, казалось, приросли к огромному полированному столу светлого дерева. По его необъятной поверхности были разбросаны рулоны телетайпной бумаги, синие листки телеграмм, военные карты. Стояли бутылки с минеральной водой, термосы с чаем и кофе, тарелки, диктофоны. Во главе стола сидел генерал — заместитель председателя комитета.

По правую его руку расположился молодой генерал авиации — с его лица еще не сошло выражение брезгливого недоумения. Второй заместитель председателя, которого все звали по фамилии — товарищ Зернов, очень высокий и худой человек, сидел на противоположном конце стола. Зернов диктовал сообщение для «горячих линий». Ему помогал, осторожно вставляя круглые обороты, Лев Краюшкин, совсем молодой человек, светило дипломатической службы. Тут же помещались две группы ученых. Астрономы и физики шуршали длинными полосами бумаги — с вычислительной машины, копались в справочниках и звездных атласах. Слева гудел бас Анны Егоровны Владимирской — врачи составляли циркулярное письмо всем больницам насчет ускоренного заживления ран у пришельцев. Еще несколько человек сосредоточенно писали в блокнотах. Известный академик, «отец советской кибернетики», выписывал формулы. Рядом с ним профессор-психолог покрывал лист за листом одинаковыми изображениями четырехлепесткового клевера — думал. Два контрразведчика по очереди писали короткие фразы в блокноте с хорошеньким никелированным замочком. «Здесь начинается вторая часть, — говорил в диктофон Зернов. — Указанные в первой части „посредники“ имеют вид…» Дипломат подсказал: «Прямоугольных параллелепипедов…» — «…Прямоугольных параллелепипедов двенадцать на шесть на три сантиметра. Цвет мутно-зеленый, переливчатый. Здесь перерыв в передаче второй части». Зернов поднял глаза к двери и выключил диктофон.

Дежурный офицер скользнул к креслу генерала-генштабиста и прошептал:

— Товарищи из Тугарина…

— Входите, товарищи. Прошу без чинов.

Быстров, Ганин, Благоволин вошли, поклонились — Ганин щелкнул каблуками — и сели на приготовленные места.

— Товарищи прибывшие! Здесь заседание специального комитета в связи с событиями. Прошу назваться, кто из вас кто.

Приезжие назвались. Генерал, помедлив, распорядился:

— Товарищ Зернов.

— Есть. — Зернов, простовато улыбаясь, всмотрелся в приезжих. — Думается, мы не ждем от товарищей личных впечатлений и фактов. Это мы получили… — Он обвел длинной рукой стопки бумаг на столе. — К нам прибыли доктор физических наук, профессор, а также кандидаты физических же и военных наук, так? Попросим их изложить концепцию событий, которую они, как я думаю, обсудили по дороге сюда…

Авиационный генерал отрезал:

— Возражаю! Имею вопросы!

Генштабист тоже отрезал:

— Товарищ Зернов ведет заседание.

— Приступайте, товарищи, — сказал Зернов. — Мы здесь тоже составили концепцию, но пусть это не смущает. Наша, видите ли, может оказаться недостаточно безумной...

Профессор Быстрое поднял брови. Этот длиннолицый седой человек говорил с начальственной мягкостью, но так, как начальство обычно не говорит. Нынче каждый знает слова Нильса Бора о «безумных теориях», но мало кто умеет применять их к собственным теориям…

— Что же, — начал профессор. — Мы обсудили ряд гипотез. Основная, впрочем, принадлежит товарищу Благоволину. Не лучше ли ему…

— Нет, — сказал Благоволин. — Лучше вам, Евгений Викторович.

— Я польщен. Мы предполагаем наличие у пришельцев цивилизации машинного типа. Мощная электроника, несомненно — ядерная энергия. По-видимому, использование aнтигравитации. Но главное — техника, допускающая калькирование или перенос разума. Под калькированием мы понимаем съемку точных копий с сохранением оригинала. В отличие от калькирования, перенос разумов из тела в тело подразумевает уничтожение оригинала. Теоретически оба варианта возможны. Вопрос: а насколько важно для нас знать, какой вариант осуществили пришельцы? Представляет ли сие практический интерес? Разберемся. Начнем с калькирования. Оригиналы — живые разумные существа — остаются на родной планете. В экспедицию отправляются дубликаты разумов. С какой целью это может предприниматься? Предположим, с исследовательской. Подсаживая в наши головы свои разумы, пришельцы намереваются собрать информацию о Земле. Это отпадает, поскольку от Дмитрия Алексеевича мы узнали, что садился разведочный корабль, за которым шла эскадра, готовая к массовой агрессии. Другая возможная цель — эксплуатация наших ресурсов. Предположим, земляне in toto, целиком, становятся рабами-автоматами и добывают алюминий или что там понадобится. Но ведь много проще разрабатывать ресурсы чисто машинными способами, захватывая безжизненные планеты, которых в Космосе большинство. Рядом с нами — Марс, Венера, Меркурий, спутники Юпитера и Сатурна… На наш взгляд, не стоит преодолевать межзвездные пространства с такой мизерной целью. Теперь прошу вас обратить внимание на стратегию пришельцев. Прежде всего, они весьма осторожны. Они исследуют нашу систему спутников-наблюдателей и сажают миниатюрный кораблик точнехонько в тот момент, когда над Тугарином не проходит ни один из спутников, — между шестью и семью утра. Корабль должен незаметно захватить плацдарм, обеспечить спокойную посадку эскадры. Заметим, что до приземления пришельцы ничего не знали о зенитном ядерном оружии. Они перестраховывались. А едва их окружили войска и запахло ядерным сражением, как они мгновенно уступили позиции. Я бы сказал, предупредительно уступили, хотя корабль, по некоторым соображениям, мог дать бой нашей славной дивизии и даже выиграть этот бой. Но — ценой крови землян. Все эти факты не весьма понятны, если анализировать их в свете гипотезы калькирования.

Рассмотрим второй вариант — перенос разумов с уничтожением оригиналов. Сразу бросается в глаза слово «уничтожение». Нешуточная затея, если она проводится в крупных масштабах! Уничтожить — читай «убить». Оправданием сему, кроме тупого злодейства, может служить личное, я подчеркиваю — не телесное, а личное бессмертие каждого члена общества. Предположим, что в момент, предшествующий смерти, снимается копия личности разумного существа. Пусть организм погибнет. Копию можно подсадить в другой, здоровый организм, и личность получит вторую жизнь. Приняв эту гипотезу, мы получим вторую жизнь. Приняв эту гипотезу, мы получим обоснование агрессии, а заодно и дальних космических перелетов. Нелегко найти планету, населенную высокоорганизованными существами — людьми, например. В Солнечной системе такова одна Земля. Приходится летать далеко, приходится и воевать, и — прошу заметить — воевать бескровно. Захватчики относятся к нам, аборигенам, как к своим потенциальным телам. Убийство и самоубийство для них — синонимы. Поэтому они и не свалились нам на головы всей эскадрой и не устроили кровавую баню…

— Высший пилотаж!.. — иронически отметил генерал авиации. — Далеко-о смотрите…

— К сожалению, в завтрашний день, товарищ генерал. Мы насущно необходимы для них — таков основной вывод из предложенного рассуждения. И мы сорвались с крючка. Следовательно, будет заброшен еще один и еще, пока рыба не клюнет прочно. Теперь нас в покое не оставят.

Зернов поднял руку:

— Товарищи, предложены две версии. Третьей нет? Нет… Прошу специалистов ответить: какую версию принимаем как рабочую — первую либо вторую. Психологи? Кибернетика? Медицина? Все за вторую. Так… Мы, разведчики, присоединяемся. Переходим к следующему вопросу. Дмитрий Алексеевич Благоволин имеет сведения, что агрессоры оставили резидентов. Цель — проникновение в органы военного и государственного руководства. Его доклад с борта самолета мы слышали. Разрешите задать ему несколько вопросов? Дмитрий Алексеевич…

Благоволин сидел, опустив голову на руки. Ганин подергал его за рукав. Физик вздрогнул, проговорил севшим басом:

— Виноват, я заснул. Слушаю.

— Дмитрий Алексеевич, в вашем докладе было два пункта, глубоко нас заинтересовавшие. Первое: вы не единственный человек, оказавший сопротивление. Что вам известно об остальных?

— Дети, — сказал физик.

— Вы про Соколова и Сизова?

— Не знаю имен. Я понял так, что дети не подчинялись Мыслящим, а, наоборот, их себе подчиняли…

— Причины?

— Какие-то особенности мозга. Мои, так сказать, клиенты были настолько удивлены этим фактом, что избегали о нем думать.

— Это нарушало их планы?

— Нарушило, — пробасил физик. — В утечке информации они виноватили детей.

— И не зря, — сказала Анна Егоровна. — Кабы не дети, мы бы тут не сидели, уважаемый.

Зернов спросил с неожиданным, очень живым любопытством:

— Скажите, а вам как удалось воспротивиться?

— Чудом. Еще бы пять минут — и каюк. Их что-то отвлекло от моей особы.

— А без чудес?

— Я знал заранее, зачем они ко мне идут. Потом, я же профессионал. Мышление — моя работа. Я привык отстаивать свою линию мышления.

По комнате прошло движение — здесь было достаточно профессиональных мыслителей. Быстров сказал:

— Если позволите… Дмитрий Алексеевич в некотором роде вундеркинд. Так сказать, мыслитель милостью божьей… Кандидатскую диссертацию он защитил в двадцать пять лет, не получив докторскую степень по грустной случайности.

— Какая же случайность? — спросил Зернов.

— Ученый совет, и я в числе его членов, не понял настоящего смысла его работ. Не доросли.

— Евгений Викторович, хватит, — попросил физик.

Зернов невесело улыбнулся:

— То есть для самозащиты от «посредника» надо быть либо гением, либо ребенком?.. Второй вопрос к Дмитрию Алексеевичу. Повторите насчет их планов на будущее.

— Пожалуйста. Вскоре после начала операции несколько Десантников были назначены резидентами. Их задача — действовать самостоятельно, если десант отступит Количество держится в секрете. Тактика — проникновение в руководящую структуру планеты. В первоначальной десантной операции они не участвовали.

— Это все?

— Да.

— Они остались в Тугарине?

— Не знаю.

— А как думаете?

— Думаю, надо предполагать худшее. Оно разумней…

— Скажите, товарищи, — тихо проговорил председатель, — есть возможность на глаз отличить человека, зараженного пришельцем?

— Нет. Сомнительно… Нет, — ответили в один голос Анна Егоровна, Благоволин и Ганин..

— К сожалению, отпадает. Остаются научные методы. Излучение, например? Что говорит наука?

— А ничего, — пробасила Анна Егоровна. — Нужно двоих-троих пришельцев для исследования, аппаратуру, тогда наука и скажет.

— Плохо, — сказал председатель. — Ну, а физики? Закончили исследования микропередатчика?

От середины стола ответили:

— Закончили, товарищ генерал. Не излучает.

— Что поделаешь… Зернов, прошу соображения вашей службы.

Зернов принял от соседа папку с замочком, заглянул в нее, закрыл и поднялся из кресла.

— Случай необычный. — Он вздохнул и опустил на столешницу длинные растопыренные пальцы. — Как он смотрится с точки зрения нашей службы? В пределах госграницы имеется несколько… — он пошевелил пальцами, — несколько лиц с безупречными документами, безупречным знанием обстановки, условий и так далее. Это еще не делает их неуловимыми… — Он сморщился и несколько раз кивнул. — На чем я могу поймать разведчика? На попытках проникнуть куда-либо. Например, в Генеральный штаб. Но могу ли я предотвратить такое проникновение сейчас? Заявляю авторитетно — нет…

По залу прошелестело что-то. Видимо, все еще надеялись. Не бывало такого, чтобы Зернов чего-то не мог.

— Почему так? — спросил Зернов. — На подходе мы не в состоянии их задержать, поскольку они безупречно замаскированы. Точнее, им и маскироваться не надо… Далее, мы бы сумели приставить охрану к ряду товарищей, но и сие бесполезно. Благодаря своей аппаратуре — «посредникам» — они одинаково легко управляются и с охраняемыми лицами и с охранниками. Таким образом, сейчас мы беззащитны, и необходимы решительные меры. Необходимы! Уже сейчас, в настоящую минуту, несколько резидентов едут сюда и будут здесь, — Зернов показал на окно, — к утру.

— Выезд из Тугарина мы закрыли, — сказал генерал.

— Так точно. — Зернов сложил кончики пальцев и посмотрел на стенные часы. — С восемнадцати часов, но я бы на их месте двинулся в дорогу прямо с утра. На утренний самолет они опоздали; вечерний мы отменили. На поезде они едут, товарищ генерал… Здесь будут в семь ноль две, на Северном вокзале.

— Задержать их на вокзале! Проверку документов устроить, тугаринских задержать!

— Не забывайте о «посредниках», — заметил Зернов. — Если они хоть малость смыслят в маскировке, они уже раза три переменили хозяев. Не сомневаюсь, что граждане из Тугарина сейчас уже, сидя в вагонах, удивляются — за какою надобностью их унесло из дома… Они-то уже не пришельцы… Сейчас «посредники» везут со-овсем другие граждане. М-да… Я поступил бы именно так.

— Вы — несомненно. А они?

— Они — такие же специалисты, как я. Если не получше… — Контрразведчик улыбнулся. — Итак, мы должны быть готовы к утру. Времени мало. Предложить я могу единственную, но решительную меру: наглухо изолировать от внешнего мира всех людей, коими интересуются пришельцы…

— Паникуешь! — крикнули с дальнего конца стола.

— Я рассуждаю, а не паникую.

Благоволин поднял голову:

— Товарищ Зернов абсолютно прав.

— Да, спасибо, — сказал Зернов. — Прошу понять, что первейшая задача пришельцев — перехватить руководство нашей воздушной обороной. А мы знаем, что правом отдавать распоряжения зенитчикам обладают считанные товарищи. Отсюда мы исходим. И предлагаем. Первое: указанных товарищей немедленно, не позже чем до утра, перевести на казарменное положение. Запретить им контактировать с внешним миром — только по телефону. Список готов.

— Вот так!.. — Третий генерал, до сих пор молчавший, приподнялся в кресле. Это, значит, и меня?! Ну, ты даешь…

Председательствующий покрутил шеей в тугом воротничке:

— Не тебя одного… Ладно, слушаем профессионалов. Продолжайте, товарищ Зернов.

— Второе. Перевести на казарменное положение аппаратчиков связи — в тех же целях… Третье. Необходимо обыскивать всех, входящих в помещение штабов. На предмет «посредников». Без них пришельцы не более опасны, чем обыкновенные люди. Это все. Ситуация не из приятных, товарищи. — Зернов обвел глазами всех по очереди. — Обыски, казарменное положение… Конечно, мы проверим поезда, и в Тугарине дремать не намерены, однако все предложенное необходимо. Еще одна просьба: разрешите всю работу сосредоточить в одном месте, причем не здесь. Очень уж людно… В самостоятельном Центре. Есть домик на примете. В нем расположим общежитие, лаборатории, узел связи, оперативные группы. Илья Михайлович, вы сумеете быстро перевести ваших исследователей в такой Центр?

Академик-кибернетист наклонил голову.

— Вот и прекрасно! — сказал Зернов.

Особняк

Утром следующего дня в одном из Н-ских переулков началось необыкновенное оживление. Распахнулись ворота особняка — в нем, по преданию, ссыльный Пушкин писал письма — огненные письма! — одной чрезвычайно знаменитой графине. Ворота распахнулись, но в просторный двор одна за другой стали въезжать не кареты, а грузовые военные машины. Потом — легковые машины. Зафыркал, как черт, автопогрузчик. Это все произвело такое сильное впечатление на местных старушек пенсионерок, что они бросили посты у своих подъездов и стянулись к дому номер девять — напротив особняка. И оттуда наблюдали, как распахивались венецианские окна и шустрые солдатики мыли эти окна. Как крытые грузовики степенно съезжали со двора. Как за стеклами подъезда замаячили молодые люди в штатском. Как, наконец, проехала открытая грузовая машина, заваленная доверху прекрасными деревянными кроватями. Старушки терялись в догадках. Они бы еще сильней терялись в догадках, имей они опыт систематических наблюдений. Тогда бы они заметили, что «солдатики» покинули особняк и более не возвращались. А штатские, явившись в здание, не покидали его день за днем. Таков был порядок, установленный Зерновым для работников Центра. Все они жили в особняке и на улицу не выходили. По делам выезжали — со двора — в автомобилях с пуленепробиваемыми стеклами. Это и понятно. Работникам Центра приходилось беречься от пришельцев не менее тщательно, чем военному командованию.

Отсутствие пешеходов пенсионерки как раз заметили. Вывод последовал самый решительный и неожиданный: в дом номер десять въехало «тайное посольство одной великой державы». Столь же нелепый миф, как и насчет ссыльного Пушкина, который никогда здесь не проживал и, ясное дело, не писал отсюда писем. Так-то… Но самые нелепые мифы одновременно и самые живучие. И старушки были очень огорчены, когда два обитателя особняка вышли на тротуар пешком, через дубовые резные двери подъезда.

Учитель появляется

Это было две недели спустя после тугаринских событий. Центр уже давно развернул работу — разливал по баночкам скудный ручеек информации, сочившийся из Тугарина. Пришельцы-резиденты никак себя не проявляли, и коллектив томился от безделья. Беспокойно и напряженно было в Центре. В девять ноль-ноль полковник Ганин, комендант Центра, как обычно производил обход помещений. Осмотрев кухню и гаражи, он поднялся по служебной «черной» лестнице на второй этаж, заглянул в безжизненно-чистые, пустые комнаты больнички, к связистам, в шифровальную, в лаборатории и по мраморной парадной лестнице спустился в вестибюль. Здесь он увидел, кроме дежурного офицера, еще и Дмитрия Алексеевича Благоволина — референта начальника Центра Зернова. Референт выглядел крайне несолидно: рубашка-распашонка, вокруг шеи — полотенце, карман узких джинсов оттопырен мыльницей. Дело в том, что общежитие помещалось в левом крыле этажа, а умывальня — в правом. Однако торчать посреди вестибюля в таком виде, подавая дурной пример строевому составу, не следовало. А Дмитрий Алексеевич именно торчал и тоскливо смотрел на улицу. Раздумывая, сделать ему деликатное замечание или воздержаться, полковник подошел и тоже стал смотреть в переулок, хотя глядеть там было не на что. Юная мамаша прокатила коляску. В подъезде дома напротив, между каменными львами, сидели древние старухи и окаменело таращились на «посольство». Покачивая хозяйственной сумкой, шел пожилой мужчина — при толстых седых усах, в соломенной шляпе. «Наверняка бывший учитель», — подумал Ганин и только собрался сказать это Благоволину, как усатый человек упал, поскользнувшись на апельсинной корке. Ганин жалостно крякнул. А Благоволин, загремев мыльницей, подскочил к дверям, отбил засов и очутился на мостовой, — Старухи одна за другой открыли рты.

— Назад! — вскрикнул полковник — налицо было грубое нарушение устава, но Благоволин уже поднимал усатого. Тогда Ганин сам выскочил из дверей и схватил вольнодумца за рукав гавайки., Благоволин выпустил «учителя», подобрал свою мыльницу, валяющуюся на асфальте, и сейчас же вернулся в дом, а «учитель» захромал дальше.

Все это заняло не более десяти секунд. Тем не менее полковник строго выговорил дежурному офицеру — за беспечность. И через час, когда прибыл начальник Центра, доложил ему о происшествии.

Зернов внимательно выслушал коменданта. Подумал. Сложил пальцы кончиками и сказал:

— Итак, Дмитрий Алексеевич поднял его, взяв под мышки. Этот… Учитель ничего не передал Благоволину?..

— Так точно, — сказал Ганин. — Наблюдал я и двое дежурных — в подъезде и за калиткой.

— Ну и предадим происшествие забвению.

— Разрешите доложить, по инструкции я обязан товарища Благоволина откомандировать. Пункт шестой, контакт с посторонними лицами.

— Забудьте, Иван Павлович. Соприкосновение у нас еще впереди.

— Слушаюсь. Разрешите неофициально?..

— Да. Курите, Иван Павлович.

— Спасибо, Михаил Тихонович. Я давно хотел спросить… Вы серьезно рисковали, вводя нас троих в Центр. Мы же были пришельцами, так сказать… Почему вы пошли на это? Где гарантии, что мы не резиденты?

— Полные гарантии дает только английский банк, — усмехнулся Зернов. — Насчет вас и профессора все ясно. Многие видели, как вы перестали быть пришельцами. Алеша Соколов даже запомнил, что вы поправляли галстук, а профессора пропустили вне очереди. С Дмитрием Алексеевичем — сложнее…

Ганин насторожил уши.

— Вот он является. Утверждает, что «был пришельцами», и дает ценнейшие показания. Подозрительно? С одной стороны — очень. Фабриковать показания умеет любой разведчик… И первой моею мыслью было: резидент явился сам. Разыгрывает заурядный гамбит — жертвует пешку, чтобы схапать ферзя. Однако вот анализ последовавших фактов. До Благоволина никто и словом не обмолвился о шестизарядном «посреднике», а он дал точные размеры и рассказал, как им пользоваться. Зачем бы это? А? Причем показания его были истинными. Теперь это подтвердили ребятишки, Степа и Алеша, но еще четырнадцатого вечером был найден платок, в котором свидетельница Абрамова держала «посредник». Платок сохранил форму содержимого — ту форму, о которой говорил Благоволин. Узнав о платке, я решил — Благоволину верю. А потом подумал: ведь он не мог предусмотреть болезни обоих мальчиков… Преподносил нам то, что мы и от них могли узнать. Интересно, что позже это подтвердилось. Пароль «здесь красивая местность» мальчики слышали не раз. «Посредником» Степан освободил Портнова. Вот кончим дело, подарю им именные часы… Ну ладно. Когда Благоволин сюда летел, я думал: выслушаю его, а потом запру. Для спокойствия. А он возьми да засни на совещании… Помните? Ну, думаю, фрукт… Либо сверхъестественная выдержка, либо уверен в своей правде. После совещания пригласил его к себе в машину — оттягивал решение. Тогда он и пошел козырем. Сказал, что сам хотел побеседовать со мною наедине. Об одноместных «посредниках», пальчиковых, которыми должны быть снабжены резиденты. Ну, тот рисунок, что с пятнадцатого стали рассылать…

— Так это он показал? — поразился Ганин.

— Кто же еще, Иван Павлович? Не предупреди он нас, пришельцы смеялись бы над нашими обысками. А сейчас они, как видите, и близко не подходят. Остерегаются рентгеновской проверки.

— Или не хотят мешать Благоволину действовать…

— Семнадцатого мая, — сказал Зернов, — полковник имярек — прошу извинить, фамилию его не назову — отлучился со службы в поликлинику. Лечить зубы. Явившись в часть, доложил, что по дороге терял память. Очнулся у кабинета врача. Вам ясно, Иван Павлович? Они его взяли, узнали о рентгене и освободили.

— О рентгене было известно только нашим сотрудникам, Михаил Тихонович, по списку.

— Ну-ну, — сказал Зернов. — Будочки-то мы понаставили у вахт. И в них жужжит. А полковник имярек пятнадцатого числа делал рентген и, жужжание услыхав, сопоставил факты. Нынче все грамотные, Иван Павлович… Резиденты ходят вокруг и ждут своего часа.

— Боюсь, дождутся, — вырвалось у Ганина.

— Я тоже боюсь, — просто ответил начальник Центра. — Две-три недели, и они отыщут, куда просочиться, если мы их не опередим… Между нами, очень обещающий план разработал тот же Благоволин, Ну, спасибо, Иван Павлович.

— Разрешите идти?

— Пожалуйста. Проследите, чтобы мне представили приметы гражданина, с которым соприкасался Дмитрий Алексеевич.

«Э-гe-re! Доверяй, но проверяй!» — подумал полковник и мгновенно распорядился насчет примет. Листочек подали Зернову, и тут же оперативная группа приступила к розыскам. Но гражданина шестидесяти лет, с седыми усами, крупным прямым носом, светло-голубыми глазами, роста среднего, одетого в чесучовый костюм, соломенную шляпу и сандалии довоенной конструкции, найти не удалось. Видимо, он жил в другом районе и заехал по пути на вокзал в центральный магазин «Диета» (судя по продуктам, замеченным в его кошелке). На вокзале похожего человека видел оперативный сотрудник. Заприметил его по сандалиям — такого фасона, которые сейчас шьются только для детей. С круглым глубоким вырезом на подъеме, перекладиной и жестяными пряжками. «Учитель» сел в дальнюю электричку, прорезающую насквозь Н-скую область, да еще, как нарочно, со всеми остановками. В какой из бесчисленных городов и поселков области он уехал? По делу ли его разыскивали люди Зернова? Довольно долго этого не знал никто, кроме двух человек, о которых речь будет впереди.

Часть первая

Планета

Дача

Севка бежал в темноте между теплыми стволами сосен. Поселок спал, погасли огни, только дорожка белела под ногами. Она была земляная, но твердая, как бетон. Из нее выступали отполированные подошвами корни мачтовых сосен. Севка, не глядя под ноги, перепрыгивал корни. Он спешил, но старался дышать ровно. Пробегая мимо дачи режиссера Лосера, он услышал голоса и увидел искры, летящие в темноте от самовара, и подумал, как удивились бы все, сидящие на террасе за столом. Потом запахло малиновыми кустами и крапивой, и дорожка стала пружинить под ногами. Слева был колодец. Севке очень хотелось пить. Он представил себе, как он останавливается и снимает с медного крюка бадейку и, тормозя ворот ладонями, пускает бадейку в глубину. Потом крутит толстую железную рукоятку, стараясь вертеть ровно, чтобы не выплескивалась вода, и вместе с бадьей из колодца поднимается запах грибов и плесени.

Но колодец остался позади. Только заныл зуб — с дуплом, — и по груди и животу проскользнул, как сосулька, холодок утоленной жажды.

Он пробежал еще два десятка шагов и свернул в узкий проход между двумя заборами. Ветки малины, пробившиеся между штакетинами левого забора, скребли по ногам и царапались. Это была знаменитая во всем поселке малина. Хозяин дачи, инженер Гуров, провел к малине канавки от колодца и нарочно высадил ряд кустов вдоль забора, чтобы мальчишки рвали снаружи, а внутрь не лазали. Севка подумал, что два-три куста у угла забора еще не обобраны, и во рту немедленно возник вкус спелой малины. Сладкий, но водянистый вкус, потому что гуровская малина получала слишком много воды. Он помотал головой и влетел в калитку, едва не наступив на ежа. Это был коллективный еж Тимофей Иваныч, он жил у колодца и ловил лягушек. Иногда его приглашали в дачи ловить мышей. Он истреблял мышей и неизменно возвращался к колодцу. Сейчас он шел домой, держа в зубках заднюю часть лягушки, и Севка, перепрыгивая через Тимофея Ивановича и через лягушку, видел все это. Седоватые иголки ежа, кусок белого пуза и растопыренные пальцы лягушки. Здоровенная лягушка, с зеленой мраморной спинкой. Он знал это, хотя спинку еж съел раньше, еще под фундаментом Машкиной дачи. Почему-то все было известно. Севка мог представить себе вкус сырой лягушки, причем не для себя, а для ежа. Он сплюнул и притворил калитку, чтобы отгородиться от всего этого.

Калитка протяжно скрипнула, коллективный еж Тимофей Иваныч скрылся в малиннике, а Севка подбежал к Машкиному окну, подпрыгнул и лег грудью на подоконник.

Два скворца, Ленка и Нюрка, живущие в большом скворечнике над крышей, завопили: «Воры-путь-путь-хе-хе-хе!» Никто не проснулся в доме от их крика — они всегда вопили «Воры!», кто бы ни пришел, хоть сам хозяин, Машкин отец. Генке и Нюрке было все равно. Такие уж это были скворцы. Сейчас они всполошились, зашуршали в скворечнике и заодно дали выволочку старшему скворчонку, чтобы не просил есть среди ночи.

Севка тихо свистнул. Он чувствовал холодные кирпичи фундамента под пальцами ног и теплый подоконник под животом и грудью. Справа в темноте зевнуло, засопело, и Машкин сонный голос прошептал:

— Ты кто?

— Я. Пошли живее, он опять здесь. На клумбе.

— Врешь, — шепнул голос.

— Чтоб мне сырую лягушку съесть. Вставай.

— Я причешусь. — Она стукнула пятками об пол. — Лезь сюда пока и рассказывай.

— Ладно, ты чисти свои зубы, — скорбно сказал Севка. — Чисти, чисти. Чудеса подождут.

Машка сердито запыхтела, натягивая платье. Севка знал, что Белый Винт будет стоять на клумбе до рассвета и что торопиться некуда, но ему неохота было лезть в спальню. Неловко даже было торчать в окне, пока Машка одевается. Неловкость эта его сердила, казалась бессмысленной, потому что они с Машкой дружили миллион лет. Еще прошлой осенью они ввалились через это окошко после набега на поздние яблони режиссера Лосера и, как были — в мокрых штанах — и рубахах, — залезли под одеяло и умяли три десятка лосеровских знаменитых антоновок. Тогда шел дождь и, кажется, со снегом.

Что-то изменилось с прошлой осени.

Севка сердился потому, что Машка по-прежнему его не стеснялась, словно все осталось, как год назад. Это было новое, взрослое спокойствие. Машка его достигла, а Севка — нет.

— Да причешешься по дороге, копуша! — зашипел он в окно, и Машка покорно вылезла.

В одной руке она держала большую расческу, в другой — теннисный мяч. Севка протянул руку, но она сказала: «Прочь, презренный раб!» — и спрыгнула на землю. Скворцы опять завопили про воров, и к ним присоединились скворчата. Этих скворчат прошлой осенью и в помине не было. Смешно.

Севка потрогал Мяч и убедился, что это именно мяч и что руки у Машки еще горячие со сна. Стало тепло. Они побежали в калитку и мимо колодца. На лосеровской террасе еще пили чай и тихо, гнусаво завывал радиоприемник. Машка пробормотала: «М-му-зыканты…», подпрыгнула и запулила мячом — раздалось звонкое ба-м-м, и сразу контральтовый женский взвизг. Лосериха не зря была женой известного режиссера. Она визжала, как очень важная дама.

Добежав до конца просеки, Машка остановилась и воткнула расческу в волосы, как перо. Волосы были такие густые, что Севка дразнил ее Медузой-Горгоной.

— Кажется, я попала в самовар, — равнодушно сказала Машка.

— Это было нужно? Люди сидят, чай пьют…

— У меня — переходный возраст, — пожала плечами Машка.

— Они узнают мяч, ты учти. Я вчера написал на нем кое-что.

Машка хихикнула. Севка проворчал:

— Объективные причины… Третий год слышу про этот возраст.

— Я такая. — Машка скрипнула расческой в волосах. — Что ты написал на мяче?

— Узнаешь. Точно тебе говорю.

— Что-нибудь хулиганское? — с надеждой спросила Машка. — Тогда ничего. Я же — пай-девочка.

— «Машета — мазила», вот это я написал.

— Живописец…

Дольше стоять было нельзя. Машке хотелось, чтобы он взял ее за руку. Она трусила, но совсем немного. И ей хотелось, чтобы он ее погладил по голове.

— Пошли, — он все-таки взял ее за руку.

Машка на ходу скрипела расческой и шипела от боли. Перешагивая через очень толстый, изогнутый сосновый корень, она сказала:

— Вырубить его, проклятого…

— Сосна зачахнет, жалко.

Об этом корне они говорили всякий раз, перешагивая через него. Как заклинание. И утром, и днем, и на закате, когда весь старый сосновый бор становился огненно-рыжим. Дачный поселок стоял на фундаменте из сосновых корней, и летние радости стояли на них и казались вечными, как сосны. А этот изогнутый корень у самой калитки, о который они так часто и больно ушибали пальцы и калечили велосипедные обода, был их собственным корнем, и на нем росли их, Севкины-Машкины, радости. Вот что они узнали сейчас. А ведь сосны когда-то были маленькие и пушистые. Смешно.

Они шли совсем медленно.

— Сознайся, что ты врешь, — приказала Машка. — Быстро сознавайся, ну? Пока не поздно идти купаться.

Он молчал. Машка прикоснулась к его плечу и почувствовала, что он дрожит. Не крупно и весело, как после купания, а мелко, как захолодавший щенок. Севка оттолкнул калитку, и они вошли на участок, обогнули муравьиную кучу и на цыпочках пошли к дому.

Белый Винт

Весь мир уснул. Не шелестел муравейник на Севкином участке. У Лосеров смолк радиоприемник. Елена Васильевна погасила лампу на остекленной веранде и сейчас спала, держа книжку перед собою торчком, двумя руками. Она всегда так засыпала. И Севка, пробираясь мимо веранды, заглянул туда и различил светлый прямоугольник книжки, покачивающийся от дыхания вместе с руками матери. Машка нетерпеливо дернула его за рубаху.

— Где он?

— Смотри на большую клумбу…

Сразу за углом веранды, на клумбе анютиных глазок, вздымался Белый Винт. Его свет падал на Машкино лицо. Странные тени пробегали по стеклам, по доскам. Отблески суетились на муравейнике, как муравьи.

— Где, где? Ничего не вижу, — шептала Машка. — Ты все выдумал!

— Стой и жди. Он… не сразу…

Так было у него, и теперь будет у Машки. Если только у девочки это может быть. Сначала она увидит столб легкой, пляшущей дымки. Рой комариков-толкунцов. Столб будет висеть над клумбой, и, если смотреть на него внимательно, он сгустится. Уйдет вверх между сосновыми кронами, вверх, неизвестно куда, и ветви осветятся его жидким, пляшущим светом. И он опустится до земли и станет Белым Винтом. Таким, каким его видит Севка, — белоснежной спиралью, упирающейся в небеса. Дымчатым белым штопором, переливающимся, как рой толкунцов, а под ним — коврик из анютиных глазок, и все цветы видны как днем, только цвет у них другой.

Вторую ночь Белый Винт стоял на клумбе и ждал. Почему-то Севка знал, что Винт ждет их обоих, его и Машку. Зачем? Это было тайной. Он появлялся в одно и то же время. За десять минут до последней электрички. Сейчас она стучала вдалеке, уже за поворотом, у моста через водохранилище.

— Ой, Севочка, ой… — шепнула Машка. — Страшно мне. Ой!

Она попятилась, но Севка знал, что она не уйдет, потому что сейчас на Белом Винте, по грани, проступают письмена, которые он в одиночку не может прочесть. Теперь он знал все. Не глядя, видел, что Машка наклонила голову влево и таращится на письмена. Что мать проснулась, положила книжку и думает о нем, Севке. Что письмена нельзя прочесть одному человеку. Что еж Тимофей Иваныч давно спрятал лягушку и пошел на Машкин участок ловить лесных мышей. Севка видел пчелу, заснувшую от вечернего холода на клумбе, и знал, что пчела сейчас видит анютины глазки дневными, а не ночными, а сверху удивленно смотрит дятел. Между тем письмена складывались в слова. Их не прочесть одному, ни за что не прочесть. Надо вдвоем. НАДО. НАДО.

— Читай! — приказал Севка себе и Машке.

Белый столб завился еще круче. Штопором, локоном, архимедовой спиралью. Пчела зажужжала и взлетела. Стволы сосен осветились ржавым, как на закате. По белой грани пронеслась надпись, и она была почти понятна. Машка двумя руками держалась за Севку. Руки дрожали. «То-то, — подумал он, — теперь тебе не смешно…»

— Там написано, что мы… — едва слышно сказала Машка.

— Да.

— Что мы должны…

— Да.

— Подойти к нему и прикоснуться. Нет, Севка, нет!!

И они шагнули вперед. И протянули руки.

Ничто

Крепко держась друг за друга, они прикоснулись к белому туману. Руки показались огромными, черными. Исчезли. И сейчас же исчезло все. Их подхватила и понесла пустота. Гулкая, пустая, как неимоверно громадная бочка. Словно они сидели в самой середине ее, а вокруг не было ничего на миллионы километров, кроме тоски. Пустота завывала угрожающе, как бормашина. Она грозила жалобно, тонко, настойчиво, потом смолкла. Осталось ничто. Как долго это продолжалось, они не знали. В ничто нет времени. Пришлось закрыть глаза и ждать. Потом звонко лопнула невидимая преграда, и Машка с Севкой опять очутились где-то. Только где?

Они чувствовали, что держатся за руки. Сжали пальцы. Попробовали встать на ноги.

Все еще с закрытыми глазами, они нащупывали землю и не находили ее. Это было как плавание в сухой неощутимой воде. И вместе с тем вокруг был воздух, а не вода. Воздух дул по лицам, у него был странный, знакомый запах. «Где же мы, — подумал Севка. — Надо глаза открыть. Сосчитать до трех и открыть. Раз, два, три…»

Место Покоя Мыслящих

Они плавали в воздухе, как в воде Вниз лицом. Или вверх лицом. Тяжести не было. Все-таки они смотрели вниз, вдоль блестящей круглой стены — вдоль шахты. Огромная глубина. Вход виден оранжевой точкой. Это было так же странно и знакомо, как здешний запах. Как неяркий свет, которым сияла круглая стена шахты. И сама стена, сложенная из тонких шестигранных ячеек, определенно была знакома. Здесь всегда было тихо и хорошо пахло, и по всей высоте шахты — собственно, это была Башня — висели разноцветные фигурки балогов. Они держались у стен. Только Машка и Севка витали в середине. Вблизи никого не было. Башня вверху сходилась в темную точку. Метров по пятьсот было до верха и до низа. Значит, они висели примерно посредине, ни своем обычном месте…

«Значит, я не проснулся», — подумал Севка. Во сне такое бывает. Незнакомое место снится как знакомое. И летаешь. В незнакомом знакомом. «Надо проснуться, пока не поздно», — встревоженно подумал Севка.

Он посмотрел на балога, висящего рядом с ним. Во сне это существо считалось Машкой. Взрослая здешняя женщина. Она была очень хорошо ему знакома. Более того, он знал, что она, по меркам балогов, красавица. Сильная, широкая, с веселым и лукавым лицом. И вместе с этим Севка твердо знал и другое. Повстречай он это чудище наяву, он бы помчался прочь как ошпаренный.

Вместе с тем он знал, что не спит. Рядом с ним висело в воздухе существо из другого мира. Существо называлось «госпожа Ник». Кое-что человеческое в нем было. Две руки, две ноги. Одежда. Но лицо… Нет, лучше было пока не смотреть ей в лицо. Подумав так, он поймал ее взгляд и поспешно отвернулся. Хотя взгляд черных глаз тоже был очень знаком. Глаза треугольные, черные, как шерсть неска. Это зверек такой. Черный, неуклюжий, с шестью лапами. Легко приручается, весьма чистоплотный… Да что же это такое?! — мысленно взвыл Севка.

Между ячейками-кирпичиками тут и там блестели полированные пластины. Выпуклые. Изогнувшись, он заглянул в ближнюю пластину и увидел свое крошечное отражение. Да. То же самое. Серо-синяя фигура с устрашающей белой мордой и черными глазами. Жуткая морда. Но по-здешнему — красивая. Как и дома, они были здесь «красивой парой». Черт знает что. Господин Глор и госпожа Ник, вот как их зовут. И они совсем, взрослые.

«Ох… А что, если мы не Севка с Машкой?»

— Ты… Ты Машка?

Говорить по-русски он, оказывается, не мог. А по-здешнему говорил свободно. И он прощелкал свой вопрос на языке балогов. Имя он ухитрился как-то изобразить. Не выговорить — вспомнить было трудно… В ответ существо отщелкало:

— Я, а кто же еще?! Ник, что ли? О ах, как страшно!..

Значит, все-таки Машка… Он заставил себя посмотреть ей в глаза. И — ничего. Оказалось не так уж страшно.

Черные треугольные штуки, без белков. По-настоящему черные, как китайская тушь «жемчужина». Только здесь тушь не выделывают. Говорят: «Черный, как неск». Потешный зверек неск. В диком состоянии он живет в норах стайками, по шесть — восемь особей, легко приручается…

«Хватит про него, слышишь? Надо что-то делать».

Они висели посредине Башни… Это было опасно. Опасность окружала их, как круглая стена Башни. Здесь опасность ждет всех. Тут каждый настороже. Нельзя витать посредине Места Покоя Мыслящих, полагается держаться за стену. А они висят уже давно. Он посмотрел вниз — вверх, никто не подлетал к ним. Машка плаксиво прощелкала:

— Я сойду с ума… Давай отлетим к стене, пока нас не взяла Охрана!

Они оттолкнулись друг от друга и плавно скользнули на разные стороны Башни. Севка ухватился за ячейки, а Машка, не задерживаясь, отпихнулась от своей стены и оказалась рядом с ним. И отчаянным, совсем нечеловеческим движением спрятала голову между ячейками и его грудью.

Что теперь делать?

Севка не знал, что теперь делать. Свободной рукой он постучал по стене — не больно. Ага! Значит, сон! Приободрившись, он постучал еще и охнул — скорее от огорчения, чем от боли. Она возникала не сразу. Первый удар давал тупое, неприятное ощущение, второй немного болезненное, а третий — острую боль. Теперь он твердо знал, что не спит. Потому что Глор всегда чувствовал боль ступенчато. И не один Глор. Все балоги и все животные на этой планете Пути.

«Путь, — подумал он. — Значит, я Глор. Почему же я раньше был Севкой? Ну как же так? — Он осторожно придерживал Машку и думал: — Как же так? Только что совсем недавно, я открывал калитку и вел Машку к белой штуковине. Это же был не Глор, а я, Севка. Фаз я думаю о себе „я Севка,“ значит, я и есть Севка, да? Но как тогда Глор? Почему я сижу в его теле, как в клетке, и откуда я знаю, что тело принадлежит господину Глору, монтажнику высшего класса?»

Очень странно было ощущать его как оболочку. Одежду — как оболочку на оболочке. Он поднял Четырехпалую руку, еще ноющую отзвуком боли, и ощупал комбинезон на груди. Жесткая, как кольчуга, синевато-серая пластмасса. Полоски молекулярных застежек — серебряные. Цвет монтажников… На руке плотно сидел широкий браслет. Он казался зеленоватым и полупрозрачным, как нефрит, но Глор знал, что цвет его меняется от освещения. Одна секция браслета была вдвое шире остальных — личный передатчик.

Рядом с ним — справа и слева — приемники общей сети и сети оповещения высших каст. Четвертая секция — «соглядатай». По ней Охрана следит за местоположением владельца браслета. Пятая и шестая — ключи от, дома, гаража, машины и багажных контейнеров; седьмая секция — застегиватель одежды, восьмая — личный номер…

«Ничего не понимаю, — подумал он. — Если я Севка, кто тогда научил меня всей этой церемонии? Сеть оповещения высших каст! Подумать только! Ох и влипли! — подумал он в отчаянии. — Ох и влипли!»

Отозвавшись на этот вопль отчаяния, из глубины его мозга всплыла спокойная мысль: «Почему ты паникуешь? Ничего удивительного не происходит. Ни-че-го. Всю жизнь ты боялся, что твое тело захватят, отнимут… Вот и захватили. И хорошо еще, что тебя при этом не превратили в Мыслящего, а оставили. Твое сознание не уничтожили — подчинили. Чему ты удивляешься? Тебя захватили, голубчик Глор. Некогда твои предки захватили жителей этой планеты. Вот нашлась и на вас управа, голубчик Глор…»

«О-ох, дела, — подумал Севка., — Де-ла… Это же мой голос! Это же я уговариваю. Откуда я знаю, чего боялся он? И насчет его предков?!»

«Говорю тебе, все нормально, — возразил тот же голос. — Конечно, знаешь. Ты, Севка Мысин, седьмой „В“. Ты, всем на удивление, оказался высшим существом и захватил Глора вместе с его сознанием. Одно и странно, что ты — высшее существо…»

«Де-ла! Теперь я сам себя уговариваю», — подумал Севка.

«Правильно, — сказал спокойный голос. — Сам себя. Ты — по-прежнему ты, но вместе с Глором. Ты знаешь все и умеешь все, что он. И это очень хорошо, ибо ты пропал бы здесь в одиночку. И хорошо, что Машка захватила госпожу Ник. Она умница, госпожа Ник. И веселая, и не трусиха».

— A-а! И Машка тоже?

«Конечно, — рассудительно сказал Севка себе, — и она».

«Вы оба здесь не из простачков. Монтажники высшего класса, при хорошем деле. Продержитесь, право!»

Как видно, Машка-Ник не подозревала, что о ней судят так благожелательно. Она шевельнулась в своем убежище и буркнула:

— Домой хочу!

— Я бы не прочь, — протянул Глор-Севка.

Он хотел сказать, что дело неслыханное и надежды на возвращение нет. Кто-то пересадил их сознания, оставаясь невидимым и неслышимым. Дела. Разве что пересадила белая штуковина?

— Хоть куда домой… хоть в Монтировочную! — щелкнула Ник. — Подумай, что будет с перчатками!

Несомненно, это была практичная Ник — отнюдь не ветрогонка Машка. Она уже поняла, что дорога на Землю закрыта, а внизу — пост Охраны, и придется надевать перчатки. И если перчатки лопнут, расправа будет короткая…

С ними обойдутся как с похитителями сознаний — чхагами.

— Да, надо подумать, — добросовестно сказал Глор.

Ник выпростала голову и жалобно прощелкала:

— Получается, что мы чхаги?

— Что ты! Мы же не хотели и вообще…

— Тогда это — происки чхагов! — паниковала госпожа Ник. — Я не хочу возноситься в Мыслящие, я жить хочу! — Она с отвращением показала на голубые кристаллы Мыслящих, лежащих по ячейкам аккуратными девятками. — Зачем ты меня втянул? Я домой хочу!

Иван Кузьмич

— Дети, перестаньте ссориться. И выключите браслеты, — сказал чей-то голос.

Они оглянулись, повернув на голос одинаково белые лица, одинаково обрамленные синими капюшонами. Рядом с ними сидел в воздухе пожилой, усатый земной человек. Обыкновенный человек, да, еще в очках. Он был одет по-дачному, в чесучовый пиджак и брюки, белую рубаху и сандалии с дырочками, но выражение лица у него было вовсе не дачное. Он сильно хмурился из-под шляпы и поглаживал усы.

Глор-Севка машинально подчинился — высвободил руку, нащупал выключатель своего браслета, нажал. В голове его творилось бог знает что. Словно череп развалился на две половины и в щель дунул ветер. Севка и Глор разъединились. Севка обомлел радостно, а Глор — испуганно. В жизни своей Глор не видывал подобных чудовищ… Больше всего он испугался его усов и носа.

Это продолжалось несколько секунд. Глор всхлипнул, ушел в глубину. Заслонился Севкой от опасности, как щитом. Но и теперь Севка слышал его мысли за своими, как оркестр за голосом певца: «Прямоходящий, как мы. Одежда, обувь… Зачем бы этот нарост посреди лица? И два пучка щетины под ним… А голова-то, голова! Это шлем или голова такой формы?»

«Это шляпа, болван», — мысленно сказал Севка.

Он радостно отдувался, глядя на Ивана Кузьмича. Да, перед ним был дачник и старый приятель инженера Гурова, школьный учитель Иван Кузьмич, который выглядел так, как ему полагалось выглядеть. Старый школьный учитель.

«Он всегда казался очень странным», — подумал Севка.

Ник-Машка разжала руки. Взглянула на Ивана Кузьмича повнимательней, пробормотала: «Ну и ну!» — и выключила браслет. А Учитель поглаживал усы и разглядывал Ник и Глора с заметным удовольствием.

— Во имя Пути! — взмолился Севка, протягивая свободную руку. — Вы не могли бы разъяснить… А? Что?

Рука прошла сквозь Учителя. Было видно, как она белеет внутри, как проглоченная.

«Объемное изображение, — догадался Глор. — Уф-ф…»

Он спрятал руку за спину.

— Прекрасно, вы меня узнали, — отметило изображение. — Замечательно!.. Как вы чувствуете себя, дети?

— Просто изумительно, — брякнула Машка.

Это уж несомненно была Машка с ее ядовитым язычком.

— Ну-ну, обойдется… — Учитель повернулся к Севке: — Ты сказал: «Во имя Пути».. По-видимому, ты достаточно освоился и даже знаешь, что такое Путь?

— Величайшее движение в истории Галактики, в истории всей Вселенной!.. — Слова посыпались из Глора, как из говорящего автомата. — Предначертанное слияние всех форм жизни в высшем разуме! Путь одаривает сознанием и творческим разумом низшие формы жизни. Благотворное прикосновение высшего разума дает этим тварям, обреченным на прозябание… — Глор смущенно щелкнул, пробормотал «м-да…» и смолк.

— Послушайте, — сказала Ник. — Почему вы заставляете нас заговаривать самим себе зубы? Что, по-вашему, должно «обойтись»? Ведь это вы все подстроили. Для чего вы это подстроили?

— Ну-ну, а что, собственно, случилось? — учительским голосом спросило изображение.

— Вы еще спрашиваете! Могли бы и раньше спросить — там… — Она показала вверх.

— Еще не поздно, — сказал Учитель. — Могу вернуть вас домой. Пожалуйста! Пожалуйста, поймите: там я ничего не смог бы растолковать. Значительно проще было доставить вас сюда. — Он обвел руками круг. — Это самый простой способ. Вы сразу узнали о Пути все, известное балогам.

— Так уж и все! — проворчала Ник.

— Проверим… На какой тяге взлетают корабли Пути?

— Конечно, на антигравитационной…

— А разгоняются в открытом Космосе?

— На ионной, разумеется!

— Нуте, а что знала Машка о ракетной тяге?

— Ничего она не знала, — вмешался Севка. — И нечего об этом разговаривать. Перейдем к делу.

Учитель погладил усы и взглянул на него. Этот взгляд сказал Севке лучше, чем целая тысяча слов, что он уже не Севка. Перейти к делу просил Глор, монтажник высшего класса, не человек, а балог. Вчетверо старший, вдесятеро более опытный и в тысячу раз больше знающий, чем земной школьник. И он повторил:

— Перейдем к делу. Кто вы?

— Ты не ответил на вопрос.

— Ответил.

— Еще раз: каков смысл Пути?

Понятно… Он все же хотел убедиться, что Севка — главный. Если бы Глор не подчинялся Севке, то повторил бы навязшую в зубах болтовню о «величайшем движении в истории Галактики».

— Если отбросить вранье и несущественные детали — система космических захватов. В общем, мерзость.

— А ты как думаешь? — Учитель перевел внимательные глаза на Ник.

— Допустим, так же, — неохотно прощелкала госпожа Ник и покрепче схватилась за рукав Глора. — А вы можете нам ответить наконец?

Учитель хмуро-одобрительно посмотрел на нее:

— Нуте-ка, вызовите медицинский контроль…

Они могли только слушаться. Послать его к черту и остаться в неизвестности? «Клянусь началом Пути, это уж наглость!» — подумал Глор, включая девятую секцию браслета. Через несколько секунд автомат медицинского контроля пропищал: «Норма».

— Ну, здоровые же молодцы! — улыбнулся Иван Кузьмич. — Теперь слушайте. Десантники — на Земле.

Они замерли и уставились на него. Десантники. Понятно. Авангард Пути, пионеры прогресса. Для них мы строим корабли Пути. На Земле. Это также понятно. Назначение касты Десантников — высаживаться на иных планетах. Для этого — Путь. Для этого — все мы, и балоги в том числе. Десантники привели на Землю эскадру, нагруженную Мыслящими.

И вдруг они ощутили сильнейший страх. И стыд. Десантники на Зените! Мы строили корабли, мы работали как бешеные, как монтажные автоматы — зачем? Чтобы Путь, этот космический спрут, сожрал Землю? Прекрасную Землю, о которой мы, монтажники Глор и Ник, только что узнали?

Десантники на Земле! Значит, эскадра на подходе и уже нет Земли! На ней кончилась радость. Она тоже станет огромным механизмом, производящим корабли и выбрасывающим их в Космос. Во имя Пути. Во имя этой чудовищной, гигантской, мерзкой бессмыслицы.

— Простите нас, — сказал Глор. — Нам очень стыдно.

Ник тревожно спросила:

— То есть вы Десантник?!.

— Глупости! Не воображаешь же ты, что Путь овладел гиперпространством? До этого пока не дошло… Да-с! Этого им не получить! Вас перебросили сюда, чтобы поубавить прыти господам Десантникам.

«Понятно, так, так, — сообразил Глор. — Серая мгла, в которой мы летели… Мыслящих наших переправили сюда мгновенно, то есть через гиперпространство…» Как он раньше не понял! Уж в этом он, космотехник, отлично разбирался! Корабли Пути ползли через Космос годами именно потому, что теория гиперпространства оказалась для Пути слишком крепким орешком. Значит, Иван Кузьмич не Десантник в теле человека… «Мы послали вас»… Кто же он, если не балог и не человек? Что за сила перебросила Севку и Машку через космическую пустыню?

— Слушайте меня внимательно, — произнес Учитель. — Повторяю: Десантники высадились на Земле. Развернули операцию «прыжок». Она провалилась. Сейчас они приступили к операции «Вирус». К скрытому проникновению…

— Десантники не отступают, — пробормотала Ник.

Учитель насмешливо протянул:

— Не отступа-ают? Превосходнейше отступают, когда их прижмут… На Земле их и прижали. — Усы его встопорщились от удовольствия.

— Сказки! — ответила Ник.

— Ну и упряма же ты!.. Говорю тебе, их обнаружили, они отослали корабль и перешли к операции «Вирус».

— Да как их могли обнаружить?

— На Земле дети оказались комонсами. Вы — комонсы.

— Кто? — спросил Глор.

— Ну да, — пробормотал Иван Кузьмич. — Конечно… Этого вы не знаете. Вас же учили, что в Космосе обитают низшие существа… Что балогам подчиняется любой разум… Все это ложь. Дети не повинуются балогам. Наоборот, они подчиняют их Мыслящих себе.

— A-а! Потому сюда перебросили нас? — вскрикнул Глор. — А не взрослых?

— Наконец-то понял.

— Я еще ничего не понял, — сказал Глор. — Предположим, что нас послали сюда. Зачем?

— Операция «Вирус» есть тайный захват людей, руководящих планетой. Землей руководят взрослые. За ними и охотятся Десантники, а вашего брата избегают, как чумы. И они добьются своего. Дети им не помеха. Чтобы остановить операцию «Вирус», нужно доставить на Землю схему детекторов, изготовить их и выловить Десантников.

— Значит, нас послали, чтобы мы похитили схему перчаточных детекторов? — медленно проговорила Ник.

Глор посмотрел на свою подругу. От чувства бессилия у него свело челюсти. Достать схему детекторов! Это безнадежно. Пустой разговор. Мечты. Десантники сделают с людьми то, что делали уже с миллионами разумных и неразумных тварей на сотне планет. Схему перчаток не достанешь. А без нее Десантников нельзя обнаружить — они спрятаны в людских телах, как злокачественные микробы. Так же надежно, как Севка — в теле Глора… Потому операция и названа «Вирус».

Ник вскрикнула:

— Внимание! Сюда летят!

Вверху что-то кружилось, мелькало, металось от стены к стене, неприметно и в то же время быстро увеличиваясь. Это спускался посетитель, закончивший визит к Мыслящим. Он приближался неотвратимо. Глор и Ник судорожно схватились за стену. Сейчас этот балог увидит Учителя. Еще через минуту он будет внизу, на посту Охраны… Вот он! У-иш-ш, — свистнул воздух. Мелькнуло белое лицо, вытянутые руки, и, провожая его глазами, Ник и Глор обнаружили, что Учителя нет.

Он исчез, словно его никогда не было.

Словно Ник и Глор посетили своих Мыслящих и ничего более не произошло.

Как будто они были прежними, верными детьми Великого Пути.

И тут перед ними снова появился Иван Кузьмич. Прозрачный силуэт, который постепенно сгустился и стал четким. Лишь тогда они вспомнили, что Учитель был объемным изображением, а не человеком.

— Вы добудете схему перчаток, — проговорило изображение. — Задача разрешима, если пустить в ход ту же операцию «Вирус».

Перчатки

Второй, и третий, и четвертый раз мимо них проносились посетители Башни. Последним был старый командор — коренастый, подобранный, он просвистел мимо, как торпеда. Из-под командорского шлема угрюмо сверкнули холодные, как ледяные метеориты, старческие глаза.

К этому времени Ник и Глор остались одни. Насовсем. Прижавшись лицами к ячейкам, они делали вид, приличествующий «безмолвной почтительной беседе с Мыслящими». Как и другие посетители, они думали о своих делах. Но странными показались бы их мысли тому, кто сумел бы их прочесть… И дорого бы заплатила Охрана такому провидцу!

Личные номерные перчатки… Едва ли не самый важный предмет обихода на планетах Пути. Секрет из секретов. Среднее между автоматическим паспортом и личным охранником. Паспорт без фотографии, охранник без оружия. Перчатками нельзя меняться — они лопнут, если их наденет другой балог. Но меняться перчатками никому не придет в голову. Лопнувшие перчатки означали, что тело балога захватил другой Мыслящий.

От рождения до смерти балоги не расставались с перчатками. Еще бы! На планетах Пути потерять тело было не труднее, чем в европейской стране потерять шляпу или носовой платок. Не зря же Глор всю жизнь боялся, что похитят его тело. То есть разум извлекут и превратят в кристаллик, в Мыслящего. А взамен подсунут чужой разум. Единственное, что останавливало таких похитителей, чхагов, — перчатки. Ведь вместе с новым разумом требовались и новые перчатки. Без них балог чувствовал себя хуже, чем голым, — беззащитным, почти мертвецом. И секрет перчаток был величайшим, важнейшим секретом Пути. Поэтому они именовались важно: «детектор-распознаватель личности».. Поэтому новые перчатки выдавались счетом, а сношенные принимались обратно чинами Охраны по счету же. Изготовлялись они в подземельях сверхсекретных заводов Охраны, куда никто не имел доступа. Работали там автоматы. Ни одно живое существо не видело, как делаются детекторы. Но каждый балог представлял себе, как они устроены. В пёрчатках содержатся две молекулярные схемы. Одна — так называемый «планетный посредник». Другая — упрощенная копия Мыслящего того балога, для которого приготовлены перчатки. Когда их надевают, «посредник» сравнивает разум с его копией и, если находит отличия, взрывает всю схему. Перчатки лопаются, и Охрана арестовывает подменыша.

Для землян здесь важна вот какая подробность: «планетные посредники» реагируют только на балогов. А Мыслящих других разумных существ, автоматов, животных просто не замечают. Поэтому Севка и Машка могут преспокойно обитать в телах балогов — перчатки Глора и Ник не реагируют на добавочных Мыслящих. Так будет и на Земле, если каждому человеку дать детектор-распознаватель для любого из балогов, безразлично какого. Детектор опять-таки «не заметит» людей, но чуть к нему приблизится Десантник, как схема взорвется. Потому что из всех балогов, сколько их есть, детектор выносит прикосновение одного-единственно-го — хозяина перчаток. А хозяина-то на Земле и не будет. Десантники не имеют тел, посему им не положено перчаток…

Да, замысел Учителя казался простым и эффектным. Машка и Севка должны использовать Глора и Ник как трамплины — прыгнуть из их тел к вершине пирамиды, ворваться в руководство планеты. И там найти секрет детекторов. Операция «Вирус» против операции «Вирус». Лихой замысел, но как его выполнить? Пересаживаться из тела в тело, пока не доберешься до самой верхушки, до Великих? Так поступили бы Десантники. Они специалисты. Их обучают на Особом факультете Космической Академии, им ведомы все типы и схемы «посредников». А Глор и Ник только видели «посредники» у знакомых командоров, и то средней мощности. А для пересадок им нужны мощные, серии «ЛЛ». Нужно знание «ПИ», пересадочной инструкции, в которой изложена техника пересадок. «Посредник» не игрушка. При неумелом обращении он может и убить…

Значит, прежде всего надо добывать «ПИ». Затем «посредник». Затем искать объект пересадки. Желателен высокопоставленный инженер-химик, специалист по детекторам, но где его добудешь? Глор и Ник, монтажники высшего класса, водили знакомство только со своими, членами той же касты. Ни одного химика не было среди их приятелей… А к схеме детекторов имеет доступ, наверно, Главный химик планеты.

«Ох, дела!. — подумал Севка. — Все-таки влипли…»

Учитель сумел дать им лишь три практических совета. Первый — двигаться «к вершине пирамиды». Второй — пользоваться только «посредниками» типа «ЛЛ». Третий — не пренебрегать случайностями (если это можно назвать практическим советом).

Да, хуже всего, когда нет ориентира, зацепки. Здесь, в Башне, ориентиром служит воздух, продуваемый вентиляторами сверху вниз. Полетишь по струе — попадешь к выходу. В розыске детектора и такого ориентира не предвиделось. А времени у них было — считанные дни.

Четырежды по девять дней, как сказал Учитель.

Крайний срок. Дольше землянам не продержаться.

«Клянусь началом Пути, — вот задача», — думал Глор. Да еще Учитель приказал три дня отдыхать, входить в новую роль. Привыкать не выделяться и быть как все.

Учитель не приказывал, а советовал. Но балоги не знали слова «совет». Для них каждый совет был приказом.

Первая проверка

— Глор, время… — шепнула Ник.

Время настало. Слишком долгая беседа с Мыслящими подозрительна. Здесь все может оказаться подозрительным. И они оттолкнулись друг от друга, потом от стен — как бильярдные шары — и помчались вниз. Монтажники высшего класса, навестившие своих Мыслящих… У выхода висел охранник с распылителем, пристегнутый за пояс к поручню. Старший офицер, одет в серо-синюю одежду, такую же, как у всех персон высшего класса. Застежки его комбинезона, были ярко-желтыми — цвет чинов Охраны. За спиной офицера помещался объемистый шкаф, на дверце которого светилось напоминание: «Оружие и перчатки сдать!»

— Ваши номера, господа монтажники!

Они подняли левые руки, показали номерные пластинки браслетов. Не оборачиваясь, охранник набрал номера на клавиатуре. Пока он всматривался в браслеты, Глор и Ник быстро переглянулись и взглядом напомнили друг другу: перчатки придутся впору. Не лопнут. Так сказал Учитель.

Ник первая получила перчатки и нарочито медленно принялась их разворачивать. Если это случится, пусть случится сразу у обоих. Бессмысленное желание, но такое понятное… Каждый раз им бывало страшно при выдаче перчаток — извечно, с детства. Даже зная, что бояться нечего, они боялись. Ник зажмурилась, напрягла левую руку и всадила пальцы в жесткую, прохладную перчатку. Во имя Пути, пронесло! С легким, характерным шелестом; синяя пластмасса осела на руке. Облила ее, как вторая кожа. На этот раз пронесло…

За порогом кончалось поле нулевого тяготения. Первый шаг надо было сделать плавно, с плотным упором на всю ступню. Раз-два! Хрустнули суставы. Свет Большого Солнца ударил в лица. Они зажмурились и пошли, тяжело ступая по синей траве.

Был поздний час дня. Большое Солнце висело на полпути от зенита к горизонту, а Малое уже скрылось за деревьями. Балоги оглянулись на Башню. Титановые бока ее блестели как полированные. Изломанное, чудовищно вытянутое отражение Большого Солнца слепило глаза. Башня отражала Солнце по всей своей высоте, как огромная прямая река, поставленная дыбом, сверкающая бликами, рябинами и пластинами света. С середины и выше Башню освещали оба Солнца — вершина блестела, как огненный меч.

Малое Солнце было красным карликом, крошечной звездой с мутным багряным светом…

— Красиво, — тихонько сказала Машка-Ник.

— М-м.

— И все синее. Смешно…

— Да, — сказал Глор. — Пошли.

Они шли по синей траве. За ними шагали синие тени. Справа и спереди — малиновые, в отраженном свете Башни. Вот он, их новый-старый мир. Синие деревья, двойное Солнце. Все, что они видели тысячи раз — и никогда. Подошвы свистели и шуршали по жесткой траве. Многоствольные деревья с плоскими кронами окружали Башню. Белые воздушные корни шевелились, поворачивая кроны за Солнцем. На верхних ветвях грелись лаби-лаби — летающие полотнища, очень полезные существа. Безглазые лаби-лаби, слепые охотники, — эмблема Десантников. Они видели всем телом.

На ветке ближнего дерева зашевелился здоровенный лаби-лаби. Он отогнул уголок, направил его на прохожих — проверил, что за движение. Разочарованно выправил уголок и вдруг напрягся. Тело его выгнулось, приняло форму чаши — так лаби-лаби приглядываются ко всему летающему в небе. Еще миг — и он со свистом, блеснув белой изнанкой, взмыл над деревьями и схватил какую-то добычу. Весь свернулся, как сачок, и поймал. Тут же распрямился и спланировал обратно на дерево.

— Пойдем же, на нас смотрит Охрана, — прошептала Ник.

По бетонному основанию Башни ходил вооруженный стражник. Охранник низшего класса, рядовой, — пренебрежительно отметил Глор. Однако он рассматривал господ монтажников, нисколько не скрываясь. Провожал подозрительным взглядом, пока они шли к своей машине. С чего бы господа монтажники высшего класса стали разглядывать лаби-лаби?

Охранник был из молодых. Надеялся продвинуться по службе.

— Пошел за нами, — меланхолически отметила Ник.

Охранник действительно спрыгнул в траву. Тщедушный, в розовом комбинезоне рядового, он ковылял следом, придерживая на груди распылитель.

— А, пускай его! — сказал Глор.

По краю транспортной площадки тесно стояли машины. Поблескивали разноцветные кузова. Пахло амортизационной жидкостью и озоном. Между деревьями, навстречу Солнцу, уходила дорога. На станцию спускался, тормозя, общественный гравилет. Господа монтажники солидно и неторопливо подошли к своей новенькой машине.

Охранник

Овальная кабина была прозрачна изнутри, а снаружи казалась матовой. Она раскрылась, как лепестки кувшинки, едва Глор прикоснулся к ней браслетом. Обнаружились четыре мягких сиденья, между ними — низкий столик. Клавиатура управления — под ветровым стеклом. Двигатель скрыт под брюхом кабины, между основаниями ног. А сами ноги — гидравлические, прозрачные. Золотистая жидкость, приводящая их в движение, красиво переливается на ходу. «Исключительно мягкий ход. Препятствий для машины не существует, шесть ног преодолевают любое бездорожье. Испытана в ядовитых болотах Тауринжи. Приобретя наш вездеход, вы сможете совершить незабываемое путешествие…» — утверждала реклама и не лгала.

— Садись, госпожа Ник… Зря мы на него польстились, вот что… Дорого.

Начинался обычный разговор. Каждый раз, усаживаясь в машину, Глор заводил такое нытье.

— Восемьдесят одна очередь — совсем не дорого, — привычно ответила Ник. — Я бы отдала вдвое за такую прелесть…

— Восемьдесят одна очередь, конечно, нас не разорит… Однако тут девятка, там девятка… Набегает, — лениво ныл господин монтажник.

Не закончив тираду, он передернул плечами и на всякий случай посмотрел, что делает охранник.

Охранник все еще ковылял по траве следом. Молчаливо, упорно, глядя на господ ненавидящими глазами. Господа неуверенно переглянулись, сели по местам. Лепестки кабины захлопнулись над их головами. Сразу стало прохладно. Кабина поползла вверх — из посадочного положения в рабочее, а Ник проговорила упавшим голосом:

— Знаешь, я не могу…

— Я тоже не — могу, — сейчас же ответил Глор. — Но Учитель приказал нам быть как все.

— Как все! «Дорого, накладно, восемьдесят одна очередь», — передразнила Ник нарочито-гнусавым голосом. — Вот уж гадость…

— Что ж поделаешь? Если мы не будем вести себя как прежде, мы навлечем на себя подозрения и недовольство, — рассудительно сказал Глор.

— Все равно не могу. — Она ткнула рукой в стекло обтекателя. — Смотри! Неужели ты гаркнешь на эту пигалицу: «Пшел вон, хам! Мы будем говорить с офицером Охраны, не с тобой, рядовым»?

Охранник неуклюже карабкался на высокий борт площадки. Глору вдруг стало тошно. Он выпрямился, провел руками по щекам и пробормотал:

— Твоя правда. Мы не прежние.

— Да, да…

— Мы больше тамошние, чем здешние…

— Да, — сказала Машка и, вспомнив что-то, взяла его за руку.

Балоги никогда не брали друг друга за руку. Здесь это было неприличней, чем на Земле взять человека за горло. Да, в главном они были земными больше, чем здешними, хотя и произнести не могли слова «Земля». «Добром это не кончится», — подумал Глор. Осторожно освободил руку, открыл колпак. Охранник уже стоял у машины. Неприязненно прощелкал:

— Прошу господ подождать! Я вызову командира!

Глор ответил ему как равному:

— Плавного Пути, господин рядовой… Вам, наверно, нужны номера? Будьте любезны, вот перчатка, браслет — прошу.

Охранник быстро, кособоко присел — то ли от изумления, то ли в знак приветствия. Рот его приоткрылся. Точь-в-точь Первоклашка, которому завуч сказал: «Здравствуйте, Петр Иваныч!» Он присел еще раз и, не разгибая колен, стал пятиться. Глор сунул перчатку к его глазам. Рядовой потрогал номер грязным когтем и нелепо захихикал.

— Нам можно ехать? — доверительно спросил Глор. — Позвольте угостить вас жвачкой… — и выудил из кармана — на стенке кабины — палочку дорогой жвачки, пол-очереди за коробку.

Охранник в третий раз присел. Палочку он зажал в ладони.

— Безветренной дороги, господа монтажники! — пискнул он.

— Безветренной дороги, господин охранник…

Кабина захлопнулась. Шестиног проскочил мимо маршрутного гравилета. Белые лица пассажиров, смутно видные под пыльным стеклом кабины, повернулись как по команде. Господа монтажники сидели молча, привычно надувшись от гордости. Шестиног выбежал на дорогу. А там присел к земле и наддал. Ох, и наддал! От скорости ноги стали невидимыми, вокруг колпака зашелестел и загрохотал воздух. Свистящее эхо отлетало от встречных машин и от деревьев. На что уж придорожные деревья привыкли к скоростному движению, но даже они вздрагивали, когда «Скиталец», свистя, пролетал мимо.

Ах да, новый шестиног они назвали «Скитальцем»… Вспомнив это, Глор вспомнил и кое-что еще и нагнулся к багажному ящику. Оттуда с обиженным писком выскочил неск. От скуки и духоты вся его шкурка встала дыбом.

— Эх ты, зверь! — Глор взял его на руки.

Неск сунулся хоботком в перчатку, узнал запах Глора и стих. Теперь все было в порядке. Госпожа монтажница лихо гнала машину, а господин монтажник ласкал породистого неска. Такой зверь приносит счастье — черный, без пятнышка, с девятью белыми волосками вокруг хоботка. Зверя звали «Любимец Пути».

Ник сказала:

— Вот как отлично обошлось! Послушай, Глор… Если с низшими хорошо обращаться всегда? Этот даже не проверил номера.

— Право, не знаю. Он испугался.

— Ему было приятно, Глор.

— Говорю тебе, он испугался.

— Он приятно испугался, — упрямо сказала Ник.

Глор повернул свое сиденье так, чтобы видеть ее лицо.

— Ничего не выйдет. С низшими нельзя обращаться как с равными. Погоди! Послушай меня сначала.

— Я слушаю.

— Мы не там. Мы здесь. Там считается, что все люди рождены равными. А здесь — нет. Он сам полагает себя низшим, этот охранник. Он — убежденный раб. Да что — он… Сегодня утром мы с тобой готовы были целовать когти Первого Диспетчера.

— Так это Диспетчер! — вырвалось у Ник..

Глор сейчас же подхватил:

— Между нами и Первым Диспетчером всего три звания. А между розовым комбинезоном и нами — пять. «Так это Диспетчер», — передразнил он. — Поставим мысленный опыт Что подумала бы ты — монтажница высшего класса, если бы Первый повел себя чересчур вежливо? Отвечай быстро!

— Что это работа чхагов…

— …подсадивших в Первого существо низшей касты, — продолжил Глор. — Каковое, в силу своего ничтожества, заискивает перед тобою, существом высшего ранга! Но прежде всего ты бы испугалась. Ну, что скажешь?

— Поразительно, в каком ничтожном мире мы выросли, — отчетливо сказала Ник. — Давай лучше помолчим.

А дорога, прямая как стрела, вела их к городу. Лесистую равнину сменили холмы, застланные красной пылью. За холмами были титановые карьеры, где добывают руду металла титана. Карьеры — огромные ущелья, вырытые в земле. По берегам ущелий тянутся промышленные городки — грохот, скрежет и пыль такая, что темно днем и ночью. Здесь не могут работать балоги. У машин работают автоматы и курги, но — т-сс! О кургах не принято говорить в приличном обществе. Лучше сменить тему разговора… Смотрите-ка, контейнер!

Над холмами взлетел, стоя торчком на столбе красной пыли, гигантский остроносый цилиндр. Покатился грохот. Ветер качнул «Скитальца». Это запустили в Космос контейнер с рудой. Глор и Ник знали, что титан выплавляют вне планеты, на естественном спутнике «Титановом». Эта маленькая Луна кружится в Космосе, в пустоте, а титан как раз и надо плавить в пустоте. Контейнеры отправляют на спутник с фейерверком — из стартовых башен, в которых поддерживается поле нулевого тяготения. Внутри поля все предметы теряют вес. Пустой контейнер помещают в башню — он становится невесомым. Его загружают невесомой рудой и взрывают под его дном стартовый заряд. И контейнер летит, как снаряд из пушки, прямо в зенит, сопровождаемый столбом пыльного невесомого воздуха, — феерическое зрелище!

Ба-ба-бах!. — гремело над дорогой. Глору и Ник повезло. Взлетели подряд три контейнера. Столбы пыли поднялись на многие километры и были такими плотными, что казались сделанными из твердого темно-багрового материала. А совсем высоко они расплывались в грибовидные облака.

Ник и Глор переглянулись. На этой планете, похоже, только они двое знали, что такое настоящее грибовидное облако.

Бурая тень укрыла дорогу, протянулась по холмам. На горизонте замаячил лес, окружающий город — Монтировочную третьего потока.

Кург

Город выскочил из-за холма, как неск, преследуемый диким кургом. Вентиляционные устройства на шести опорах, увенчивающие Монтировочную, и впрямь походили на Шестиногого зверя, но дело было не в сходстве. Каждый, проезжая мимо титановых разработок, вспоминал о каторжанах. Жуткое, позорное наказание — ссылка в тело курга… В последнее время к нему присуждали все чаще. Не зря на планете почти перевелись дикие курги. Экспедиции Охраны отправлялись за ними в дельту Полуночной реки. В глухие дебри, лежащие к северу от ядовитых болот Тауринжи.

Так думал Глор, когда «Скиталец» затрясся от резкого торможения.

— Ты что?! — вскрикнул Глор.

Машина скользила по дороге напруженными от усилия лапами. Ник повернула сиденье, прижалась лицом к колпаку и всмотрелась в дорогу позади машины.

— Там… Там кург. У дороги, — прошептала Ник.

— Дохлый?

— Он живой. Мне показалось…

— Поезжай сейчас же, — неуверенно сказал Глор.

— По-моему, он ранен.

«Накликал я беду», — суеверно подумал Глор. Он никогда не видел и дикого курга — только изображения в учебных пособиях, а уж такого…

— Мы не должны, — как мог убедительно проговорил он. — Надо быть как все.

— Он ранен.

— Во имя Пути, нам что за дело?! Ты…

— О, великие Небеса! — чужим голосом перебила Ник. — Какие же мы ничтожества… Хорошо. Едем. Но Учитель приказывал не пренебрегать случайностями.

Это уже был аргумент. Глор сказал:

— Ладно, поворачивай! Но помни…

— Я постараюсь не забыть, — сухо ответила Ник.

Мимо проскочила длинная восемнадцатиногая машина со знаком Десантников на борту. Мелькнули неподвижные, как манекены, фигуры. «Они же искусственные, — подумал Глор. — Вот перебраться бы в искусственное тело с Десантником… Уж они-то знают пересадочную инструкцию, как собственную перчатку».

«Скиталец» повернул и двигался обратно. Машина Десантников стремительно уходила по блестящему в косом свете полотну дороги.

— Дала бы им уйти подальше…

— Господа Десантники не заметят такой мелочи, как полудохлый кург. О! Вот он…

Кург лежал у дороги. Он был покрыт красно-бурой рудной пылью, сливался с землей. Буквально чудом Ник его заметила. Только прижавшись лицом к колпаку, Глор сумел рассмотреть большую голову, тело, похожее на длинный мешок с шестью буграми плечевых суставов. Закрытые глаза зверя заносила пыль.

— Он повернулся, когда мы проезжали. Я и увидела, — сказала Ник.

Машина сошла с дороги на обочину, едва не наступив на зверя. Тот даже не шевельнулся.

— Хоть бы дохлый оказался, — пробормотал Глор.

Он сбросил с колен неска, наклонился и вынул из багажного ящика «руку» — универсальный ремонтный инструмент. Все-таки оружие.

Ник остановила его:

— Не нужно. В том боку у него рана. Кулак пролезет.

— Тогда возьми клей.

Пока Ник доставала тубу с клеем для первой помощи, Глор рассмотрел курга вблизи. Широкая хищная морда, облепленная рудой, лежала на мускулистой лапе. К когтям пыль не приставала, и они ярко белели на фоне темной земли.

Они выпрыгнули на обочину. И тут в кабине истерически завизжал Любимец Пути — подслеповатый зверек учуял наконец исконного врага. Глор поспешно закрыл колпак, но визгливые жалобы неска прорывались наружу. Казалось, они разбудят всю округу. Ник громко спросила:

— Вы меня слышите?

В смутной тоске Глор окинул глазами дорогу. Как все неподвижно! Застывшая машина, неподвижные складки на комбинезонах и красно-бурые холмы. Пыльный столб над стартовой башней, казалось, застыл в воздухе.

— Вы меня слышите? Покажите рану!

Едва заметная волна прошла по телу курга. Глор понял: он слышит все и не желает замечать балогов. Он приполз сюда, чтобы умереть. Тогда Глор зачем-то отряхнул перчатки, взял курга за передние и задние лапы и перевернул через спину на другой бок.

Рана была огромная. Больше чем в кулак. Сквозь нее проглядывал дыхательный мешок, и весь бок запекся струпами черной крови. Ник, сострадающе прищелкивая челюстями, залила рану клеем и шепнула:

— Лучемет… почти в упор…

— Шагов с восемнадцати, — подтвердил Глор.

Ник потрогала плечо курга, нашла кровеносный сосуд и приложила к нему ампулу с универсальным лекарством.

— На него это может подействовать как ад, — сказал Глор.

Ник промолчала. Да и что было говорить? С тех пор как на планету ступил первый Десантник, кургов ловили или уничтожали. Кому придет в голову лечить курга?

Когда ампула опустела, Ник ее не выбросила, а спрятала за отворот перчатки. «Молодец», — подумал Глор. Брошенная ампула может оказаться уликой.

Кург бессильно приподнялся. Уронил морду в пыль. Черные, с зеленым отливом глаза поплыли направо, потом налево. Остановились. Ник громко сказала:

— Вы должны бороться с болезнью! Почему вы не боретесь? Старайтесь заживить рану, пожалуйста. Вам теперь лучше?

Кург дернулся и пополз, перебирая передними лапами. Обе пары задних тащились по земле. Он полз совершенно по-звериному — равнодушно. Он был равнодушен к балогам, к своему страданию, к себе самому. Для него все было кончено, и он уходил подальше от дороги.

— Он хочет умереть, — пробормотал Глор. — Невероятно… Он все равно умрет, если… — Он махнул рукой.

— Он может говорить?

— У них же нет речевого аппарата. Голосовой мембраны и прочего…

Монтажники потихоньку шли за кургом. На их щегольские комбинезоны садилась пыль. Шагах в двадцати семи от дороги зверь снова лег. Ник присела перед его мордой и сказала:

— Мы хотим вам помочь. Слушайте. Я буду говорить. Вы кивните вот так, когда я назову то, что вам нужно. Вы поняли меня?

Кург поднял с глаз перепонку и пролаял:

— Традотаскиттр!

Гнусное ругательство — «торговцы телами собственных матерей». Глор подпрыгнул, а Ник отступила на шаг, однако продолжала мужественно:

— Зачем вы нас оскорбляете? Мы хотим вам помочь.

— Ах, простите, милая госпожа, — издевательски пролаял кург и выругался еще замысловатей.

Наверное, он перестарался. Выплюнув ругательство, он опять закатил глаза и поник всем телом.

Глор, коричневый от злости, прохрипел:

— Теперь будешь знать, как помогать государственным преступникам! Благотворительница! Идем!

Ник молча потихоньку пошла к машине.

— Надо еще выяснить, откуда он научился разговаривать! — кипятился Глор. — Хам!

— Тебя бы на его место…

— Неблагодарная тварь, вот он кто, — сказал Глор.

Ник поглядывала через плечо, не спорила. И вдруг остановилась — кург полз следом. Пролаял:

— Эй, господа!..

— Что тебе? — осведомился Глор.

— А ты мне не тыкай, господская морда…

— Во имя трех Великих, чтоб тебя распылили, невежу! Что тебе?!

— Ар-р-р… Я бы тут подох. Понятно? Без вас.

— Продолжайте, — сказала Ник.

— Ар-р-р-оу! Я не просил вас соваться. Понятно?

— Да…

— Сейчас припрутся охранники, — яростно рычал кург. — Сволокут в яму и прижгут еще. Ар-р-р!

— Он прав, — сказала Ник.

Глор неожиданно для себя выпалил:

— Мы вас увезем.

— Ар-р-р…

— Я подгоню машину.

Дорога все еще была пустынна. Глор вскочил в кабину, сунул дрожащего Любимца Пути в карман со жвачкой, застегнул наглухо. В два прыжка подогнал «Скитальца», поставил его над кургом и опустил нижний люк багажного ящика. Кург, сотрясаясь от слабости, вскарабкался на крышку люка. Ник подтолкнула его и махнула: «Поднимай!»

— Посмотри, не выпало ли чего! — распорядился Глор.

И «Скиталец» побежал по дороге. Холмы качались и поворачивались за стеклом. Поднимался вечерний ветер — пыль клубилась и наметалась барханами. Следов не останется, и то хорошо…

Кург молчал, лежа в багажнике. Молчал так упорно, будто все-таки исхитрился умереть.

Старая Башня

Движение на дороге усиливалось. Навстречу, разбрасывая ногами разноцветные блики, неслись экипажи из города. Это в Монтировочной кончилась смена. В небе завертелись маячки гравилетной трассы. Тяжелые, широкие грузовые гравилеты утюжили небо с неутомимой регулярностью секундной стрелки. Из-за горизонта ярус за ярусом вздымался город, нависал над дорогой. «Скиталец» уже миновал границу лесной зоны, окружающей Монтировочную. Оглядываясь на госпожу, Ник, Глор видел, как ее голова все глубже уходит в плечи. Так-то, голубушка Ник… Проявить благородство — дело нехитрое… Но спрятать курга или хотя бы выпустить — вот задача, во имя Пути! К вечерней поверке они должны быть дома. Нет времени доставить курга в леса, подальше от Монтировочной. Равным образом его нельзя укрывать в машине, — роботы, обслуживающие гараж, непременно заглянут в багажник… Глор тоскливо посмотрел в чащу пригородного леса. Густота, темень… Казалось бы, идеальное убежище для зверя… Но пригородная зона прочесывается машинами Охраны, и курга изловят еще до наступления темноты. А затем придет очередь господ монтажников. Они останутся на свободе ровно столько времени, сколько понадобится Охране для допроса каторжника в Расчетчике. А там не солжешь, даже если очень захочешь солгать. Там кург скажет все.

Сообразив это, Глор схватился за дорожную карту — включил и поспешно погасил. Безнадежно… Дорога к югу, плюс возвращение — нет, нет… Они опоздают не только на поверку, они пропустят половину рабочего времени! Выхода не было. Господа монтажники высшего класса сунули головы в ловушку, и она аккуратно захлопнулась. Глор окоченел от ужаса, как пойманное насекомое.

Севка остался один. Он был как всадник, лошадь которого пала посреди пути. «Ну ты, поднимайся!» — сказал Севка. «Нет…» — сказал Глор.

«Почему ты струсил? Гляди, какой лес! А кург небольшой зверь, как собака средних размеров. Разве его обнаружат в чащобе?» Глор простонал: «Вездеходы Охраны снабжены инфракрасными искателями… Обнаруживают живое по тепловым лучам».

«Ох и жизнь!.. Неужели у вас нет местечка, куда бы не заглядывала Охрана? Отвечай же!» Господин Глор проныл: «Ах и ах, она вездесуща…»— «Думай, — сказал Севка. — Думай, трус… Вы тут просто не умеете думать… Что торчит вон там, слева?»

Над лесом, километрах в четырех от дороги, блестело что-то непонятное. Синий титановый блеск; неправильные очертания. «Развалина. Старая Башня МПМ, — торопливо соображал Глор. — Очень старой постройки. В позапрошлом поколении — кажется, именно в позапрошлом — остановился генератор антигравитации, и Башня наполовину рухнула. Опасное место, лес завален титановыми листами и ячеями — до сих пор планируют сверху, как лаби-лаби… Если титановый лист рухнет на машину ребром, колпак развалится, как гнилой орех. Опасное место. Запретное место…»

— Нашел! — вскрикнул он и закрыл рот, потому что браслеты были включены.

Он ткнул пальцем в колпак, в Башню. Лицо Ник медленно просветлело.

— Запретное место! Правильно, давай!

Машина рванулась вперед. «Этот поворот или следующий? — соображал Глор. — Запретное место, вот это находка, клянусь шлемом и перчатками! Тысячи Мыслящих валяются в зарослях. Когда падала Башня, они сыпались горохом — почтенные Мыслящие, не какие-нибудь каторжники! Поэтому конструкции не разбирают на лом — кто посмеет топтаться машинами по Мыслящим? Проскочить бы, проскочить, а уж там…» «скиталец» юркнул за поворот и полным ходом потянул по заброшенной дороге. «Ты не бойся, — глазами сказал Глор, повернув голову. — Нам бы только прорваться, понимаешь?»

Ник еще раз кивнула.

Им стало весело от неожиданной простоты решения. Ведь не было никакого запрета на Старой Башне. Туда просто не полагалось ездить, как на Земле не полагается устраивать танцульки на кладбищах. Охрана туда не совалась. Неписаный закон ограждал Башню лучше, чем пять рядов колючей проволоки…

Настало время сворачивать — впереди пост Охраны. «Скиталец» прыгнул в чащу, присел и помчался, виляя между деревьями. Глор задал автоматическому рулевому маршрут и оставил управление. На такой скорости нельзя было вести «Скитальца» вручную.

— А что, если… — спросила Ник, указывая на экран контроля: если, мол, окликнут.

— Проверяем машину перед путешествием на Тауринжи, — отчетливо сказал Глор. Чтобы слышала Охрана.

Снаружи трещало и всхлипывало. Неистово мелькали белые стволы. Балогов мотало в креслах, а как приходилось бедняге кургу в багажнике!.. Экран контроля плясал в амортизаторах. По его рампе бежала цепь импульсов — сигнал, что машина подключена к сети контроля, как обычно. Однако грозный сигнал: «Стой! Прибыть к посту Охраны!» — не зажигался. Значит, их не засекли. Несколько прыжков через поросль молодых деревьев, и шестиног очутился на открытом пространстве. Приехали! Тормоза… Глор отключил авторулевого и дал «Скитальцу» команду «внешние опасности». Машина начала следить за внешним миром. Если сверху упадет кусок обшивки, «Скиталец» отскочит в сторону. А если появится гравилет, укроется поглубже в чаще.

— Пошли, осмотримся, дружок, — сказал Глор машине и послал ее в обход Башни.

Под механическими ногами шуршал и сыпался бетон бывшей посадочной площадки. Когда-то здесь кончалась гравилетная линия. Теперь колодец гравигенератора был пуст, в глубине чернела грязная вода. Лаби-лаби отдыхали на бетоне и на листах обшивки, упавших сверху. Некоторые листы отнесло на большое расстояние от Башни — титан то и дело гремел под кабиной. А вот заброшенный каземат Охраны. Турель стационарного лучемета нелепо торчала из бойницы. Видимо, ее начали вытаскивать и бросили — не пролезла. За турель цеплялось двумя корнями молодое дерево.

— Никого, — шепнула Ник. — Давным-давно. Смотри деревья.

Деревья отвыкли от движущихся предметов и подбирали корни, когда машина пробегала мимо.

— Да, никого, — сказал Глор и выключил браслет.

— Покажи, как он там…

Открылся внутренний люк багажника, и кург высунул голову. Глаза его ожили — он косился на балогов и принюхивался. Ай да кург! Он пролаял:

— Выходить прикажете? Это где?

— Старая Башня МПМ, — ответил Глор. — Слыхали?

Кург угрюмо зарычал. Сам же испугался и втянул голову в ящик. Опять высунулся. На морде только что не было написано: «Ох, передумают, не выпустят»…

— Пусть на вас покоится благодать Пути, милые господа, — со льстивым подвыванием пожелал кург. И, не удержавшись, добавил: — Ар-ррр…

— Ведите себя достойно.! — рассердилась Ник. — Вы разумное существо! Как вы смеете унижаться?

— Приходится, р-р-гау…

— Оставим этот разговор, — сказал Глор. — Место вас устраивает?

— Пр-ропитаюсь.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Придумается, — пообещал кург.

В этот момент неск Любимец Пути оценил обстановку и заверещал в кармане со жвачкой. Кург внимательно посмотрел на карман и отвернулся. Любимец орал и барахтался, как Красная Шапочка в волчьем брюхе. Ник сказала, наклонившись к багажнику:

— Вы держитесь поблизости… Отсюда не уходите. Мы попытаемся добыть «посредник».

— Это зачем? — спросил кург.

— Для нашей безопасности. Если вас поймают, нам несдобровать.

— Меня — в Мыслящие?

— По-моему, это единственный выход.

— Р-рау! В Мыслящие не желаю. Пр-родержусь. Приезжайте. Меня зовут Нурра.

— Подумайте, Нурра. Желаю вам плавного Пути!

Багажник открылся, Нурра соскользнул на землю и прорычал:

— Плавного Пути, господа чхаги! — За ним из багажника выпорхнуло облачко красной пыли, качнулись деревья, и кург исчез.

— Почему он обозвал нас чхагами?.. — с легким смущением спросила Ник.

— А у кого, как не у чхагов, есть «посредники»? — ухмыльнулся Глор, выуживая Любимца Пути из кучи растерзанных палочек жвачки.

— У командоров.

— Что же он — дурак? Не видит, что мы монтажники, а не командоры?

Он-то не дурак, — сказала Ник. — «Посредник» нужен…

— Тише… — сказал Глор, хотя браслеты были выключены.

Он с преувеличенным вниманием занялся неском. Ему не хотелось думать о «посреднике». Эта мысль тянула за собою что-то скверное, мутное — не поиски «посредника», а то, что будет после.

Они включили браслеты и примолкли. «Скиталец» выскочил на большую дорогу — в синие сумерки и синие звезды сигнальных фонарей на встречных машинах. Постепенно разгорались световые панели на обочинах, приближалась ночь. Только город еще ловил последние лучи Большого Солнца. На позднем закате они делались фиолетовыми, и Монтировочная стояла над горизонтом, как огромная перевернутая кисть лилового винограда. Или гроздь воздушных шаров — на двести тысяч штук. Каждый шарик был домом-квартирой. Даже с ближнего подъезда город представлялся игрушкой, прихотью веселого архитектора, детской забавой.

В этом городе жили строители больших кораблей. Металлурги, инженеры-физики, химики и монтажники. Специалисты по ядерным двигателям, по антигравитации, сварке металлов и пластмасс, кибернетике, сжижению газов. Центральный ствол города был Монтировочной — эллингом, в котором монтировались транспортные корабли. Сейчас в Монтировочной висел полуторакилометровый корабль. Самый большой корабль для перевозки Мыслящих, заложенный от начала Пути.

Дома

Они отпустили «Скитальца» в гараж. Неск Любимец Пути привычно приценился к комбинезону Глора и повис, спрятав хоботок между свободными лапками. Втроем — два балога и зверек — они прошли сквозь разноцветную толпу в широчайшие ворота сектора «Юг», пересекли площадь вестибюля нулевого яруса, ухватились за движущиеся поручни — у внутренней стены вестибюля все становилось невесомым — и вплыли в кабину гравитационного лифта, под мигающую надпись: «19–27». Город по высоте делился на восемьдесят один ярус. Ник и Глор жили на двадцать третьем. Надпись погасла — кабина тронулась. Господа монтажники покачивались у стен, как синие плоды, развешанные для просушки. Синие комбинезоны, серебряные застежки — монтажники высшей касты. Никаких других цветов, только синий и серебряный. Это не было случайностью. Специалисты высшего класса живут только в ярусах девятнадцать — двадцать семь и более нигде. Южный сектор этих ярусов занимают монтажники. Просто и четко, господа, каждый сверчок знай свой шесток… На двадцать третьем Ник и Глор выплыли из кабины, опять ухватились за движущиеся поручни и повлеклись из поля к внешней стене вестибюля. Они плыли в привычном монотонном гуле. Свист лифтов, мягкие удары подошв, сдержанные голоса, звяканье торговых автоматов. Выбравшись из поля невесомости, Ник и Глор тоже хлопнули башмаками об пол. Шлеп-шлеп-шлеп… Приближается вечерняя поверка, торопитесь, господа! Над синими комбинезонами мигала синяя надпись: «Юг-23, Юг-23, Юг-23…» Ник и Глор пробрались к своему коридору. Надпись «Коридор 7» бежала по окружности входа, и в ней, как ступица, сияла каска офицера Охраны. Старый знакомый — плоская жирная физиономия, каска надвинута на хитрые глазки, поперек груди — распылитель. Когда госпожа Ник проходила мимо, он в знак восхищения похлопал себя по затылку, так что каска совсем прикрыла ему глаза. Любимца Пути он пощекотал под лапкой. Глор услужливо подставил зверька, а сам рассмотрел распылитель. Настоящему Глору это нипочем не пришло бы в голову, ибо дело монтажника — собирать корабли, а дело охранника — беречь эти корабли от возможных злоумышленников, врагов Пути.

— Жирная бестия, жирненькая! — гудел офицер. — Вот бы из тебя жаркое… Д-ц-ц, малютка!

— Ласку он любит, — пробормотал Глор, рассматривая оружие. Запомним на всякий случай… Ход спускового рычага — пальцев шесть. Выстрел производится в самом конце хода; после наводки на дистанцию. Не меньше полусекунды от нажатия до выстрела.

Охранник поправил каску и отсалютовал — проходите. Движущийся пол повез монтажников в шаровой вестибюль номер 23-ЮГ-7-17, ко входу в их собственный дом. Они там жили, как две косточки в виноградине.

— Уф! — фыркнул Глор, бросаясь на пол в гостиной. — Уф! Ну и денек!

Ник молча улеглась поодаль. У них едва хватило сил снять перчатки. Через одну восемнадцатую суток — здешний час — начиналась смена в Монтировочной. Надо было отдохнуть хоть немного. Любимец Пути ползал по их неподвижным телам и хныкал. Намекал, что пора ужинать. А они лежали молча, не шевелясь. Странные сдвоенные мысли бродили в их головах. «Как же там мать?» — думал Севка, и в Глоре эта мысль вызвала неожиданную тоску.

Это была тоска, свойственная всем разумным существам, — по ясности, простоте, осязаемости. Глор знал, что Севка перед самым перемещением заглянул к Елене Васильевне и увидел, как она закрыла книжку. Это простое знание — что мать здесь, рядом и она спокойно спит, и в мире все спокойно, — позволило Севке храбро подойти к Белому Винту. Он сумел прикоснуться к инвертору пространства, потому что мать была рядом. Здесь же маленькие балоги не видели своих матерей, пока не становились взрослыми. Глор познакомился с госпожой Тавик, будучи уже старшим кадетом Космического Корпуса, причем не в этой своей жизни, а в прошлой. Он знал это, но не помнил — память о прошлых жизнях не сохраняется. Только Бессмертные, то есть балоги, Мыслящие которых переходят прямо из тела в тело, помнят прошлые жизни. Это особая привилегия: и Бессмертие, и Память. А Глор ничего не помнил о своей прошлой жизни. Даже о том, что его прошлое тело, как и теперешнее, было космическим специалистом. Он узнал об этом случайно от господина Бахра, Бессмертного, который сотню лет назад был воспитателем в Космическом имени Сына Бури Корпусе и присутствовал при свидании кадета Глора, сына Тавик, с матерью. Глор не тосковал о ней, и Севкины чувства казались ему нелепыми, но внушали смутное уважение. Глор нуждался в бескорыстной любви сильнее других балогов высших каст. «Наверное, Ник похожа на меня, — подумал Глор. — Поэтому мы так дружны».

Странные мысли, странная тоска…

«Поразительно, в каком ничтожном мире мы выросли», — сказала Ник.

Сегодня утром этот мир был устроен идеально. «Ну и болваны здесь живут, — подумал Севка. — Совершенно взрослые люди обязаны являться домой за час до начала работы! Нипочем я не стал бы жить в таком гнусном обществе. А куда бы ты делся?!» — подумал он, поднимаясь. Надо было заказывать ужин, прежде чем кухня поднимет тревогу.

Он опоздал. Из стены послышался голос: «Центральная кухня — господам монтажникам, 23-ЮГ-7-17, помещение 9! Угодно господам заказать ужин?»

Неск уже пристроился у кухонного лифта, жалобно похныкивал и шевелил хоботком.

— Сейчас, сейчас, маленький объедала, — сказал Глор. — Сейчас мы тебя угостим.

Он погладил неска и удивился: почему шерсть? Должны быть колючки. Машинально доставая из лифта посудины и отделяя Любимцу его порцию, он все пытался сообразить, отчего ему почудились колючки. И только после ужина догадался, что принял зверька за ежа…

«Монтажники высшего и первого, в Монтировочную!» — проговорил динамик. Начиналась смена.

Монтировочная

Эллинг казался пустым. Это была величественная, океанская пустота с редкими островками из металлических площадок и кабин, осветительных панелей, ячеек с Мыслящими. Острова покачивались на невидимых волнах «гравитора» — генератора нулевого тяготения. Высоко вверху, у крыши Монтировочной, под колпаком носового обтекателя корабля, висел блестящий корпус «капитан-автомата» — автоматического устройства, заменяющего пилота, штурмана и бортинженеров. Он монтировался на восьмидесятом ярусе. С площадки двадцать третьего, где стояли Ник и Глор, он казался блестящей маленькой пробочкой, заткнувшей огромную бутыль с полутьмой. Вплоть до пятнадцатого яруса, в километровом трюме, разместится главный груз корабля — ячейки с Мыслящими. У нижней границы трюма светилась другая яркая точка — кабина Второго Диспетчера. Это важное лицо в снежно-белом комбинезоне восседало в круглой, прозрачной, ярко освещенной кабине, как белый болотный паук чирагу-гагу в своем светящемся пузыре. За кабиной Второго мигали крошечные светляки — тысячи автоматов копошились, собирая ГГ — «главный гравитор». Корпус гравитора был похож на улитку из синей пластмассы. Плоская его раковина имела семьдесят метров в диаметре и всего десять в высоту. ГГ перекрывал почти все сечение Монтировочной. Над ним, как штрихи голубого света, перекрещивались ажурные фермы — первый пояс из сотни. На фермах будут смонтированы хранилища Мыслящих. С площадки двадцать третьего яруса Ник и Глор видели все это. Синий глянцевитый диск улитки, тонкие штрихи ферм, пятна света, блуждающие на зеленой керамической броне корабля. Кое-где светились оранжевые точки — офицеры Охраны стерегли ячейки Мыслящих, уже установленные на место. Белые огоньки, летающие в трюме, — лампы монтажников третьего и четвертого класса. Монтажники распоряжались установкой ферм и прокладывали линии связи Расчетчика, невероятно сложную паутину проводов, соединяющую ячейки Мыслящих. Ячеек будет полмиллиарда. Самый большой корабль Пути монтировали Ник и Глор, но теперь это сознание не веселило их сердца, как прежде. Семи таких кораблей достаточно, чтобы заселить Землю целиком, до последнего человека…

Браслеты сжались и зажужжали на руках — пора следовать дальше, на рабочие места. Одинаковым движением они присели, приветствуя корабль, одинаково повернулись и прыгнули в трубу сообщения — вниз, под синюю улитку ГГ. Они летели вперед головами, вытянув руки, в толпе других монтажников. На стенке трубы мелькали цифры — счет ярусов. У пятнадцатого Глор перевернулся в воздухе, его понесло к стене и — хлоп! — он выпрыгнул из трубы на площадку четырнадцатого яруса. Хлоп! — Ник выпрыгнула следом.

Плоское дно ГГ теперь нависло над головами. Оно было утыкано прожекторами. Здесь приходилось освещаться по старинке — не хватало места для осветительных панелей. И все прожекторы светили вниз. В их голубом сиянии, в клубящемся дыме сварки перед людьми предстало сердце корабля, тяговый бортовой реактор — ТБР. Машинища такой же ширины, как ГГ, но раз в пятнадцать выше и раз в сто сложнее. Еще бы! Гравитор запускается только при взлете и посадке — раза четыре за всю жизнь корабля. А ТБР должен действовать непрерывно. От него энергия подается ходовым двигателям, и тому же ГГ, и Расчетчику, и капитану-автомату — всему кораблю. Тяговый реактор рассчитан на годы, столетия, тысячелетия работы. От планеты в начале Пути до планеты в конце Пути и дальше, если понадобится, ибо Путь не кончается никогда.

Вот почему сборкой большого тягового реактора занимались только монтажники высшего класса.

Едва Глор ступил на площадку, как его браслет снова сжал запястье. Запищал голос «дежурного переводчика» — помощника Первого Диспетчера.

— Плавного Пути, — сказал Глор. — Меня вызывает Первый.

— Плавного.

Рукой в толстой лапчатой рабочей перчатке Ник ухватилась за трос и скользнула по нему к автомату сгорания ТБР. А Глор прыгнул в трубу и полетел еще дальше вниз, к нулевому ярусу, под землю. Снова замелькали номера. Девятый — кончился ТБР. Вплоть до четвертого яруса монтируются баки под сжиженные газы — гелий, водород, кислород. Четвертый и ниже — ходовые двигатели. Первый — посадочные опоры, нижняя точка корабля, конец. От нулевого яруса глубоко под землю уходил гравитор Монтировочной. В его поле висели конструкции будущего корабля и сама Башня города.

Отключись поле на секунду — и вся махина рухнет, подумал Глор. Как Старая Башня. Эта неожиданная мысль поразила его. Он как раз спустился в нулевой ярус.

Глор остановился, ухватившись за край грузового туннеля, и заглянул вниз. Днищем Башни служил стометровый диск из упругого, так называемого космического стекла. Сквозь его толщу можно было рассмотреть мембрану гравитора — отполированный до невыносимой яркости лист благородной бронзы. Поверхность стеклянного днища была мутная, исцарапанная, почти матовая. Все же стекло пропускало достаточно света к мембране. Казалось, она вибрирует под стеклом. По ней бродили и сплывались отраженные огни. Временами они начинали кружиться, йотом расходились, создавая таинственные узоры. Но Глор хорошо знал, что световая игра происходит от движения огней в нулевом ярусе. Что вибрацию бронзового излучателя так же невозможно заметить глазом, как невозможно проникнуть в подземелье гравитора. Подземелье выдержит взрыв водородной бомбы. В него нельзя пробраться. Единственное узкое отверстие оберегается нарядом Охраны и беспощадным сторожевым автоматом.

Глор вздохнул, поднес к уху браслет и убедился, что время истекает. По уставу он обязан явиться к Первому в течение одной восемнадцатой часа после вызова. Он поддернул отвороты перчаток, поправил каску и нырнул к центру яруса, к кабине Первого Диспетчера.

Здесь было тесно, шумно, суетливо. Грузовые туннели изрыгали контейнеры с оборудованием — с нуля снабжалась вся кормовая часть строительства. Воздух был пропитан страхом — здесь лютовал сам Первый Диспетчер. Он командовал восемнадцатью своими заместителями, а те — ста шестьюдесятью двумя заместителями заместителей и таким же количеством помощников заместителей. Глор был помощником заместителя Первого Диспетчера и до сегодняшнего дня очень гордился этим званием. Он подозревал, что его предыдущее тело имело звание заместителя. С чего бы иначе его, молодого монтажника, выдвинули  на такую ответственную должность? Кроме почета, должность давала сто восемь очередей в год. Вместе с нормальным заработком монтажника высшего класса — восемьдесят одна очередь — это составляло кругленькую сумму…

Пробираясь в сутолоке автоматов, контейнеров с оборудованием, связок труб, кабельных катушек, растяжек, транспортных тросов, баллонов, упаковок с пластмассой, Глор не испытывал обычного страха перед Первым. Только сегодня утром они с Ник мечтали о том, что ему дадут должность заместителя заместителя Первого Диспетчера. Предположим, после ходовых испытаний корабля. Как странно, что все это кончилось.

Днем, перед вечерним ветром, это кончилось.

Он потряс головой. Смешно. Не днем, а ночью, на Земле, у клумбы анютиных глазок.

Он ощутил вкус малины на своих роговых челюстях и сплюнул. Вкус показался отвратительным. А в голове началась странная путаница. Он вдруг всполошил курга Нурру и увидел его прожженный бок и стенку дыхательного мешка, шевелящуюся в ране.

Глор остановился. Послушал браслет — нет, его никто не окликал. Было ощущение, словно его позвали. Странно… Злющая морда Нурры почудилась ему на плоскости контейнера, выползающего из транспортного туннеля. На фоне надписи: «Транспортировать в сопровождении балога». Глор привычно рассердился — контейнер пустили без сопровождения! Непорядок. Он гаркнул в браслет:

— Эй, транспортная!

Ему ответили не по браслету. Знакомый голос проговорил из воздуха:

— Я просил вас отдыхать трое местных суток. Пока ничего не предпринимайте. Вы устали… — Голос Учителя прервался.

— Да мы не очень устали! — горячо сказал Севка.

При этом его тело стояло, неприлично выкатив глаза, и молчало. Браслет нетерпеливо дернулся и прокричал голосом дежурного:

— Господин Глор, оставьте транспортную! К господину Первому Диспетчеру!

И легкий, как жужжание сонной пчелы, пролетел голос:

— Мальчик, будь осторожен.

Господин Первый Диспетчер

Проскользнув под гроздью ящиков, он сделал «горку» и ухватился за кабину Первого. Приложил браслет к двери, вошел и поклонился, держась за поручень.

Первый Диспетчер висел у своего пульта. В ответ на поклон монтажника соизволил подогнуть колени.

— Монтаж идет по графику? — не глядя на Глора, спросил он.

— Опережаю, — ответил монтажник.

Первый любил, чтобы ему отвечали кратко и по существу вопроса.

— Подойди сюда, монтажник…

Глор подплыл вплотную к пульту. Диспетчер досадливо покосился на него.

— Разве приказывал я опережать график? Смотри!

Глор почтительно наклонился и взглянул на пульт. Там, на огромном экране., светилось объемное изображение корабля — в таком виде, в каком он сейчас. Все детали, вплоть до самой малой, были окрашены в разные цвета. Больше всего голубых, смонтированных точно в срок. Несколько узлов сияли красным — опережение графика. Среди них Глор увидел и свой узел, седьмой питатель ТБР, и узел Ник — автомат сгорания. Они почти сплошь были красными. А зеленым окрашивались детали, которые по графику должны были уже стоять, а их еще не было… Ого! Их слишком много! В некоторых местах зеленые трубочки светились пачками.

— Нехватка труб такого-то размера? — определил он и пощелкал челюстями, изображая огорчение. — Ай! За что?!

Господин Первый Диспетчер укусил его в плечо. Через ткань укус почти не чувствовался, но было очень обидно.

— За что, господин Диспетчер?!

— Сколько труб всадил вне графика, тина болотная? — грозно проревел Диспетчер. — Я т-те покажу самодеятельность…

— Штук двадцать семь, господин Диспетчер! Только.

Первый заметно смягчился. Укусив кого-нибудь, он становился добрее.

— Двадцать семь еще ничего, — милостиво проговорил он. — Да-да, я вижу. Именно двадцать семь. Ничего, ничего… Мы не получили контейнер с трубами. Космический цех подводит. Так, так…

Глор стоял, преданно вылупив глаза, совсем как прежде. Однако мысли его были не прежние. Он думал: «Хитрый паук… Лучше меня знает, сколько я поставил трубочек такого-то размера… Подо что же он копает, Диспетчер?»

— Так… Так… Ну, хорошо, я доволен тобой. В конце концов ты еще молод… Кстати, вы с госпожой Ник сегодня навещали своих Мыслящих?

— Вы правы, как всегда, господин Диспетчер!

— Благополучны ли они?

— Благодарю вас, господин Диспетчер.

— Близка ли их очередь?

— К сожалению, нет, господин Диспетчер.

— Где вы побывали еще, кроме Башни?

Вопрос был задан так же небрежно, как и предыдущие. Монтажник ответил на него расторопно и почтительно, как и полагалось:

— В сущности, больше нигде, господин Ди…

— Что значит «в сущности»?!

— Мы проверяли новую машину и сделали крюк по лесу.

— Зачем проверяли? На какой предмет?

— На предмет путешествия в Тауринжи, — ответил Глор, не прибавив «господин Диспетчер».

Мол, не интересуйся тем, что тебя не касается. Куда я езжу, вам еще полагается знать, Первый Диспетчер. А зачем я езжу — не ваше дело. В конце концов я тоже принадлежу к высшей касте…

— Н-ну, помиримся, — проговорил Первый. — Ты молод. Твоему возрасту свойственны необдуманные поступки. Мой долг — предостеречь тебя вовремя, Глор. Тем более что сегодня ожидается его предусмотрительность командор Пути. Я одобряю туризм, однако ты ездил в запретную зону, и это нехорошо.

Глор невероятно изумился:

— Во имя Пути, об этом я позабыл!

— Позабыл! Эх, молодость! Ну, ступай. Смотри, чтобы к обходу его предусмотрительности питатель был в порядке.

— Слушаюсь, господин Диспетчер! — отрапортовал монтажник.

Выйдя из кабины, он едва не врезался в контейнер со злополучными трубами. Шепотом выругался и дал себе слово три дня никуда не лезть и остерегаться всех возможных неприятностей.

Еще одна неожиданность

Глор промчался по трубе наверх, к своему агрегату — седьмому питателю ТБР. Вдохнул успокоительный запах сварки. Грузные сварочные автоматы ползали по воронке, по уложенным спиралью броневым плитам. Подсвеченный горячий дым бил из воронки, как из жерла вулкана. Автоматы-сборщики под присмотром монтажников собирали реактор — основную часть питателя. Накрытые выпуклыми панцирями, сборщики были похожи на черепах. Звонко щелкали по металлу их ножки-присоски. Над десятиметровым жерлом воронки помещалась площадка с креслом, маленьким пультом и «схемой» — матовым плоским экраном. Как у Диспетчера, но поменьше — на нем изображалась схема питателя. Площадка с пультом и была рабочим местом старшего монтажника господина Глора. Он уселся, посмотрел на экран, убедился, что монтаж идет нормально, и повернул сиденье так, чтобы видеть Ник.

Ее место было у автомата сгорания, как раз над питателями. Она помахала перчаткой, Глор тоже помахал перчаткой. Их разделяли какие-нибудь двадцать пять метров.

Часа полтора он сосредоточенно занимался делом, изредка поглядывая на госпожу Ник. Ему было приятно смотреть, как она, пристегнутая к тросу-растяжке, орудует у своего автомата сгорания. Один раз она почувствовала его взгляд, обернулась и покачала головой в каске — не мешай, мол. Он послушно опустил глаза. И вдруг увидел, что с площадки северного сектора стремительно скользит по тросу незнакомый монтажник с контейнером в свободной руке. Глор поднялся и помог гостю затормозить — перехватил контейнер, придержал за руку.

— Благодарим, господин помощник заместителя! — сказал гость. Это был не балог, а Первосортное Искусственное Тело, ПИТ. Робот с Мыслящим в искусственном мозгу. Не здороваясь — питы никогда не здороваются, — он продолжал: — Мы намереваемся испытать воронку, господин помощник заместителя.

— Это… — щелкнул Глор и поспешно умолк.

Он хотел сказать: «Это ошибка! Воронка не собрана!» И, благодарение Пути, удержался. Ибо Расчетчики не ошибаются.

Мыслящие

Искусственные тела не случайно взамен «я» говорят о себе «мы». Разум, живущий в искусственном мозге, чувствует себя несчастным. Сознанию нужно живое тело. Хоть плохонькое. Тело курга и то лучше, чем искусственное. У курга могут быть друзья и враги, а какие друзья у пита? Мыслящим остается единственное утешение: думать вместе, большими группами, так называемыми Расчетчиками. «Мы» — это тысяча, или пять, или десять тысяч Мыслящих. «Мы хотим испытать воронку» — означает, что Расчетчик приказывает испытать. И здесь уж не поспоришь. Во-первых, решение коллективное, и оно принято опытными специалистами. Во-вторых, пит говорил от имени Расчетчика Монтировочной, который управляет всей постройкой корабля. В-третьих и в-последних, с Расчетчиками просто не полагается спорить. Таков закон. И Расчетчики ревниво следят за его исполнением.

Все это Глор усвоил с детства и, конечно, не попытался возражать. Хотя распоряжение и показалось ему нелепым — всего через двое суток воронка будет совсем готова.

Испытание

Глор спросил:

— Условия испытания?

Пит указал на экран. Там уже светились цифры и условные значки. «Испытание методом обстрела, — читал Глор, — скорость метеоритов такая-то, вес, количество…» Во имя Пути! Они затеяли настоящую проверку, как будто воронка готова полностью и даже прощупана автоматами контроля!

Доверие к Расчетчику было так велико, что Глор съехал по тросу и заглянул в воронку: а вдруг на него нашло затмение и все плиты стоят на местах? Но чуда не произошло. Собрана лишь верхняя часть и середина. Из двухсот керамических броневых плит установлено около ста восьмидесяти. Отсутствовала нижняя часть воронки. Штук девять плит приваривалось, а на местах остальных зияли дыры. В одной дыре висел монтажник — осматривал края, прежде чем разрешить установку плиты. Весь раструб был усеян автоматическими сварщиками, контролерами, шлифовальщиками… «Во имя Пути, да что же это происходит? Сообщить разве Первому? Но он знает, как же иначе?»

Передергиваясь от волнения, Глор приказал монтажникам расставить недостающие плиты, прихватить их сваркой и вывести автоматы из воронки. С Расчетчиком не спорят…

Испытание обстрелом — проверка воронки в рабочих условиях. Когда корабль устремится в Космос, все девять воронок, направленных вперед, будут ловить метеориты — крошечные камни, витающие в межзвездной пустоте. Метеориты будут колотить о раструбы воронок. Сталкиваться с броней на той же скорости, с которой идет корабль. А броня должна стоять. И раструб должен быть собран так чисто и правильно, чтобы все камни проваливались в реактор питателя, как пирожки в желудок обжоры. Вот в чем назначение питателей. Они превращают встречные метеориты в чудовищно горячее вещество — плазму — и впрыскивают ее в тяговый реактор. Чем быстрее идет корабль, тем больше пыли и камней попадает в воронки и тем больше плазмы в ТБР. И тем сильней удары метеоритов о броневой раструб.

Конечно, на планете невозможно испытать воронку на полную силу ударов. Зато камни берутся крупные и тяжелые. И если уж воронка собрана плохо… «Ах и ах, тогда беда! — думал Глор. — Впрочем, верхние пояса брони собраны и отшлифованы на совесть. А в горловину метеориты попадают, уже погасив скорость на раструбе. Пожалуй, Расчетчик знает, что делает».

Расчетчики не ошибаются!

Монтажники таскали плиты и устанавливали их на места. Автоматы пришлось увести — они просто не поймут, если им прикажут ставить плиты временно. Глор суетился вместе с бригадой. Подгонял, покрикивал, между делом Осматривал готовые швы и постепенно успокаивался. Сварка широкой части выглядела идеально.

Воронка осветилась ярким дрожащим светом. Значит, высоко вверху, над улиткой генератора, уже зарядили пушку включили прожектор дымного света. Туманный фиолетовый конус накрыл раструб воронки, ограничивая опасную зону.

Когда включили прожектор, Глор оставил своего заместителя заканчивать дело и вернулся на площадку. Пит уже открыл свой контейнер, достал скоростной видеопередатчик и направил его на край раструба. Лицо пита металлически светилось в луче.

— Волнуешься, монтажник Глор? — проговорил бодрый голос. — Первый выстрел по первой воронке?

На площадку спрыгнул Тачч — бригадир соседнего, восьмого питателя, старая монтажница. Они с Глором дружили настолько, насколько монтажники могут быть дружными.

— Во имя Пути, удачи тебе! Когда же вы успели дошлифовать горловину?

— А мы не успели, — беспечно ответил Глор.

Тачч тихо, изумленно щелкнула. Всмотрелась в экран и неуловимым движением канула в дымный луч — зигзагами, как мяч, отталкиваясь от брони, ушла в воронку и через секунду вынырнула. Похлопала Глора по каске, проговорила:

— Отшлифовано хорошо. Разве что в третьем ряду есть дефект. Показать?

Они спрыгнули на раструб. На лету, крепко ухватив Глора за плечо, монтажница прошептала:

— Уйди с площадки при выстреле! Рикошеты!

Глор потерял равновесие и завертелся, погружаясь в проклятую воронку. Яростно оттолкнулся, вылетел наверх, вцепился в кресло. В тридцати метрах от него госпожа Тачч спокойно стояла у своего бригадирского пульта.

Под воронкой с грохотом захлопнулась крышка реактора. Все готово. Сейчас будет произнесена уставная фраза: «Господин помощник заместителя, к испытаниям готовы». И что будет тогда?

Теперь Глор знал, что будет. Метеориты ударятся о швы временных плит. Отразятся от стыков, пойдут обратно в раструб — в кормовую стенку — и срикошетируют точнехонько сюда, на площадку. Вот что будет. Либо камни пришибут его, и он вознесется в Мыслящие, либо они прошьют трубопроводы жидкого гелия, и он пойдет на каторгу. Да, он — ибо Расчетчик не ошибается. Поразительно, с какой точностью проклятые Мыслящие выбрали время. Именно эти плиты дадут рикошет на его рабочее место!

Другое поразительно, сказал он себе. Как покорно ты ослеп. Ты должен был сам просчитать рикошеты — и не посмел. Ну, Расчетчик… Во имя Пути, мы еще посмотрим!

Из воронки поднялся помощник. Глор скомандовал:

— Следуйте за мной!

Они подтащили броневой лист главной обшивки. Подвесили его в воздухе перед рабочим местом бригадира, закрыв поле зрения представителю Расчетчика. Пит загремел Магнитными башмаками, обошел лист, воткнулся перед ним со своей камерой. А помощник стал серым от испуга — старший проговорил в браслет:

— Монтировочная! Всеобщее оповещение! Шестой, седьмой, восьмой секторы, ярусы пятнадцатый и шестнадцатый! Покинуть секторы, подняться на ГГ!

В эфире наступила напряженная тишина. Потом заместитель Первого подал голос от пушки:

— Седьмой питатель, что у вас?

— Принимаю меры от рикошетов, господин заместитель Первого Диспетчера! — отрапортовал Глор.

Опять тишина. Впрочем, говорить уже было поздно. Ярусы пустели. Прозвучали короткие доклады: «Шестой — готов! Восьмой — готов». Пронзительно взвыл ревун. Ударил выстрел. Двукратно грохнули камни сначала о воздух, затем о броню воронки, за этим грохотом монтажники не расслышали рикошетных щелчков. Только броневой лист, прикрывший их от метеоритов, дернулся и поплыл к пульту. Глор поднял руки к щекам — над броней взмыл и медленно закружился в луче прожектора злополучный пит. Два камня прошили насквозь его Первосортное Искусственное Тело.

Вернемся к началу

Автомат-носильщик унес пита вместе с контрольной камерой. Монтажники разлетелись по местам. О странной ошибке Расчетчика не говорили — ее не заметили. Только помощник Глора посматривал на своего молодого шефа — забавно посматривал. Как неск на хозяина. И госпожа Ник наведалась вниз, на площадку седьмого питателя, что также не вызывало удивления. Чересчур нежная привязанность господина Глора и его подруги давно была предметом вежливых насмешек. Чудная пара!

Иногда быть чудаком выгодно. Глор смог шепнуть своей подруге: «Старайся держать меня в виду. Возможны неприятности». Он все время ждал, что появится охранник с традиционной формулой: «Следуйте за мной во имя Пути. Воздержитесь от вопросов». Так-то… А пока ему хватало возни — растаскивать времянки, налаживать обычный рабочий ритм. Ближе к концу смены заглянул заместитель Первого — старый угрюмый Диспетчер. Слетал в воронку, потрогал следы метеоритов и мрачно удалился. О происшествии — ни слова. Будто его не было. Глор совсем уже приготовился к худшему, когда над ГГ замелькали, как оранжевые светляки, каски Охраны. Но это была смена караула у ячеек с Мыслящими, первый сигнал о конце работы. Одновременно прозвучал приказ: «Монтажники и физики пятого и четвертого, к выходу!», и у транспортных труб, как пчелы у летка, заклубились розовые комбинезоны. За ними — зеленые, черные. Последними — фиолетовые и синие. Смена прошла.

Добравшись до своего дома, Глор и Ник поспешно отключили браслеты и уставились друг на друга.

— Рассказывай скорее! — взмолилась Ник.

Глор рассказывал. Ник слушала его и постепенно становилась серо-коричневой: Балоги не бледнели, а темнели: коричневая кровь приливала к коже.

— Все выложила? — спросила она. — Ах и ах, Глор… Она знала, заранее знала! Тебе расставили ловушку.

— Она отличный, опытный инженер, не то что я.

— Нет и нет, Глор. По инженерной смекалке ты ей не уступишь. Только зная заранее, Тачч могла догадаться. Расчетчики действительно не ошибаются…

— Но клянусь антиполем, зачем Расчетчик станет подлавливать какого-то монтажника?! Он может и так…

Действительно, Расчетчику достаточно распорядиться, чтобы любого взяли под стражу и начали следствие. Без затей.

— Он-то может… — согласилась Ник. — А Тачч?

— Она сделала то, что обязан был сделать я. Прикинула траектории камней и увидела…

— …Понимаю. Почему она стала прикидывать? Почему она усомнилась, в Расчетчике?

— Она лет тридцать работает на монтаже. В ее практике и не такое небось бывало.

— У тебя на все есть ответ, — сказала Ник.

— Ах и ах, если бы на все… Да, вот что еще: желал бы Расчетчик меня утопить, мы бы сейчас здесь не сидели. Пита ведь пришибло на моем участие, а? Пожалуйте к ответу, господин помощник заместителя, почему вы сами спрятались, а казенное имущество бросили?.. А с Тачч я потолкую.

— Нет, я не хочу.

— Почему?

— Она жуткая. Ты посмотрел бы, какие у нее глаза. Будто она постоянно думает о…

— О чем?

— Не знаю. Об убийстве. У нее безжалостные глаза.

— Ко мне она всегда была добра, — сказал Глор.

— Этого я боюсь больше всего. Помнишь, как она тебя поздравляла с назначением? Б-р-р… Ты ей зачем-то нужен.

— По-моему, ты ревнуешь.

— Нет, — ответила Ник, открывая дверь ванной. «Кислый вихревой душ — лучшее средство для очистки кожи и восстановления сил», как утверждает реклама…

Глор выдвинул из стены верстачок и принялся за модель корабля. Все монтажники строят модели. Полезное занятие, весьма помогающее в работе. Орудуя крошечным молекулярным паяльником, упираясь лбом в нарамник микроскопа, Глор думал. Раньше он не думал за работой. Было удовольствием сидеть на высоком табурете, расставлять по памяти, безошибочно, крошечные детальки, вдыхать запах горячей пластмассы. А теперь все шло насмарку. Когда в капитан-автомате заработала батарейка и он замигал огоньком готовности, совсем как настоящий, Глор не ощутил удовлетворения и бросил паяльник.

Ник Лежала на полу, постукивая ботинком, Любимец Пути бегал вокруг нее на четырех лапках, а передними, хватательными, ловил то ботинок, то руку. В ванной тихо возился робот-уборщик. Сквозь полупрозрачные стены пробивался утренний свет, понемногу гасли осветительные панели.

Все это не было реальным. Стену и потолок делила пополам тень соседнего дома, и это тоже не было реальным, как и смутное воспоминание о том, что на Земле они регулярно впадали в оцепенение, именуемое сном. Реальной была только опасность.

Он опустил глаза к модели. Растерялись, трусите, спрятались, — мигала огненная булавочка. Глор выключил батарею. Раскрыл коробку с деталями и поймал пинцетом зеленый конусок — «дюзу главного двигателя». Поставил ее у стенки торчмя, как солдатика. Проблема номер первый — задание Учителя, схема перчаток. Прекрасное задание, если знать, как его выполнить… Рядом поставил вторую дюзу — это был кург Нурра, с которым, хочешь не хочешь, надо возиться дальше. Третья дюза изображала Расчетчика.

Успокаивая Ник, он твердо знал, что сверхмозг не ошибался, а хотел с ним расправиться. Нечто странное промелькнуло еще в разговоре с Первым Диспетчером. Неужели Расчетчик успел пронюхать, что Глор более не Глор?

Он подумал даже, что Мыслящие подслушали их разговоры в Башне, но усмехнулся и покачал пинцетом. Они глухи и слепы, и в этом — главная трагедия Пути. Балоги не умирают, но становятся глухими, слепыми, неподвижными кристалликами. Нет, пока еще никто не знает. Догадываются ли — вот вопрос…

«Интересно, хватит ли мне конусочков? — подумал Глор и поставил четвертый. — Госпожа Тачч. Каковая, несомненно, ждала от Расчетчика подвоха и почему-то пожелала спасти его, Глора. Почему? Она предупредила его и спасла, рискуя собой. Ведь сомнение в правоте Расчетчика толкуется как неповиновение».

Четыре солдатика стояли в ряд. Четыре неразрешенных вопроса — многовато за половину суток… Причем один надо решать срочно… Глор выдвинул из ряда второй конус, обозначающий Нурру. «Пока его не поймали — а рано или поздно Охрана доберется до него, — с кургом надо кончать.

Вернее всего — убить, — жестко подумал Глор. — Вот цена сентиментальности. Неуместная жалость, вот чем она кончается».

Глор встряхнул коробку. Пустые разговоры, пустые сомнения. Все упирается в «посредник». Это единственная Проблема. Добыть «посредник» и пересадочную инструкцию.

Обладая «посредником», они выручат Нурру из тела животного и обезопасят себя. Они станут другими балогами и уйдут от коварных затей Расчетчика. И начнут погоню за схемой перчаток. Надо срочно, немедленно добывать «посредник». Тень ужаса опять мелькнула перед ним, как и тогда, когда он думал о пересадке сознаний. Он потряс коробку. Детальки весело загрохотали. Любимец Пути подбежал к нему — просился поиграть.

Глор повернулся к Ник:

— Слушай. Нам приказано отдыхать еще двое с половиной суток. По-моему, сейчас некогда отдыхать…

— Продолжай, — сказала Ник.

— Вот госпожа Тачч. Она к нам расположена. Знакомства у нее широкие. Начнем-ка с нее.

— Ты думаешь о химиках?

— И о химиках. Надо же с чего-то начинать.

— Ей нельзя верить, — сказала Ник.

— Во имя Пути, да что ты против нее имеешь? — спросил Глор. — Спокойная, доброжелательная, услужливая…

— Она похожа на чхага.

— Вот как…

— Я понимаю, — пробормотала Ник. — У меня нет ровно никаких… Ты же сам говоришь — она загадочная…

Она была смущена. О чхагах не полагается говорить. Разве что грубиян, ругатель вроде Нурры, облает «чхагом» другого грубияна… Но Глор вдруг заметил:

— И очень бы неплохо…

— Что-о? — удивилась Ник, а Глор пояснил кратко:

— «Посредник».

Приглашение

У кого, как не у чхагов, есть «посредники»? Эти слова произнес сам Глор вчера вечером. Но лишь сейчас он задумался: а зачем, собственно говоря, чхаги воруют тела?

Прежде это казалось недостойным размышления. Чхаги, или трамбира, орудовали на всех планетах Пути и, как любые воры, похищали ценности. А ценностью всегда является то, чего не хватает. На планетах Пути не хватало живых тел — они умирали, оставляя Мыслящих. Поэтому тело, годное для Мыслящего, представляло величайшую ценность, и вся система Пути была построена для поиска живых тел. Мыслящие зачислялись на очередь для погрузки в корабли, а живые строили корабли и отправляли их в Космос на поиски тел. На планетах Пути одна очередь была денежной единицей. Заработав сто очередей, вы продвигаете своего покойного родственника на сто мест в очереди на погрузку в корабль либо на освободившееся тело преступника.

Иными словами, здесь каждый был заинтересован в том, чтобы корабли выходили из эллингов, а преступники совершали злодеяния. Поэтому преступлениями считались самые пустячные провинности, вроде нарушения правил уличного движения. Глору и Ник наказание грозило трижды. За «потерю себя» — за то, что они позволили Севке и Машке захватить их тела и разумы, — полагалось «распыление». Высшая мера наказания, с уничтожением Мыслящего. За помощь Нурре — каторга в теле курга либо ссылка в Мыслящие с отдаленной очередью. Ну, и история с испытаниями. Мелочь…

«Зачем, однако, чхаги похищают тела? Понятно еще, если для своих Мыслящих, для родственников. Но чаще они работают за деньги — за очереди. Здесь первая неувязка, — рассуждал Глор. — Кто станет платить очередями — законным правом на тело — за то же самое тело, полученное преступным путем?»

Подумав, он понял. Вот они с госпожой Ник копят очереди для выкупа своих матерей. Накопили около полутора тысяч. А надо вдевятеро больше. Если бы им сейчас предложили тело за полторы тысячи, разве бы они отказались? Глор усмехнулся, дивясь собственной наивности. Элит-инженер впервые пытается понять чхагов. Члену высшей касты неприлично думать о подобном. Он и не думал… Теперь второй вопрос. А зачем нужны чхагам те очереди, которые они получают от клиентов? Неужто чхаги рискуют бессмертием из-за шестиногов, гравилетов, красивой одежды и прочих предметов роскоши? Или, набрав очередей, они законнейше приобретают тела для своих Мыслящих?

Он хмурился, пощелкивая пинцетом по роговому краю челюсти, и не заметил, как Ник поднялась с пола и подошла к нему.

— Глор, я думаю о чхагах…

Он утвердительно хмыкнул. Ник продолжала шепотом:

— У них не только «посредники». Еще и…

Браслет Глора запищал сигналом вызова.

— Слушает Глор…

— Вызывает Тачч… Во имя Пути!

— Во имя Пути. Слушаю тебя, госпожа Тачч.

Ник попятилась, села. На ее лице был испуг. Глор повернул регулятор громкости на браслете, и тонкий голос монтажницы заставил дребезжать какую-то деталь модели:

— Глор, я получила охотничью лицензию на сумуна: Составите мне компанию?

Ник вскочила и ушла в свою спальню. Неск обиженно хныкнул.

— Мы благодарны тебе, — вяло отозвался Глор. — Как скоро ты отправляешься?

—  Через полчаса, если вы не против.

— Еще раз благодарим. Право это несколько неожиданно… Может быть, в следующий раз?

— Понимаю, — сказал браслет. — Очень понимаю. Затея неожиданная и для меня…

«Вот как», — подумал Глор.

— Внезапный импульс, — настойчиво звучал голос. — Захотелось встряхнуться… Подальше от суеты… Некоторый риск, несомненно! А кто знает, где мы рискуем больше? Изгибы Пути нам неведомы…

«Вот как!» — еще раз подумал Глор и твердо сказал:

— Через полчаса мы будем в гараже.

«Кто знает, где мы рискуем больше!» Тачч намекала на дело с Расчетчиком и испорченным питом. И резонно предлагала исчезнуть до следующей смены. Да, частенько случалось и такое — своевременное отсутствие спасало от расправы. Сегодня спохватились, а его нет под рукой, и дело заглохло, потому что дело-то пустячное, сомнительное, и его бросают, как погоню за юркой мухой. Промахнулись раз, другой и плюнули, летай до своего часа…

Госпожа Тачч снова была права. Похоже, что «изгибы Пути» ей как раз и ведомы.

Развлечения

Подводная охота — развлечение высших каст. Ботик для подводной охоты на крупного зверя стоит вшестеро дороже сухопутной машины, даже Глор и Ник, балоги весьма обеспеченные, о ботике не мечтали. А госпожа Тачч имела такую машину, да еще гравилет-амфибию в придачу. Тачч находилась в первом и высшем разрядах тридцать лет и не тратилась на сбережения для Мыслящих. По слухам, ее родственники были Десантниками. За тридцать лет она могла накопить на три ботика и три амфибии.

«Ник всегда была подозрительной… Зачем бы такой богачке подаваться, в чхаги?» — думал Глор, поднимаясь на взлетную площадку гаража. Амфибия стояла во всей красе — колпак приподнят, ноги-ласты растопырены и сверкают свежей гидравлической жидкостью, в кабине деятельно громыхает робот-механик, к гравигенератору пристроилась самоходная тележка, вся покрытая инеем — шла заправка жидким гелием… Робот доложил, угодливо прищелкивая: «Припасы-ц упакованы. Механизм-ц-ц исправен. Ц-ц…»

Механик элитного гаража подобострастно ахнул:

— Госпожа Тачч взяла на прокат робота… Какие расходы!

Робот был не прокатный, а собственный госпожи Тачч, но монтажница не желала подчеркивать свое богатство. Она будто не расслышала. Механик не унимался:

— Великолепная машина! Новый рулевой автомат!

Тачч снова не ответила. А Глор, усаживаясь в машину, перехватил заинтересованный взгляд своей подруги. Она-то сразу заметила, что госпожа Тачч раздражена и обеспокоена.

Гравилет набрал высоту и пошел к морю, в череде тяжелых грузовых «утюгов», обгоняя их одного за другим. На полпути его самого обогнал гравилет Охраны. Он шел поисковым зигзагом — при каждом левом повороте на кабине взблескивало Малое Солнце. А небо, как всегда после малого восхода, отливало черно-фиолетовым, а старый толстоствольный лес внизу казался лиловым морем с красными волнами, и жизнь представлялась прекрасной даже Глору и Ник. И путь до станции «Юг» пролетел незаметно. Машина приземлилась на овальной площадке станции по соседству со знакомым гравилетом Охраны, из которого прыгали на землю мрачные чины, обвешанные оружием. На краю площадки их ждала восемнадцатиногая зловещая машина с тяжелым распылителем и лучеметом во вращающейся башенке…

— Облава! — щелкнул Глор. — Ух ты! Кое-кому сегодня не поздоровится…

Госпожа Тачч сделала едва заметное раздраженное движение челюстями, будто прицеливалась куснуть, но удержалась. Тем временем их гравилет выпростал ноги, превратившись в сухопутного шестинога. От генераторной будки подъехал младший офицер Охраны — проверить подорожную. Тачч показала охотничье разрешение.

— Значит, следуете в Дикое море, — с оттенком заискивания проговорил охранник, — на предмет, значит, охоты…

Тачч ответила ему надменно, как подобало:

— С вашего разрешения, младший офицер. На предмет охоты.

Возвращая документ, охранник спросил доверительно:

— Неужто не страшно, господа монтажники? Сумуны… Это, значит, не винты вертеть — простите, если что не так сказано. — Сумун… — Он пошевелил пальцами, не находя слов. — Балог ему, значит, на одну жвачку…

И шестиног двинулся через Дикий лес. Дальше не было гравилетных коридоров, дорог, заводов. По берегу океана, по бесчисленным мысам, полуостровам и поймам, раскинулась заповедная чаща. Из нее были выбиты дикие курги, это правда, но остальное зверье процветало. Тем более что кургов отлично заменили еще более хищные звери, рош-роши — одного из них Глор увидел через пять минут. Рош-рош в панике порскнул прочь от машины, в чащу… Попадались в Диком лесу и ленивые, как земные удавы, гунеу. Многоногие охотники за лаби-лаби, они сшибали свою добычу с деревьев направленным пучком ультразвука. Вне Дикого леса гунеу беспощадно уничтожали, потому что безглазые лаби-лаби охраняли балогов от мелких летающих существ. Недаром эмблемой Десантников этой планеты служило изображение лаби-лаби — квадратная чаша с отогнутым уголком. Да, прелюбопытное место — Дикий лес! Тяжелая машина с трудом протискивалась между деревьями, треск прокатывался волнами на сотни шагов вокруг — дикие деревья подбирали корни, иные даже выдирая из почвы. Те, что помоложе, изгибались, доставая кронами до земли, стараясь уклониться от столкновения со странным существом, пышущим атомным жаром. В разрывах листвы было видно, как носятся над лесом фиолетовые лины, трупоеды, слетевшиеся со всей округи… От мелькания белых стволов уже рябило в глазах, когда машина достигла реки и ухнула в воду. Ноги амфибии заюлили по воде, держа машину на скольжении, и в глазах стало рябить еще сильнее. Компания чувствовала себя тем не менее прекрасно. В глазах, знаете ли, рябит и от сварочных автоматов, и от контрольных экранов. О лифтах, движущихся лентах, монтажных шахтах и говорить нечего… Глор наслаждался прогулкой и с благодарностью посматривал на невозмутимую Тачч. Госпожа Ник весело болтала и вдруг откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза. «Что с ней?» — лениво подумал Глор. Машина неслась по широкому, спокойному, как зеркало, устью реки. Впереди, до самого моря, сверкала кольчуга из красных и голубых бликов. Покачиваясь, уходил назад ближний берег.

Глор еще раз посмотрел на свою подругу. Вернее, он хотел посмотреть, но что-то произошло. Он задохнулся, похолодел и вцепился в кресло. «Где я, что со мной?»

Он стал Севкой. Может быть, от перенапряжения, а может, от бешеного мелькания кровавых отсветов за стеклом, развалилось единство двух сознаний, и Севка был один, без Глора — голый.

В этот момент он поворачивал лицо, чтобы взглянуть на госпожу Ник. Он закончил движение и увидел… Страшное, плоское, белое лицо под обтягивающим капюшоном. Короткий бочкообразный торс. Когтистые пальцы непомерно длинных рук, лежащие на вторых коленях — нижних, изогнутых наоборот, назад… Он метнулся взглядом к Тачч и увидел совершенно то же. Совершенно такое же лицо, руки и двойной излом ног — как в кошмаре. «Дела! — подумал он. — Как же будет? Как я их буду различать? Они же одинаковые, как раки в корзине». Он закрыл глаза. Ему стало пакостно-тошно, будто перед ним зашуршала корзина раков, наловленных ими с Машкой вчера на рассвете в пруду под плотиной. Нелепые, почти невыносимые для человеческого взора, костяные очертания. Острые шипы панцирей и слепые глаза-булавы… Севка ненавидел раков. Ловил их только для Машки.

Через долю секунды кошмар отпустил его. Глор посмотрел на свою подругу — она все еще поправляла застежки комбинезона под коленями. Она выглядела как обычно.

Глор перевел дыхание, прошептал: «Во имя Пути!» — и дал себе слово — в который раз! — отдыхать, отдыхать и ничего более… Воистину, Учитель был прав. Три первых дня следовало сидеть смирно, спокойно и ни в какие авантюры не соваться.

Амфибия миновала устье реки и нырнула под воду. Тачч включила экран подводного локатора — в центре его обнаружилась мигающая оранжевая точка, сигнальный маяк бота. Суденышко стояло под водою, на двенадцатиметровой глубине, в надежном месте — со стороны открытого моря его прикрывала длинная скала, настоящий подводный волнорез. Никто, кроме хозяйки, не мог отыскать бот — его маяк включался только в ответ на сигнал амфибии. Пробираться в лабиринте скал было затруднительно даже по маяку. Камни отражали и рассеивали луч, во многих местах волны захватывали всю глубину фарватера — амфибия ныряла, колотилась о дно.

Наконец подошли к боту. Придвинулись вплотную. Звонко щелкнули швартовые магниты, открылись люки обеих машин, и робот-механик юркнул в бот, чтобы проверить механизмы. Ник и Глор взялись перегружать мешки с водой и припасами, а Тачч поставила амфибию на два якоря. Ворочая тяжелые мешки, Глор смотрел, как монтажница орудует якорными системами. Нет, ее нельзя было обвинить в беспечности… Лишь убедившись, что якоря амфибии надежно взяли грунт, она сняла бот с мертвого якоря, наглухо закрепленного в дне. Затем, маневрируя почти вслепую сошвартованными судами, прицепила амфибию к серьге мертвого якоря вместо бота, а временные якоря подняла. Правый зацепился за камень — еле выдрали…

«Ну и педантка! — подумал Глор. — Затеяла отдавать грунтовые якоря для перешвартовки! Да еще с такой тщательностью… Клянусь перчатками, дело-то становится все занятней! Госпожа Тачч не желает держать бот в надежной гавани Юг, на виду у Охраны, хотя дорожит им до чрезвычайности…»

Стеклянная мечта

Подводный бот был мечтой Глора. Давней и почти несбыточной. Стеклянная капля, четырехместное подводное чудо… Оказавшись внутри, Глор начал озираться с чрезмерным любопытством и энтузиазмом. Ник толкнула его в спину. Она-то понимала, что энтузиазм на три четверти исходит от Севки.

Они сидели рядом, на пассажирских местах — в самой широкой части корпуса. Перед Глором, в кресле первого рулевого, сидела Тачч. Глор едва уместился на сиденье — упирался капюшоном в стеклянный потолок. Ботик мчался с такой скоростью, что водяные струи за стеклом казались стоячими. Тачч вела суденышко вслепую, по локатору, лихо пробираясь между скалами. В прибрежной мути вязли лучи прожекторов. На поворотах седоков прижимало к боковинам кресел, с бортов срывались плетеные косы желтой воды.

Через плечо. Тачч Глор смотрел на экран водителя. Лихорадочно прыгали цифры лага, указателя скорости, — Тачч гнала кораблик все быстрее. Глор наклонился, чтобы увидеть указатель лота. Ого! Глубина под килем была ничтожная для такой скорости — всего двадцать один шаг! Либо Тачч на самом деле ничего не боялась, либо очень хорошо знала маршрут. Она проговорила, не оборачиваясь: «А ну, сядьте поплотней, господа…» И сейчас же их начало швырять во все стороны. «Вот сумасшедшая!» — подумал Глор, вжимаясь в сиденье. Было слышно, как в машинном отделении покатился робот. С громким шипением ударили по корпусу струи воды, смешанной с песком и клочьями водорослей. Направо. Налево. Направо. Налево! У самого плеча Глора промелькнула ноздреватая поверхность скалы. И вдруг качка прекратилась — вырвались из скал, пошли в глубину, в чистую воду, просвеченную двумя Солнцами.

Большая охота

Бот мчался под водой, направляясь в какое-то, известное одной Тачч, место в океане. Экипаж терпеливо ждал. Изредка заговаривали о том о сем, но больше молчали. За борт никто не смотрел. Скорость была очень уж высока — мелькнула рыба в свете прожекторов и вот уже исчезла за кормой, и холодно чернеет пустая вода. Будто они мчатся в туннеле из черного неблестящего камня, бесконечно длинном и прямом. Бортовые часы равнодушно откручивали час за часом, судно уходило все дальше от берегов. Добыча была не из тех, что ждет охотника, сидя в берлоге. Самый большой и свирепый хищник на планете, древний зверь, с древним именем «сумун». Так его назвали коренные жители планеты — до того, как их настиг Путь.

— Здесь будет хорошо, — наконец проговорила Тачч.

Бот сбросил скорость и пошел вниз по отлогой спирали, оставляя за кормой широкий, слабо светящийся след. Приманка. Жидкость с запахом черепах наба, любимой пищи сумунов. Запах наба сумуны чуют за много сотен метров. Накручивая виток за витком, ботик опустился к слою плотной холодной воды. Здесь он лег неподвижно, как на дне, и в дело пошла звуковая приманка. Стекло проныло нестерпимым, тонким звоном. Пошло мелкой волной. Это излучатели послали в океан голос черепашьего стада, записанный на магнитной проволоке. Земные охотники подманивают на голос разнообразную добычу — от тигра до синицы. Здесь манком пользовались только при охоте на сумуна. Впрочем, она редко бывает удачной.

Глор сидел, воткнувшись лицом в экран. Один раз он ошибся, приняв набу за приближающегося сумуна. Спутать изображения на экране было нетрудно — оба зверя имели форму овальной линзы, только сумун раз в девять крупней. Наба долго плавал вокруг ботика, отыскивая источник звука, и призывно попискивал. Он совсем одурел и несколько раз ткнулся в борт, раскачивая судно. Тачч досадливо щелкнула:

— Испортит охоту, безмозглое существо…

— Почему, клянусь перчатками! — удивилась Ник.

— Излучатель посылает звуки довольства. А наба орет: «Где вы?» Большой имеет смысл в своей огромной башке, не то что набы. Услышит два разноречивых крика, насторожится.

Черепаха еще раз качнула — судно. Тачч щелкнула переключателем — свет залил кабину, погас, и, когда глаза привыкли к темноте, на экране стало заметно быстро уменьшающееся пятно. Наба удирал что было силы. А под прямым углом в дальнем секторе маячило овальное пятнышко. Сумун! На таком большом расстоянии только гигант мог дать четкое отражение.

— Это он! — вскрикнул Глор.

Тачч отпихнула его от экрана. Глор ощутил злобное напряжение в ее жесте и опять удивился: зачем старая, одинокая монтажница пригласила их на охоту?

Сумун приближался. Его изображение на экране переходило из сектора в сектор, приближаясь к центру. А в центре были они. В стеклянном пузыре, который уверенно выдерживает огромное давление воды, но лопается под таранным ударом. А бронированное тело сумуна весит сотни тонн. Тачч выключила излучатель и проговорила:

— Он заметил нас. Слышите?

В кабине перекатывалось низкое, как рев двигателя на малых оборотах, глухое урчание. Приложив руку к обшивке, Глор ощутил вибрацию. Что-то задребезжало в машинном отсеке.

— Ах и ах, страшно!.. — вздохнула Ник.

В темноте Тачч спросила полным голосом, с горькой насмешкой:

— Боишься, монтажница? Здесь все настоящее — и тьма, и смерть…

— Да перестаньте вы! Почему он не атакует? — спросил Глор.

— Большой или уходит сразу, или нападает, — сказала охотница. — Этот не уходит.

У Глора вырвалось:

— Нападает всегда, как носорог.

И сжался. Слова «носорог» в здешнем языке не было — Севка образовал его, как в русском, из «носа» и «рога». Он сжался, но сейчас же понял — перед лицом настоящей смерти никто не расслышит его обмолвки. Достаточно ведь одного удара, и их тела уйдут на дно, никого не будет рядом, чтобы спасти Мыслящих…

Тачч подхватила с лихорадочным весельем:

— Не носорог, а таранонос, так будет верней, монтажник Глор… Он пошел! Сейчас вы увидите тараноноса!

Сумун рявкнул так, что бот качнулся. Вспыхнул прожектор. В его ослепительном желтом луче мелькнуло тело — плоское, как кинжал, если на него смотреть с острия. Глор успел заметить две яркие точки — глаза. Кинжал вильнул и ушел из луча. На щитке водителя мигал багровый огонек — пушка на взводе. Бот вертелся в воде. Тачч встречала прожектором каждую атаку сумуна, а зверь уходил от луча в темноту, носился вокруг по вытянутым, кометным орбитам. Зажатый креслом, Глор не мог шевельнуть головой. Бот стоял в воде вертикально, когда сумун второй раз попал в луч — в сотне шагов прожекторами сверкнули глаза. Грохнула пушка. Уносясь куда-то вбок, охотники видели, как навстречу стремительно растущим глазам сумуна мчался черный хвостатый снаряд. Затем все исчезло. Волна закружила судно — невредимый зверь пронесся вблизи, разрывая воду гигантскими ластами. Отдача отбросила бот и спасла экипаж.

Он слишком много весил, сумун. С разгона его протащило на сотню метров вниз, на это ушло пять секунд — долгое время, когда речь идет о жизни. Тачч успела развернуться, схватить голову сумуна в луч и нажать педаль спуска. И снаряд пошел вниз, как бурав, но стержню луча. Пошел в то место, где спустя полсекунды оказалась передняя треть туловища сумуна, и туда ударил хвостатый снаряд. Проломил панцирь, вошел глубоко, как нужно, и взорвался. И, тщательно прицелившись в огромную треугольную голову, Тачч послала последний, третий снаряд из магазина.

А зачем?

Пылали все прожекторы. Странные тени кружили за границей освещенного конуса — огромные и крошечные, стремительные и почти неподвижные. Трупоеды. Их добыча опускалась на дно. Сумун был мертв. Передняя пара ластов, судорожно подергиваясь, втягивалась под панцирь. Две остальные еще работали, продолжая разворот, прерванный ударом. Тело выписывало петли. Неуклонно, с каждым витком, опускалось ко дну. За ним, раскачиваясь в водоворотах, шел бот. Сумун был чудовищно огромен — голова втрое длинней суденышка. Да, такая добыча сделала бы честь любому охотнику…

Низкий, гудящий рев пронизывал воду. Зверь был мертв, но какой-то нерв, включающий сигнал атаки, еще жил. У-у-рр… У-рр… — ревело в ледяной воде. Сумун опускался, и бот как зачарованный шел за ним.

Глор стал готовить буксир — обычно добытых сумунов вытаскивают наверх и кинографируют рядом с ботом. Тачч остановила его:

— Зачем? Дело сделано…

«Тем лучше», — подумал Севка. Зверь был поразительно похож на земного жука-плавунца. Он был в тысячу раз больше и, значит, в миллиард раз тяжелее, но плоское бронированное тело, шесть ног-ластов, голова, сросшаяся с туловищем, и гладкие, идеально обтекаемые линии тела — все было как у плавунца. И еще челюсти, изогнутые, металлически-синие, как сабли великана. Даже глаза были как у земного насекомого — сложные, из многих тысяч простых глазок каждый… Странно, жутко было Машке и Севке. Это чудовищное существо, лишенное страха, и равнодушно-злобная монтажница Тачч, убившая его неизвестно зачем. Действительно, зачем? Выследила, подманила, атаковала, едва не погибнув сама, и проводила на дно, и зачем-то отогнала трупоедов, и теперь смотрела на него с надменной скукой… Глор показал на нее глазами и прошептал:

— Кажется, Ник, я начинаю тебя понимать.

На обратном пути Тачч и Ник, которая прекрасно владела собой, говорили о работе. Обсуждали настройку большого реактора — на эту тему монтажники высшего класса могли говорить до бесконечности. Они спорили, а Глор вспоминал, что известно о сумунах. Самый крупный зверь на планете и, наверно, самый древний. Но древностями здесь не интересуются. Живет сумун очень долго — неизвестно сколько, — этим также никто не интересуется. Разрешено неограниченное уничтожение, ибо зверь нападает на субмарины. Все погибшие субмарины приписываются сумунам скорость при атаке — около ста двадцати километров в час. Пожалуй, все. Подозрительно мало. О черепахах наба известно во много раз больше.

«Ну, мало знаем о сумунах, — думал Глор, — и это вовсе не подозрительно. Здесь фактически нет биологов, а врачи занимаются только пересадками сознания. Медицина и биология нам без надобности, — ядовито подумал он. — Подсаженные сознания вылечивают свои тела без всякой медицины и биологии… Но почему я начал думать об этом? А! Тачч всадила второй снаряд в голову. Так расправляются с балогами, когда хотят, чтобы разум погиб вместе с телом».

«Ты становишься подозрительным, — предупредил себя Глор. — Не думаешь же ты, что у сумуна было сознание балога, как у Нурры! Кто рискнет подплыть к сумуну с „посредником“ и зачем?»

Он отбросил эту бесполезную мысль. В сущности, ему приходилось теперь передумывать заново все, что он знал о народе Пути. Ему было не до сумунов.

Его спутницы тем временем болтали. Госпожа Тачч рассказала о новом, только что появившемся в продаже ботике для подводной охоты — «Повелителе ураганов». Глор прислушался. Новый тип ботика, оказывается, был неуязвим для сумунов. И удары о скалы ему нипочем. Но дорого, дорого… Госпожа Ник держалась безукоризненно, выглядела спокойной и доброжелательной. «Молодец», — подумал Глор. И исподволь ввернул свое, задуманное, пригласил Тачч в гости: «Вместе посидим с модельками, то да се…»

Они расстались очень довольные друг другом. Разошлись по своим виноградинам, а там — по антигравитационным кабинам. Как все космические инженеры, монтажники не могли подолгу находиться в нормальном поле тяготения — начинало ломить суставы, путались мысли. Глор едва добрался до своей кабинки, бросился в антигравитационный гамак и долго перекладывался С боку на бок, пока ломота не у шла из костей. Тогда он погрузился в спокойную, ясную неподвижность, заменяющую балогам сон.

Опять приглашение

Его поднял браслет. Часовой — у входа в коридор — предупреждал: «Гость к господам монтажникам, помещение 7-17J» Глор вскочил, поспешно натянул перчатки. Ник открыла дверь. Брякнуло оружие. Через порог переступил — нет, перепорхнул — незнакомый офицер в форме Космической Охраны, в парадном комбинезоне с золочеными изображениями, лаби-лаби на портупее.

— Во имя Пути! Девять раз по девять извинений, госпожа Ник, господин Глор! Представляюсь: Клагг, заместитель начальника личной охраны его предусмотрительности командора Пути Джала Восьмого…

Он отсалютовал, подпрыгнув от избытка вежливости. Его лицо слабоумного ангела сияло.

— Польщены, — сказал Глор. — Прошу вас, мы рады…

Офицер просиял еще ослепительней и шепнул:

— К вам личное поручение его предусмотрительности…

Они растерянно присели. Они ожидали чего угодно, только не этого. А Клагг вытянулся и заговорил официально:

— Его предусмотрительность, будучи довольны вашим, господин Глор, сын Тавик, поведением при известном вам вчерашнем случае… — Он сделал паузу. — И отдавая должное мастерству вашей подруги, госпожи Ник, дочери Род, приглашает вас обоих на орбитальный монтаж в Главном доке. Что прикажете передать его предусмотрительности?

— Во имя Пути, согласен! — мгновенно ответил Глор.

— Во имя Пути, согласна! — ответила Ник.

Вопрос о согласии не более чем формальность. Командор Пути был третьим из правителей планеты. Первый — Великий Диспетчер, второй — Великий Десантник. От приглашения Великих не отказываются. Ник и Глор видели командора Пути всего раз пять-шесть, хотя принадлежали к высшей касте и закончили Космическую Академию, в которой командор Пути был почетным начальником. Да, они удостоились большой чести, но ведь, работая в сотнях километров от поверхности планеты, они безнадежно удаляются от своей цели — от специалистов, занятых с детекторами… Мысль, видимо, отразилась на лице монтажников. Господин Клагг покровительственно улыбнулся и проблеял:

— Не сомневайтесь, господа, вы справитесь наилучшим образом! Слово космического офицера, его предусмотрительность знает вас лучше, чем вы сами. Он из-зумительно умеет подбирать свой персонал!

«По тебе как раз и видно, — подумал Глор. — Экий болван…» Между тем болван вручил им по жетону пропуска в Главный док — и наказал сегодня же вечером, в первый послезакатный час, явиться на Космодром-три. И порхнул себе через порог, оставив Глора и Ник в очень скверном настроении. Поиски схемы перчаток откладывались на неопределенный срок.

Часть вторая КОСМОС

Земля. Институт скорой помощи

К середине июня начались дожди. Грохочущие, как тяжелые орудия, летние грозы отмывали асфальт, выполаскивали больную листву городских деревьев, и они стояли молодые и чистенькие, как весною. В разгар такой грозы на шоссе из аэропорта стремительное такси попало правыми колесами на плывущий студень обочины, дернуло, завертелось, поехало боком и перевернулось на крышу. И дорога замерла. Завопили тормоза набегающих с двух сторон машин. Из сплющенной кабинки вытягивали человека в изорванном, сплошь обляпанном кровью пиджаке — понесли под навес автобусной остановки. Понесли умирать. Он уж не дышал. Но сквозь пелену дождя проскочил кремовый фургон «скорой», тормознул, перевалил через газон, разделяющий дорогу, и минуты не прошло, как «скорая» неслась обратно. Еще через десять минут грузовик техпомощи увез разбитую «Волгу» и обморочного, исцарапанного, но в общем невредимого шофера. Тем временем в кабине «скорой» каждый делал свое дело. Младший фельдшер резал и сдирал одежду. Врач нацеливался зажимами, перехватывал кровоточащие сосуды. Старший фельдшер, собрав складками сердитое солдатское лицо, регулировал легочный автомат. Водитель гнал машину, вдохновенно удерживая ее на слое воды, покрывающей асфальт, как масло. На въезде в город ливень кончился, как оборвал, и водитель еще добавил газу. Многометровый шлейф водяной пыли тянулся за «скорой». Жалобно, тонко кричала сирена, покрывая шум центральных улиц. На перекрестках регулировщики выглядывали из-под мокрых дождевиков и свистели, останавливая движение. Последний поворот. Машина наискось чиркнула по перекрестку, вкатилась в переулок и, еще раз наддав сиреной, свернула во двор.

— К операционному, — напомнил врач.

Водитель молча правил. Врач все еще оттирал руки марлевой салфеткой. Он проговорил, всматриваясь в лицо раненого:

— Яков Борисович, прямо с кислородом — в операционную.

Фельдшер уже отпирал дверцу. Машина задним ходом подвернула к дверям операционного корпуса, взвизгнули по рельсам колесики носилок, и поспешно, приседая под тяжестью, фельдшеры понесли носилки в дом. Дождь ударил по вялому боку кислородной подушки.

…Выйдя из операционного, врач сказал водителю:

— Не напрасно гнали… Сам Ямщиков дежурит — взял на стол…

Хирург был похож на носорога — морщинистый, — свирепо-невозмутимый, «сам Ямщиков». Он вышел с растопыренными руками, окинул взглядом свой оркестр — ассистентов, сестер, анестезиологов. Проговорил:

— Открываем полость. Печень будем штопать… И наступила Великая Тишина. Печень была очень скверная. Через полчаса хирург спросил:

— Пульс?

— Норма.

— Я спрашиваю: пульс?!

— Иван Иваныч, норма! — отвечал анестезиолог.

— Врете!

Первый ассистент смигнул с ресниц пот, нагнулся к кардиографу:

— Не врет, Иван Иваныч. Пульс восемьдесят…

Иван Иванович только покосился — свирепо, поверх маски… Руки его укладывали печень, как тесто в форму.

— Я вам еще не врал, Ван Ваныч… У него насос вместо сердца, право… Идеальный какой-то больной. Дышит как дельфин, — сказал анестезиолог.

Иван Иванович фыркнул в маску. Несколько минут в операционной молчали, только сестра шепотом считала салфетки, чтобы не забыть кусок марли в брюшной полости. Потом хирург сказал в пространство: «Шейте…»

Третий врач передвинулся на его место и стал зашивать полость, стремительно протаскивая иглу и завязывая узелки. А профессор Ямщиков затопал вокруг стола. Руки он нес перед собой, как два флажка. Посмотрел, проговорил:

— Веко!

Раненому приподняли веко, и хирург посмотрел в зрачок. Глаза самого профессора были лишены ресниц, воспалены и свирепы. Он фыркнул, повел маской и приказал:

— Готовьте челюсть. Руки. Все готовьте! Ира! Позвони моей. Скажи, сам обедать не придет. Скажи, апостола режет…

«Резал» Иван Иванович до ночи — пациент упорно дышал, и сердце действительно работало как насос. Утром же профессор, едва вошел, осведомился — жив ли оперированный. Оказалось, жив… Ямщиков отправился в бокс, пофыркал и вдруг приказал:

— Ира! Швы смотреть!

— Где, Ван Ваныч?

— Брюшину.

Июньское утро сверкало за окном — за спиной профессора. Дождь лил ночь напролет. Светило солнце, а с деревьев еще капало.

— …Эт-та что такое?! — шепотом спросил Ямщиков.

— Соединительная ткань, — пискнула Ира.

— У, академик… Поди сюда. Слушай. Никого к больному не допускать! НИКОГО! Сма-атри…

— Посмотрю, Иван Иваныч, — пропищала Ира. По ее лицу было видно — умрет, никого не пустит…

Ямщиков стремительной носорожьей побежкой покатился к административному корпусу и через минуту был в кабинете профессора Потосова, директора Института скорой помощи.

— Дорогому гостю! — удивленно пропел директор.

Ямщиков пренебрег его удивлением и спросил:

— Смотрел вчерашние операции?

— Пока администрирую. Что? Были происшествия?

— Происшествия? Зачем же?.. Были операции… — отвечал Ямщиков. — Поинтересуйся, — и положил на стол тетрадочку — историю болезни.

Черные, по-восточному изогнутые брови профессора Потосова полезли вверх и согнулись, как вопросительные знаки.

— Довезли из Караваева?! — воскликнул директор.

— Так точно. Я прооперировал.

— Печень?

— Все. Печень, череп, ребра извлек. Ноги сколотил. Руку еще. Пузырь зашили…

— Ты отчаянный человек, Иван! Ночью он умер, конечно?

— Живет.

— Ну и здоровяк!.. Поздравляю, Иван! Рискнул — выиграл!

— Ты не прыгай, — сказал Иван Иванович. — Помнишь, был секретный циркуляр? Здесь читали, в твоем кабинете?

— Что-то помню, — выжидательно сказал директор.

— Ничего ты не помнишь… Не бреши. Приказано сообщать о случаях ускоренной регенерации тканей. Где этот циркуляр?

— У меня в сейфе. Скажи, при чем циркуляр? Очень здоровый человек, выжил — спасибо ему! Помнится, году в…

— Ты подними циркуляр, — перебил Иван Иванович.

Директор полез в сейф. А профессор Ямщиков Навалился животом на край стола и хрипло зашептал:

— Утром… утром, понимаешь, полчаса назад приходим с Ирой… Живой… Хорошо… Храпит как извозчик. А брюшина зажила!

— Что-что?

— За-жи-ла! На уровне пятого дня. Чисто. Хоть швы снимай… — Иван Иванович повертел толстыми пальцами, подыскивая еще сравнения. — Хоть хвойную ванну ему прописывай! Челюсть срослась!

Между тем профессор Потосов извлекал из сейфа последовательно: обломок человеческой кости, коробку с танталовыми шурупами — для свинчивания костей же, коробку сверл, бутылку спирта и, наконец, папку с бумагами. В ней отыскал циркулярное письмо, начинающееся словами: «Всем больницам, госпиталям, станциям „скорой помощи…“»

Они прочли документ. Потосов опустил его на стол — текстом вниз, — набрал телефонный номер.

— Алло! С кем я говорю? Так, правильно… А это говорит профессор Потосов, директор Института скорой. Да, по письму. Вчера. Мужчина. После авто. Я говорю, после автомобильной катастрофы. Да. Нет, он спит. Наркоз у него. Да. Да. Договорились…

Добыча

Из ворот Центра выехали машины с оперативными сотрудниками и, набирая скорость, ринулись к бульварам. За ними — госпитальный РАФ. Старшим отправился Ганин. Начальник Центра руководил операцией из своего кабинета, по радио. Он сидел, покусывал ноготь и отмечал время. Машины вышли через семь минут после звонка Потосова. Въехали во двор Института скорой помощи еще через девять минут; Итого шестнадцать. Врачи — во главе с Анной Егоровной — прямо от ворот, подхватив в машину Ямщикова, помчались к операционному корпусу. Офицеры оперативной группы сопровождали РАФ до операционного корпуса, а там разделились. Пятеро обеспечивали охрану врачей, двое остались на связи, а еще трое поехали дальше, в глубину институтского сада, к каптерке, где хранится одежда пациентов. Через двадцать шесть минут после начала операции Зернов услышал голос Ганина:

— Первый, Первый!.. Докладывает Павел. Обнаружено! Повторяю — обнаружено! Прием!

— Первый к Павлу. Изъять все личные вещи раненого. Доставить немедленно, на третьей машине. Допросить гардеробщицу — не спрашивали ли одежду до нас.

— Связной! Доктора мне. Прием.

— Связной к Первому. Доктора вызываю. Павел передает — третья машина вышла в хозяйство.

Две длинные минуты — пауза. Затем голос Анны Егоровны:

— Первый, я доктор. Слушаю.

— Что скажете о раненом?

— Фортуна, товарищ Первый. Он!

— Транспортабелен?

— Он здоровей нас с вами, — сказала Анна Егоровна. — Хитрющий мужик. Притворяется коматозным.

— Не понял. Прием.

— Симулирует глубокую потерю сознания.

— Понятно. Готовьте к транспортировке.

— А его не отдадут, — сказала Анна Егоровна.

— Об этом позаботится Павел, — сказал Зернов. — Конец… Связной, дайте Павла! Прием…

Но, отпустив кнопку микрофона, Зернов опять услышал голос Анны Егоровны:

— Первый! Вы учтите, здесь Иван Ямщиков. Он скандал устроит… Ему на вашего Павла, знаете…

Как всякий старожил H., Зернов был наслышан о профессоре Ямщикове. О его мастерстве, почти сказочном, и о неукротимом характере. И когда госпитальная машина вернулась во двор Центра, из нее вышел первым Ямщиков. Он протопал по служебной лестнице в больничку, не отставая от носилок, на которых несли «апостола». Лишь на таких условиях он согласился выпустить волшебного пациента из операционного бокса.

Ровно через час после выезда группы в кабинете Зернова состоялось совещание. Героем его был «апостол» — с ним-то все было ясно. Посреди стола лежал зеленый цилиндрик с палец длиной. Рядом — пять голубоватых кристаллов. Первая добыча Центра.

Благоволин сказал:

— Вне сомнения, это «посредник». Излучатель такой же, как на шестизарядном, который я видел. Вот — воронка на торце. Такие же нити для включения. Длинная — передача, короткая — прием… Разрешите открыть?

— Открывайте, — Зернов по-детски вытянул шею.

Физик покрутил цилиндрик в пальцах. Чмокнув, отвалилась крышка. Открылось круглое бархатное ложе для Мыслящего. Пустое. Длинные ворсинки бархата шевелились сами по себе, как живые. Разобрать их цвет оказалось невозможным — они были  черными и одновременно всех цветов радуги. Илья Михайлович — заведующий научной частью — схватил со стола лупу и прищуренным глазом впился в ворсинки:

— Микроконтакты… Эх!..

Заместитель Зернова — тот, что возглавлял следственную комиссию в Тугарине, — проговорил:

— Так, хорошо… Значит, на одном контрольном пункте рентгеновский аппарат можем заменить этим прибором? Это достижение… «Камею» обезопасим на сто процентов!

— Прежде всего, медицинская проверка, — сказала Анна Егоровна. — Эта штука же орудует в мозге — нашли игрушку… Вы можете поручиться, что она безвредна?

Благоволин вдруг сказал странным голосом:

— Это «посредник» планетного класса.

Стало тихо. Дмитрий Алексеевич сидел, сжав пальцами виски.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал он. — Сейчас я вспомню… А! Планетного — именно так… Извлекает только этих Мыслящих… Наших не… как бы сформулировать?., наших не берет. Он безвреден для мозга, Анна Егоровна. Еще что-то было, сейчас… А! Он действует эн раз, затем самоуничтожается. Вся их аппаратура, выносимая с корабля, имеет ограниченное количество циклов… — Физик бормотал, как со сна, и это было так непохоже на его обычную самоуверенную манеру, что всем стало не по себе. — Эн, эн… Сколько же?.. По-видимому, девять. «Посредник» девятиразового действия. На контрольном пункте его нельзя использовать.

— Нельзя-а? — спросил Ганин. — Откуда вы это все знаете? (Благоволин не ответил.) А раньше почему не доложили?

— Сейчас только вспомнил, Иван Павлович.

— Почему девять? — спросил кто-то.

— У них девятеричная система счета, — сказал Благоволин.

Начальник Центра сложил кончики пальцев, поднялся:

— Спасибо, товарищи. Оперативные решения откладываем. Пока ведем исследования. Первое — надо получить рентгенограммы прибора. Используйте рентгеновские аппараты, установленные на проходных. Получите снимки в разных ракурсах. В карманах, портфелях, обуви. Возможно, прибор вообще прозрачен для рентгена, а мы штабных работников облучаем каждый день. Второе — врачам, психологам, физикам провести комплексное исследование. Программу представите на утверждение. Прибор не портить. Включать разрешаю не больше двух раз…

— Михаил Тихонович! — вскрикнула докторша.

— Не больше двух раз, — жестко повторил Зернов. — Третье… «Апостол» не должен знать, что «посредник» и кристаллы мы обнаружили. Впрочем, следствие я поведу сам. Последнее. Я приказываю считать, что мы ничего не добились. Ни-че-го. Взяли в плен шестерых врагов — право, это не победа… Товарищи, вы свободны. Дмитрий Алексеевич, останьтесь.

Он обождал, пока все вышли:

— Дмитрий Алексеевич, вы играли. Плохо играли. Неважней вы актер…

— Сознаюсь, — сказал физик. — Я не Москвин.

— Вы притворялись, что вспоминаете.

— Ну да. Остальное — правда. (Зернов пожал плечами.) Не верите? Все, что я говорил, поддается проверке. «Посредник» наверняка один раз был в деле — после восьми включений он рассыплется, если не после семи. Проверяйте. И для рентгена он непрозрачен, как я говорил.

— Зачем вы играли? — спросил Зернов.

— Михаил Тихонович… Я не хвастун, правда? Ведь я даю ценнейшую информацию. Без нее «посредник» бы погиб. А он еще пригодится, хотя бы для операции «Тройное звено»... Смею напомнить, я же дал информацию об однозарядном «посреднике», и сегодня она подтвердилась убедительнейшим образом. Что вам до манеры, в которой я выступаю на совещании?

— Неубедительно. Я должен знать все, что знаете вы. Тогда, когда нужно мне, а не по вашему усмотрению. Сейчас я должен знать, зачем вы играли.

Физик достал служебное удостоверение, положил на стол.

— По-видимому, я отстранен от работы.

— Не имею другого выхода.

— Я готов. Михаил Тихонович, одна просьба — я жду письма или телеграммы. Пусть меня известят, и тогда я расскажу вам все. Лично вам, и никому другому.

Он грустно, шаркая большими ногами, вышел из кабинета. Зернов сказал в пустоту:

— Нелепо… Да что делать?

Если он не применит к Благоволину дисциплинарные меры, то они будут применены к нему, Зернову. Он дал Ганину распоряжение о домашнем аресте. Затем написал несколько слов на листке именного блокнота, поставил дату и листок запечатал в конверт. Открыл большой сейф, в нем еще одну дверцу и туда, в отделение для самых важных бумаг, спрятал конверт.

Обычная прогулка

Двое суток назад мир казался прекрасно устроенным. Он был подобен Солнечной системе, в которой светят три Солнца — Великие, — вокруг них по сложным, однако же неизменным орбитам вращаются члены высших каст. Затем вторая система спутников — низшие касты. Все было четко и определенно. Цель Пути задана раз и навсегда. После смерти — возрождение. При жизни — стремление вверх.

В темноте подземных заводов копошились низшие из низших, «крапчатые комбинезоны», парии. Розовые комбинезоны обслуживали поверхность планеты и мечтали о работе в Монтировочных. Один на тысячу допускался до обслуживания ракет. Для балога высшей касты начальной ступенью успеха был орбитальный монтаж. Последней ступенью — Бессмертие и Вечная жизнь на спутниках. Туда, ввысь, направлялись стремления Глора и Ник двое суток назад. А сегодня, удостоившись приглашения от самого командора Пути, монтажники угрюмо натянули капюшоны на глаза и выглядывали из-под них как рош-роши, посаженные в клетку… Орбитальные монтажники получают отпуск раз в полгода — таков устав Главного дока. На орбитах не место посторонним. Там уж не познакомишься с биохимиком, специалистом по детекторам.

Неудача казалась сокрушительной. Они стремились вниз, к подземным заводам, а их послали на орбиты.

Наступил час Большого восхода — три часа до смены.

Ник проворчала в капюшон:

— Поедем, что ли, покатаемся. Напоследок…

— Ну поедем, — сказал Глор. — Клянусь черными звездами!.. — Он злобно передернул плечами и шагнул в коридор.

Впоследствии он понял, что повело его к магазинам. Он бессознательно жаждал утешения, а в голове застрял вчерашний разговор о новом ботике для подводной охоты, говорили, что бот уже выставлен для продажи. И, выведя «Скитальца» из гаража, Глор послал его на восточную дорогу, к магазинам предметов роскоши. Над заводской равниной занималась Большая заря — между горизонтом и черной полосой туч поднялся сноп синих лучей. Восход был скверный, под стать их настроению.

— Хорошо бы, если вдруг буря… Ракеты бы отменили… — сказала Ник.

— Не надейся, — проворчал Глор, но все же поднес к уху браслет и взял прогноз погоды.

Действительно, ожидался ураган. По прогнозу, фронт достигнет третьего округа к Большому закату. Однако же — фронт, не эпицентр. Ракеты будут взлетать до полуночи… И монтажники мрачно умолкли. Лишь косились на подземные заводы — их было полно вокруг восточного шоссе. То и дело мелькали зияющие жерла туннелей, из которых по пандусам выезжали грузовозы с тюками комбинезонов, контейнерами башмаков, металлического проката, пластмассы, синтетической пищи. Только с перчатками не было. А может, и были. Может, как раз последний гравилет, заваленный контейнерами с надписью «приборы», и вез перчатки… Потом в распадке между двумя холмами блеснул золотистый полусферический купол — магазины. Глор спросил:

— Пойдем взглянем на этого… на новый бот?

— О великие небеса!.. — простонала Ник. — Новый бот! — и отвернулась.

Глор только ждал повода, чтобы разозлиться. И вот повод нашелся. Госпожа Ник ухитрилась спиной показать, как она презирает Глора за недостойное, неуместное, попросту говоря, младенческое любопытство. Он должен думать, думать, искать выход, когда, же он станет взрослым наконец?!

— Иди, если желаешь. Я пока подумаю, — сказала она.

Глор фыркнул и пошел. Ему уже не хотелось смотреть ботик, но отступать тоже не хотелось. Независимо ссутулив плечи, он оглядел полусфероидный вестибюль. Хорошо бы, отыскался знакомый — поболтали бы. А Ник пусть ждет. В элитном магазине только и болтать. Но прозрачные площадки, лесенки, переходы были почти пусты. Стеклянная фантасмагория, заполняющая вестибюль, сияла самодовольным смугло-розовым светом. К Глору со всех ног подкатил робот в синей униформе. Пропищал:

— Господин монтажник высшего класса, соблаговолите…

Глор отмахнулся. Эскалатор бесшумно низверг его в торговые залы. Назойливый робот, позвякивая от избытка услужливости, топал следом. «Пускай его, — подумал Глор. — Все-таки компания…» В пустом зале громкоговоритель бормотал кокетливым женским голосом: «Пилот-приставка даст вам, господа, незабываемые ощущения…» «М-да… Незабываемых ощущений только и не хватает», — злобно подумал Глор. Перед ним в длинном туннеле сияли свежей оранжевой краской шестиноги. Дальше — гравилеты. Еще дальше, в легкой дымке из-за расстояния, висели мыльные пузыри подводных ботов. «Зал больших машин». Навстречу прошли, как белые привидения, два Диспетчера. Ближний к Глору казался слишком юным для столь высокой касты. К тому же он щеголял в немыслимом, тончайшем комбинезоне. На боках франта явственно проступали смигзы — рудименты третьей пары конечностей. Ох, и наглый же юнец!.. Разве такой щенок может быть толковым инженером? И уже — Диспетчер! Не зря шепчут, что беспардонная наглость — лучший путь к величию… Злобно подергивая плечами, Глор прошел к «Повелителю ураганов» и воззрился на него невидящими глазами. Приходится смотреть, раз уж пришел. Обводы и правда потрясающие. Ого, а люки! Великолепнейшие люки… Он присел, чтобы заглянуть под брюхо машины, и услыхал незнакомый голос:

— Господин Глор, сын Тавик? Честь имею приветствовать!

Светлоглазый

Под кормой «Повелителя» стоял небольшой, очень складный балог. Был он в комбинезоне специалиста высшего класса, с застежками инженера-физика — серебристом, с сиреневыми каемочками. Одежда сидела на нем броско, щеголевато и казалась совершенно новой. Руки в безукоризненных перчатках он держал сложенными у живота. Наверное, чтобы не прикоснуться к чему-нибудь грязному. В отвороте перчатки, оттопыривая его, торчал цилиндрический чехол для магнитной проволоки, а на левом плече висел маленький считывающий аппарат. Такой аппарат был и у Глора, только ему да и любому монтажнику никогда не пришло бы в голову разгуливать с ним в публичном месте. Но инженеры-физики проделывали это довольно часто. Лицо инженера казалось веселым и благожелательным. На Глора уставились бойкие глаза, отличавшиеся одной особенностью — они были не абсолютно черными, как у всех, а сероватыми. Редкое качество. Такие глаза невозможно забыть. И Глор мог поклясться покоем своих Мыслящих, что никогда их не видел. Светлоглазый шустро присел — поклонился.

— Честь имею, господин Глор! Плавного Пути!

— Плавного Пути, господин инженер… Чем я…

— Не трудитесь! — воскликнул инженер-физик. — Вы никогда меня не видели, это я знаю. Однако же… — Светлоглазый, быстро оглянувшись, отвернул перчатку и выключил свой браслет. — Я не назову своего имени, господин Глор. Вы уж простите.

Он выразительно покосился на браслет Глора. И тот, сам не зная почему, нажал на выключатель. Сейчас же Светлоглазый придвинулся к нему и громко прошептал в ухо:

— Я ждал вас, чтобы предложить вам Бессмертие! Стоп! Не отворачивайтесь, подумайте!

— В подарок?

— Ну что вы! Услуга за услугу. Так что же?

«Надо его выслушать, — подумал Глор. — Терять нечего. Терять совершенно нечего. Полчаса я могу на него потратить — не больше. До смены надо проехать к Старой Башне и убить Нурру».

Мысли, настигающие нас, как выстрел из-за угла… «У инженера-физика глаза убийцы, вот в чем дело, и вот почему Ник смотрит как затравленный рош-рош, — думал Глор. — Она-то помнит — я забыл. Нурру нельзя оставлять в живых. О подлый, подлый мир…»

— Я вас слушаю, господин инженер-физик.

— Благодарю! — живо ответил Светлоглазый и щелкнул пальцами, подзывая робота. Синий приятель Глора был тут как тут. — Открой кабину «Повелителя ураганов», малыш!

— Слушаюсь… — Робот подпрыгнул, прошлепал присосками по корпусу бота и отвалил крышку. — Новейшая модель, господа элит-специалисты! Имеется нижний люк для выныривания при подводной охоте, размер восемь на шесть, при наличии обычного верхнего и бокового люков трюмного размера одиннадцать на одиннадцать…

Люк захлопнулся. Светлоглазый успел отпихнуть робота, и тот остался снаружи. Он жестикулировал, стоя на прозрачной броне, чудовищно искажающей все вокруг. Ноги робота казались огромными, а тело — крошечным, как синенькая елочная игрушка.

Светлоглазый был ловкач. Как только захлопнулся люк, он придвинул челюсти к уху Глора и зашептал-защёлкал с невероятной энергией и убедительностью:

— Был у вас нынче Клагг? Отлично! Известное лицо определяет вас к себе инженером для поручений. Не знали? Теперь знаете. При выходах в Космос в двухместной ракете известное Лицо ваше. Поняли? Это очень просто и совершенно безопасно. — Инженер весело щелкнул челюстями. — Он сам водит ракету, сам, понимаете?

— Что безопасно? — спросил Глор.

— Подменить его, экий вы чудак! Подменить! Вот у меня «посредник». Оставшись с известным лицом в ракете, вы подмените его на содержимое «посредника»…

«Посредник»?! Где?! — изумился Глор. Но тут же понял: провокация Охраны, ничего более. Нашли дурачка…

— Господин инженер-физик! Да как вы осмелились!..

— Не трудитесь, — перебил Светлоглазый. — Я не агент Охраны. Отказываетесь? Великолепно. Собираетесь донести на меня? Прекрасно. Пожалуйста. Только учтите — мы предусмотрели и отказ и донос. Подумайте, господин монтажник Глор!

Глор поднял руку с браслетом — вызвать Охрану. Инженер быстрым шепотом предупредил:

— Осторожно! Подумайте! Вы включаете автоматизм, обеспечивающий мою безопасность. Я не благотворитель, предупреждаю…

И, оглянувшись, он живо распахнул чехол — на Глора уставился излучатель «посредника».

— Подчиняюсь насилию, — сказал Глор. — Ну, говорите…

— Вы производите подмену. Новый, х-м, вы понимаете кто, дарует вам Бессмертие и звание Диспетчера или Полного командора — на выбор. И соответствующую должность в Космосе. Учтите — Бессмертие! Соглашайтесь!

Бессмертие — величайший соблазн для смертного существа… Получить право до конца Пути переходить из тела в тело без ожидания очереди, без минуты небытия! Но Глору был нужен «посредник». Только «посредник». Волшебная палочка, универсальный ключ ко всем проблемам.

— Предположим, я соглашусь. Какие гарантии?

— Никаких, — сказал Светлоглазый. — Помилуйте! Действие само содержит в себе гарантии. Вы будете владельцем тайны — новому Великому волей-неволей придется вас озолотить.

— Либо уничтожить.

Фу… Деловые отношения, господин Глор! Мы не убийцы. Мы сотрудничаем честно.

— Слова… Пересадочную инструкцию даете?

— Разумеется. Она в чехле вместе с прибором.

— Срок?

— Не так важно. Лучше не тянуть.

— Дополнительные указания?

— Перчатки для нового владельца будут в ракете завтра. С чехлом не расставайтесь, только при перелете уложите в контейнер. Мыслящего не извлекайте ни под каким видом. Слышите? — угрожающе спросил инженер. — Это категорическое условие. Помните, нас нельзя обмануть. Возмездие будет мгновенным.

— Ладно, — сказал Глор. — А я позабочусь, чтобы вы меня не обманули.

— Мы-то что… Уничтожьте Мыслящего известного лица. Госпоже Ник ни слова. Плавного Пути. Безветренной дороги.

— Безветренной дороги, господин инженер. Да, почему вы обратились ко мне?

— Я же сказал — вы назначены адъютантом к известному лицу. Ну идите, идите, идите!

И Глор пошел.

Договор

Большое Солнце низко висело над деревьями. Вот-вот оно скроется в тучах, медленно опускающихся от зенита к горизонту. Предчувствуя бурю, вышли на охоту целые стаи лаби-лаби, от громадных ветеранов до молоди, родившейся этим летом, — с носовой платок величиною. Позже, с первым ударом урагана, лаби-лаби свернутся в клубочки и попрячутся в развилках воздушных корней. А пока они летали под черными, как уголь, тучами. Небо полыхало зловещими зарницами, призрачно-зелеными в солнечном свете. Заповедный лес шелестел и гудел, как возбужденная толпа. Деревья стали меньше ростом — уходили в землю поглубже, выпускали дополнительные корни, переплетались между собой ветвями. Одни лишь рата, спутники бурь, стояли невозмутимо. Эти деревья поддавались ураганам, взлетали высоко, к самым тучам, и мчались многие сотни километров, захватывая новые области. Иные ухитрялись миновать Дикий океан и пустить корни на другом материке.

Ник и Глор смотрели на лесную суету, пока «Скиталец» пробирался к Старой Башне. Ехали в открытую — сегодня они покидают планету, а на орбитах свои законы и своя Охрана. Все уже было переговорено. «Посредник» спрятан в стальном кожухе двигателя — если Светлоглазый рассчитывал подслушивать их разговоры, то он зря рассчитывал. Стальной экран отсекает радиоволны. Госпожа Ник сидела просветленная, небрежно постукивала ботинком. Когда Глор, явившись из магазинов, рассказал ей про чхага, она ответила тремя фразами:

— Ты молодец. Я уж думала бежать и скрываться. Поехали брать Нурру, умница ты мой…

По дороге к лесу они прослушали пересадочную инструкцию. Чхаг дал не всю ПИ, только два раздела — «Общие правила» и «Правила пользования ППК», то есть «посредниками планетного класса». Из общего раздела они узнали, что ППК берут исключительно Мыслящих балогов. Иными словами, Севка и Машка не могли перемещаться из тела в тело с помощью ППК. Им, инопланетным, нужен был ПДК — «посредник десантного класса», чтобы перебраться в тела химиков, остаться на планете и добывать схему перчаток. Но десантного «посредника» не было. Приходилось лететь в Главный док. С другой стороны, там их ждала возможность настолько соблазнительная, что лучше было не думать о ней пока что… Правда, эту возможность, которую Глор и Ник даже не обсуждали, а только обменялись взглядами и поняли, — эту возможность удастся реализовать тоже с помощью десантного «посредника». Как его заполучить и как найти третий раздел ПИ — вот вопрос!

Башня приближалась, покачиваясь в такт шагам машины. С верхушки сорвался лист — кувыркнулся, встал на ребро, свистнул в чащу.

«Они обречены, как этот лист был обречен упасть. И Ник обречена. Рано или поздно мы их оставим, и тогда с ними расправятся как с предателями», — подумал Севка. Вчера от этой мысли Севки у Глора чернело в глазах, как при перегрузках, потому что нет ничего ужасней, чем думать о себе «он» и предвидеть свою гибель, называя себя «он», а того, кто останется, — «я». Сегодня он думал о гибели спокойно и утешал Севку: «Ничего, мальчик… Не горюй обо мне… За правое дело — так это называется на Земле?»

Сейчас надо брать Нурру.

Глор остановил «Скитальца», откинул кожух двигателя, достал теплый чехол, из него — «посредник». Синяя титановая трубка с чашечкой излучателя на одном конце и гашеткой на другом аккуратно легла в руку. Под пальцами очутились две пластины, по числу мест в хранилище. Одна синяя — пустое место, вторая — оранжевая. Место занято. «На свободное мы примем Нурру. Для приема следует нажать гашетку и синюю пластину. Так, все хорошо, — думал Глор. — А что, господа, произойдет, если мы допросим почтенного Мыслящего? Ведь Мыслящие не могут лгать… Допросим, право! Светлоглазый о нас знает кое-что, а мы играем с ним вслепую. Решено. Только проделаем один фокус».

Глор опустил «посредник» под кожух, а за перчатку сунул пустой чехол. Соскочил на землю.

Сильно пахло встревоженным лесом. Горький, живительный запах, от которого все живое приходит в возбуждение, стремится уйти куда-нибудь, где не достанет ураган. Скверная планета. Глобальные ураганы по семи раз в году. Хорошо, что на Земле не так.

Он оглянулся на машину — укрыта хорошо. Проверил связь с Ник. Для бодрости включил звякающую, цокающую музыку волны всеобщего оповещения.

Пока он стоял, большое дерево ласково протянуло ветвь, медленно изогнуло вокруг спины. Приняло за своего, за дерево. Он не противился, только закрыл глаза. Несколько секунд ждал, не думая ни о чем. А когда открыл глаза, перед ним сидел кург Нурра и внимательно смотрел на чехол, задвинутый за отворот его перчатки.

— А, вот и вы… — сказал Глор.

— Да. Я. — Нурра облизнулся длинным черным языком.

Он сидел по-собачьи на задних лапах, толстой средней парой упирался в землю — тоже по-собачьи, а передние, когтистые, свисали вниз, как у сидящего медведя.

— Как вам жилось, Нурра?

— Отожрался, — пролаял кург.

И правда, он заметно поправился. Рана затянулась молодой голубой шерстью. Он был весь чистый и лоснился. И он глаз не спускал с футляра.

Приступая к намеченной программе, Глор опустился на землю. Честно говоря, с дрожью в коленках — Ник была далеко, и здоровенному кургу ничего не стоило перегрызть ему горло, как неску… Сидя, балог оказался меньше курга.

Однако Нурра смотрел миролюбиво. Еще раз Облизнулся и спросил:

— Госпожи нет?

— Она в машине. Слушайте, Нурра, я приехал по делу.

— А-р-р… Понятно. «Посредник»?

— «Посредник». Скажите, Нурра, кем вы были… прежде?

— Не ваше дело, — немедленно пролаял кург.

— «Посредник» у меня, — напомнил Глор.

— Ар-роу! «Посредник»! Мне тело нужно!

— Будет и тело. Но прежде постараемся побеседовать спокойно. — Глор приподнялся с земли.

Нурра зловеще предупредил:

— Ар-р-р… Сиди. Загр-рызу.

Они поглядели друг на друга. Вот так история…

— Я был, ар-р-роу, Десантником! — вдруг залаял Нурра. — Ли… Ли… Аррррррр!

— Линией?!

— Линией, да! Пер-рвой.

— Высокий чин, — недоверчиво сказал Глор.

— Да, Линией пер-рвой… командор-р, — заикаясь от злобного волнения, торопился кург. — Командовар-р! — Он задыхался и перебирал свободными лапами.

— Чем командовали, господин Десантник?

Вместо ответа кург бросился ему на горло. Монтажник успел ударить его ногою в тяжелом ботинке с магнитными защелками. Он ничего не понимал — только затеялся настоящий разговор, как этот псих бросился… А Нурра, откатившись на несколько шагов, визжал от боли и перебирал лапами.

— Пр-ростите-е, — провыл он. — Так, ар-р-р, не надо… называть меня! Гор-рло перекушу!

Перемежая рассказ взвизгиваниями и рычанием, он поведал свою историю. Нурра дослужился до Линии первой на протяжении двадцати с лишним походов. Потом еще восемь походов командовал десантами — замещал Точку, которая, как известно, не может покинуть корабль, а занимается только навигацией в открытом Космосе. Он захватил со своими десантами три планеты. После попал на каторгу. И все потому, что сдуру пошел в Десантники, бросив штатскую специальность — пилота припланетных ракет…

— Так вы еще и пилот?!

Кург надменно пролаял:

— Я водил БУПы!

— Во имя Пути… — изумился Глор.

О БУПах в школах этой планеты рассказывалось так же, как в земных школах о египетских колесницах. БУП означало «большая управляемая пассажирская ракета». На них летали, когда не было гравиторов. Значит, пилоту и Десантнику Нурре перевалило за триста лет… «Как я сразу не сообразил? Тридцать походов! И каждый поход длится не меньше десяти лет… Пожалуй, пилотские навыки Нурры мало пригодятся в деле». Однако пилот всегда пилот, а принадлежность к таинственной и почитаемой касте Десантников, из которой не возвращаются в мир, делала Нурру ценнейшим сотрудником. Глору не доводилось прежде и говорить с Десантником.

— Как же вы попали на каторгу?

— Пр-редал Путь. Обманул довер-рие. Дезер-рти-р, — злобно перечислил Нурра.

— Погодите… Вы что — дезертировали? — еще раз удивился Глор.

— Надоело. Подлая р-работа, — сказал кург с намеренной дерзостью.

И посмотрел: вот, мол, как я думаю о вашем Пути и о ваших десантах!

— Вы хороший парень, — сказал Глор.

Тогда Нурра добавил еще:

— Ваш Путь — большая тачка для грязи. И вы сами грязь. Что вам нужно от меня? Благодар-рности?

— Нет, не благодарности… Мы улетаем на станции орбитального монтажа. Там я намерен занять другое тело, а вам хочу предложить свое.

— Вам это зачем?

— Думайте живо. Мы торопимся. На сутки-другие станете Мыслящим. Затем — свобода.

— Вы монтажник. Высшего класса. Разоблачат.

Нурра хотел сказать, что тело перейдет к нему без навыков монтажника. Ведь сознание Глора будет в другом теле, а Нурра — не таинственный комонс, как Севка или Машка. Его сознание такое же, как у Глора, и одно другому не подчинится.

— Я позабочусь, чтобы вас не разоблачили. Обещаю твердо.

Нурра приподнялся. Злобные глаза-щелочки вспыхнули, клыки ощерились, блеснули когти.

— Согласен! Пр-ропадай все!

— А когда вы перейдете в «посредник», кург обязательно на меня бросится, как вы полагаете?

— Загр-рызет. Работайте из машины.

— Не хотелось бы… Если бы вы позволили вас связать…

Нурра зарычал и уперся всеми шестью ногами в землю.

— Бр-р-росьте… Сам загр-рызу…

— Либо вы мне верите, либо нет, — рассердился Глор. — В «посреднике» лежит Мыслящий, я должен его допросить. Надо поместить его в ваше тело. Клянусь Путем, если б я пожелал причинить вам вред, то нашел бы способ!

— Ар-р-р, должны поговорить?

— Да.

— Он говор-рить не сумеет. Я учир-рся двенадцать лет.

Об этом Глор не подумал. Пусть так. Даже лучше. Он представил себе, что допрашивает беззащитного Мыслящего, да еще в связанном теле курга…

— Хорошо. Идемте к машину.

Ему хотелось потрепать зверя по загривку — побоялся. Ник уже держала «посредник» наготове. Кург лег в траву, уставившись злющим, звериным взглядом. Глор старательно прижал когтем синюю пластину, второй палец устроил на гашетке, вытянул руку, направив «посредник» на курга. Нурра тяжело дышал, шерсть на его боках стала приподниматься, и Глор надавил на спуск. Под когтем шевельнулось окошко, «посредник» стал тяжелей, а кург медленно опустил морду в траву.

Глор разжал пальцы. Оказывается, они были стиснуты до боли. А пластина стала оранжевой. Теперь два места заняты.

Он посмотрел наружу. Трава распрямлялась, шелестя и поблескивая на солнце. Поляна была пуста. Дикий кург исчез в лесу, под встревоженными деревьями, и нельзя было угадать, по какой тропе он ушел.

Предупреждают…

Диспетчерская притворялась несведущей. В середине смены заместитель Первого говорил с Глором о завтрашней работе. Такова субординация. Официальный приказ его распорядительности Великого Диспетчера о переводе монтажников еще варится с недрах канцелярий. Посему Первый ничего не знает о переводе. Это было смешно — знали все, кончая последним новичком в бригаде. Тачч легонько поддала Глору в основание дыхательного мешка и проговорила:

— Ты пошел в гору. Ну, плавного Пути!

— Да почему в гору? — притворно удивился он. — Орбитальный монтаж всего лишь…

— Ну, молодец. Ну, правильно, — усмехнулась Тачч. — Гляди не свались с орбиты. А когда поедете, поглядывай по сторонам, — и прыгнула к своей бригаде.

Чтобы уйти от завистливых взглядов и намеков, Глор полез проверять работу автоматов-контролеров в ионной камере питателя. Протиснулся через нижнее кольцо воронки в зеркальный, сплюснутый, нестерпимо сверкающий пузырь. Увидав балога, автоматы притушили свои прожекторы. Один автомат контролировал герметичность — потрескивал лазерным щупом. Мигающие вспышки раздражали, и Глор приказал автомату прекратить, а сам укрепился защелками на ободе воронки и настроил микроскоп. Швы были приличные. Он уже повернул левую ступню вокруг носка, расстегивая защелку, когда сиреневый свет заиграл на кольце ионной пушки. А! Белый Винт! Туман распластался в экранчик. Пробежали письмена: «В пути соблюдайте повышенную осторожность».

Глор не мог отвечать при автоматах. Он только смотрел на пластинку серебристого тумана, овальную, как экран. «Удачи, удачи!» — туман побежал винтом и исчез. Глор обождал некоторое время и выбрался из питателя. Черные небеса, Учитель неплохо осведомлен! Знает об их переходе на новую работу. Хотелось думать, что ему известно и насчет Светлоглазого… Но что же их такое ждет в пути? Погоди-ка… И Тачч ведь советовала «поглядывать по сторонам»…

Клянусь шлемом и перчатками, госпожа Тачч не менее загадочна, чем Учитель! Сначала предупреждает о кознях Расчетчика, потом увозит на охоту — с недвусмысленной целью, подальше от Охраны. И сейчас предупреждает опять…

В полном недоумении Глор отправился передавать бригаду. А сам думал о Тачч. Значит, монтажница не заодно со Светлоглазым? Потому что опасность в пути могла исходить от него одного, думал Глор.

Наверно уж, в «посредник» встроен передатчик. Наверняка инженер-физик знает, что Глор использовал «посредник» в своих собственных целях… «Ну, только бы проскочить. На орбите я сумею постоять за себя» — думал Глор.

За час до конца смены его вызвал по браслету заместитель Первого Диспетчера. «Господин Глор! — каркнул старый монтажник. — Можете отправляться в соответствии с полученными вами инструкциями. Плавного Пути».

Зная, что больше никогда он не увидит Монтировочной, Глор вдохнул сварочный дымок, зачем-то потрогал край воронки, выключил магнитные подошвы и прыгнул к лифту. За полсекунды до него со своей площадки улетела Ник.

Ты хороший парень

Дом дрожал и покачивался — здесь, на полукилометровой высоте, уже гулял штормовой ветер. Он бил настойчиво, и на каждый его удар отвечали глухим свистом штормовые двигатели восемнадцатого и двадцать седьмого яруса. Ракетные двигатели автоматически создавали тягу, уравновешивая силу ветра.

— Давай собираться, — сказала Ник.

Багажный контейнер — объемистый бак с завинчивающейся крышкой — выехал из кухонного лифта. Ник отвинтила крышку и решительно бросила на самое дно коробку с парадной формой Глора. И в нее положила «посредник».

— Смени перчатки, — проворчала Ник, укладывая коробку со своей парадной одеждой.

Перчатки полетели в особую копилку с гербом Охраны — для сношенных перчаток. Ник достала новые себе и Глору — из отдельных коробок — и спрятала их в контейнер. Поверх набросала рабочие комбинезоны и ботинки. Она старалась устроить так, чтобы между «посредником» и любопытными глазами контролеров Охраны оказалось как можно больше разных предметов. А Глор вспомнил про песка, Любимца Пути. Последние два дня его не брали на прогулки, и он с горя залег в спячку. Может быть, в предчувствии бури. Дикие нески в бурю спят. Глор выудил Любимца из ниши-мастерской. Зверь не проснулся. «Ну и спи! Несков не пускают на космодромы. Мы оба будем скучать, правда, зверь? Ты пушистое и бестолковое существо. Тебя будет кормить уборщик, а потом будут новые жильцы, такие же господа монтажники, как Ник и Глор. Они все любят домашних животных. Глор, судя по всему, любил животных больше, чем полагается обыкновенному господину из элиты. Хороший парень этот Глор», — думал Севка, глядя на искусно сделанные модели — одну готовую и одну начатую. Готовая — модель корабля старого образца, вдвое меньшего, чем новый. Вертя ее в руках, он с острой жалостью думал о мастере. «Я не хочу убивать тебя. Ты хороший парень, но ты строишь корабли. Да, ты славный и любишь всякое зверье, но ты любишь и корабли, строишь их модели — для удовольствия и развлечения. Красивые игрушки, правда, правда… Меня учили, что каждый должен любить свою работу. Всякую работу. И тебя так учили. Вот видишь. Это у нас одинаковое. Но всякую работу любить нельзя. На земле жил некий господин Мессершмитт. Он конструировал самолеты. Наверное, на рабочем столе господина Мессершмитта красовались модели самолетов, и он любовался ими, когда отдыхал, откинувшись в кресле. А самолеты убивали людей. Фашисты убивали хороших людей, любящих свою работу и работящих. Сначала в Испании. Потом в Польше. Потом во Франции, Бельгии, Англии, Югославии, Греции. Потом у нас, в Советском Союзе. Да, все это было на одной планете. Ты прав — это были настоящие убийства. Но чем отличается потеря личности от смерти? Для вас — я понимаю — для вас это совсем разные вещи. А по-нашему, потеря личности — та, же гибель. Вы хотите уничтожить нас — русских, немцев, испанцев, англичан, югославов, — всех людей. Чтобы помешать этому, мне придется убить тебя. Согласись, что это справедливо».

Он устроил неску гнездо из обрезков пластика и вызвал робота-уборщика. Приказал запомнить, что в доме остается неск, которого необходимо кормить с интервалом в одни сутки. «Прочее уберешь», — закончил Глор и принялся очищать мастерскую и ящики рабочего стола. Ненужное вываливал на пол — робот выбросит. Под пластинками обнаружился школьный шлем госпожи Ник. Глор хранил его как память — крошечная штучка с намеком на гребень, знак высших каст. Шлем полетел в общую кучу.

Мягко шлепнула крышка лифта — Ник отправила контейнеры. Монтажники вышли за порог. Над дверью загорелся сигнал «Помещение свободно».

Соблюдайте осторожность

Гравилетная станция была рядом — каких-нибудь сто шагов от въезда «Север». Задувал резкий, холодный ветер. Горизонт, как вражеская армия, обложила туча. Ее очертания почти не изменились с утра, что предвещало суровый ураган. Клочья тумана, смешанного с дымом двигателей, закручивались вихрями у верхушки города. Площадь вокруг фундамента Монтировочной была непривычно пустынной, башмаки резко и одиноко стучали по бетону. Глор вполголоса рассказал Ник о белом тумане и о словах Тачч. Ник передернула плечами и сказала, что Винт предупреждал и ее, а насчет госпожи Тачч она придерживается старого мнения. Если действия Тачч случайно совпали с действиями Учителя, это еще ровно ничего не значит…

Глор не стал возражать. Прежде чем спуститься по эскалатору, они остановились и с высоты фундамента осмотрели станцию.

Гравилет уже висел у причала. Он был похож на огромную серую ватрушку. Ритмически вспыхивала надпись: «Космодром-3 — Заводской сектор 7».

— Сейчас отправляется, — пробормотала Ник. — Так аккуратно… Как по заказу. Прибудем точнехонько вовремя…

Специалисты высших каст никогда не опаздывают. Это всем известно. Если засада ждет в гравилете, то именно в этом. Или, на крайний случай, в следующем.

— М-м… Посмотрим, когда следующий, — сказал Глор.

Они потихоньку продвигались вперед. Спустились с фундамента на эспланаду перед станцией. Гравилет скрылся за двумя стеклянными стенами станции. Оттуда доносился мерный гул лестниц и голос автомата, объявляющего: «Третий космодром, пищевые заводы… Отправление…» Сквозь стекло было видно расписание. Следующий гравилет отправляется через две девятых часа. Несколько балогов смотрели из станции наружу, как рыбы из аквариума. Глор шепнул, не поворачивая головы:

— Внимание… Там Светлоглазый. Второй справа. Уходить нельзя…

Ник поправила капюшон:

— Следи за мной, вперед не выскакивай. Идем…

Она прибавила шагу. Один Глор мог заметить, что она пытается незаметно разглядеть щеголеватого инженера. Шагая все быстрее, они вошли в зал, пересекли его за спиною Светлоглазого. Похоже, что с ним был еще один. Пропустив Глора и Ник на платформу, они двинулись следом. В эту секунду загудел ревун. Сейчас закроются двери. У гравилета, заложив руки за портупею, стоял офицер Охраны и посматривал то на двери, то на запоздавших. Господа монтажники спешили к гравилету, сохраняя подобающее касте достоинство. Позади стучали башмаками те двое. У самых дверей Ник схватилась за щеки и достаточно громко прошептала:

— Пропуска! Я забыла пропуска!

Светлоглазый от неожиданности споткнулся. В остальном он вел себя блестяще — обошел Глора, вскочил в гравилет и придержал двери, пока не вошел его спутник. И — штрих мастера — подмигнул охраннику и помотал пальцем у рта. Вот, мол, разини!

Дверь затянулась. Гравилет взмыл в небо. Офицер, ухмыляясь, смотрел на монтажников. Глор скроил злобную мину и заметил ему:

— Не ошибается только Расчетчик, господин офицер второго класса…

— Так точно, господин монтажник! — сказал офицер.

Ник стояла с чрезвычайно виноватым видом. Глор проворчал:

— Поворачивайся. Не то опоздаем и на следующий…

Для достоверности они поднялись в свой дом, даже вынули жетоны из перчаток и опустили обратно. «Наверное, мы делаем глупости, — думал Глор. — Зря сбежали. Скорей всего, инженер нас опекает. Отвлек внимание охранника, придал подозрительному происшествию комический оттенок. Зато теперь ясно, что Светлоглазый не агент Охраны. Клянусь гравитором, вот будет номер, если засада приготовлена в следующей машине!»

…Засады не было и не могло быть. Подходя второй раз к станции, монтажники увидели, что на причале сверкают каски и портупеи — целый взвод Охраны следовал на отдых в казармы заводского сектора.

— Взвод личной Охраны, — фыркнула госпожа Ник.

На станции «Космодром-3» монтажники выгрузились без малейших помех, и никто не вышел за ними.

Космодром являл собой унылое зрелище. Гладкая равнина, обнесенная высоченным забором. Здесь тучи затягивали уже все небо — бурые тучи красного вечера. Ураган приближался. И все казалось грязно-бурым. Выжженная земля, бетонные секции забора, вышки с опознавательными огнями и скучающими охранниками. Дул отвратительный пыльный ветер. В дальнем углу космодрома взлетали свистящие шаровые вихри — работал гравитор, выдувая воздух в стратосферу.

Ник и Глор почти бегом промчались в блиндаж управления. Они опоздали на целую девятую часа. В служебных коридорах царила штормовая суета. Космодромные инженеры бегали из двери в дверь. Черные с серебром комбинезоны Космической Службы здесь не выглядели нарядными, а усиливали общее ощущение уныния и серости. Громкоговоритель уныло призывал шахтных смотрителей проверить задрайку горловин, потом горько вздохнул и напомнил господам радиометристам, что очередные ракеты пойдут на горячей тяге. По-видимому, фронт урагана ожидался в самом скором времени. Похоронное щелканье динамика сопровождало их до шестого этажа — счет шел по-ракетному, сверху вниз. Последняя лента доставила монтажников к спецпассажирскому залу — для господ, отправляющихся на спутники. Там их, оказывается, ждали. Космический инженер первого класса бросился к ним:

— Господа, вы задерживаете вылет! Ваши пропуска! Дежурный, живо!

Подскочил дежурный офицер Космической Охраны. Проверил жетоны, отсалютовал — все в порядке. Инженер повел их к ракете, подобострастно поторапливая. И тут они поняли, что Светлоглазый говорил правду. Глору действительно дают должность адъютанта Великого Командора. Простых монтажников не провожал бы к ракете специалист высокой касты. Их никто бы не провожал. И несомненно, из-за простых пассажиров не задерживали бы вылет ракеты.

Полет

Цель Пути — движение в Космос.

Груз и благо Пути — Мыслящие.

Орудие Пути — большие корабли.

А символ Пути — невесомость. Хранилище его блага, средство для постройки его орудий. Жрецы невесомости — балоги высших каст. В ней они воспитываются, учатся и работают. Невесомость — такая же принадлежность высших каст, как удобные дома, почетные должности и продвижение на несколько девяток очередей в год. В чем, кроме бездны преимуществ, есть и недостатки. Простолюдины легко выдерживают трехкратную перегрузку, а благородные кряхтят при полуторной и теряют сознание при двойной. Поэтому ракеты, обслуживающие спутники, не развивают ускорения больше двукратного — в хорошую погоду. Во время урагана приходится подниматься на горячей тяге без антигравитационной катапульты. Сегодня ускорение будет больше трех… Да еще толчки ураганного ветра… Ах и ах!

Грузопассажирская ракета была готова к взлету. В стартовой шахте гудели и ныли вентиляторы. Сопровождающий был настолько любезен, что проводил Ник и Глора до их мест в первом ряду. Поднимаясь мимо нижних кресел, они видели лица пассажиров, зажатых в предупредительно мягкие тиски фиксаторов. Пассажиры испуганно поводили глазами. Они боялись ускорения горячей тяги. Под фиксаторами нельзя было различить цвета комбинезонов — только лица и руки в перчатках. Глор и Ник заняли свои кресла. Рядом заводил глаза и кряхтел пожилой Диспетчер. Его шлем с гребнем торчал в фиксаторе, как овощ в грядке. Из открытого рубочного люка выглядывал пилот — лицо у него было ехидное. Он сказал сопровождающему:

— Проваливайте, инжер… Не успеете выйти, расплющу, как лаби-лаби!

Пилот захохотал, положив на горловину люка руки в розовых перчатках, — низшая каста, разве от них дождешься вежливого обхождения? Диспетчер изобразил подобие улыбки. Пускай пилот и не управляет ракетой, а только сидит на всякий случай, однако… ходили слухи, что пилоты забавляются, «потряхивая» пассажиров.

Внизу хлопнул люк, заурчала гидравлика. Космодромное радио прохрипело: «Две пятерки, две пятерки!» Тебе дается старт на столбе, тяга ноль семь, вертикаль… Диспетчер радостно дернулся в кресле — старт на антигравитации! Но радио безжалостно продолжило: «…переход на горячую тягу, два и семь, вертикаль три два ноль. Две пятерки, подтверди готовность».

— Да что орешь, я давно готов… — буркнул пилот. Закрылся грузовой люк — опять хлопок и шипение. Пилот неожиданно улыбнулся Ник, проворчал: — Ну, понеслись, — и скрылся в рубке.

Диспетчер, освободившись от страха перед проклятым ракетчиком, застонал:

— Во имя Пути, почему я не дождался пассажирской… Ускорение два и семь девятых, уж-жасно!

Снизу кто-то сказал:

— Пассажирских трое суток не будет, Диспетчер.

Судя по тону, это был космодромный инженер из третьего ряда. Космодромные — нахалы. Глор ничего не видел, кроме белой рубочной переборки и башмаков своей подруги. Он с пренебрежением подумал, что Диспетчер напрасно стонет. Тяжелый тихоходный гроб, в котором они летели, наверняка устойчивей при подъеме, чем легкая пассажирская ракета. И тут его вдавила в кресло горячая тяга. Потом ракету затрясло и начало швырять, и временами казалось, что она надает, а не поднимается. Кресла отчаянно скрипели. Фиксаторы, по-своему реагируя на перегрузки, сдавливали тело — не вздохнуть. Приличие не позволяло окликнуть Ник. Глор страдал молча. Пилот безмятежно-весело проорал по внутреннему радио:

— Эй, господа! Держитесь, уже недолго.

Рывок двигателей — наступила черная слепота. Глор потерял сознание. Очнулся. Опять упал в черную яму. Очнулся. Ракета шла ровно, снижая ускорение. Шевеля пальцами, Глор определял: двукратная. Один и четыре. Пять девятых… Ноль! Невесомость! Она была как ласковая теплая вода. Ракета вышла на орбиту космических доков.

Пассажиры облегченно загудели. Они обсудили взлет и пришли к выводу, что автоматы настроены не лучшим образом. Диспетчер, ничего не смыслящий в космонавтике, капризно простонал:

— Где мы, во имя Пути?

Ему объяснили, что на обзорном экране пилота проходит троянский спутник связи и навигации, за горизонт опускается спутник Титановый, а в нижнем секторе сейчас появится Главный док — место достройки больших космических кораблей. Ракета идет к доку на свободном падении и будет принята на грузовом причале. Затем пассажиры погрузились в молчание. Так уж принято. Приходится молчать в лифте, гравилете, в любом общественном месте, если вы прилично воспитаны… Так проходил этот космический перелет, двухсотый или трехсотый — кто их считает? — в жизни Глора и Ник и первый в жизни Севки и Машки.

Главный док

Генератор Главного дока подхватил ракету, как огромная мягкая рука. Сравнял ее скорость со своей, затем переключился на притяжение и плавно втянул суденышко в решетчатый цилиндр грузового причала. Пассажиры узнали об этом по толчкам и шуму — ракета несколько раз грохнула бортом о фермы. Приехали. Люки открылись. Глор и Ник спрыгнули на причал и с наслаждением размялись.

Они пошли по трапу-туннелю, присосавшемуся к обшивке ракеты. Пол был мягкий и пружинил под ногами. Такие трапы подавались к пассажирским люкам всех прибывающих ракет — снаружи был вакуум, космическая пустота. Главный док начинался за обрезом трапа. Жилая часть спутника была построена как корабль — бронированная сигара, около пятисот метров в длину и шестидесяти в диаметре. Бок о бок с нею, прихваченные титановыми стропами, летели в Космосе строящийся корабль и еще стометровый цилиндр мастерских. Издали все это выглядело как три связанные палочки: две длинные и короткая. Причалы служили продолжением короткой палочки — мастерских. Вдоль причалов, по броне жилой сигары, были проложены стеклянные туннели. Из них, как ветви из стволов, торчали воронки трапов. Шагая от ракеты к входному вестибюлю, Глор и Ник видели под ногами, под толстым эластичным стеклом, зеленую обшивку жилой сигары. Справа — такую же обшивку корабля. Этот космический гигант был построен в Монтировочной первого потока и поднят в Главный док для доводки и испытаний. Над головами был открытый Космос, однако монтажникам не удалось увидеть и кусочка черного неба. Конструкции причалов, широкие кормы ракет, бесчисленные трубы, провода, мостики закрывали все. В редких разрывах прожектора затмевали звезды. Мигали лампами автоматы. Балоги в светящихся вакуумных скафандрах неуклюже копошились на серых от нагара боках спасательных ботов. Грузовозы толпились у причала, как слоны у кормушки. Перед входом в мастерские суета кончилась. Черное небо ударило в глаза. Здесь начиналась ажурная башня Главного маяка — знаменитое место! Половина околопланетной космогации шла по этому гигантскому фонарю, вспыхивающему каждые восемнадцать секунд. За миллионы километров пилоты видели алое пламя ксеноновой плазмы. Маяк, ощетиненный антеннами, висел на фоне звезд. Антенны простой связи, специальной связи, космической пеленгации и еще сотня каких-то, известных только специалистам. Под самым фонарем висело громадное блюдце, называемое просто «Антенна». Эта королевская простота поразила Глора, когда он еще учился в школе. На уроке астрономии им показали спутники. Титановый, троянские, Стартовый, Сверкающий и прочие свободно летали по нормальным орбитам, близким к круговым. А Главный док — по сложнейшей вытянутой орбите, чтобы Антенна смотрела всегда в одну точку неба. Автоматы направляли док, учитывая вращение планеты вокруг Большого Солнца, и искажения этого вращения от Малого Солнца, и еще восемьдесят одно искажение. Орбита беспрерывно менялась, покорная Антенне. Потом Глор узнал, что таинственной «точкой в небе» была ближайшая планета Пути.

Туннель кончался у основания маяка. Приезжие попали в центральный вестибюль Главного дока, где соединялись причалы, мастерские, корабль и жилая сигара. В низком, тесном зале была толкучка. Мелькали рабочие комбинезоны, вакуум-скафандры, панцири роботов и шлемы Диспетчеров, самоходные тележки. Старшие офицеры Космической Охраны дежурили у входов. Глор и Ник пробрались к жилому коридору, предъявили жетоны охраннику, а перчатки — сторожевому роботу, висящему у его плеча. Офицер уже сделал механический жест — проходите, но вдруг спрятал жетоны, сказал несколько слов в браслет и попросил приезжих обождать. Слева от офицера было выгорожено место для ожидания. Глор и Ник встали там, как на острове, и робот устремил на них бдительный взгляд. Жетоны остались у охранника.

Некоторое время они с любопытством разглядывали вереницы балогов и автоматов, снующих через вестибюль. Узнавали знакомых по Космической Академии, кланялись. Но через две девятых часа начали беспокоиться. Обождав еще одну девятую, Глор спросил, не забыл ли о них господин офицер высшего класса?

— Никак нет, господин монтажник высшего класса! — бодро сказал офицер. — У вас пропуска с проверкой в Расчетчике, к сожалению. Виноват… Проходите, господин командор… Так что ждите, господа монтажники. Когда Расчетчик освободится, вас вызовут в контрольную камеру.

Офицер смотрел в сторону и не видел, что Глор побледнел, а Ник схватилась за щеки. Проверка в Расчетчике! Это конец. Глора и Севку, Ник и Машку ждала не служба в Главном доке, а бесславная гибель под стволами распылителя.

Земля. Тридцать шестой день

Прошла неделя после операции «Апостол» — с легкой руки профессора Ямщикова это название прижилось. Сам «апостол», оказавшийся работником Министерства иностранных дел, был освобожден от Десантника, вполне поправился и рвался домой. Но тот же Ямщиков не отпускал его — исследовал на сотню ладов. Благоволин тихо сидел в своей комнате. Это называлось домашним арестом. Физик употреблял такое количество черного кофе, что начхоз ежедневно приходил в отчаяние. А дежурный по библиотеке таскал ему стопки книг, которые осваивались в полной тишине. В особняке Центра вообще было очень тихо. Лишь «апостол» имел обыкновение по утрам распевать пронзительным тенором французские песни. По вечерам он пел испанские песни, а профессора Ямщикова ругал по-итальянски. За глаза. Ямщикова все побаивались.

Эти двое — профессор и его пациент — не знали, каким делом занят Центр, и развлекались каждый по-своему. Остальным было не до развлечений. Операция «Апостол» оставалась единственным успехом Центра, и то случайным. Пришельцы-резиденты казались неуловимыми. Исследование кристалликов, взятых у «апостола», ничего не дало. Кристаллическая структура была настолько сложной, что на расшифровку ее понадобились бы годы — да и чем помогла бы расшифровка?.. Кристаллы ровно ничего не излучали и по виду были обыкновенными стекляшками, разве что довольно тяжелыми. Уцепиться было не за что. Время шло. Миновал тридцать пятый день после тугаринских событий.

Вечером к начальнику Центра пришла Анна Егоровна Владимирская. Зернов мрачно просматривал бумаги. У двери стоял небольшой фибровый чемодан — с такими обычно ходят мастера по холодильникам или телевизорам.

— Я на минуту, — решительно заявила Анна Егоровна.

Зернов терпеливо улыбнулся и сказал, что на минуту — пожалуйста. Тогда Анна Егоровна спросила, что с Благоволиным.

Как член комитета девятнадцати, она имела право задавать такие вопросы.

— Он под домашним арестом, — ответил Зернов.

— Знаю, батенька. И понимаю. Дело наше слишком серьезно, чтобы рисковать. Все же напомню, что мы проверили машинку на больном — она работает. И на Благоволине проверили — он чистый.

Зернов вежливо улыбался и кивал. Действительно, вся информация Дмитрия Алексеевича подтвердилась. Длинная нить «посредника» — передача, короткая — прием. Как он и говорил, «посредник» непрозрачен для рентгена. «Посредник» исправен — удалось освободить «апостола» от Десантника, спрятанного в его мозгу. Сам Благоволин неопровержимо оказался обыкновенным человеком. В его мозгу аппарат не обнаружил Десантника. Почему же он под арестом?

— По двум причинам, — сказал Зернов. — Я не имею права закрывать глаза на неполную откровенность своего сотрудника. Это не вопрос самолюбия. В нашем деле такое нельзя терпеть.

— Да в чем же он не откровенен?

— Он буквально по ложечке выдает информацию. И отнюдь этого не скрывает. Он сам напросился на арест.

— Да? По-моему, вы мудрите. Как вспоминает, так и выдает. Вы подумайте, как он запоминал! Экую муку принял мальчишка!

Зернов с удовольствием посмотрел на нее.

— А по-моему, ему надоело ловить мух кустарно, и он решил найти кардинальный способ.

— Ловли мух? — протянула Анна Егоровна. — Думаете, он это затеял?

— Уверен. Вы загляните в библиотечный формуляр — какие книги он глотает. Вместе с кофе…

— Так вот оно что-о! А вы умный мужик, — сказала Анна Егоровна.

— Спасибо. И учтите, что Благоволин феноменально самолюбив. Ничего не желает говорить заранее. У вас есть еще вопросы, доктор?

— Нет… — Анна Егоровна подперла круглое лицо обеими руками и посмотрела на Зернова. — Вопросов-то нету. Кабы у вас был ответ… Выкрутимся ли, Михаил Тихонович? Я как увидала «посредник» — с ниточками, — знаете, о чем подумала?

— Знаю, — сказал Зернов. — Очень знаю. Ничего, Анна Егоровна… Будем надеяться на операцию «Тройное звено». Простите, меня ждут.

Он убрал бумаги, захватил чемодан и спустился в гараж. Когда машина выезжала со двора, часовой у ворот взял по-ефрейторски «на караул».

Кошка

То, чего боялась Анна Егоровна, произошло несколькими днями раньше. Принимая разные облики — то железнодорожника, то офицера-отпускника, то колхозницы, едущей к матери в гости, два Десантника добрались до пограничной зоны. При себе они имели три «посредника». Один исчерпал ресурс и рассыпался тончайшей серой пылью после девяти пересадок. Это их не смущало. Один из двоих Десантников все равно находился в кристалле Мыслящего. Въезд в пограничную зону был запрещен, и принимались меры против Десантников — часовые дежурили тройками, проводники не показывались из вагонов и так далее. Но внутри запретной зоны жили десятки тысяч людей. Они по разным делам выезжали за оцепление. И возвращались. Дежурный Десантник недолго рыскал между кордонами — лазейка отыскалась. И он рванулся к границе.

Он проехал за оцепление, сидя в мозгу председателя колхоза. В поле, не доезжая деревни, приказал шоферу остановиться и подсадил в него второго Десантника из «посредника». Пожаловался:

— Бисовы стражники, едва пронесло. Как будем уходить за кордон, смекаешь?

— Надо зверя мобилизовать, — твердо ответил второй. — В этом теле не пройдешь. Кому идти в зверя, Угол девять?

— Тебе, Треугольник. Бери меня в «посредник». Езжай к Софке-продавщице, передавай меня ей. У нее зверь свой, домашний… Слушай: когда я тебя пересажу в Мурку, дам рукой направление к границе, понял? А где пробираться, ты знаешь. Понесешь третий «посредник». Второй бросим. Действуй…

Шофер нацелил цилиндрик в председательский лоб и дернул нитку. Очнувшемуся изумленному председателю он сказал: «Крепко, крепко спишь, Борис Иваныч!» Угол девятый побыл председателем колхоза минут пятнадцать, не больше… И шустрый вездеход покатил, отблескивая на солнце чисто протертыми стеклами, по пшеничным и кукурузным полям, и прибыл в деревню. До государственной границы здесь было километра два.

Треугольник завез председателя в бригаду, а сам подрулил к сельмагу. Софка-продавщица сидела за прилавком с книжкой. Покупателей не было — все в поле. Шофер спокойно подошел, достал «посредник» и выпустил Угла в продавщицу, подставив руку, чтобы она не расшибла лицо о прилавок.

— Здесь красивая местность, — сказала продавщица. — Побегу домой, Мурку подманивать. Давай-ка «посредник»… Лучше сядь, не то бабахнешься — пол проломишь.

Шофер очнулся, сидя у прилавка на пустых ящиках. Угол девять успела спрятать «посредник» с Треугольником и выпроваживала шофера, приговаривая:

— Вот как расшибешь нам дядю Борю, пьяница ты, пьяница… Уходи домой, выспись!

Шофер, изумленно, вертя головой и пожимаясь, завел машину. Он был Десантником полчаса и тоже не заподозрил дурного.

Это произошло в конце дня. А в сумерках продавщица вышла погулять, держа за пазухой толстую полосатую кошку. Рядом с деревней была яма пересохшего пруда. Женщина спустилась с откоса, огляделась, бросила кошке селедочную голову. Мурка заурчала и впилась зубами в гостинец. Продавщица-десантник нацелилась «посредником» и дернула нить передачи.

Зверь буквально взвился в воздух — шерсть поднялась, тощий хвост распушился, как посудный ерш. Потом кошка плюхнулась на теплую землю, зашипела и несколько секунд яростно умывалась. Подняла голову, и Десантники посмотрели друг на друга. Через минуту случайный наблюдатель мог бы видеть странное зрелище.

Женщина сидела на земле. Перед нею стояла кошка, держа в пасти зеленую трубку, слабо светящуюся в сумерках. Передней лапой кошка прижимала к земле короткую нить, тянущуюся из трубки.

Второй «посредник» лежал в стороне, за кустами.

— Живей, живей, кис-кис-кис, — промолвила женщина.

Кошка дернула головой вверх, нить натянулась, и женщина повалилась на бок.

Никто не видел, Никто! Серый зверь метнулся из ямы. Отработанный «посредник» кошка спустила в кроличью нору. Подхватила свежий. На гребне пруда присела, чтобы запихнуть в рот — неуклюже, непривычной лапой — болтающиеся нити. И по кустам, зарослям ежевики и дикого винограда, вдоль изгородей, прижимаясь к земле, подолгу высматривая, принюхиваясь, никем не замеченный, Треугольник ушел к границе. «Посредник» ему мешал. На каждой остановке Десантник опускал его на землю и прижимал когтистой лапой, как мышь.

Продавщица шла домой и удивлялась: как вышло, что она по дороге из сельмага забрела в старый пруд? Последнее, что она помнила, — разбитного покупателя, председательского шофера… А кошка перед рассветом миновала вспаханную полосу границы. К полудню изловила двух мышей-полевок и, сытая, вошла в деревню на той стороне. Пряталась от собак, от мальчишек и девчонок — этот народ Десантникам ни к чему. И снова в сумерках увидела подпрыгивающую фигуру. Это писарь деревенской управы делал вечернюю пробежку перед ужином. Треугольник живо махнул на каменную изгородь, укрепился на ней и едва не опоздал, так как писарь приближался — очень быстро. К счастью, писарь остановился поглазеть на большую полосатую кошку с неизвестным предметом в зубах. Он сказал философски:

— Коты — известные воры. Мышь? Нет, не мышь. Кусок сала? Нет, не похоже… Пшла прочь, воровка!

Треугольник возился с «посредником». Длинная нить наконец-то укрепилась между кошачьими пальцами-подушечками. Рывок! Впустую. Нить передачи была слишком длинной, ее не удалось натянуть.

— Рвет и терзает, — нравоучительно сказал писарь. — Пшла, дерзкая! Чем бы таким в нее. А! Вот камень.

Треугольник, взмякивая от усилий, обернул нить вокруг лапы и снова вздернул голову привычным движением. Так кошки вытягивают шею, когда носят котят.

Писарь схватился за сердце. Он сел на пыльный щебень дороги, а кошка бросила к его ногам «посредник». Кошачьи глаза в сумерках светились ярко и страшно.

— Да продлит всемогущий твои дни, Треугольник! — проговорил Угол устами легкомысленного писаря. — Ты отменно, потрудился. В деревню прибыл знатный земляк — секретарь господина губернатора… С ним мы и продолжим наш путь.

Треугольник нетерпеливо мяукнул.

— «Мяу-мяу», — поддразнил Угол, возвращая Треугольника в «посредник». Кошка Мурка слетела с изгороди и, приседая от непонятности, ринулась по своим следам домой — к котятам, теплой печке и жирным мышам в амбарушке.

Десантники двинулись дальше. Поутру секретарь губернатора — снова Треугольник — повез их в губернский город. Там проделал пересадку в самого губернатора.

И Десантники ринулись в столицу и дальше, за пределы страны, по Земле. Теперь, не стесняемые пограничными защитными зонами, четко разработанными мерами охраны штабов и правительств, не стесняемые ничем, они могли довести операцию «Вирус» до конца.

Главный док (продолжение)

Офицер смотрел в сторону. Глор сжал челюсти и внимательно, не спеша оглядел вестибюль. Четыре выхода. Над каждым мигает сигнал: «Предъяви пропуск и номер». Пятый портал, выход к причалам, не охраняется — пропуска проверяют у ракет.

Не раздумывая, Глор обратился к охраннику:

— Господин офицер, мне кажется, что мы вам мешаем.

— Никак нет — служба, — сказал охранник.

— Полагаю, не будет нарушением устава, если мы погуляем на причале? Когда освободится Расчетчик, нас вызовут по браслету.

Ник умоляюще присела. Офицер сам принадлежал к высшей касте и понимал, что господам монтажникам унизительно торчать на арестной площадке, у всех на виду.

— Пожалуй, устав этого не запрещает, господа. Прогуляйтесь.

Они поспешно шагнули в толпу. Поспешно и в то же время медленно, чтобы не вызывать подозрений. «Трепыхаемся», — со спокойной горечью подумал Глор. Ядовитая муха фан, изловленная лаби-лаби, тоже трепыхается.

Перед ними снова раскрылась бесконечная труба причала. Неподалеку, у входа в шлюзовую, стоял охранник. Навстречу шла группа монтажников. Они поднимали на ходу забрала вакуум-скафандров. «Пропущу, — думал Глор. — Пропущу и пришибу охранника. Я тяжелее его на добрую девятую часть…»

— …О-о! Госпожа Ник, старина Глор, во имя Пути!

Старый знакомый, монтажник Дибр, радостно выглядывал из скафандра.

— Во имя, — буркнул Глор.

— Перебрались к нам? Роскошно! — Дибр прижал их к стене и засыпал вопросами: — Как там старина Тачч? А Каха, твой помощник? Клянусь шлемом и перчатками, так давно это было — Монтировочная, старый гунеу и остальные! Ну-ка, расскажите, сколько накопили очередей, таких ма-аленьких хоро-ошеньких очередушек? А шестинога сменили? Роскошно! Роскошно! А как там…

Охранник глазел на них с ленивым любопытством.

Браслеты сжались и проговорили: «Госпожа Ник, господин Глор, монтажники высшего, в центральный вестибюль!»

— Клянусь Бессмертием, нам по дороге, — взвизгнул Дибр. — Ну идите, я позади, я за вами! Как там, на планете, погода?

— Ураган, — сказал Глор.

«Почему я иду? — думал он. — Почему я повинуюсь? Раб! Трус! Трижды и девятикратно раб. Остановись же!»

Останавливаться было поздно. Улыбаясь, приседая, взмахивая рукой, через вестибюль пробился очаровательный господин Клагг. Он был один, без конвоя. Увидев его, Дибр щелкнул: «Безветренной дороги!» — и исчез. А Клагг церемонно поздоровался, поздравил с прибытием и попросил разрешения отвести господ к «месту жительства и далее». Тут же он отобрал жетоны у постового и устремился в главный коридор. Не пойти следом было невозможно.

«На спуске в шахту я его скручу и отберу лучемет», — думал Глор. А господин Клагг семенил изящной рысью, светски болтая о том о сем. Показал клуб Космической Охраны, казармы господ офицеров. И вход в шахту Расчетчика. Он рысил так стремительно и болтал так самозабвенно, что Глор и Ник спохватились лишь тогда, когда вход к Расчетчику остался позади. Через секунду они свернули в каютный коридор, и страшная шахта скрылась из виду. А конвоир продолжал объяснять все подряд. Он был явно разочарован, когда гости уверенно спустились по трапу к оси тяготения, перевалили через трубу гравитора и полезли в прежнем направлении, но «вверх». В каюте, отведенной Глору и Ник для жилья, господин Клагг принялся хлопать дверцами шкафов, крышками лифтов, едва не включил аварийную сигнализацию. Услышав, что гости прошли курс Космической Академии и сами знают порядок, Клагг исполнил челюстями восторженную дробь. Он тоже кончил Академию и школу Охраны! Здесь работают исключительно выпускники КА — да-да, исключительно! Он будет ждать за дверью — форма одежды парадная, почтенные господа!

Расчетчик пока откладывается, поняли монтажники. Форма парадная — будут представлять командору Пути…

Они с облегчением захлопотали в своей ромбовидной двухэтажной каюте. Верхняя часть для отдыха, без мебели, а нижняя — для работы. Контейнеры с багажом стояли в лифте. Ник вытряхнула на пол большой контейнер — уф! «Посредник» на месте… К коробке никто не прикасался… Они облачились в парадную форму, украшенную знаками, Пути и символом монтажников — изображением языка пламени. Любезный Клагг прошептал: «Великолепная парочка!» — испросил разрешения поправить на госпоже Ник парадный шлем и повел их в приемную командора Пути.

Это была обширная мрачная зала. Глор мог бы вспомнить еще десяток таких круглых, несуразных, плохо освещенных загонов, набитых свитскими офицерами и чиновниками. Наверно, традиция круглых приемных пошла именно отсюда. Кабинет Великого Командора располагался в носу жилой сигары, где в настоящем корабле помещаются ходовые локаторы. Приемная была круглой потому, что занимала весь следующий отсек — корабль в сечении круглый. В кабинет его предусмотрительности вела лестница-трап с площадкой, висящей над головами, как летающее блюдце. На ней лениво красовались охранники при полной караульной форме. Взамен распылителей они были вооружены лучеметами, как и полагается на космических объектах. Удар антиматерии из распылителя может пробить обшивку спутников, а снаружи-то вакуум…

— У нас очень уютно, — шепотом трещал Клагг. — Готовы? Можно докладывать его предусмотрительности? Господин начальник Охраны, господа монтажники готовы!

Один из охранников забормотал в переговорное устройство. Остальные дерзко глазели на гостей сверху вниз. Глор был здорово взвинчен. Он заставил себя отвернуться и сам стал глазеть на чиновников, сидящих за стеклянной перегородкой, вдоль стены. Что-то было странное в этих господах, а видно плохо… Космическое стекло — оптических свойств от него не требуется… Ого, серые комбинезоны! Да это питы…

Отчаянный же народ здесь работает, подумал он. Все время видеть питов — это же с ума сойдешь… Гостеприимный Клагг проблеял:

— Ничего, ничего, дорогой господин монтажник! Можете полюбоваться, им все равно!

Офицеры стали падать на перила — так развеселила их шутка Клагга. Глор кисло улыбнулся. Питы невозмутимо работали. Один был весь опутан проводами и подергивался. Поддавшись общему тону, Глор спросил:

— Электронные пляски?

— Что вы, дорогой господин монтажник! Они никогда не отдыхают! — простодушно отвечал Клагг.

С площадки торжественно зарокотал старший офицер:

— Господа монтажники высшего класса, к его предусмотрительности командору Пути!

«Ну, держись», — сказал себе Глор.

Командор Джал одиноко стоял под куполом кабинета. Издали он казался маленьким, как неск, поднявшийся на задние лапки. Монтажники отговорили обычные приветствия. Джал рявкнул:

— Подойдите!

Они подошли.

Великий Командор был старик, с короткой массивной шеей, длиннорукий и коротконогий. Глаза — подвижные, проницательные до чрезвычайности. Челюсти отливали сизым — космический загар. Он сказал:

— Госпожа Ник, вы специализировались на автоматах сгорания? Надеюсь, вам здесь понравится. Скоро пригоним новый корабль… — Он резко повернулся к Глору: — Смотри мне в глаза.

Глор заставил себя повиноваться. Взгляд в упор означает враждебность, угрозу. От пронизывающего взора его предусмотрительности подгибались колени.

— Ты, похоже, сообразительный паренек, — сообщил командор. — Погоди-ка.

Он сунул в ухо телефон читающего устройства и некоторое время слушал, задумчиво постукивая когтем о коготь. Выбросил телефон.

— Госпожа Ник свободна. (Робот открыл люк.) Надеюсь увидеть ее в клубе. —  И к офицеру: — Вы ступайте вниз.

— Ваша предусмотрительность, устав…

— Ступай, я сказал! Вон!!

Офицер попятился к люку и едва не свалился на головы своих товарищей.

— Устав, устав… Надеюсь, вам понравится клуб, госпожа Ник, — любезнейшим голосом проговорил командор. Люк закрылся. — У тебя очаровательная подруга, паренек… Ну, вот что. Твои объективные данные неплохие. Происхождение, школа, Академия… Расчетчик я пока отменил. — Командор посмотрел на люк. — Может, не отменять, а?

Глор невозмутимо, не шевельнув и мускулом, смотрел на пряжку командорской портупеи.

— Ну, ты, верзила… Молчишь?

— Я готов подчиниться любому приказанию вашей предусмотрительности. Если я заслужил проверку в Расчетчике…

— Да чем ты заслужил?.. Устав! Слушай внимательно. Девятидневку назад у меня вознесся адъютант… Поразительный был чурбан. И дерзкий. Я его упек в Мыслящие вне очереди…

Глор вопросительно наклонился: задавать Великим вопросы никак не полагается.

— Послал его с поручением — он решил развлечься, чурбан… Переключил управление на аварийное, размолотил ракету, повредил корабль. Я и сказал Великому Диспетчеру — не верю я твоим людям, чурбаны они все как один; если бы я так оборудовал экспедиции, как ты людей подбираешь… — Командор покачал пальцем у рта и закончил: — Инженера-порученца сам и выбрал. Тебя. Благодари!

Глор пробормотал слова благодарности и все, что полагается.

— Смо-отри, Расчетчик над тобою висит, чурбан! Разумеется, ты чист и прочее — понимаю, понимаю! Но учти: после проверки карьера твоя кончится. Мозги раскиснут. Старайся, паренек, и помни, кому ты обязан!

Вот оно что — «мозги раскиснут»! А нам толкуют, что проверка в Расчетчике безвредна, как палочка жвачки…

— Разрешите доложить, вашусмотрительность? Если проверка положена по уставу службы у вашусмотрительности, я…

— Получи в канцелярии положенное по штату, — перебил командор. — Два часа на отдых, затем явишься. Ступай.

Важная особа

Инженеру для поручений при командоре Пути полагалось иметь: малый лучемет, шифровальный диктофон, пилотский ключ к личной ракете его предусмотрительности, вакуум-скафандр и, наконец, пропуск с отметкой «везде». Выдал все это заведующий канцелярией пит под непочтительными взорами чинов Охраны. Лучемет был заряжен, носить его надлежало на груди. Вакуум-скафандр был отправлен в жилище господина монтажника высшего класса. Сообщив это, начальник канцелярии осмотрел пропуск с лица и с изнанки и передал другому питу. Тот впаял в пропуск пилотский ключ и объяснил, как им пользоваться — опустить в щель опознавателя на щите ракеты под стартовым клавишем, и так далее, и так далее. Глор и сам это знал, но питу было безразлично, что он знает. «Вот беда, — думал Глор. — Полноценное сознание, неплохое тело, а деревяшка деревяшкой…»

Он с облегчением выбрался из компании искусственных чиновников и попал в объятия Клагга — этот уж был живой на удивление!

— Ба, ба, работаем вместе, господин монтажник?! Представьте себе, я так и решил, клянусь горячей тягой, я предвидел, не так ли, господа? — верещал Клагг, призывая офицеров в свидетели.

С площадки, переваливаясь, спустился старший офицер. Представился дружелюбным басом:

— Сулверш, начальник Охраны его предусмотрительности. Ну, я рад. Без порученца все-таки трудно. Ну-ка… — Он взял пропуск и рассмотрел его внимательно, хмурясь. — Ну, все в порядке. Я не особенно им доверяю. — Он кивнул на чиновников. — Не поймешь, что у них на уме. Помолчи, Клажонок… Ну, теперь о работе. Вам надлежит постоянно быть при особе его предусмотрительности. Там, наверху.

— Б кабинете?

— Ну а где же? — в свою очередь удивился Сулверш. — В соответствии с уставом Охраны командор Пути не может принимать посетителей, будучи один. Ну вот…

— Простите, господин офицер, но это не обязанность Охраны?

— Так его предусмотрительность гонят! — с верноподданным восторгом вмешался Клагг. — У них от вида каски делаются корчи!

Офицеры с готовностью заржали. Сулверш пророкотал:

— Сми-рна-а! Р-разошлись, чурбаны! Клагг, я вас предупреждаю. Придержите язык! Ну вот… — Он ухватил Глора за портупею лучемета и прошептал громоподобно: — Старик… Ну, мы его так зовем, ну… ласкательно, понимаете? Старик не любит, чтобы его охраняли. Ну, теперь все будет в порядке.

Начальник Охраны командора Пути улыбался всем широким, добродушным лицом. Его офицеры казались веселыми и не запуганными. Однако Сулверш под видом дружелюбного жеста проверил номер перчатки нового порученца, когда держал за отворот. Странное сочетание бдительности и пренебрежения к уставу Охраны. Впрочем, кто может принудить Великого соблюдать устав?

Отпуская Глора, офицер предупредил:

— Насчет должности лучше не распространяйтесь. Так я вам советую.

— Так… А что посоветуете отвечать на вопросы?

— Молчите, ну и все, — сказал офицер.

Конвейер

Ник ждала его и пока не теряла времени — примеряла вакуум-скафандр. Глор шепнул ей несколько успокоительных слов, достал свой скафандр, и они подогнали рукава и брюки по длине и манжетам, проверили воздушные системы, светофильтры, охладители и нагреватели. Скафандр — это штука. В нем всегда можно скрыться в Космос. Чьи-то глаза наблюдали за ними — в косяках чернели объективы. Крошечные, с зернышко, но скрыться от них было нелегко. Чтобы переложить «посредник» в нагрудный карман скафандра, Глору пришлось втискиваться в этом самом скафандре в стенную нишу. Зато, сложив его и спрятав, он избавился от заботы о «посреднике». Правила техники безопасности делают вакуум-скафандр чуть ли не священным предметом — никто не имеет права к нему прикоснуться, и только сам владелец может его укладывать. Глор уложил его в контейнер, запер браслетом, поставил на полку грузового лифта — все как положено.

Господа монтажники надели рабочие перчатки и шлемы с лампами и, приятно возбужденные, двинулись в корабль, к автомату сгорания. Глор познакомился с новыми сослуживцами Ник — монтажниками высшего класса и Диспетчерами — деловитыми, скучными, как набор гаечных ключей. Автомат сгорания давно работал. Новую монтажницу встретили с равнодушным недоумением. Добро бы, она появилась вместе с новым кораблем, а то в самом конце доводки старого… Не путалась бы ты под ногами — было написано на лицах.

Автомат сгорания расположен в корме. Корабль сошвартован с жилой сигарой нос к носу. Глор мог вернуться в резиденцию командора удобным путем, через док, но выбрал другую дорогу — по кораблю. У него имелась некая цель. Через узкий лаз он обогнул тяговый реактор и, согнувшись в три погибели, побрел к гравитору. Несколько раз терял равновесие и падал на руки. Видимо, наладчики пробовали гравитор, слегка меняя поле тяготения. У самой улитки пришлось встать на четвереньки и ползти «вверх». В автомате ГГ действительно слышались голоса и светили лампы. Глор не стал здесь задерживаться. Ему хотелось осмотреться в трюме. Где-то там есть ремонтная мастерская…

Трюм начинался сразу позади ГГ. В люке, раскорячившись, сидел девятиногий робот-охранник с тремя огромными глазами на подвижных стебельках. Он предупреждающе звякнул и проговорил: «Пожалуйста, пропуск». Глор достал пропуск из перчатки. Робот свел на нем два глаза, а третьим продолжал смотреть в лицо — сравнивал с портретом. «Пожалуйста, номер перчатки» — на тебе перчатку, наба ты титановая… «Пожалуйста, номер браслета», — не унимался робот. Наконец он отступил в специальное углубление, открыв проход в трюм.

Узкий туннель, по которому едва мог пройти балог, освещался только лампой на шлеме. Туннель тянулся далеко. У него не было настоящих стен. Вместо них отсвечивали пупырчатые, как пчелиные соты, и тускло блестящие, как целлофановые бесформенные мешки, ячейки с Мыслящими. Они словно были набиты, утрамбованы в трюм. Их покрывала разноцветная паутина проводов. Кое-где из сотов торчали черные пластмассовые колпачки. Глор ухватил один колпачок пальцами, потянул — штучка подалась и тут же втянулась на место. Сопротивлялась. Это был крошечный транспортный робот. Там, на месте назначения, роботы потащат Мыслящих к разгрузочным «посредникам»… Пока же их дело — сидеть прочно.

Очень хотелось подковырнуть пластмассовую дрянь, вы-, тащить и раздавить. Он удержался и пополз дальше. Несколько раз отклонялся в боковые коридоры — попадал в тупики. Пожалуй, без провожатого в мастерскую не пробраться… Кроме того, в боковых отростках кое-где сидели питы, подключенные к Расчетчику корабля. Глор полез дальше, к носу. Кроме транспортных роботов, по пути попадались плоские, черепахоподобные ремонтники. Специально для ухода за ячеями. Глор через них перешагивал. И с каждым шагом все тверже решал: нет, этот корабль он не выпустит в разбойный полет. Хватит, повоевали… После того как он сам все видел, этого он не может вынести. Баста.

Глор тащился по туннелю, глядя вокруг Севкиными глазами. Но самое скверное было впереди.

В носовом конце трюма восседал такой же робот, как на корме. Он посторонился, выпустил балога и снова заткнул туннель металлическим телом. Глор очутился в ангаре летающих роботов-блюдец. Шесть штук, как обычно. И в каждом — по шести больших «посредников». Блюдца висели в захватах, их днища сверкали в луче лампы. Словно гигант-дискобол аккуратно повесил на стену огромные металлические диски. Шесть штук, плотно по кругу, а в середине торчали, как связка поленьев, тридцать шесть резервных «посредников». Шестью клиновидными пачками, по шести штук в клипе… Пока блюдце развозит одну порцию «посредников», пластмассовые роботы загружают вторую. Конвейер. Геометрически правильный, точно рассчитанный, как печи Освенцима. Разгрузка корабля за один час. Одновременно вылетают по три робота-блюдца через щелевидные разгрузочные люки… Падают с орбиты на планету, сеют гибель и возвращаются.

Он трясся от ярости, глядя на эту жуткую машину. И вдруг что-то шевельнулось за блюдцами. Мелькнул свет. Глор непроизвольно схватился за лучемет.

Встреча

Между синим титаном блюдца и зеленой светящейся броней «посредников» просунулась голова в рабочем шлеме. Лампа ослепила Глора. Он прикрылся от света козырьком, узнал Светлоглазого и понял, что тот ждал его.

Кто-то следил за Глором, видел, куда он направился, и дал знать инженеру-физику.

— Господин Глор! Вас ли я вижу? — с шутовской восторженностью вскричал инженер. — Ка-акая встреча, ах, и ах, и еще раз ах!

— Рад служить, господин инженер-физик. — Глор старался быть любезным. — Надеюсь, нам по дороге?

— О, повремените, дорогой господин! — глумливо сказал Светлоглазый и злым стремительным шепотом: — Вы пользовались прибором. Зачем? Не лгать! Нам все известно!

— Не извольте забываться, господин инженер!

— Увертки! — прошипел Светлоглазый. — Школа благородных манер!

— Вот что, инженер, — миролюбиво предложил Глор, — предлагаю вам извиниться. Засим побеседуем, если угодно.

— Весьма угодно, господин монтажник! Приношу извинения господину монтажнику! Довольны? Теперь прошу отвечать.

— А нечего мне отвечать. Кого было нужно, того и взял в прибор. Вашу просьбу я постараюсь исполнить. Что еще?

— Да вы понимаете, что делаете? «Кого нужно»! Вы должны были попросить меня, меня, и я взял бы для вас кого угодно — чисто и безопасно. Дилетант! Говорите, что вы натворили. Я попытаюсь исправить дело. Ну?

«Ничего не знает, — понял Глор. — Думает, что я с помощью „посредника“ украл чье-то тело».

— Не беспокойтесь, — проговорил он. — Я взял Мыслящего не из балога. Все в порядке.

Инженер-физик передернул плечами и спокойно произнес:

— Дела не будет, Глор. Сейчас же верните «посредник». Я вам более не верю.

— Клянусь перчатками! Более не верите? А почему верили прежде?

Светлоглазый только усмехнулся, и Глор понял. Разумеется, чхаги изучили его. Но заранее. Теперешнего Глора они знать не знали. А прежний Глор, очутившись в таких стальных клещах, и щелкнуть бы не осмелился. Хотя бы из-за Ник. Его одержимая привязанность к Ник всем известна…

— Давайте! — чхаг протянул руку.

— И не подумаю. Вашего прибора у меня нет с собой.

Светлоглазый опять стал коричневым. Сунул в ухо телефон, что-то пробормотал. Глор понял: чхаг говорит с сообщником, который следит за передатчиком, встроенным в «посредник». Ясно. Шпион слышал, как Глор и Ник разговаривали, перекладывая «посредник» из коробки в скафандр. И решил, что Глор спрятал его под комбинезон. А сейчас шпион докладывает инженеру, что их последнего разговора не было слышно, то есть «посредник» спрятан в другом месте.

Чхаг яростно забормотал по своему радио. В гулком отсеке послышалось несколько слов. «Железный Рог на месте?» — услышал Глор. А Светлоглазый непроизвольно сделал радостный жест. Видимо, ответили, что на месте…

— К вам придет мой помощник. Сегодня. Вы его узнаете. Отдадите прибор.

— Не раньше, чем исполню обещанное, — флегматично ответил Глор.

— Я вас раздавлю, безумец! Нет, я и когтем не двину. Без моей опеки вас разберут на молекулы!

— Да, на причале ваш сообщник подоспел в самое время… Не дал мне сделать глупость. Но спасали вы не меня. Себя, господин — не имею чести знать, как вас зовут…

— Отдаете «посредник»? — крикнул Светлоглазый.

— Я уже сказал.

— Прощайте! Вот что вас ждет. — Инженер-физик выставил два пальца рогаткой, изображая два пучка плазмы из распылителя. И стал пятиться к трюму.

— Спасибо за предупреждение! Я приму меры. — Глор поймал инженера за локоть. — Стой!

Тот дернул руку, но Глор был сильнее. Подтянул руку к лицу, посмотрел номер перчатки. Бросил руку и пренебрежительно сказал:

— Путаник вы, номер пять тысяч девятьсот восемьдесят один… Путаник! Не я у вас в когтях, а вы у меня. Прощайте… — И, не оглядываясь, вышел из ангара в док.

Великий Диспетчер

Новый инженер для поручений появился в кабинете командора Пути аккуратно в срок. Третий Великий, развалясь в корабельном подвесном кресле, беседовал по видеосвязи с Первым Великим, его распорядительностью Великим Диспетчером. Глору полагалось оробеть. В какое общество попал он, скромный монтажник…

Его распорядительность, крупный мужчина того же аристократически-мощного типа, что и Джал, хмурился из-под шлема и слушал командора невнимательно.

— Ты уж меня прости, я перебью, — сказал он рокочущим ораторским голосом. — Я распоряжаюсь кадрами и на планете, и на орбитах. Ты уж меня прости… Принимай три группы, дострой для них жилье, а чем их занять — твое дело… — Он увидел Глора, мотнул головой в гребенчатом шлеме: — Кто?

— Кстати о кадрах, — огрызнулся Джал. — Мой новый порученец. Взамен того, что ты мне подсунул. Который разбил ракету, чурбан…

Его распорядительность небрежно кивнул. Монтажник любого класса — ничтожная личность в глазах Великого Диспетчера. Можно сказать, вообще не личность. Двуногое в синем комбинезоне. Однако инженер при командоре Пути — это уже нечто значащее. Его можно и невзлюбить.

Взгляд его распорядительности, брошенный Глору, не сулил ничего приятного. Оч-чень нехорошо… Великому Диспетчеру подчиняется Шеф обеих Охран. Хотя Великий Командор тоже сила. Получается как бы равновесие. Ближайшее время оно продержится. Однако же любопытно: неужели Глора назначили в обход Великого Диспетчера?

Глор несколько раз присел — поглубже, поглубже, спина не отвалится — и был отпущен. Скользнул к своей конторке. Делая вид, что знакомится с оборудованием, потихоньку смотрел на командора Пути, его предусмотрительность, видимо, продолжал беседу с Первым Великим — Глор мог видеть принципала, но речь не была слышна за стеклянной переборкой, отгораживающей конторку. Командор злился. Ощериваясь, как кург, дергал головой. Один раз даже погрозил экрану. Глор рассматривал его с задумчивым любопытством. Представлял себя в этом кресле, в этом теле. Да, ставка крупная, и ее надо выиграть.

Темный ужас больше не охватывал его, когда он думал о том, что Севка уйдет дальше. Словно оба они перейдут в тело командора. Севка перестал жалеть, Глор перестал бояться. Они были слиты в одно сознание.

Почти непроизвольно Глор вышел из-за конторки. Приблизился к креслу, присел.

— Что тебе? — рявкнул Джал.

— Имею важное сообщение, — вдохновенно сказал Глор.

Он не знал, когда удастся захватить командора Пути. Но чувствовал, что два вопроса не терпят отлагательства. Кто рекомендовал его командору так вовремя и кстати? Кто такой Железный Рог?

— Говори, чур-рбан…

— Ваша предусмотрительность! Мой предшественник, ныне Мыслящий, является моим братом по касте. Согласно обычаю, я обязан ему защитой.

Командор кивнул. Кастовое братство — обычай весьма почтенный…

— Можешь продолжать.

— Ваша предусмотрительность! У меня есть основания полагать, что моего предшественника вознес в Мыслящие не случай, не преступная небрежность.

— А что же, если не небрежность?

— Чья-то злая воля, ваша предусмотрительность. По дороге сюда был случай… Позволите доложить?

И он изложил происшествие на гравилетной станции — в новом виде, разумеется. Некто, чьего лица он не успел рассмотреть, якобы сказал своему спутнику: «Вот едет юнец, которого Джал принял к себе в обход Железного Рога».

Его предусмотрительность гневно заметил:

— Наглецы и прохвосты! — затем некоторое время фыркал и отдувался — размышлял. Буркнул: — Железный… Кто?

— Рог, ваша предусмотрительность.

— Впервые слышу.

Он казался здорово встревоженным, и Глор с удовольствием подумал, что Великие тоже боятся.

— Я осмелюсь спросить вашусмотрительность (командор кивнул), чьей рекомендации обязан честью…

Командор не дал ему закончить — вздернул голову и процедил:

— Вы можете идти.

«Вот так, — подумал Глор. — Поиграли, и будет. Ладно. Кое-что я узнал. Во-первых, меня рекомендовал не Великий Диспетчер. Второе — Джал не слышал о Железном Роге и наверняка постарается разузнать о нем. Смотри, да он уже включил связь!»

На пульте инженера для поручений осветился рубиновый прямоугольник — его предусмотрительность говорит по особо секретному каналу. Подслушать невозможно… Глор высунулся из-за своей загородки, как гунеу из норы, и воровато осмотрел экраны командорского пульта. Эге! Важный чин Охраны. Что же, пускай Охрана посуетится, поищет железного господина…

Секретный канал отключился. Наступило время докладов от начальников доков, спутников и прочих служб, подчиненных командору. Пути. Порученец сидел без дела и рассматривал свой пульт-радиостанцию с клавишами прямого вызова. На одной чернело магическое слово «Расчетчик». «Рисковать так рисковать», — подумал Глор и передал запрос на Светлоглазого — по номеру. Всеведущий Расчетчик мгновенно доложил: имя — Джерф, сын Бир; инженер высшего класса; школа — шестой благородный пансион, затем Теоретическая Академия по специальности «ультракоротковолновые усилители». Понятно… Считай, те же «посредники». Для чхага — раздолье.

Расчетчик сделал небольшую паузу и закончил обычным неживым голосом: «означенный за номером ИФВ пять тысяч девятьсот восемьдесят один числится благонадежным без ограничений».

Это было ясно. Допуск в корабельный трюм — как же без полной благонадежности? Однако Глор расстроился. Так хотелось узнать что-нибудь порочащее Светлоглазого… Ну и ловкач этот Джерф! Нажил ты себе врага, голубчик Глор… Чур-рбан, как сказал бы его предусмотрительность. Но если говорить всю правду, он был доволен. Не надо больше ловчить и прикидываться. А опасности, если рассудить, почти нет. Джерф не может донести, само собой. И не может подослать убийцу — Мыслящий-то остался в заложниках у Глора…

— …Чурбан, ты оглох?! — рявкнул командор Пути. — Ракету мне! И живее!

«Посредник»

Ник недолго скучала у автомата сгорания. Делать было нечего. Важные пожилые наладчики прослушивали, ощупывали, измеряли. Жужжали контрольные роботы. Автомат тянул уютную песенку холодного режима, на броне реактора расположилась поужинать госпожа Диспетчерша, толстая и пятнистая, как болотная ящерица. На монтажницу с планеты она посматривала ревниво.

Покрутившись, Ник отправилась обживать каюту. Оттуда она попробует вызвать Глора — соскучилась. Привыкла работать рядом с ним. Она отсалютовала ящерице — своей новой начальнице — и с непривычки полезла не в ту сторону. Надо бы к кормовому люку, через который только и разрешался выход по ее пропуску, а она пошла «вверх», к улитке генератора. Тем же путем, каким полчаса назад отправился Глор. Ее тоже швырнуло на руки, и она, Как и Глор, поняла, что идут испытания ГГ. Потом она увидела сторожевой автомат и вспомнила, что грифа «допущен в трюм» на ее пропуске нет. Рассеянно постукивая башмаками, она побрела по обширной пустой площади улитки. Вдруг металлический охранник заскреб лапами, выдвинулся из люка, и на улитку спрыгнул Светлоглазый. Ник его узнала. Он выглядел очень веселым, свойским парнем и взглянул на монтажницу с приветливой улыбкой. Присел, улыбнулся еще очаровательнее…

— Вы госпожа Ник, подруга господина Глора. Не говорите, не говорите мне, что я ошибся!

— Не имею чести, — на всякий случай чопорно ответила Ник.

— О, я случайный знакомый господина Глора! Джерф, обычно меня зовут Светлоглазым… Господин монтажник не упоминал обо мне?

— Боюсь, что у меня неважная память, господин инженер-физик.

Джерф весело отмахнулся.

— Пустяки, пустяки! Монтажники — занятые люди, не в пример нам, бездельникам… А правда, у Меня очень светлые глаза?

— Очень, — сказала Ник. Она видела, что робот-охранник поднял средний телескоп и тоже норовит заглянуть в примечательные глаза инженера. — Да, очень светлые. Знаете, я заплуталась в готовом корабле. Мы только сегодня прилетели.

— Вот как повезло! — восхитился Джерф. — Мне, мне повезло! Я ведь отыскивал вас, госпожа Ник.

— Как интересно, — сказала Ник. — А зачем?

— Господин Глор не мог взять сам и просил, чтобы взяли вы, — шепнул Джерф и передвинул на грудь сумочку для воспроизводящего аппарата. — Извольте…

Ник любопытно придвинулась к нему. И остолбенела. Светлоглазый вынул из сумки предмет. Незнакомый, непонятный и отвратительно знакомый. «Вот оно что», — подумала Ник.

Малый корабль Десантников, жужжание путевого двигателя, крошечный трюм, зажимы с десантными «посредниками». И она сама — курсант Космической Академии. Ник дежурит по кораблю. Она — Мыслящий в крошечном многоногом металлическом теле — вскрывает «посредники», выдвигает их из керамических чехлов и осматривает. Постукивают ее щупальца. Красные тени лежат в воронке «посредника», в гнездах для Мыслящих — пустых, старательно вычищенных. И нелепая на вид, как тысячи утрамбованных, пол у раздавленных пауков, схема «посредника» вокруг гнезд.

Джерф держал в руке десантный «посредник» без чехла. Воронка излучателя была направлена на монтажницу, в пустых гнездах лежали тени. Одно было занято. Пять — свободно.

— Приглашаю почтительнейше, госпожа Ник! — издевательски проговорил Светлоглазый и потянул за нитку приема.

И наступила бесконечная пустота.

В «посреднике», ослепительно блеснув, выкристаллизовался второй Мыслящий. Машка не могла его видеть — это было ее сознание. Туда ушло все, что она помнила о Земле, и то, что она любила на Земле и здесь. Загорелое лицо Севки, шум ночных сосен и твердые удары мячей на корте. Все ушло. Машки больше не было. Ник, свернувшись клубком, лежала на генераторе.

Джерф отнюдь не был чхагом-дилетантом. Пересадочную инструкцию он знал на память еще в те дни, когда Глор и Ник учились в школе.

Общая часть, параграф 17: «Если из тела балога изъят Мыслящий, мозг балога прекращает функционирование. Указанное тело сохраняет жизнь не более чем 1,18 часа. Посему следует немедля подсадить в него заранее приготовленного сменного Мыслящего». И часть III, параграф 6: «Посредники» ЛЛ оборудованы запоминающим устройством. По сигналу «передача» автоматически излучается Мыслящий, помещенный в хранилище раньше прочих Мыслящих, наличествующих в указанном хранилище.

Помня это, Джерф бросил нить приема, живо схватил нить передачи и наклонился к телу монтажницы, чтобы выпустить припасенного Мыслящего. И вдруг с возгласом изумления прикоснулся к ее перчатке.

Перчатки остались целы. Даже не треснули, хотя должны были рассыпаться лохмотьями, как только мозг перестал работать. Неисправен «посредник»?

Джерф поспешно заглянул в хранилище — два Мыслящих. Посредник сработал. Значит… значит, параграф 3: «Посредниками» ЛЛ, в том числе десантными, при максимальном усилении приема, извлекаются Мыслящие инопланетных существ. При отсутствии таковых, либо во вторую очередь — Мыслящие балогов.

Для лучшего дальнодействия Джерф ставил «посредник» как раз на максимальное усиление приема… Но откуда, во имя Пути, здесь оказался инопланетный Мыслящий?

Он так растерялся, что застыл, наклонившись к монтажнице. И упустил время. Ник зашевелилась, оттолкнула его, встала. Она совершенно ничего не помнила, это было видно по ее лицу. Однако она сейчас же заметила «посредник» в руках незнакомца и инстинктивно, как зверь, длинными прыжками кинулась на край улитки. Еще два прыжка, и она уйдет за край, а там работают наладчики… Джерф сунул «посредник» в сумку и поднял пустые руки:

— Стойте! Госпожа Ник!

— Оставьте меня, — сказала Ник.

Светлоглазый подбежал к ней:

— Слушайте и молчите! Вы «теряли себя» — поняли? Я вас освободил, я вас не выдам, это ваш дружок, это Глор — он виноват!

— Неправда! — прошептала Ник.

— Проверьте, проверьте… Идите немедленно в каюту, он прячет «посредник», — убедитесь… Я вас освободил, понимаете? Ищите! Найдите! Я заберу у вас «посредник» и все, все скрою! ИДИТЕ ЖЕ!

Ник обморочно посмотрела на него. Прыгнула к краю генератора и упала — покатилась по улитке. Джерф сообразил, что монтажница не знает, в каком корабле находится. Думает, что в Монтировочной, где нет тяготения! Инопланетный Мыслящий захватил ее не в доке, а еще на планете… Она же не знает, куда идти, а-ха-ха, удача, удача! — мысленно взревел Светлоглазый и метнулся вдогонку.

— Стойте! Слушайте! Вы не в Монтировочной, в Главном доке… С этими господами не здоровайтесь! Вы сию минуту с ними говорили. Наш выход — кормовой. Прошу:.. Молчок, молчок! Да-да, я знаю вашу каюту, идемте…

Теперь он посчитается с Глором! Чья подруга «теряла себя»? Инопланетный! Мыслящий! В Главном доке! Ах-ах, удача… Вместо рискованной подмены Мыслящего в госпоже Ник, получилась такая штука! Ник отдаст ему «посредник» с Железным Рогом, сама Ник, а не подменыш…

— Вот ваша каюта. Ищите. Ждите меня. И — молчок! Иначе вы пропали.

Он толкнул Ник в дверь каюты и помчался обратно в корабль, чтобы положить на место десантный «посредник».

Отведем душу

Командор Пути обожал летать на ракетах-малютках. Он находился в должности уже восемь поколений, то есть сменил семь тел, и каждое новое ему подбирали из бывших пилотов. В его официальной биографии сообщалось, что первым Джалом в династии был настоящий пилот, выдвинувшийся в командоры Пути благодаря уму, энергии и незаурядным математическим способностям. Может быть. Во всяком случае, Джал VIII пользовался любым случаем для вылазки в Космос на двухместной ракете и сам сидел за рукоятками. Личного пилота командор не держал.

Выход к ракете обставлялся с помпой. Порученец сообщил Расчетчику пункт назначения и время вылета. Затем явился начальник Охраны, застыл в великолепной стойке — нижние колени прямые, верхние согнуты — и получил приказ сопровождать к ракете. Почему-то начальнику Охраны приходилось за распоряжениями являться пред лицом Джала — словно радиофон еще не выдумали. Однако Сулверш делал все с удовольствием. Доверительно сказал: «Слушш!» — молодецки сиганул в приемную и там взорвался: «Смир-р-рн-о! Его предусмотрительность командор Пути!» И замер, неправдоподобно выкатив глаза. Было слышно, как поскрипывали, поднимаясь из-за столов, чиновники-питы. Командор Пути снизошел по трапу в приемную — мимо двух офицеров на площадке. Едва он шагнул с последней ступеньки, Сулверш ринулся расчищать дорогу. Клагг в ту же секунду пристроился к Глору и пошел рядом с ним, в двух шагах за спиной командора Пути, а начальник Охраны уже дико вопил в коридоре: «Смир-рно!» Вопль услышали и подхватили офицеры, занимавшие посты по пути к причалу, и несколько секунд коридор грохотал: «Ир-р-ра!» Конечно, все это было ни к чему. Расчетчик уже зажег оранжевые панели на потолках. Каждый, имеющий глаза, знал, что командор Пути сейчас пройдет по таким-то и таким-то переходам. Но обычай, сложившийся в начале Пути, был сильнее разума. Обычаи создаются быстро, а разрушаются тысячелетиями. Ритуал появления Великого был создан на планете Тойот, которой управляли три вождя: Муж Совета, Муж Войны и Сын Бури — главный адмирал. И вот, спустя пятьсот лет, воспроизводилась церемония выхода Сына Бури. Сулверш ревел, как атакующий сумун, Сын Бури — командор — вышагивал с видом небрежным и величественным одновременно. Клагг и Глор шли вытянувшись, будто проглотили по монтажной линейке, а еще два офицера маршировали по сторонам процессии с лучеметами наизготовку. Совершенная нелепость! Постоянные участники церемонии чувствовали себя не очень ловко. Один лишь порученец наслаждался и втайне был этим смущен.

На Севку всегда сильно действовали парады, разводы караула и другая военная обрядность.

Наконец Сулверш в последний раз гаркнул: «Его предусмотрительность!» — инженеры в ракетной шлюзовой изобразили почтительную стойку, и церемония приняла деловой характер, нисколько не потеряв торжественности.

Сначала из грузового лифта вынырнули контейнеры с вакуум-скафандрами Великого и его порученца. Одеяние командора Пути принял Сулверш. Принял, поднес Джалу, тот собственноручно вскрыл контейнер, и два офицера вдели его предусмотрительность в скафандр. Глор, торопясь, оделся сам.

Затем Сулверш нырнул в ракету, чтобы осмотреть ее изнутри. А Глор, топая, пробежал к шлюзу и вышел в пустоту — осмотреть ракету снаружи. Это было совершенной проформой. За две минуты в такой сложной машине ничего не углядишь, хоть сто бомб в нее подсуньте…

Потом старший инженер-ракетчик передал начальнику Охраны ключ и сертификат к ракете, а начальник Охраны попросил старшего инженера изготовить ракету к пуску. Последовала серия команд, начинающихся словами: «Ракета его предусмотрительности».

«Ракету его предусмотрительности к продувке! — Шипение сжатого воздуха, грохот заслонок. — Ракету его предусмотрит-ти… Продувай! — Шипение становится оглушительным. — Ракетьегопредут-ти… На контроль!» И так далее.

Сулверш отрапортовал:

— Ваша предусмотрительность изволит занять место.

Командор с облегчением нырнул в люк. Глор, согнувшись, пролез за ним — в кресло второго пилота. И Джал вдруг обратился к нему как к ровне:

— Отведем душу, а? Не летал давно? Ну, молись Пути… — Он лихо всадил ключ в гнездо опознавателя. — На причале! К старту готов!

На сигнальной панели выстроились зеленые прямоугольники — полная готовность. Запрыгали уменьшающиеся цифры: 49, 48, 47. Командор воровато оглянулся, ухватил оранжевую аварийную рукоятку, рванул ее и ногой нажал стартер.

Скафандр жалобно пискнул, стравливая воздух. Кресло надавило на спину, как ступня великана. Экраны пошли белыми спиралями. Спирали стали звездами. Розовый ромб выплыл на середину ходового экрана. Это значило, что корма ракеты направлена точно на Главный маяк. «Ай да командор Пути, — подумал Глор, — ведь он ведет вручную!» Джал пилотировал, стремительно перебрасывая руки, как при игре в «капустку». Заквакал динамик: «„Молния ноль-один“, „Молния ноль-один“, здесь Главный маяк, отвечайте!» Командор хохотнул и ответил: «Молния ноль-один  слушает». Главный маяк попросил сообщить, почему «Молния» идет на аварийном управлении, нужна ли спасательная. Командор ответил маяку точь-в-точь как бывший кург Нурра, затем повернул к порученцу счастливую харю и подмигнул. Он ждал изъявлений восторга.

— Лихо, лихо, ваша предусмотрительность! — нерешительно сказал Глор.

В наушниках второго пилота транслировалась обстановка, и он слышал, как Главный маяк разгоняет всех по трассе «Молнии ноль-один». Двухместная ракета на ручном управлении могла натворить бездну неприятностей… «Аварийное судно на меридиане Главного маяка таком-то, — говорил торопливый голос. — Скорость… Ускорение…» Кто-то возмущенно щелкнул: «Почему он не ложится в дрейф?» Третий голос сказал: «Молчи, дурень! Это сам!»

То ли командор понял, что ему не выполнить поворот в узком секторе между Титановым и трассами грузовых ракет, то ли ему просто надоело. Он задвинул на место аварийную рукоятку, автомат выключил двигатели, и Главный маяк принялся за работу. Курс был выправлен, поворот прошел с точностью до восемьдесят первой доли угловой секунды, и под центр экрана подплыл бублик Большого Сверкающего.

Командор Пути сидел нахохлившись. Лицо его снова стало скучным. Глаза были полузакрыты. По радужному пузырю его гермошлема ползли белые кружки звезд — отражения от экранов. Ракета шла по орбите свободного падения. Глор расправил ноги, потянулся в невесомости. Внезапно командор проговорил: «Смотри, что я покажу, паренек…» На боковом экране загорелась красная точка указки, побежала в правый нижний сектор и остановилась.

— Смотри… Цель Пути сегодня. Звездная система Чирагу-3734, третья планета. Ты мой порученец, тебе надлежит знать.

Глор обомлел. Третья планета системы с паучьим именем —. Земля? Наверное, его тело рванулось вперед — фиксаторы сжали грудь. Чирагу-3734! Он явственно помнил, что сдавал эту систему на экзамене по планетологии. Именно третью планету он выделил как обитаемую и получил похвалу.

И он — он сам — три дня назад жил на этой планете?

Ему стало нехорошо, как в первые минуты, тогда, в МПМ. Командор Пути схватил его за край шлема, тряхнул:

— Что ты слышал? Говори!

— Ни… ничего, вашусмотрительность… Тайны Пути. Польщен доверием.

Командор выпустил его и фыркнул:

— Привыкай. М-да. Там что-то не в порядке… А теперь поработай. Выходи на связь с Холодным.

Глор послушно включил передатчик. Голос дрожал. Пришлось хлебнуть из термоса. Голос все равно дрожал и похрипывал. Неизвестно от чего — от горя или от радости. «А, непорядки? Отменно… То ли еще будет…»

— «Молния ноль-один» вызывает причал Холодного, — захрипел Глор. — Причал Холодного, отвечайте «Молнии ноль-один»!

«Эге, вот он куда топает!» — отметил смешливый голос, тот, что обругал возмущенного. Еще кто-то пропищал: «Пусть его топает, весь сектор давно готов…» Перебивая их, вступил официальный голос:

— Спутник Холодный слушает «Молнию ноль-один».

Глор сказал:

— «Молния ноль-один» просит посадку.

— Включаем поле в створе маяк — Большой Сверкающий, — ответил Холодный. Это было пустой болтовней — подходами к Холодному заведовали автоматы.

Прислушиваясь к уставному бормотанию, Глор косился на экран. Указка погасла, Земля давно ушла за рамку. Начался разгон для перехода на тормозную орбиту, и чехол с «посредником», спрятанным в кармане вакуум-скафандра, давил на грудь. А командор Пути сидел рядом, плечом к плечу. «Прав был Светлоглазый, — думал Глор. — Вот сейчас и взять его предусмотрительность командора… Самое время. Ракетный ключ в левую руку, правую — сунуть в карман и нажать на клавишу „посредника“, и сразу выдернуть из гнезда командорский ключ и вложить свой. Джал не успеет даже отпустить „педаль присутствия“. Господин Светлоглазый превосходно рассчитал акцию. Браво! Ловкач Светлоглазый. Господин Джерф, вы настоящий ловкач. Обдумано до тонкости. Перехватить у вас Джала я не могу — перчатки приготовлены для вашего Железного Рога, а не для моего Нурры… Интересно, в каком месте кабины они спрятаны. Что же вы, ловкач? Забыли предупредить, где они? О нет, вы ничего не’ забываете. Вы предвидели все, даже нашу ссору. Возможно, вы успели убрать перчатки. Лишняя улика… А без них командору Пути не выйти из ракеты. Возьмут за капюшон, хоть он и. Великий. Так что его предусмотрительность мы изловим в другом месте и другим „посредником“. Если удастся. Должно удаться. Мы должны получить схему перчаток, и мы ее получим».

Он вздрогнул. Заговорил автомат: «„Молния ноль-один“. Здесь причал Холодного. Вам дается посадка». Спутник занимал половину ходового экрана: полированный шар бешено сверкал отражениями двух Солнц. Из огненного марева уходила длиннющая полоса причала. К середине полосы прилепился черно-белый шарик. Похоже на ветку с одним большим яблоком и одним крошечным. К тому же у большого яблока висели, как листья, два танкера с жидкими газами и еще малютка двухместная на конце причала.

Ходовой экран погас. Глор успел разглядеть на дальнем конце причала башенку с ребристым, далеко торчащим стволом стационарного распылителя. Всхлипнул и отвалился люк. Неживой голос автомата доложил: «Выход разрешен». Глядя перед собой из-под шлемного забрала, командор Пути проследовал на причал. Глор шел за ним в двух шагах.

Командоры

В стеклянной трубе причала гремел Сулверш. «Смирр-рна-а!» — заливался он, как певец, исполняющий на бис свою лучшую арию. Вот кому принадлежала двухместная ракета, пришвартованная рядом… Джал равнодушно покосился на офицера — видимо, привык к подобным номерам. Сам же он и позволил себя обогнать, балуясь с ручным управлением. Из-за спины Сулверша выступил начальник Холодного, представительный господин в ранге Полного командора. Остальные господа выстроились вдоль причала. Монтажник Глор в жизни не видел столько травянисто-синих комбинезонов, блестящих застежек И двухзарядных «посредников». Спутник Холодный обслуживали только командоры. Здесь даже инженеры-физики носили командорские шлемы.

Командоры — самая уважаемая каста после Десантников. Они живут в Ближнем Космосе. На твердой земле им нечего делать, потому что их работа — готовить экспедиции. Другие касты строят корабли, башни и заводы, Диспетчеры всем этим распоряжаются, даже Расчетчиками, хотя многие заблуждаются, полагая, что Расчетчики командуют Диспетчерами. Но в Космосе распоряжаются командоры. И все они похожи друг на друга. Глору казалось, что вокруг него много Джалов. Пристальные, подвижные глаза. Пятна космического загара, от которого не защищает ни один шлем. Твердо сжатые челюсти.

Они стояли посреди Космоса. Под ногами был неширокий титановый мостик, протянутый в узкой прозрачной трубе. Сквозь стекло жарили оба Солнца, и в трубе причудливо перемешивались двухцветные тени и отблески. Но черноту Космоса они не могли скрыть, не могли смягчить или сделать менее заметной. Ниточка стекла и металла, протянутая в черной пустоте.

Церемония встречи кончилась. Послышалась команда: «Господа, вольно!» — и гуськом, щелкая присосками, вразнобой — в ногу ходить нельзя — синяя процессия потянулась по мостику. Глор включил охлаждение скафандра. Косматое Солнце палило сквозь трубу, жгло кожу. Командоры шли неторопливо — привыкли. Миновали ответвление, ведущее к малому жилому шару. Вблизи он оказался не маленьким — с шестиэтажный дом — и на порядочную часть пути прикрыл от солнечного пламени. Зато впереди вспыхнули третье и четвертое Солнца — отражения в алюминиевом зеркале большого шара. Этот зеркальный блеск старательно поддерживали, чтобы Солнца не нагревали драгоценное содержимое хранилища. По огромному его боку, казавшемуся от величины почти не круглым, и сейчас ползали роботы-полировщики.

В хранилище вошли вчетвером: Джал, главный физик, Сулверш и Глор. Остальные задержались, надевая скафандры. Было ясно, что «неожиданная ревизия» — такая же чепуха, как уставные разговоры в полете. Всем известен номер ракеты командора Пути., Радиошумиха из-за ручного управления послужила предупреждением — ждите, лечу к вам… Главный физик имел достаточно времени, чтобы надеть скафандр, посмотреть, все ли сверкает в хранилище, и с невинным видом встретить Джала у ракеты…

Глор посмотрел на главного физика. Тот невозмутимо спросил, не забыл ли господин монтажник включить обогрев скафандра?

Совет был кстати. Лютый холод уже начал пробирать господина монтажника. А холода здесь было хоть отбавляй. Внутри тонкого алюминиевого экрана помещалось настоящее хранилище, сваренное из толстых синих титановых листов. Они глухо гремели под башмаками. Под броней хранился жидкий кислород. Командор Пути важно затопал по полосе. Лампы он приказал выключить, отставших не ждать.

Шли при слабом свете скафандров. Глор шагал последним, то и дело налетая на могучую спину Сулверша. Вдруг командор рявкнул:

— Ага-га! Дырка!

— Где? Ваша предусмотрительность, где? — застонал главный физик.

Спрашивать было ни к чему. Тончайшая игла света проткнула «потолок» и упиралась в «пол». На титане сияли два кружочка: голубой — побольше и розовый — поменьше. Изображения Большого и Малого Солнца. Вспыхнул свет. Командор Пути рычал:

— Р-разжалую! В курги сошлю!

— Так ваша предусмотрительность! Я…

— Что ты?! Ты чурбан!

— Сегодня обследовал всю сферу, лично, ваша предусмотрительность! Буквально перед вами прошило!

В наушниках было слышно, как Джал отдувается под шлемом.

— Обследовал… Ты не робот, а главный физик, — устало пропыхтел он. — Где твоя защита, индикаторы? Где роботы? Они что — за жвачкой побежали?

Глор повел лучом. Правда, не видно роботов… Кажется, он догадывался, в чем дело. Всех ремонтников спешно послали полировать экран — к прибытию командора Пути, а тем временем и прошило.

Примчался, цокая ножками по полосе, робот-ремонтник. Всадил в отверстие щупальце и звонко щелкнул — подозвал ремонтника снаружи. Тот заварит дырку, отполирует, и все будет в порядке.

— Ладно… Пыли у тебя много. Луч виден, — проворчал Джал.

— Никак нет, в норме, вашусмотрительность! Вот индикатор, вашусмотрительность…

— Правильно, в норме… Ну как, паренек, входишь в курс? — милостиво спросил он у порученца.

— В-вхожу, в-ваш п-предусмотрительность…

Глор начал безумно мерзнуть. Подкладка скафандра была, наверное, горячая, но вот беда, тело этого не чувствовало. Мерзло. Здесь стоял ужасающий, мертвенный холод, какого не бывает вблизи планет. Вакуум не имеет температуры, потому что пустота есть пустота. У нее нет веса, плотности, цвета и температуры тоже. Есть ничто, пожирающее тепло. Вакуум-скафандры были с обогревом, но слаб оказался этот обогрев… Здесь солнечные лучи отражались зеркальным экраном, а под ногами было целое море жидкого кислорода с температурой минус сто восемьдесят три градуса. Наверное, даже холодней. Хранилище-то было с секретом. Оно состояло из четырех шаров, собранных, как игрушечные «матрешки». Первая — экран. Под ним — пустота, лучшая тепловая изоляция, как в термосе, а потом второй шар, наполненный жидким кислородом. В кислороде плавал третий шар, залитый жидким водородом. И наконец, в нем помещался четвертый, с главным содержимым хранилища, жидким гелием, самое холодное вещество во Вселенной, с температурой кипения минус двести семьдесят один градус. Одна жидкость последовательно остужала другую. Кислород наверняка был переохлажден до двухсот градусов.

Глор довернул до отказа регулятор обогрева. Плелся за Сулвершем, спотыкался коченеющими ногами. А Джал бодро громыхал впереди. Остальные командоры догнали их где-то на вершине хранилища и теперь шли длинной вереницей. Ледяной свет слепил глаза. Командор Пути орал что-то начальственное. Наконец они добрались до шлюзовой и, топая ногами, стали отогреваться. Блаженство! Глор нежился в скафандре, как в горячей ванне, и не отключал обогрев, пока мозги не начали плавиться. Ах, прекрасная вещь — тепло! Он с почтением смотрел на командоров, закаленных космических волков, которые, казалось, не заметили холода в хранилище, жары в туннеле и сейчас не замечали ничего, кроме показаний приборов.

Вся компания собралась в рубке Холодного. Джал придирался. Командоры почтительно отбивались. «Кислород перегрет? Никак нет, ваша предусмотрительность, извольте взглянуть на таблицу поправок к термометрам… Слишком много гелия в водороде? Текут швы? Никак нет, вашусмотрительность! Швы текут всегда, поскольку гелий сверхтекуч, но сейчас содержание его в водороде обычное».

Джал прицепился, еще к метеорной защите, состоянию орбитальных двигателей, к охранникам у распылителя — почему сняли каски… Глор слушал и все увереннее понимал, что разговор похож на земную игру «Барыня прислала сто рублей». Роль командора Пути заключалась в придирках — заведомо пустых. Он «водил». А здешние должны были отыскивать разумные возражения против придирок. Обеим сторонам запрещалось «покупать черное и белое». Джал, например, не спрашивал, за каким дьяволом здесь бездельничает дюжина командоров, хотя все делают роботы, для надзора за которыми хватило бы одного инженера. Нельзя, «черное»… А командоры не спросили Великого, что он здесь, собственно, потерял? Зачем прилетел, устроил шум, будто без него не понятно, что кислород должен быть холодным, а метеорная защита — исправной? Такой вопрос, наверное, считался «белым».

Глор очень увлекся этими мыслями, совершенно новыми и для него самого, и тем более для Севки. Он понимал, что командор Пути примчался сюда не зря. Что-то готовится. Скорее всего, выпуск корабля на ходовые испытания, перед которыми проводится зарядка гравиторов жидкими газами.

Действительно, Джал заперся в рубке с начальником Холодного. Через минуту командор Пути вышел, сунул порученцу диктофон и приказал:

— Давай в ракету.

Снова через экраны потянулись фермы причала. Потом Хранилище, такое блестящее на фоне Космоса. «Вот оно, ваше сердце, — думал Севка. — вы не можете летать без антигравитации. Гравиторы не работают без жидкого гелия. Ну, берегитесь…» А командор Пути пристальным, «командорским» взглядом уперся в левый экран. Там, рядом с синей Геру — Вегой, желтело пятнышко звезды Чирагу. Желтого карлика, Солнца.

Госпожа Ник

В кабинете командора Пути гудели и пищали сигналы вызовов. Ураган уже охватил все полушарие. Это убавило работы в Космосе — остановились пассажирские ракеты, порожние грузовые задерживались на спутниках, потому что их пустые коробки сбивало с вертикали при посадке. Глор видел, как разворачивались события, — оранжевые палочки ракет облепили изображения спутников на большом экране. Лицо Великого Диспетчера, регулярно выходившего на связь, мрачнело с каждым часом. Зато Джал становился все бодрей. Вызвал к экранам нескольких командоров-пилотов. Попросил их «научить этих ползунов полировать когти». Пилоты бодро рявкнули: «Слушш!» — сели за рукоятки грузовых ракет. «Ползунам», то есть планетным специалистам, был показан класс. Восемнадцать пустых большегрузных ракет приземлились в самый разгар бури, что мало помогло планете, но поддержало честь космического персонала. Получив доклад о подвиге восемнадцати командоров-пилотов, Джал отправился на отдых сам и отпустил Глора.

«Ну, был денек!» — мог воскликнуть Севка словами Лермонтова. Он плелся домой, предвкушая кислый душ и заслуженный отдых. Всего три часа, но при таком слабом тяготении больше и не требуется.

Он открыл дверную диафрагму, вошел в каюту — Ник не было внизу. У лифта стоял пустой контейнер, по всему полу разбросаны вещи. Он подумал, что Ник приходила за лучевым щупом — она любила работать своими инструментами — и в спешке раскидала содержимое контейнера. Но в груде он заметил ее рабочий шлем и рабочие перчатки. Чудно! Она и здесь, и на Земле терпеть не могла неряшества. Почему-то все коробки раскрыла — даже с парадной формой…

Ник лежала в верхнем этаже, навзничь. Комбинезон ее был полурасстегнут. Несчастье, понял Глор. Он еще ни разу не видел ее одетой кое-как.

— Вот я и пришел! Плавного Пути! — бодро сказал он, помня, что каждое слово кем-то подслушивается.

Ответа не было. От волнения стало сводить плечи. Ник лежала на полу и смотрела чужими глазами. Очень черными на снежно-белом лице. Это была Ник, то есть Машка, и все-таки она казалась чужой. И Севка внезапно ощутил чужим себя. На этой планете, и в этом теле, и в этой ромбовидной комнате без мебели, с мягким полом, на котором лежало непонятное четырехпалое существо.

Он попятился и спрыгнул вниз. Впервые в жизни он бежал, как последний трус. Бежал от того, что ему предстояло узнать. Это было нелепо. Он безрассудно терял время. В конце концов, еще ничего не произошло. Ник устала. Она должна была устать. Смена в Монтировочной, дорога на космодром, полет и чудом миновавшая проверка в Расчетчике. Ник устала. Машка устала.

— Она просто утомлена, — проговорил он вслух, чтобы заглушить назойливую мольбу: все что угодно, пусть все, только не это. Во имя Пути, пусть этого не будет…

…Он собрался с духом, спросил:

— Ты устала?

— Нет…

— Может быть, пойдем прогуляться? Здесь так интересно… Наденем скафандры?

Ник сейчас же зашевелилась, спрыгнула. Застегнула застежки, помогла Глору натянуть скафандр. «Посредник» лежал в кармане. Глор машинально потрогал чехол. Беда сгущалась в нем, как ураганная туча. Они прошли бесконечными коридорами, поднялись в кормовую часть корабля, заглянули в щель между трубами ракетного выхлопа. В корме было пусто и черно. Они ползком протиснулись на срез кормы, в швартовочную нишу буксировщика, закрытую снаружи стеклянным колпаком. Десятиметровый колпак висел над Космосом, как балкон. Под ногами, и впереди, и вверху, ничем не закрытые, светили звезды. Каждые восемнадцать секунд в нишу проникал свет Главного маяка, и тогда Глор видел лицо Ник.

— Ник! Что ты искала в каюте?

Она пошевелилась — поправила шлем. Маяк вспыхнул раз, второй, третий. Ник безразлично проговорила:

— Искала «посредник». Прости.

«Ты же знаешь — он в моем скафандре!» Севка не произнес этих слов. Он оцепенел. Если бы он мог пробить стекло и разом покончить с этим ужасом, он бы так и сделал. Но крошечная надежда еще теплилась в нем. Севка спросил:

— Почему вдруг ты искала «посредник»?

— Мне сказали, что ты украл меня. Я очнулась в доке. Помню только Башню. Когда мы посещали Мыслящих, за сутки до урагана. Мне сказали, ты украл мое тело, я не поверила. Мне сказали, «посредник», которым ты вооружен, в каюте. Я стала искать. Он солгал.

— Кто он?!

— Инженер-физик высшего класса. Со светлыми глазами. Я впервые его видела…

Джерф украл Машку. Надежды больше не было. Искала «посредник» не Машка, а Ник, потерявшая память обо всем, что было между Башней и той проклятой секундой, когда чхаг включил «посредник». Второй параграф Общего раздела: «Разум, подчиненный Мыслящему высшего ранга, прекращает прием информации, равно как и ее накопление».

…Док еле заметно вздрогнул. Прямо под ногами беззвучно проскользнуло рыбообразное тело ракеты. «Надо спешить», — с отчаянной тоской подумал Сёвка. Джерф мог уйти на этой ракете. И надо кончить этот проклятый допрос.

— Ник! Он требовал, чтобы ты нашла «посредник»?

— Он искал сам, когда я устала. Потом ушел.

— Когда?

— Не знаю. Два часа. Три…

— Идем! — вскрикнул Севка. — Скорей!

— Я думаю, пойдем прямо в Охрану? — ровным голосом спросила Ник.

— Я сам с ним займусь. Иди же!

— Но я «теряла себя», — с тихим упорством сказала Ник. — Ты обязан донести об этом Охране.

На мгновение он забыл про Машку. Отвращение и жалость к этому послушному, тихому существу — больше ничего. Вот как все получилось! Он любил ее, пока она была Машкой, а сейчас почти ненавидел. Ник позволила Светлоглазому навести на Машку «посредник».

— Я не стану выдавать тебя. Я не разрешаю тебе сдаваться Охране. С чхагом я расправлюсь.

— Ты благороден и велик…

Голос ее был так тих, смиренен, что Севка чуть не врезал ей башмаком скафандра. Он врезал бы самому себе — щенок, щенок, не сумел договориться с Джерфом…

Он твердо знал, что без Машки не вернется на Землю.

Ник спросила:

— Кто это, Глор?

Он оглянулся. За кормой плыло светлое ядро Галактики — Млечный Путь. На его фоне обрисовывался черный силуэт балога — в командорском шлеме, без скафандра. Он стоял боком. Ногой в большом башмаке упирался в стекло и, судя по положению шлема, смотрел на звезды.

«Я остаюсь здесь…»

Глор прикрыл Ник спиной и вытолкнул из ниши, одновременно направив на незнакомца лучемет и шлемный фонарь. Включил фонарь. Учитель! Соломенную шляпу Глор принял было за командорский шлем, а усы — за верхнюю челюсть… Ник топталась сзади и ничего не могла видеть, спина Глора перекрывала узкий лаз.

— Не бойся. Иди в каюту.

— Хорошо, господин…

Когда ее башмаки простучали по кормовому трапу, Учитель проговорил:

— Здравствуй, Сева. Прости, но я сниму изображение.

Ниша опустела — круг света от фонаря провалился в пустоту. Из нее послышался Голос:

— Как случилось несчастье?

Глор опустил лучемет.

— Слышали наш разговор? Здесь, в нише? Тогда вы знаете все. Вы говорили, что чхаги для нас не опасны!

— Похитители обыкновенно не располагают «десантными посредниками». Всего не предусмотришь, мальчик… Планетные «посредники» не берут ваших Мыслящих. На это мы и рассчитывали.

— Не берут, не берут… А куда исчез он, вы знаете? Нет?! Что же вы знаете тогда! — выкрикнул Севка в пустоту.

— Известно, что Мыслящий невредим.

— Машкин?

— Да.

— Где она? — страстно спросил Севка. — Где?

— Пока неизвестно, — гулко ответил Млечный Путь. — Попробую получить координаты. Это требует времени.

— Я должен идти. Я должен ее отыскать.

— Тебе страшно? — спросил Голос.

— Да. Прощайте.

— Вы можете вернуться, сейчас. Оба, — сказал Голос. — На Землю. В понедельник на прошедшей неделе.

Севка лез между дюзами, машинально надвинув на голову прозрачный шар шлема. Но Голос настиг его. Вернуться сейчас… Обоим! Он остановился.

— …Вы вернетесь в момент отправления. Сюда пойдет другая пара. Земное время не будет потеряно.

— О! Вы всегда можете вернуть?

— Практически всегда.

— Что значит практически?! А если Джерф уничтожит Машку, пока мы тут растолковываем?

— Сомнительно, — сказал Голос. — Джерф рассматривает ее как заложника. В твоих руках — Номдал Девятый по кличке «Железный Рог». Командор Пути, свергнутый Джалом.

— Клянусь антиполем! Железный Рог!

Это меняло дело. Свергнутый властитель, как часто бывало в истории, претендовал на прежнее место. Не авантюру — переворот затевал Светлоглазый. Личность Номдала, естественно, была для заговорщиков огромной ценностью.

— Значит, можем вернуться, — повторил Севка. — В исходную точку времени на Земле… Здешнее время, насколько я понимаю, будет потеряно?

— Да. Придется начинать сначала, — эхом откликнулся Голос.

«А корабль пока уйдет. А я поклялся не выпустить его. Это глупо, я понимаю. Для Пути это комариный укус… Но я поклялся. И уже задумал нечто большее, чем авария одного, корабля…»

«Но Машка! Машка в опасности… Тебе этого не понять, Глор».

«Я все понимаю, — сказал Глор. — Даже то, что меня ждет. А ты струсил».

«Ну, струсил. Только не за себя, а за Машку. И ты боишься, Глор… Если я сейчас уйду, ты останешься наедине с ужасом, как осталась твоя подруга. И никого не будет рядом, чтобы тебя поддержать».

«Вот и не уходи», — сказал Глор.

Синяя Вега уже скрылась за крутой дугой горизонта. Под кормой, на планете мигала двигателями Монтировочная первого потока. Ураган дул свирепо — Башня отчаянно плевалась огнями. Севка наконец заговорил:

— Я остаюсь. Чем конкретно вы можете помочь?

— Немногим. Чаще появляйся в местах, подобных этому, — в невесомости и вне корабельной брони. Здесь ты доступен для связи. Совет: переместившись в тело командора Пути, не пытайся вредить Пути. Ваша цель — только детектор-распознаватель. Переместившись, освойся с новой информацией, она покажет, как надо действовать. У тебя есть ручной экран? Положи его на стекло.

Глор вынул из кармана экранчик видеосвязи для Ближнего Космоса — тонкую металлическую пластинку.

На ее оборотной стороне эмалевыми несветящимися красками были отпечатаны смешные изображения курга и неска. Маленький синий неск угощал огромного курга жвачкой и прохладительным питьем. Толстый кург, развалясь на полу, ухмылялся с очень наглым видом. Одна щека у него была оттопырена — напихал, наверное, про запас жвачки… Рисунок был по-настоящему смешной и очень естественный. Даже сейчас Глору стало полегче, когда он увидел раздутую морду курга. Такие карикатуры помещали на экранах скафандров нарочно — для развлечения. Чтобы предупредить панику, если балог затеряется в Космосе либо прервется связь. На жаргоне Ближнего Космоса ручные экраны назывались поздравительными пластинками.

Он опустил пластинку на край ниши. Под стеклянным колпаком заклубился туман — свернулся белой спиралью. Скафандр на груди Глора затрещал искрами. Туман исчез.

— Возьми экран! — приказал Голос. Глор осторожно взял пластинку. — Держи обеими руками. Пробуем.

По экрану побежали полосы. Севка задохнулся. Это были стволы сосен. Желтые, закатные, чешуйчатые. С сосны на сосну метнулась белка. И экран погас. Голос проговорил:

— Это односторонняя связь, от меня на тебя. Она действует везде. Заглядывай чаще, но осторожно. Последнее: перчатки по форме номер один парадные вне контроля, без детекторов. Удачи тебе! Конец.

— Ищите Машку! — крикнул он в пустоту и полез в корабль.

Две девятых часа

Ему казалось, что он ходит, как краб. Бочком, бочком, угрожающе, выставив клешни. Двое суток на планете и еще сутки здесь — всего три дня и три ночи. Он устал от них, как от целой жизни. Он будто лез на башню, а она росла над головой. И Над всем этим, как черное небо Космоса, висело несчастье.

Боком, не глядя на встречных, он прошел к себе и взял пару парадных перчаток — спрятал за горло комбинезона. Ник была наверху. Он заставил себя вспрыгнуть к ней. Ник опять лежала и смотрела вверх. Правда, она сменила комбинезон и сняла рабочие ботинки. «Маш, Машета!» — про себя позвал Севка. Он жалел их обеих. Машку он выручит, и у нее все будет хорошо, а эта бедняга лежит и не смеет хоть взглядом попросить сочувствия. А еще — он так привык относиться к ней, как к Машке. Бедняга! Не понимает, что с нею было. Даже ни чуть-чуть не понимает. Думает, что ее тело занимал кто-то другой — не заодно с нею, а вместо нее. Вот почему она так потрясена. Не может понять, почему Глор не заметил подмены.

Он пробормотал что-то успокоительное: не беспокойся, мол, я заставлю инженера молчать. И боком, боком заспешил дальше.

Глор поднялся в кабинет — инженеру для поручений разрешено находиться там в отсутствие шефа, так же как старшим офицерам Охраны. Клагг был там — Глор едва не споткнулся об его ноги.

— Совмещаю приятное с полезным, — затрещал офицер, поднимаясь с пола. — Приятен отдых, когда совесть чиста, не так ли, господин монтажник Глор? А еще говорят: отдыхая, держи одну руку про запас. Вы спешите, торопитесь, не считаетесь с личным временем, чтобы точнее исполнять приказания его предусмотрительности? Понимаю, не смею мешать, удаляюсь…

— Да полно, господин офицер, — с усилием отвечал «господин монтажник». — Полно! Вы нисколько не помешаете мне. Наоборот, я сумею пользоваться вашими советами, чрезвычайно для меня ценными.

Клаггу не хотелось целых полтора часа стоять столбом в приемной. Он покланялся-покланялся и остался.

— Итак, побеседуем, господин монтажник Глор, — на: чал он, располагаясь с удобствами у люка. — О, куда же вы?

Глор помахал ему и вошел в свою загородку. Ноги подгибались, но голова работала ясно. Он сел за пульт, вложил свой пропуск в опознаватель, включил экран видеосвязи. Нажал кнопку «секретно». Отключил записывающее устройство. В длинном ряду клавишей прямого вызова нашел клавишу Диспетчера при Расчетчике Главного маяка. По экрану пробежали буквы: «ГИП ЕПКП ДПМ», что значило: «Господин инженер для поручений его предусмотрительности командора Пути вызывает дежурного по маяку». На экране показался дежурный младший командор:

— Готов к услугам, приятно познакомиться…

— Я рад. Мне также очень приятно. Прошу вас, срочно.

Лицо дежурного выразило досаду. Он только прицелился поболтать с новым порученцем, и опять эти проклятые дела!

— Рад служить, — сказал младший командор. По касте они были равны, но по должности адъютант Великого был старше.

— Установите, пожалуйста, местонахождение инженера-физика Джерфа. Три-четыре часа назад он был здесь, в главном хозяйстве. Вот его личный номер.

Дежурный опустил глаза — вызвал Расчетчика.

— Номер еще раз, прошу… Сейчас все на местах — движения нет, ураган! Вот, пожалуйста… — Он приподнялся, удивленно щелкнул челюстями. — Отважный парень! Час тому назад отбыл на планету. Пассажиром в грузовой ракете с легким грузом…

— Так… Куда именно?

— Место назначения — Космодром-три.

— Кто отпустил его на планету?

— Не зафиксировано. Постоянный пропуск.

Уже понимая, что он опоздал, Глор вызвал космодром. С экрана раздался восторженный вопль — дежурным был инженер, который вчера сопровождал их на посадку. О великие небеса, как давно это было! Заикаясь от удовольствия видеть господина монтажника в такой важной роли, инженер навел справки. Джерф покинул космодром две девятых часа тому назад. Куда уехал — неизвестно. Гравилетные линии не работают из-за урагана, а пересадки на частный транспорт не фиксируются космодромом…

Удрал! Две девятых часа! Как раз то время, которое он потратил на парадные перчатки и Ник… Да, теперь уж некогда было колебаться и раздумывать. Светлоглазый, сам того не подозревая, определил Севкино дальнейшее поведение.

Третья клавиша слева — «Космическая Охрана». Сурово глядя в лицо дежурному офицеру, Глор распорядился договориться с планетной Охраной о задержании такого-то, убывшего тогда-то с Космодрома-три. Приказ его предусмотрительности. Срочно.

Выключив аппарат, он откинулся на спинку кресла. Решительный шаг сделан. Отступления нет. Теперь он вынужден действовать быстро и решительно — он отдал приказ от имени Великого, совершив тягчайший служебный проступок. Командор Пути не должен об этом знать. Решено. Через два часа Севка должен быть в теле Джала. В этом качестве он и произведет обмен заложниками.

«Заложник»… Даже мысленно Севка не мог назвать кристалл Машкиным именем. Пусть будет так, что она уехала. В гости, например. А он разыскивает кристалл Мыслящего. И найдет. Она как раз вернется к тому времени. Конечно же, чхага поймают. Игра шла не на равных. Он развернул против Светлоглазого чудовищную сеть Охраны — гравилеты, устройства подслушивания и радиоперехвата, субмарины, спутники-шпионы и Расчетчики… Глор боялся только одного. Чтобы Джерф с перепугу не уничтожил Мыслящего, махнув рукой на Железного Рога. Джерф и представить себе не может, что он натворил. Разве ему придет в голову, что Севка не отдал бы Машку за миллион бывших командоров Пути, да еще и теперешнего в придачу? Пираты, пираты… Они ценят друг друга по полкопейки за штуку…

…Клагг приблизился к стеклянной загородке и жестами вызывал его наружу. Пришлось пригласить войти. Офицер зашел с таинственным и довольным видом:

— Э-э, собственно говоря… мне сюда не положено…

— Ну что за церемонии!.. Вам, заместителю начальника Охраны?

— Начальнику — да, мне — нет, — затрещал Клагг. — Право же, познакомившись с вами, я начинаю думать о планетных куда лучше, нежели прежде, господин монтажник. Так о чем я, бишь? А! С вашего разрешения, я отлучусь на пару девятых. Надо же, знаете, менять перчатки, то да се… Вы при оружии? Так я рассчитываю на вас… Я чувствую, мы подружимся. Позвольте дать вам один совет…

Глор пробормотал что-то соответствующее важности минуты. Что за олух, во имя Пути… «А ведь Клагг — удобнейший человек в определенных ситуациях, — подумал он. — Мы это учтем».

— …Я понимаю, вы торопитесь ознакомиться со всеми тонкостями новой службы, одной из самых — я уверен, что не ошибаюсь, — одной из самых почетных на всех орбитах! — Клагг изящно вытаращил глаза и присел. — Все мы поражены вашим рвением и работоспособностью. Но… но, господин Глор! Все-таки не забывайте снимать вакуум-скафандр, право же! Замечания начальства, знаете, всегда нежелательны…

И верно. Глор вперся в кабинет командора Пути, не сняв скафандра, что было серьезным нарушением этикета… Он поспешил поблагодарить Клагга и, подняв глаза, уловил его взгляд — злобный, самодовольный и бесконечно глупый. Будто вся глупость Вселенной, вся беспощадная тупость неразумной материи сосредоточилась в одной холеной роже. Он усмехнулся. Считай, ты уже сделал карьеру, душка-охранник… Только учти: она очень быстро кончится…

Он вызвал контейнер, сложил скафандр. «Посредник» вынул из кармана, спрятал в ящик пульта и принялся шагать по кабинету, как по клетке. Пойти к себе и отдохнуть он не мог. Опять смотреть на Ник, терзаться из-за Машки и лгать… Нет, нет. Перестань об этом думать. Хватит. Горем делу не поможешь, как сказал бы Клагг, — офицер как раз вернулся в кабинет. Впрочем, одну разумную мысль он выболтал — должность Глора действительно из почетных. И занимать ее полагается младшему командору, если не командору просто. Почему Джал выбрал планетного монтажника, а не кого-то из своих? Неужели Светлоглазый подстроил все с начала до конца? Он вспомнил маленькую, очень складную фигуру Джерфа. Светлоглазый — ловкач, но убедить Джала он не мог. Это сделал другой. Кому выгодно свалить Джала Восьмого? Кто помогал Джерфу? Сейчас это ключ. Найти главного пособника Светлоглазого — значит найти его самого.

Так он сидел, думал и ждал своего часа. Иногда поглядывал наружу, и каждый раз ему улыбался очаровательный господин Клагг.

Забавы начинаются

Планеты совершают свой ход, невзирая на людские горести. Это старая истина. Если уж они вращаются вокруг своей оси (а делают это далеко не все планеты), то абсолютно независимо от нашего желания.

В браслете девять раз прозвучал голос, отмеряющий время. Планета повернулась на одну восемнадцатую полного оборота. Невесомая махина Главного дока прошла вокруг нее одну девятую своего пути — минул час. Известий от Охраны не было. Заурчали компрессоры охладительной системы — док вышел на дневную сторону планеты.

Заговорила внутренняя связь: «Господин Глор! Здесь Сулверш. Его предусмотрительность направляются в кабинет. Господин Клагг, ко мне!»

Глор вздохнул. Пробормотал: «Пусть направляется…» Когда офицер спрыгнул в приемную, Глор полез в ящик пульта. Достал «посредник», вскрыл, извлек Мыслящего, заложенного Джерфом. Кристалл спрятал за отворот перчатки, примерился рукой — чтобы не спутать окошко приема с окошком передачи. Вышел на середину помещения и уложил дьявольскую машинку под толстый ковер. Мысленно очертил полукруг радиусом в четыре шага вокруг места командора Пути. На таком расстоянии «посредник» работает надежно. Ему была нужна полная надежность.

За время отдыха его предусмотрительности уборщик успел вылизать помещение. Все оно было чистое, матовое, как внутренность вакуумной камеры. Казалось, даже со слепых поверхностей обзорных экранов исчезли воображаемые следы миллионов звезд и тысяч планет, прочертивших стекла во всех направлениях. От пульта командора Пути исходил слабый запах амортизационной жидкости — кресло было настоящее пилотское.

Донесся отдаленный рев: «Смирно!» Глор еще раз взглянул на ковер и пошел. В приемной офицеры под командой Клагга сверкали козырьками касок и свежими перчатками. Питы за перегородкой равнодушно стояли навытяжку. Командор Пути, сопровождаемый Сулвершем и Глором, поднялся к себе. Начальник Охраны попытался выполнить обряд осмотра помещения, но был, как всегда, изгнан. А напрасно вы, господин Джал, пренебрегаете уставом Охраны…

Командор Пути опустился в кресло, робот закрыл люк за Сулвершем. Джал по-пилотски уперся ногами в пульт и уставился на большой экран с расположением техники по всему космическому хозяйству. Инженер для поручений тихо стоял за спиной начальства. Он бы с удовольствием лег. Ему ничего не хотелось делать, только лечь и поспать, как на Земле, как дома. Но действие началось, и продолжение было неотвратимо, как полет планеты по орбите.

Он попятился к краю ковра, присел, нащупал под пластиком «посредник».

Командор энергично пощелкал челюстями. Покрутил пальцем над клавиатурой — прицеливался к кнопке включения связи.

— Ваша предусмотрительность!

— Отстань! — рявкнул командор, но палец все же повис в воздухе, и «посредник» проныл свою тихую, короткую песню.

«Посредник» стал тяжелей. Упала поднятая рука. На мощной шее Джала, сзади, натянулся капюшон. Глор прикрыл пальцем синюю пластину «посредника» и еще раз надавил гашетку. Затем сел в кресло для посетителей, стал выколупывать из «посредника» Мыслящего и ждать, что будет с Нуррой.

Рука с отставленным пальцем поднялась и неуверенно крутанулась. Это уж как обычно. Тело заканчивало прерванное движение. Вот ослабла материя на капюшоне, и голова несколько раз дернулась в разные стороны. И вдруг тело в синем комбинезоне извергло поток брани, рванулось из кресла, но потеряло равновесие и рухнуло обратно, раскачав все сооружение. Глор тихо позвал: «Нурра!» Бывший командор Пути подскочил, но опять не смог подняться и зыкнул с настоящей начальственной интонацией:

— Да помогите, разрази вас белая молния!

Глор вынул Нурру из непокорного кресла. Физиономия бывшего командора уморительно гримасничала, выражая то удивление, то восторг, то мстительную радость. Узнав Глора, он завыл:

— Благодетель! Ну, разодолжил, господин монтажник! Командора обратал, ух ты!

— Т-с-с… командора Пути…

Лицо командора, то есть Нурры, приобрело плаксивое выражение, и он шепотом забасил:

— Предусмотрительность?! Благодетель, до конца Пути лижу когти, так поймают же! Глядите, глядите! И квалификация не та у меня, благодетель!

Он поднял руки — перчатки лопнули и висели клочьями.

— Слушайте меня! — Глор потащил его к ящику с командорскими перчатками, инструктируя на ходу: — Сейчас я вызову начальника Охраны. Да слушайте же, перестаньте скулить! Вам надо молчать и смотреть достойно. Я все прикажу от вашего имени. Мы идем в корабль. Будете рассматривать десантный «посредник». Инструкцию не забыли? Великолепно! Когда останемся втроем с офицером, вознесете его в Мыслящие. Поняли? Надевайте! — Он достал пару парадных, по форме один, перчаток. — Не рвутся? То-то… У входа в грузовой трюм скажете мне только два слова: «Господин порученец!» И все. Запомнили?

— Вы мой порученец? — Нурра заржал, как целый взвод офицеров. — Разрази меня тремя антеннами по уху и под ребра! А спросят что-нибудь, как тогда?

— Обругайте. Это вы умеете. Офицера зовут Сулвершем.

Он запихнул «посредник» в контейнер, запер крышку и вызвал начальника Охраны. Отчаянный Нурра хихикал, сидя в кресле, и поочередно осматривал свои пальцы, обтянутые парадными командорскими перчатками. Больше всего он походил на мальчишку, обряженного в мундир знакомого адмирала. С Севкой подобный случай был совсем недавно.

Смешно. Честное слово, Нурре было весело!

«Щелк-щелк»

— Смир-рна! — грохнул снизу голос Сулверша. — Его прредусмотриссь! Командорррр! Пути!

Нурра крякнул. Глор щелкнул на него челюстями. Сменил повседневные перчатки на парадные. Если бы командор Пути один шел в парадных перчатках, это привлекло бы внимание. Но раз и порученец их надел — значит, таков приказ, нечто официальное, не ошибка.

— Идите… Не отставайте от начальника охраны.;°В приемной на секунду задержитесь. Ну, марш…

Пошли. Его предусмотрительность выглядел еще предусмотрительнее обычного. Разве что шел чересчур быстро — Сулверш с испугом оглядывался и наддавал. Сулвершу не хватало дыхания для криков «смирно» — так поспешно его предусмотрительность направлялся к кораблю. К процессии пристраивалось местное начальство. У центрального вестибюля дожидались Первый ходовой Диспетчер и Полный командор — начальники наладчиков. Посыпались еще Диспетчеры, Полные командоры, откуда-то вынырнул пит, представлявший особу Великого Десантника… Нурра выкатывал глаза и нажимал. В ангаре летающих блюдец он был уже похож на робота — глаза его, казалось, торчали из лица на стебельках. Глор опасался, что Нурра за давностью лет не сможет узнать вход в трюм, и приготовился окликнуть его — почтительно, разумеется. Ему очень уж не хотелось нарушать этикет. В ангар набилось человек десять, не считая Охраны… Однако старый Десантник узнал место. Он повел своими гляделками и с важностью промолвил:

— Га-аспадин порученец!..

— Слушш! — восторженно отозвался Глор. — Господин начальник Охраны, его предусмотрительность желают…

— Смир-рррн-а! — раскатился Сулверш. — Его предусмотрительность командор Пути!.. — и замер. Смотрел он только на «командора».

— …Желают осмотреть трюм одни, без церемониала.

— Без церемониа-ала! — пропел начальник Охраны. — Без церемониала!!

Два офицера встали у люка, по сторонам невозмутимого робота. Казалось, робот с Нуррой состязаются, тараща глаза друг на друга. Играют в «гляделки», так сказать.

Сулверш предъявил роботу пропуск, браслет, перчатку и скрылся в трюме. Настала очередь Нурры. Глор незаметно сжал в руке лучемет, хотя чем здесь мог способствовать лучемет? «Третий Великий изволит пройти!» — звякнул робот. Уф! Не заметил парадных перчаток по форме один. Возможно, он заметил, но в его программе тоже было заложено почтение к. Великим. Нурра шагнул в трюм. Молодец, старина, соображает… Он вперевалочку поплыл по проходу, оглядывался с большою важностью, дожидаясь порученца. Глор предъявил свою перчатку — законную, форма два. Робот со звоном пристроился на место, поперек входа. Глор догнал Нурру, выразительно подтолкнул его и сказал:

— Ваша предусмотрительность желают…

— А иди ты… — отозвался Великий Командор.

Сулверш подпрыгнул. В луче фонаря мелькнула разинутая солдатская пасть. Ай да Нурра! Ему было сказано — в случае чего, обругать, вот он и лается, как кург. Приходилось действовать напролом:

— Мои глаза увлажнены почтением, вашусмотрительность… Разрешите напомнить, вы хотели осмотреть десантные «посредники». Господин Сулверш, я неважно ориентируюсь. Где поворот к мастерской?

Нурра доброжелательно крякнул. Сулверш, все еще с открытым от удивления ртом, повернулся и полез в туннель. «Веди, веди, солдафон, — думал Глор. — Веди, ходячая глотка… Проспал ты своего командора, хоть и верный раб. Теперь и спохватишься — будет поздно».

Они лезли молча. Сначала по силе тяжести — «вниз», потом «по ровному», потом «вверх». Под ногами поскрипывали жгуты проводов. В одном месте Нурра остановился и довольно долго рассматривал робота-черепаху, который уже нашел неисправность в проводке и приступил к ремонту. Насмотревшись, Нурра толкнул черепаху каблуком и сделал знак — вперед. Сулверш проворно двинулся дальше. Похоже, он стал задумываться и что-то заподозрил. Он вытянулся у входа в мастерскую и ел глазами начальство. Слишком усердно ел… И впервые взялся за лучемет. Оружие казалось крошечным в его лапищах. «Поздно, поздно», — думал Глор, вползая в мастерскую.

Это была тесная пещерка, выгороженная среди трюма. Сулвершу пришлось попятиться и выдвинуть ноги в проход, чтобы остальные двое смогли разместиться. Глор прислонился спиной к универсальному станку, занимавшему половину камеры. Прочий объем загромождали сменные инструменты для роботов, ящички с запасными аппаратами десантного корабля, такие же миниатюрные, как сам корабль. Полом служили ящики с двигателями для малых «блюдец».

«Посредники» висели над головами. Шесть штук без чехлов и три — в чехлах. «Командор» протянул руку и сноровисто вытащил один — расчехленный. Глор поспешил направить свою лампу на «посредник». Гнезда для Мыслящих были пустые, кроме одного, как и полагается. Сулверш весь подобрался. Вибратор лучемета угрожающе отсвечивал синим при каждом его движении. Из рук не выпускает оружия, меррзавец…

«Командор» заглянул в воронку, подул в нее. Почему-то взял другой «посредник». Мыслящий засверкал под фонарем переливчато, как живой. И тут случилось непредвиденное — Глор не выдержал. Он покачнулся, зацепился поясом за что-то, повис. Ноги не держали его. Он беззвучно орал: «Не хочу, не хочу, не хочу! Это мое тело, мое!» Он рвался прочь, он хотел жить, и Севка замер от жалости, и не мог с ним совладать. Наравне с его глазами проплыли черные треугольники — глаза Сулверша. Весь обмякнув, Севка смотрел, как Нурра бессмысленно вертит в руке «посредник», а Сулверш, загородив выход, отстегивает от портупеи лучемет.

«Командор» крякнул. Пробормотал:

— Живучая штучка… Триста лет без изменений…

Севка с мучительным усилием тянулся к своему лучемету. Тело не слушалось его приказов — висело на кожухе станка и слабо подергивалось. Катастрофа… Нурра забыл, как включается «посредник»! Вместо того чтобы брать Сулверша, он крутил в руке «посредник» и говорил с фальшивым оживлением:

— Ну, господа? Кто мне скажет об этой штуковине? — Он прикоснулся когтем к Мыслящему. — Для чего она здесь лежит? Ну, господин офицер?

«Забыл, как его зовут, — с ужасающей отчетливостью подумал Севка. — Все забыл. Конец…»

Рыкающим шепотом заговорил Сулверш:

— Вашусмотрительность… Извольте, ну, сменить перчатки. Пр-рошу!

Левая рука его направляла лучемет как раз в щель между Нуррой и Севкой. Правая опустилась к поясу, сделала резкое движение — из плоского чехла, подвешенного к Поясу, выдернулась пара повседневных командорских перчаток номер ТВ-003.

— А, перчатки?.. — удивился «командор Пути». — Сейчас? Что же, давай. Подержи штуковину… Держи…

Севка беспомощно смотрел, как Нурра передавал «посредник» Сулвершу, как взял перчатки. И вдруг Нурра щелкнул челюстями — щелк-щелк! А начальник Охраны сложился втрое, как складной нож, — ткнулся каской в колени…

В «посреднике» весело сверкал второй Мыслящий. Но еще веселей играли глаза Нурры, когда он повернулся к Севке и прорычал:

— Как мы его, ар-роу! Командуй живо, благодетель! Он протухнет через одну восемнадцатую.

Пересадка с «болваном»

Севка обомлел от радостного облегчения. Ай да Нурра! Бывший Десантник не потерял сноровки.

Глор замолчал — смирился. Их общее тело по-прежнему болталось, зацепленное поясом за станину.

— Щелк-щелк, а? — веселился Нурра. — Это тело мне? — Он показал на Сулверша.

— Вам мое тело. Мне ваше. Вы будете моим порученцем, и я вас прикрою… Черные небеса, помогите мне отцепиться! (Нурра с готовностью освободил его портупею.) Нурра, я полагаюсь на вас. Третьего раздела инструкции не знаю.

— Пустяки, пересадка с «болваном», — деловито буркнул Джал-Нурра. — Типовая схема два-три-два… Это нам как два когтя обкусить. Не знаешь третьего раздела, благодетель? Он без надобности… Вот… Он потащил с шеи командорский «посредник» планетного класса, которым можно пользоваться по; второму разделу ПИ. — Держи, господин! Пересаживай меня в гвардию… Потом я тебя — в командора. Потом ты меня в господина монтажника. И гуляй смело! — Он радостно защелкал командорскими челюстями. — В два «посредника» мы разом — щелк-щелк!

«Черные небеса, вот как оно делается! — подумал Глор. — Даже типовая схема придумана на этот случай…» Он уже схватил суть и мысленно проверил очередность пересадок.

Первая: Сулверша в «посредник» — сделано…

Вторая: Нурру из тела командора — в «посредник».

Третья: Нурру из «посредника» — в Сулверша-«болвана».

Четвертая: Севку из тела Глора — в десантный «посредник».

Пятая: самого Глора — в «посредник».

Шестая: командора Пути из «посредника» — в собственное тело.

Седьмая: Севку из десантного «посредника» — в тело командора Пути, «поверх» командора.

Восьмая: Нурру из «болвана» — в «посредник».

Девятая: Нурру из «посредника» — в тело Глора.

Десятая: Сулверша из «посредника» в его собственное тело. Все.

…Все-то все, но выходило не так, как говорил Нурра. Схема два-три-два должна содержать лишь восемь пересадок, это Глор, при всей своей неопытности в пересадках, понимал. Получалось же десять.

«Черные небеса, Нурра ничего не знает обо мне, инопланетном, — понял Севка. — Как раз на две пересадки и выходит разница. Сначала мне в „посредник“, потом — в тело Великого… Их Нурра и не учел при выборе схемы. — И как раз эти две пересадки должен произвести Нурра. С четвертой по седьмую работает он… Он-то думает — я обыкновенный монтажник. Чхаг-авантюрист… Что раздумывать? Нурра мне всем обязан. Не выдаст».

«Такие и выдают, — буркнул Глор. — Каторжник…»

Но Севка уже говорил:

— Нурра! Прошу вас, не удивляйтесь. Я — инопланетный. Я не балог. Понимаете? Я не принадлежу к Пути.

— Ка’а, — как-то даже каркнул «командор». — И-но-пла-нет-ный?! Это вы брешете. Не принадлежите? А монтажник где? К-как?! — Он злобно отпихнул тело Сулверша, рухнувшее ему на ноги. — Понимаю, понимаю.

На его лице вспыхнуло яростное восхищение. Он понял, что Глор подчинен «инопланетному» и что Мыслящий этого, второго, более высокого ранга, чем Мыслящий Глора.

— Белыми молниями клянусь, дождался я! Приятель, вы — комонс? Не знаете?! Так что же вы знаете, рулем вас по башке? — Он поспешно заглянул в лицо Сулверша. — Живо пересаживайте меня, он кончается… Берите мой «посредник»!

«Посредник» прожужжал у самого черепа «командора Пути». Через секунду Нурра был пересажен в тело Сулверша и зарокотал его голосом:

— Ух, пробирает… Как перегрузочка дерет. Ну, приятель, говорите: вы комонс или нет? Время, время!

— По-видимому, комонс.

— Дождался!.. — еще раз блаженно сказал Нурра. — P-разговоры отставить! Вас двое в одном теле, значит… значит — типовая схема три-три-три плюс один. — Он подхватил десантный «посредник». Подмигнул: — И бывшие Десантники могут пригодиться! Где у вас Мыслящий командора? Давайте живей!

Он аккуратно и быстро перезарядил «посредники». Севка лишь теперь понял, как ему повезло, что Нурра был Десантником — ходячей Пересадочной инструкцией. Мыслящие раскладывались по «посредникам» в строгом порядке. Сулверш отправился в командорский; Джал, которого Севка вынул из перчатки, — в десантный. Затем Нурра поставил десантный «посредник» на максимальное усиление и рявкнул:

— Комонс, приготовились! Беру!

И Севка отделился от Глора и умер. Смерть была мгновенной, но тоскливой. Казалось, тут же последовала вторая, еще более острая вспышка тоски, — он очнулся. Он был в теле командора Пути и с сознанием командора Пути, бунтующим и стонущим под его сознанием. Чья-то рука похлопывала его по капюшону. Сулверш. Тело Глора висело рядом, вновь зацепленное за станок. Руки бессильно покачивались, глаза ушли под лоб…

Сулверш гудел:

— Очнись, благодетель! Время, время! — и совал в руки планетный «посредник». — Экий ты нежный…

«Понимаю, — бессвязно думал Севка. — Я командор. Сулверш говорит „благодетель“, значит, он Нурра. Конечно… Я же его пересадил. Теперь его надо пересадить в тело Глора. Пересадка с „болваном“… Поразительно, как я додумался взять с собою Сула. Нет, это Глор. Он додумался. Бедняга…»

Он механически принял «посредник», повторяя про себя: «Нурру из тела Сулверша в тело Глора». Пересадка из тела в тело — самая простая операция. Придавливается пальцем пластина и нажимается спуск. Это Севка сделал. Сулверш опять сложился втрое и сполз на пол. Но следующую операцию Севка забыл. Помнил, что пластину отпускать не надо, и стоял, прижав ее изо всех сил. Слева от него висело тело Глора, у его ног лежал Сулверш. Командор Пути злобно прошипел в его мозгу «Что ты стоишь, мбира! Действуй! Нас всех распылят, мбира! Погубитель!»

От мыслей Джала несло как от перестоявшегося помойного ведра. Неверными руками Севка направил «посредник» на Глора и нажал спуск. И с облегчением услыхал характерный вопль Нурры:

— Ар-роу, мой дорогой! Теперь последняя операция, и мы дома.

Сделанного не вернешь. Севка стал Великим Командором, Нурра — монтажником, а несчастный Глор остался лежать кристаллом в десантном «посреднике».

«Замкнутые»

Командор Пути умел выигрывать и не щадил проигравшего. Зато, потерпев поражение, он не просил пощады, не впадал в панику, и Севке было легче управляться с ним, чем с Глором. Надо было лишь приноровиться к новому телу — приземистому, широкому, рыхлому. Изменились расстояния. Потолок отодвинулся вверх. Нурра-Глор возвышался над Севкой, как башня. Сулверш, казавшийся раньше балогом среднего роста, сейчас был огромным, хоть и валялся на полу. Рядом с ним валялись повседневные перчатки с крупным, тисненным золотом номером ТВ-003. Севка поднял их, прислушиваясь к мыслям командора Пути. «Проклятый мбира Нуль, — думал Джал. — Головоногая козявка, завистник! Я погиб, но с тобою я успею расправиться, чурбан, ленивое болотное отродье! Измена в десанте — это не сойдет тебе с рук…»

«Вот оно что», — подумал Севка и сделал усилие, к которому уже привык, — втянул мысли командора в свои. Прекратил раздвоение. Теперь он знал третий раздел ПИ, а там говорилась: «Подчиненные разумы стремятся сохранить автономию мышления, раздваивая объединенное сознание. Надлежит присваивать информацию подчиненного разума, что предупреждает раздвоение».

Итак, измена в десанте. Следовательно, Иван Кузьмич — один из Десантников, который с изменнической целью переправил Севку и Машку сюда. А виноват в измене, конечно же, Нуль — Великий Десантник, ибо он отвечает за все, происходящее в касте Десантников.

Это было интересно. И все же, прекратив раздвоение, Севка-Джал оставил мысли об Учителе и тем более о Нуле. Земля далеко, Земля во многих девятках световых лет отсюда, а Машка рядом и так же недоступна, как Земля. Чтобы найти Машку, необходимо изловить Светлоглазого, Джерфа, и приготовить оружие против его покровителей. Крупную игру вел Светлоглазый, очень крупную… Покровители у него должны быть не из мелких. И Севка нацелился на поиски этих негодяев со всей злостью и целеустремленностью Джала. Пока надо было кончать пересадки. Сулверш во второй раз валялся, лишенный Мыслящего.

Командор Пути натянул одну повседневную перчатку.

Она осталась целой, разумеется. Нурра с восхищением ахнул:

— Ар-роу! Не рвутся, клянусь белой молнией!

— Ладно, ладно… Поднимай его, я пересажу, — буркнул Джал. — И надень целые перчатки, возьми в комбинезоне, под застежкой.

Они торопливо сделали все, что нужно. «Глор» натянул парадные перчатки — те самые, из-за которых Севка возвращался в каюту и упустил Светлоглазого. Офицера Охраны поставили у входа, как он стоял до начала событий. Командор Пути поднес к его каске «посредник», чтобы вернуть разум Сулверша на законное место. И вдруг Нурра проговорил:

— Стой… Не могу ждать! Ты инопланетный, комонс? Как ты попал сюда? Отвечай, во имя покоя твоих Мыслящих!

— Я сам хотел бы знать, как? По-моему, чудом.

«Глор» переступил огромными башмаками. Нерешительно, шепотом спросил:

— Там… откуда ты явился — там Путь?

— Там Десантники с операцией «Вирус». Да что тебе за спешка, чурбан?

Вместо ответа Нурра запел: «Ке-клаги-ке, ге-глаки-ге, ра-грю! га-клю! ка-глю-у-ки!» Он напевал благовоспитанным баритоном Глора и припрыгивал, и в такт его прыжкам моталось тело Сулверша. Кончив номер, он провозгласил страшным шепотом:

— Это — Замкнутые, благодетель! Воистину я дождался!

Если бы он говорил о Светлоглазом, Севка выслушал бы его. Но бывший Десантник хотел сказать, что Учитель принадлежал к Замкнутым — изменникам и бунтовщикам — и ничего более. А Севку сейчас не интересовал Учитель.

— Поговорим после. Даю пересадку, — сказал командор Пути.

Господин начальник Охраны

Сулверш очнулся. Глаза метнулись по мастерской и остановились на Севкиных перчатках. Иными словами — на «детекторе-распознавателе» его предусмотрительности.

— Поддержи его! — крикнул Джал.

Нурра придержал Сулверша за портупею. Господин старший офицер кряхтел, разгораясь справедливым гневом. Стряхнул руку порученца с портупеи, опять поднял лучемет…

— Вы о-отменный чурбан, господин начальник Охраны!

При таких словах его предусмотрительности гнев мгновенно слетел — с господина Сулверша. И до него дошло наконец, что правая рука командора облачена в повседневную перчатку. Он испуганно вытянулся.

— Осмелюсь покорнейше спросить…

— Я вас должен спросить, я! — грохотал «командор», натягивая вторую перчатку. — Чур-рбан! «Посредника» не видели?! Диплом отберу, головоногая козявка!

Последнее выражение было излюбленным ругательством Джала, употреблявшимся на подходе к великому гневу. Оказалось, что быть командором Пути ничуть не труднее, чем монтажником высшего класса. Язык сам знал, какие слова выбрать. Право же, командор подчинялся Севке охотней, чем Глор…

Нурра осмелился хихикнуть. Джал обрушился на него:

— Парень, придержи язык! Включай двигатели, чтоб я тебя не видел!

«Порученец» выдавил из себя: «Слушаюсь!» — больше похожее не икоту, и убрался в туннель. Сулверш растерянно задирал голову, пытаясь встать навытяжку, — стукался каской о «посредники» на потолке.

— Скажи мне, Сул, во имя Пути… ты рехнулся?

— Никак нет… Э…

— Тогда зачем ты включил «посредник»?! Да говори без церемоний, проклятая каска!

Офицер догадался наконец — его обвиняли в том, что он сам себя «вознес в Мыслящие». Сам потянул за нить «посредника». Разумеется, он никак не мог помнить события, которого не было. Но прелесть ситуации заключалась в том, что при пересадке теряется память о предшествующих секундах — так называемая пересадочная амнезия. Сулверш помнил только, как он подал командору повседневные перчатки. И он поверил. Схватился за браслет: не слышал ли весь мир о его позоре? Командор Пути осклабился:

— Парнишка оказался сообразительным, Сул. Выключил твой браслет. Ты должен быть ему благодарен до конца этой жизни и до конца всех жизней, понятно? Так зачем ты это сделал?

— Вашусмотрительность, я не делал ничего, клянусь Путем! — заревел Сулверш.

— Ну-ну, успокойся… Затмение нашло, бывает. Ты, в соответствии с уставом, потребовал повседневных перчаток. Хвалю. Я передал тебе «посредник», снял перчатку, а ты от смущения дернул спуск. Чур-бан… Ну, так было? — Челюсти Сулверша выбивали-дробь, он умоляюще поднял руки в расползшихся перчатках. — Хорошо, хорошо… Все останется между нами. Порученцу я прикажу молчать. Перчатки твои спишу, как надетые мною лично по ошибке. Запасные при тебе? А-р-рш!

Начальник охраны преданно всхлипнул и медведем полез в туннель. А Севка воспользовался случаем, чтобы подозвать к себе Нурру со внушением — придерживать язык. И вообще больше помалкивать. Его каторжный лексикон никак не годился для монтажника высшего класса.

— Приседай почаще, в разговоры не вступай. Если необходимо, отвечай кратко и везде прибавляй «господина офицера», «господина инженера» и прочее. Будь очень осторожен… и перчаток у тебя нет, только парадные…

— Великий Командор — наша надежда, — прошептал Нурра и осклабился с невыразимым бесстыдством. Ну и тип! — Слуш-ш, ваша предусмотрительность! — гаркнул Нурра.

Ваша предусмотрительность

По кораблю гремело: «Смир-рна! Его предусмотрительность командор Пути!» Господа специалисты приседали, лица их делались покорно-испуганными. Шуршал шепоток: «Обходит корабль… Скоро отчаливаем…»

Да, выход на испытания приближался. Теперь Севка знал, для чего командор Пути летал на Холодный — чтобы лично приказать начальнику готовить заправку корабля. Некоторые мысли командора не успокаивались и   бродили сами по себе — по-прежнему мутные, злобно оскаленные, как челюсти курга. Шагая по кораблю, непринужденно салютуя встречным и в то же время никого не замечая — трехсотлетняя привычка! — (Зевка-Джал терпеливо притирался к этим мыслям. Осваивал их, поворачивал так и этак, примерял по руке, как оружие. Он не мог оставаться Севкой и только пользоваться, знаниями Джала. Колоссальный опыт командора постоянно предлагал ему множество решений каждой проблемы. Чтобы выбрать одно и жестко его придерживаться, требовалась безжалостная воля, даже некоторая тупость в мышлении. Если разум учитывает слишком много обстоятельств, он всегда затруднен в выборе поведения — все варианты кажутся ему недостаточно хорошими… Севке необходимо было слиться с Джалом, как хороший всадник Сливается с конем. Стать единым существом. Так было у него с Глором. Но прежде требовалось переварить новое знание. Нурра мешал ему сосредоточиться: тело Глора маячило перед глазами как укор. И командор отослал Нурру с приказом — сидеть у пульта, ждать доклада Космической Охраны, а дождавшись, передать его по радиофону. Так будет спокойней. У автомата сгорания этот грубиян задел плечом толстую диспетчершу и не подумал извиниться — только скроил постно-благовоспитанную мину. Толстая госпожа потихоньку пощелкала себя по челюсти — решила, что непотребное мерещится от переутомления…

Отослав Нурру, он брюзгливо подумал: «Хлебну я с ним беды». Вместе с Нуррой отодвинулись мысли о тайном обществе Замкнутых. Настолько тайном, что неизвестно, существует ли оно в действительности. Сейчас уместней думать об отношениях командора Пути с Великим Диспетчером, хотя бы потому, что Диспетчер работал с Железным Рогом — Номдалом — в далекие времена, когда Джал и помышлять не мог о Величии. Джал родился здесь. Прокт был на поколение старше — прилетел с переселенцами. Великий Диспетчер Прокт IX, отменный мерзавец и интриган, которому незнакомо естественное отвращение к убийству… Джал не обольщался насчет него. Было время, когда он позволил Джалу сбросить Номдала. Теперь другое время, и почему бы не помочь изгнаннику слопать узурпатора? Командор Пути не думал, что Первый Великий имел прямое отношение к затее Светлоглазого. Прокт рекомендовал другого порученца, младшего командора с Титанового — стандартного тупицу и доносчика. А рекомендации Глора шли от заместителя Первого. Диспетчера Третьей Монтировочной, «старого гунеу». Он как раз был ближе к Великому Десантнику, поскольку до последнего времени работал в его хозяйстве, на связи с экспедициями. Опять Нуль, Великий Десантник, неимоверный лентяй, растяпа, чур-рбан… Любопытно, что ему дотошный Джал просто необходим. Джал взвалил на свое хозяйство кучу дел, положенных Великому Десантнику. Освободил его от заботы о прилегающих областях Космоса — обслуживал их своими пилотами… И по-видимому, просчитался. Помогая Нулю, он чересчур хорошо рассмотрел в нем ничтожество. Такого не прощают. «Я сам бы не простил, — подумал Джал. — Видимо, Нуль и подпустил Джерфа. Не зря я подумал о нем сразу, после пересадки. Первая мысль в новом теле всегда бывает толковая. Итак, что можно пустить в ход против Нуля?»

Стоп! Как он мог забыть? Доклад Нуля — об экспедиции на Чирагу!

Севка остановился. Ходовой Диспетчер монотонно, почтительно бубнил:

— Полировка дюз по классу экстра, ваш-ш…

— Молодец! Ювелир! — грянул командор Пути.

Ходовой Диспетчер обморочно улыбнулся — он заслужил «ювелира», высшую похвалу командора Пути. А дело было не в дюзах, нет… Вот что вспомнил Джал-Севка.

Девятидневку назад Великий Десантник докладывал Великому Диспетчеру и командору Пути об экспедиции на третью планету системы Чирагу. На Землю. Доклад был невеселый. Корабль Десантников приземлился в северном полушарии, не сопровождаемый «наводчиком» — кораблем связи, ибо последний несет гигантские антенны и был бы замечен спутниками, летающими вокруг Земли. Взамен Десантники оккупировали антенну аборигенов, расположенную в месте высадки. Однако ею не удалось воспользоваться для вызова больших кораблей на плацдарм. Более того, через шесть девятых оборота планеты Десантники были вынуждены отступить и присоединиться к экспедиции, о чем и было послано сообщение по туннелю свернутого пространства — сюда, на Главный маяк… Удрали, чурбаны! — ликовал Севка.

…Командор Пути закончил обход корабля и скомандовал Сулвершу: «В канцелярию!» Чурбан повиновался. Предан, как дрессированный неск, а потому опасен… Уже пришел в себя и поглядывает оч-чень странно… Чует, что с его предусмотрительностью не все ладно. Учтем. Дай только случай. Не тебе со мной тягаться, проклятая каска… Итак, что еще было в докладе Нуля?

Комонсы. Наконец-то для Севки прояснилось таинственное слово. Не будь Севка комонсом, он бы не вышагивал сейчас по кораблю в теле Третьего Великого. В старых книгах Пути написано — а книги эти содержатся в тайне, — что все разумные существа Галактики делятся на три группы. Высшая группа, комонсы, может пересаживаться в тела двух низших — шиусов и оусов, захватывая их разум и память вместе с телами. Вторая группа, шиусы, к которым принадлежит народ Пути, пересаживается только в оусов. Последние не могут захватывать сознаний, а посему и тел. И как раз оусы составляют абсолютное большинство в Галактике. Вот почему Путь беспрепятственно продвигался от планеты к планете — ему не встречались другие шиусы и тем более комонсы. Сама возможность существования комонсов была скорей теоретической, чем реальной. Ее не опасались вплоть до последних дней, когда на Чирагу были обнаружены комонсы — дети, не достигшие полного развития. Взрослые становились оусами.

Севка хихикнул. Со стороны это выглядело милостивой улыбкой. Кто-то заорал: «Салют Великому Командору!» Он вежливо-высокомерно отсалютовал — комонс в теле Великого. Вот вам и доказательство существования комонсов, господа… В докладе Великого Десантника оно трактовалось как предполагаемый факт, как гипотеза. И еще одна непростительная ошибка: Десантникам не удалось захватить с собою ни одного Мыслящего для изучения. «Р-разини, — с наслаждением подумал Джал. — Трижды и девятижды олухи!» Наконец, последний факт: сообщение Точки, командующей десантом, было прервано на середине. Больше корабль связи не прослушивался. Великий Нуль объяснил перерыв в радиограмме космическим ветром, задувшим от центра Галактики. Сомнительно, господа, сомнительно… Скорее, это Учитель. Если он владеет гиперпространством, то прервать туннельную связь и вовсе… М-да… И что-то  было еще. Учителя пока отложим. Что еще, клянусь горячей тягой?

Он забыл и теперь не мог сообразить некую важную деталь доклада Великого Десантника. Он остановился. Свита замерла. Впереди порыкивал Сулверш: «В обход, господа… В обход, по среднему коридору… Ослепли?!» — расчищал дорогу.

«А! Клянусь бессмертием! В докладе не было сказано что на Земле оставлены Десантники-резиденты! Великий Десантник лгал. То-то он последнюю девятидневку восседает на маяке — пытается лично установить связь, чурбан… Если Нуль подпустит ко мнё Светлоглазого, то он горько пожалеет об этом», резюмировал командор.

Он вступил в кабинет, благостно улыбаясь, но его мысль продолжала бешено работать. Может быть, он боялся остановиться, чтобы не начать думать о Машке. Не думать о непоправимом… Интриги всегда заменяли ему развлечения. Трехсотлетний опыт интриг руководил им безошибочно. Пока ничего не предпринимать. Ждать, готовить планы. И ликвидировать мелкие помехи. Такие, как Сулверш. Его надо бы… М-нэ-э… Затем госпожа Ник. Как бы она, поразмыслив, не побежала каяться…

— Сул! Пришли мне Клагга, — распорядился он.

Охранник влетел в кабинет по баллистической кривой — так разогнался. «Командор» сказал отеческим тоном:

— Вот что, паренек… Ступай к госпоже Ник, подруге господина Глора. — Он показал через плечо на Нурру. — Передай мою личную просьбу. Не отлучаться, мн-э, некоторое время. Она мне понадобится.

— Слушш!

— Ну, иди… Ты с ней Поласковей. Ты паренек понятливый.

— Рад служить, вашусмотрительность!

Осчастливленный Клагг порхнул вниз.

«Клянусь невесомостью, он уже строит воздушные замки и глядит на Сулверша злорадно, — подумал командор Пути. — Это ж надо — такого чурбана поместить в Охрану Великого! „Я распоряжаюсь кадрами и на планете, и в Космосе!“ — передразнил он Диспетчера. — Вот и распорядился — на свою шею. А, легок на помине!» Экран вызова замигал кодом: «ЕРВД ЕПКП» — его распорядительность Великий Диспетчер к его предусмотрительности командору Пути. «Давай, давай — поговорим…»

Шеф обеих Охран

— Ваша предусмотрительность! — проговорил Прокт.

— Ваша распорядительность… — ответил «Джал».

Как всегда, взамен прямого захода, Прокт начал морочить голову:

— Ураган проходит. Готовь ракеты — монтаж задыхается.

— Знаю, дорогой. Контролирую, — нарочито нудным голосом ответил Джал. — Мн-э… Нуль не подавал голоса?

Прокт сделал отрицательный жест — Нуль голоса не подавал. Командор отлично знал и это, но хорошую весть не скучно выслушать лишний раз.

— Печально, весьма печально, — сказал он, мысленно потирая руки. — Десантник не слезает с Главного маяка — все связь налаживает…

— Не чересчур ли ты бодр, мой дорогой? — поинтересовался Прокт.

— Нет, не чересчур. Мои люди работают, как искусственные, без отдыха. А твои — распускают слухи. Сегодня, по некоторым сведениям, в корабле болтали… о ней… То есть якобы насчет эскадры. — Он зацепил Диспетчера намеренно — иначе тот будет юлить полчаса, пока перейдет к делу.

— Ты уж меня прости, я перебью, — сказал Прокт Девятый. — Пускай Нуль сам разбирается. По твоей просьбе установлена личность Железного Рога. Бывшая личность…

— Ну-ка? Кто таков?

— А твой предшественник, мой дорогой… Номдал.

Его предусмотрительность неторопливо — как художник тонкой кисточкой — нанес на лицо ярость, тревогу и все, что полагается. В стекле экрана он видел свое отражение. Очень ловко получилось — настоящий вулкан за день до извержения, когда вершина еще невозмутимо вздымается под белоснежной шапкой и только специалист по вулканам может предсказать скорую катастрофу. Великий Диспетчер в этом случае был «специалистом» и, разумеется, клюнул.

— Мн-э-э… Я полагал, с ним давно покончено, — кисло промямлил командор, убедившись, что эффект достигнут. — Значит, мой парнишка дал ценную информацию, а? Рад, что не ошибся в нем…

— В господине Глоре ты не ошибся, признаю, — равнодушно отвечал Прокт. — Ты не говорил еще с Шестым? Я приказал ему бросить все силы на следствие по делу Железного Рога.

— Благодарю от всего сердца, мой дорогой. Он как раз просит связи.

— Плавного Пути, мой дорогой! — попрощался Диспетчер и освободил экран.

Севка окликнул Нурру, подключил его пульт к своему. На обоих экранах появился вызов: «ЕВШОО ЕПКП». Его высокопревосходительство Шеф обеих Охран…

Шеф обеих Охран, Гаргок Третий, был обладателем очень красивого, еще молодого тела. Он имел беспечный, независимый облик. Всегда носил офицерскую каску, надвигая ее на глаза — немного наискосок.

— Была ли безветренной дорога вашей предусмотрительности? — почтительно осведомился Гаргок. — Не имеется ли жалоб на моих парней?

— В порядке, в порядке, Гар! — отвечал его предусмотрительность. — Ближе к делу, красавчик…

— Как угодно вашусмотрительности. Ваш инженер для поручений передал нам распоряжение. Учинить розыск некоего Джерфа, инженера-физика. Могу ли я почтительно спросить, чем…

— Можешь. Господин Глор заподозрил в нем того, кто упоминал о Железном… М-нэ?..

— Роге, ваша предусмотрительность. Как всегда, мы стремились предугадать желание вашей…

— Ближе к делу, говорю! Нашли вы его?

— Ваша предусмотрительность имеет в виду Рога?

— Обоих!

— Увы, вашусмотрительность… Пока что не удается. Именно с этой целью…

— Сыщики! Знаменитости! — фыркнул Джал. — Клянусь горячей тягой, для этого ты меня и вызывал?

— С этой целью мы хотели бы, ваш-ш, снять показания с господина Глора.

«Правильно. Логика безупречная, но дело твое не выгорит», — подумал он и ответил:

— Милости прошу. Желаешь — по радио, желаешь — присылай следователя. Я не препятствую. Всё?

— Никак нет, — сказал Шеф. — Не все… Мы хотели бы пригласить его к себе.

— Зачем?

— Ва-аша предусмотрительность…

— Помять его в Расчетчике желаешь? — Джал с угрозой ткнул пальцем в экран. — И вернуть мне тряпку взамен работника? Не первый раз! Не разрешаю!

— Мы вынуждены почтительно настаивать, вашусмотрительность. Господину Глору была положена проверка — вы отменили.

— Суток не прошло! — рычал командор. — Мне порученец нужен, порученец, а не выжатая тряпка! Хотя бы след Джерфа имеете?

— Скрылся, вашусмотрительность. Боюсь, что его предупредили, а кто мог предупредить, ваш-ш? Подозрение падает как раз на господина Глора… А? Что?!

Скрылся! Машкин след потерян! Севка так взглянул на Шефа, что тот съежился и потерял свой беспечно-независимый вид… Где же обе твои хваленые Охраны? Где гравилеты, катера, системы подслушивания и подсматривания, шпионы и доносчики?

— Я признаю доводы вашего высокопревосходительства неубедительными. — Командор был взбешен и плевался словами. — Тем не менее, в интересах дела, я посоветуюсь с вашим специалистом, приставленным к моей особе. С господином Сулвершем. И поступлю по его совету. Вы удовлетворены?

— Вполне, вашусмотрительность! — оживился Шеф.

Лицо Нурры выражало недоумение и злость, и он очень выразительно прикоснулся к своему лучемету. Но послушно вызвал Сулверша. Ах и ах, плохо быть беглым каторжником. Нигде не дают покоя… Попади ты на допрос в Расчетчик, тебя разоблачат через три секунды и распылят ровно через час. Через два, пожалуй. Нурра знает столько интереснейших штучек, что одного часа будет мало на его допрос. Хотя бы штучка с инопланетным командором Пути. Нет, старина… Мы с тобою связаны оч-чень крепкой веревочкой.

Явился Сулверш. Отсалютовал сначала Джалу, затем экрану с Шефом. И командор Пути, твердо и равнодушно глядя на портупею Сулверша, спросил, как отнесся бы начальник Охраны к допросу господина Глора в Расчетчике? Какое впечатление господин монтажник произвел на начальника Охраны?

— Так что наилучшее! — отрапортовал Сулверш. — Без крайней, ну, необходимости я не отправлял бы его в Расчетчик, вашусмотрительность, ваш-выспревосходительство!

Еще бы… Сулверш очень хорошо знал, что в Расчетчике, где все тайное становится явным, господин Глор расскажет о происшествии в ремонтной камере.

Удар

Странное дело! Когда начальник Охраны, «дрессированный неск», поступил против совести, Севка ощутил горечь и досаду. Он шел на риск и выиграл, но… Стало вроде бы жутко. Сулверш был отважен, предан делу — и струсил. Своих сограждан он боялся сильнее, чем врагов Пути. Но Джал фыркнул: сограждане! Шеф и Диспетчер! Этой пары испугаешься поневоле… Сейчас, восстанавливая в уме короткий разговор с Диспетчером, он подумал: а что, если Первый Великий все-таки задумал сменить командора Пути? И возня вокруг Глора — вдруг она тоже неспроста? Вдруг его подсунул Диспетчер, употребив для этого Джерфа, а когда Глор, наоборот, устроил охоту за Светлоглазым, его решили убрать? Нет-нет, такой вариант не исключен… Неуловимая наглость, проскальзывающая на смазливой роже Шефа, — откуда она? Командор подобрался. Спросил:

— Что у тебя еще? Кого следующего в Расчетчик намечаешь?

Гаргок поправил каску.

— Я понимаю раздражение вашусмотрительности. Однако имею доложить и более приятные новости…

— Ну, докладывай.

— Слушаюсь. У этого субъекта — я имею в виду Джерфа — очевидно, была электронная отмычка. В гараже Третьей Монтировочной он похитил амфибию. Невзирая на ураган, ушел по воздуху к побережью. Амфибия госпожи, госпожи… а, госпожи Тачч. Новейшая модель. Мой агент преследовал его, борясь с ветром…

— И потерял, конечно. Владелица амфибии арестована?

Гаргок покачал каской.

— В момент похищения она находилась при особе Первого Диспетчера Третьей Монтировочной. Она вне подозрений. Первый проводил испытания реактора.

Понятно. Во время таких испытаний вся связь отключается. Ловко. Ловко, клянусь горячей и холодной тягой! Все-таки госпожа Тачч… Неужели цепочка была такой простенькой? Джерф — Тачч — «старый гунеу» — Великий Десантник? Простота — признак гениальности…

— Разрешите показать донесение? — спросил Гаргок.

— Давай…

Читающий аппарат заработал. «Преследуемая амфибия ушла под воду в русле реки на ближнем подходе к гравилетной станции Юг. По моей команде субмарины морской Охраны двинулись к устью реки. Им не удалось обнаружить амфибию. (Смотри донесение командира группы субмарин „Юг“.) Со своей стороны, мы вошли в воду северней преследуемого, дабы преградить ему путь вверх по реке. Продвигаясь к югу, преследуемого не обнаружили. На траверсе подводного маяка Юг-011 поступило донесение морской Охраны о подводном взрыве в квадрате 011-25. Точное место взрыва не установлено. По характеру взрыв напоминает распыление Мыслящего (смотри упомянутое донесение)…»

Севка удержался — не упал лицом на пульт и не заорал. Бандит распылил Машку. Когда его обложили субмарины, он распылил Машку. Просто так, по злобе и подлости. Ты приказал меня преследовать, я распылю твою подругу. «Это я убийца, — думал Севка. — Надо было вернуться на Землю, надо было все бросить, а я остался…»

— Я вижу, ваша предусмотрительность пришли к тому же выводу, как и я, — донесся до него голос Шефа. — Если предполагать, что Мыслящий Железного Рога находился при нем, то…

На спутнике Сторожевом, в кабинете Гаргока, что-то покатилось и звякнуло — с таким страшным лицом Великий Командор придвинулся к экрану.

— Молчать! Слушать! Бездарность, чурбан… Твое счастье — ты подчинен Диспетчеру, не мне. Но м-мерзавца Джерфа я бы советовал разыскать. Настоятельно бы советовал, ваше высокопревосходительство.

Гаргок торопливо кланялся.

— Приложим все усилия, вашусмотрительность. От госпожи Тачч поступила жалоба — пропала амфибия, утерян маршрут к ее новому ботику для подводной охоты… И еще ваше настоятельное желание…

— Я вас не задерживаю, — сказал командор Пути и выключил экран.

Так на пятые сутки после прибытия на планету Севка остался совсем один.

Часть третья

Командор пути

Земля. Операция «Тройное звено»

Начальник Центра приехал в Тугарино на рейсовом автобусе, как самый обыкновенный гражданин. И он сам, и его спутники — три человека — были одеты в гражданское платье, безупречно имитирующее местную моду. Молодые офицеры натянули тесные брюки с неудобными поперечными карманами. Зернов был в темном, сильно поношенном костюме, профессионально испачканном канифолью. При себе имел журнал «Радио» и фибровый чемоданчик. Обыкновенный мастер по ремонту радиоприемников…

В тот же день парашютная дивизия получила приказ: с рассветом покинуть Тугарино. Контрольные посты на дорогах, снабженные рентгеновскими аппаратами, оставались. Но пришельцы, застрявшие в городе, этого знать не могли.

Со своей стороны, Зернов не мог знать наверняка, что в Тугарине еще есть пришельцы. «Тройное звено» было капканом, наугад поставленным у волчьего логова. Неизвестно, живут ли волки в этой норе… Правда, сценарий операции разыгрывался на вычислительной машине и сулил высокий процент успеха.

За три часа до группы Зернова в Тугарино вернулся из областного центра счастливый молодой человек — главный инженер молочного завода. Он получил изумительное предложение. Отправиться в Южную Америку — пустить в ход такое же предприятие, каким он руководил в Тугарине. Завод существовал на самом деле, и заграничный паспорт, командировка и прочее было настоящим. Молодой инженер не подозревал, что участвует в операции «Тройное звено» под кличкой «Ходок» как приманка. Он был в восторге — то и дело вынимал из кармана и рассматривал свой паспорт и авиационный билет Москва — Гуаякиль через Брюссель, Лондон, Гавану. Он должен был лететь через два дня и прибыть в Москву всего за три часа до отправления самолета. Так ему посоветовали в обкоме. Еще ему советовали молчать о своей командировке — в городе ведь особое положение…

Зернов беспокоился, как бы Ходок не воспринял последний совет чересчур серьезно. Впрочем, на такой случай имелись люди — оповестить город, что инженер улетает в «загранку».

Утром, когда из Тугарина с фырканьем и ревом вытягивалась колонна бронетранспортеров, к Зернову постучался Степа Сизов.

Начальник Центра устроился в пустой квартире Анны Егоровны. Удобно со всех точек зрения — соседей нет, а телефон есть. Документы у Зернова были выписаны на Владимирского М. Т., двоюродного брата докторши, якобы приехавшего в отпуск. Под рукой был тир, в котором по-прежнему работал Сурен Давидович и всегда крутились Степа Сизов и Алеша Соколов. Им повезло еще раз. В «Тройном звене» они оказались главными действующими лицами.

— …Товарищ Первый, доброе утро, — поздоровался Степан. — Я вас не разбудил? Ходок уже на заводе.

— Естественно, он главный инженер, — сказал Зернов с некоторым недоумением. — Дела, как я понимаю.

— Наверное, дела… Там его невеста работает. Знаете, да? А он с ней вчера видался?

Мальчики начали следить за Ходоком с утра. Вечером он был под контролем оперативных сотрудников.

— Он вчера к ней заходил, — ответил Зернов. — А почему тебя это интересует?

— Мы видели ее. Она Десантник.

— Вот как… — Зернов сложил кончики пальцев и взглянул куда-то вбок. — Не выдаешь ли ты желаемое за действительное, Степан Григорьевич?

Степка чуть побледнел:

— А мне это не «желаемое». Извините.

— Понимаю, — кротко согласился Зернов. — Как вы оцениваете Ходока? Он тоже Десантник?

— Он — нет, товарищ Первый.

— Ну, великолепно, Степан Григорьевич! Продолжайте с Алешей следить за Ходоком, на невесту не отвлекайтесь. Возьми, пожалуйста, с собой…

Степан не любил, когда о нем заботились как о малыше. Но этот шоколад он сунул в карман с удовольствием — не кондитерский, а особый питательный шоколад. А Зернов по телефону распорядился, чтобы установили наблюдение за «Принцессой» — невестой инженера. Опустив трубку, он сообщил огромным часам в прихожей: «Кажется, мы попали в яблочко». Часы равнодушно бухали маятником.

Операция «Тройное звено» строилась вокруг Ходока. Десантники должны рваться из Тугарина, но с начала блокады они вынуждены были сидеть на месте. Десантники должны стремиться за рубеж — Ходок давал им шанс попасть сразу в Южное полушарие. Название операции было выбрано со смыслом. Первое звено — мальчики, умеющие, как они утверждали, отличать Десантников от обыкновенных людей. Если они только утверждают, но не умеют, сработает второе звено — «посредник». Так или иначе, но при отъезде Ходок будет испытан «посредником». Наконец, если аппарат исчерпал свой ресурс действия, готовилась третья проверка — рентген и простой обыск. Десантнику нет смысла выбираться за рубеж, не имея при себе «посредника» и кристаллов.

…Начальник Центра сидел в пустой квартире. Сначала он пытался работать. В одиннадцать часов ему позвонил старший по оперативной группе и доложил, что Принцесса ушла с завода. Зернов оставил бумаги и два часа подряд длинными шагами мерил квартиру Анны Егоровны. Такого с ним еще не бывало. Он умел работать всегда, даже когда его отстраняли от работы — такое случалось. Дважды.

Он остановился, уперся взглядом в окно — заброшенная голубятня, песочница, дети лепят куличики из влажного песка… Давненько это было — приказ как снег свалился на голову, и в какую он пришел ярость! Упустят, прошляпят — без него, гениального нашего Зернова, упустят мерзавца, выкравшего чертежи зенитной ракеты!.. Бог мой, ракета и по расчету цель ловила с пятого на десятое, и ясно было, что ее построят и постараются поскорей снять с производства — так оно и вышло на деле, — а он-то бесился… Но работать — мог. Лепил свои куличики.

Может быть, потому и сохранял форму, что а глубине души сознавал — не будет беды, если дело без него профукают?

Теперь мера ответственности была иная.

В тринадцать пятнадцать ему доложили, что Ходок заказал такси на вечер. Неожиданность… Он должен был ехать ночью и на заводской, машине. Зернов попросил выяснить, куда он едет, и опять зашагал от угла спальни до угла прихожей. Но телефон зазвонил сейчас же.

Приказ: Зернову вернуться в Н. немедленно, оставив группу.

Ходок и Принцесса

К пяти часам вечера солнце не сбавило жару. Степка и Алешка устроились в тени, за штабелем досок, сложенных в глубине двора. Отсюда они видели дорожку, ведущую к дому, и дверь подъезда. Валерка сидел на штабеле сверху, не скрываясь, и держал на руках котенка. Без Мотьки, то есть без котенка, он не пожелал участвовать в операции, и Степан рассудил — пусть его. Вид получается непринужденный, а Мотька не помешает. Все равно будет спать. Алешка говорил, что у Веркиного котенка сонная болезнь. Впрочем, «особый шоколад» Мотька лизала с удовольствием.

Ходок был дома, и мальчики стерегли его. В пять часов семь минут к нему пришла Принцесса.

— Валерик, предупреди Третьего, — шепнул Степан.

Верка неторопливо пошел со двора. Оперативные сотрудники ждали на той же улице, в двух сотнях метров от дома Ходока. Когда мальчик с котенком вышел на улицу, Принцесса как раз постучала в дверь.

Дом был двухэтажный, старый. Скрипучая деревянная лестница, крашеные полы, обои в цветочек. Инженер стоял в своей старой комнате, которая всегда была к нему добра, и смотрел на дверь. Ступени пели, как в сказке: «Снип-снап-снурре…» Вместе с хозяином эту песню слушал книжный шкаф, и комод с литыми ручками, и чужак — светлый костюм, висящий на шкафу на «плечиках». А у Светланы были нежные розовые губы, темные как орех глаза и пшеничные волосы, уложенные замысловатой башней. Войдя, она принялась поправлять прическу. И капризно отодвинулась, когда он прикоснулся к ее плечу.

— Ну вот, снова сердишься, — сказал инженер.

— Уезжаешь? Вот и уезжай, пожалуйста.

— Светик, ты же сама говоришь, что повезло…

Он опять тоскливо обвел глазами комнату. Новый чемодан желтой кожи выглядывал из-за шкафа, как сообщник.

— И вовсе я не сержусь, езжай. Я подарок принесла.

«Не сердится!» — скрипнули половицы. Светлана открыла сумочку и достала зеленый цилиндрик.

— Ох, спасибо… Зажигалка?

— Вроде, — Принцесса потянула за нитку.

Ходок схватился за сердце. Десантница сильным, неженским движением подхватила его под локти и посадила. Он пробормотал: «Здесь красивая местность».

— Линия два, — сказала женщина. — Ты?..

— Угол шесть. Слушаю тебя, Линия два.

— Да что слушать, действуй по схеме «Вирус». Получи «посредник», пять Мыслящих и езжай.

Они тихо посмеялись. Угол шесть спросил:

— Тебя забрать, Линия два?

— Пошевели мозгами, — сказала Линия два. — Они только этого и ждут, чтобы мы засыпались… Забрать! Придумаешь тоже!

— Слушаюсь. — Угол спрятал «посредник» в боковой карман пиджака, висящего на шкафу. Линия два помогала — придерживала вешалку. Потом она села, высоко завернув юбку и заложив ногу на ногу, покачивая туфлей на тонком каблуке.

— Уф, надоело быть бабой…

— Все лучше, чем ждать в Мыслящем. Где они?

— Возьми в сумке. Я не пойду тебя провожать.

— Как скажешь, Линия два.

Он благоговейно разложил на столе голубые кристаллы Мыслящих. Налюбовавшись, уложил их в пластиковый мешочек, а на вторую обертку пустил чистый носовой платок. Получился плоский пакетик. Поискав по комнате, Угол нашел клей. Взял пачку «Беломорканала», высыпал папиросы и уложил пакетик в пачку. Аккуратно заклеил, пригладил и в свободное место насовал папирос. Пачку уложил во второй боковой карман.

…Степан посмотрел на часы. Они с Алешкой щеголяли в новеньких именных часах — подарке Министерства обороны.

— Алеха… давай к калитке. Больно долго ждем…

Алешка выбрался из-за штабелей, юркнул за калитку и прислонился к водосточной трубе на уличной стороне дома. По плану он должен был определить, осталась Принцесса Десантником или нет. Предполагалось, что она выйдет из дома раньше Ходока.

Действительно, через несколько минут Линия два вышла из подъезда, миновала Алешу и зацокала каблучками по улице, застроенной маленькими домами с палисадниками. Перед одним палисадником сидели на лавочке двое мужчин, а третий курил, стоя рядом. Он предупредил:

— Приближается…

Валерка примостился на свободном конце лавочки. У него заметно дрожали пальцы. Он поглаживал котенка — успокаивал, хотя полосатое крошечное существо мирно спало. Линия два подходила к ним. Алешка был еще далеко, шагах в тридцати. Он поднял руку, показал на женщину. Тогда Один из сидящих кашлянул и позвал:

— Присели бы, девушка… Мы веселые, — и загородил ей дорогу.

— Нажрался, паразит! — ответила она и шагнула в сторону.

Тот, кто курил, лениво шагнул вперед и схватил ее за локти — сзади. Сейчас же передний показал ей удостоверение. Она рванулась. Она так рванулась, что задний упал, а второй отлетел шага на два.

— Убивают! — оглушительно завизжала женщина и с невероятной скоростью побежала обратно, прямо на Алешку. Она мчалась так, как люди не могут бегать, и удрала бы, если б не мальчишка. На такой скорости нельзя поворачивать. Алешка успел подставить ей ножку и бросился на женщину, когда она покатилась через голову.

Через секунду на Принцессу надели наручники. Она больше не кричала. Со двора выехала машина, подхватила арестованную и одного из оперативников и умчалась. Остальные двое вместе с Алешкой скрылись с улицы, прежде чем начали собираться любопытные. Алешка, шмыгая носом и прихрамывая, провел оперативников по дворам к дому Ходока. Один — что показывал удостоверение — морщился и потирал локоть. Не задерживаясь во дворе, они опять вышли на улицу. Было самое время — по мостовой, временами ныряя в тень старых тополей, громыхала «Волга». Такси. Человек с удостоверением сказал водителю:

— Клиент будет трудный, Карякин… Вы поможете ему укладывать багаж.

— Будет сделано, товарищ капитан. Сигнал прежний?

— Да. Мальчик поднимет руку.

Капитан повернулся и мелкой, уверенной походкой ушел во двор. Второй, прежде чем пойти за ним, бросил водителю:

— Молись, кунак… Сосчитай до тридцати и вкатывай.

Алеша и Степан теперь сидели на досках, неподвижные, будто их фотографировали. Капитан встал за распахнутой дверью подъезда. Второй оперативник — за старым огромным тополем. Водитель погудел, вызывая пассажира.

Ходок вышел через минуту. Элегантный, в новом светлом костюме, с сияющей улыбкой. Весело подмигнул мальчишкам. Водитель поднял крышку багажника. А Степка и Алешка растерялись — улыбается! Весело, по-человечьи… Степан даже подался вперед всем телом и чуть не развалил доски, а Ходок увидел это и заржал. Знакомым реготом, как ржали те трое — в подвале.

Степан поднял руку. Сейчас же офицеры подступили к машине, и капитан заговорил:

— Товарищ Лозовой, здравствуйте. Нам приказано охранять вас по пути в район…

…Алешка схватил Степана за локоть и поволок за штабель, в проходной двор. По плану операции им полагалось быть в стороне, но дело было не в плане — Алешка трясся, и губы у него помертвели.

— Не хочу, — пробормотал он. — Видеть этого не хочу.

— Какой нежный! — сказал Степан.

— Нет. Этого жалко, Ходока. Она его только сейчас, когда мы тут сидели, — понимаешь? А зачем? Мы утром предупредили, что она Десантник. Зачем ее не взяли сразу?

— Они думали, мы врем. Перестань трястись!

— А я ненавижу, когда мне не верят. Не-на-вижу, — сказал Алешка.

Кризис надвигается

Самолет приближался к Н. В полной тишине Зернов скользил над редкими облаками — звук моторов отставал от машины. Из пилотского отсека вылез радист:

— Начинаем снижение. Для вас шифровка, — и подал Зернову листок.

«Борт номер… Пассажиру. Тройное звено спаяно. 2+7, повторяю: два плюс семь. Подпись: Второй», — прочел Зернов. Радиограмма означала, что «Тройное звено» прошло с успехом и взяты два «посредника» и семь кристаллов Мыслящих.

— В полетный журнал можете не вносить, — сказал Зернов радисту и стал ждать посадки.

Итак, после операций «Апостол» и «Тройное звено» добычей Центра стали три одноместных «посредника» и двенадцать Мыслящих. На свободе гуляют по крайней мере еще два Десантника как минимум при одном «посреднике». Это было известно по происшествию с «полковником имярек», который лечил зубы. «Надейся на лучшее, рассчитывай на худшее», — подумал Зернов. Предстоит еще выловить не меньше дюжины Десантников, будем так и ориентироваться… О причинах срочного вызова он пока не думал. Вот и аэродром. У дальнего конца бетонки стояли две легковые машины.

Звук догнал самолет, наполнил его, и моторы смолкли. Мелькнули фонари посадочной полосы. И Зернов рассмотрел наконец встречающих. Трое были офицерами сопровождения — подчиненные Ганина. А четвертый был именно тот, кого начальник Центра опасался увидеть, — молодой дипломат Краюшкин, член комитета девятнадцати.

Они быстро, привычно расселись по машинам. Зернов, Краюшкин и два офицера — в одной, а третий офицер и еще двое, прилетевших с Зерновым, — в следующей. Краюшкин держал на коленях портфель.

— Что у вас? — спросил начальник Центра.

Он был нацелен на новое действие, которое могла потребовать от него служба. Он ощущал даже обычный нервный подъем, своего рода готовность к вдохновению — собрать воедино все, продуманное в долгие часы анализа, все модели будущего поведения противника, сотни вариантов собственных действий. Дать решение — мгновенное и безошибочное, ощутив радость пловца, схватившего гребень волны и полетевшего на ней к берегу… Но сегодня Зернов не ждал радости. Когда Краюшкин раскрыл портфель и достал стопку прекрасной голубоватой, с водяными знаками, бумаги, начальник Центра мрачно подумал: «Хорошо оформленный приговор».

Это была сводка зарубежной информации — доклады посольств, бюллетени пресс-агентств, выжимки из газетных сообщений. Каждое из них в отдельности мало что говорило. Высокопоставленный чиновник военного министерства посетил радиотелескоп в Сьерра-Бланка… Снижена степень боевой готовности в истребительной авиации. Там же запрещено командирам ракетных частей атаковать неопознанные объекты без особого разрешения маршала авиации — впрочем, это сообщение из малонадежных источников… Да, в отдельности это мало чего стоит, но вместе…

Зернов аккуратно сбил листки в стопку, вернул Краюшкину и некоторое время смотрел, как за окном машины скользит, кланяется, поворачивает в мареве старый дубовый лес. Краюшкин терпеливо ждал. Дубрава кончилась, над песчаными нагретыми косогорами закачались мачтовые сосны, блеснули свежим цинком крыши дач, завился из-за штакетного заборчика самоварный голубой дым…

— Да, очень, очень похоже, — проговорил Зернов. Повернулся к соседу: — Боюсь, тревогу подняли не впустую.

— Просочились за рубеж? — шепнул Краюшкин.

— Либо просочились, — сказал Зернов, — либо вторично посадили разведывательный корабль. А что наверху?

— Ждут вас, Михаил Тихонович.

Зернов сморщился, сложил кончики пальцев и опять наклонил иссохшее лицо к окну.

— Полагают, Михаил Тихонович, что у вас имеется план…

— А что план? — уже с раздражением спросил Зернов. — Если они приземлятся по наводке со Сьерра-Бланка, что толку в моих планах?

— В данный момент, насколько можно судить по нашей… и вашей информации, еще не сели, — сказал Краюшкин. — Но я о другом, с вашего разрешения… Планируется, э-э, командировка… К генеральному секретарю ООН.

— Ваша? — быстро спросил Зернов.

— Предположительно. Я в некотором роде с ним знаком… Ждали вас, Михаил Тихонович…

Зернов сморщился еще сильнее — понятно, понятно, не хватает информации. Ведомство, к которому он имеет честь принадлежать, выдает ведомству Краюшкина неполные сведения, и приказ Старика не помогает — больно их много, приказов-то — вчера отдали, сегодня забыли. Нужно, чтобы кто-то в личном порядке, на уровне вась-вась, забрел в надлежащий кабинет, анекдотец рассказал и как бы между делом полюбопытствовал: «А что, Вася, у тебя наличествует по Сьерре, предположим, Бланке или по станции слежения под городом Анкарой?»

Он почему-то был убежден, что Десантники ушли именно в Турцию мимо наших доблестных погранцов…

— Нужна уточненная информация. Так?.

— Весьма желательно. Плюс хорошо организованная поддержка, — сказал Краюшкин. — Собственно, господин Снорре готов действовать. Он уже действует…

Это Зернов знал — сотрудники Секретариата ООН разослали инструкции насчет охраны штабов. Иное дело, что не все ими воспользовались. М-да… «Похоже, не помогло, — думал Зернов. — Именно так, как они задумали сначала. Прорываться во всех ядерных державах одновременно. Мы не смогли сделать самое важное, — в тысячный раз подумал он. — Не сумели найти техническое средство, чтобы обнаруживать Десантников мгновенно и безошибочно. И Благоволин не смог. М-да… Ведь даже сейчас было бы спасение — изготовить такой аппарат. Быстренько бы выловили, быстренько, пока не приземлилась эскадра. А если она уже приземлилась?..»

— Добро, — сказал Зернов. — Попробуем пополнить ваше досье. Два часа дадите?

— Лучше час, — застенчиво сказал дипломат. — В Нью-Йорке, видите ли, сейчас семь утра, ночью-то не очень удобно беспокоить почтенного человека…

— Добро, попробуем. Пока из Тугарина — за этот час — подбросят «посредники». Возьмете с собой, товарищ советник? Две штуки выделю…

— А говорите, нет плана, — сказал Краюшкин.

Зернов промолчал. Все без пользы будет, если эскадра уже на Земле.

В тяжких, тревожных мыслях прошел остаток пути. За зеленым броневым стеклом наклонялась, поворачивалась Земля, полная земной летней прелести, беспечная, все еще не подозревающая ни о чем.

Десантники

Севка лежал в кресле перед огромным пультом командора Пути. «Графики» шевелились разноцветными значками. По черному экрану-развертке Ближнего Космоса передвигались огоньки грузовозов. Огромная власть была в руках Севки, десятки тысяч балогов ждали его приказов, но что толку было в этой власти?

Он с ненавистью взглянул на экран секретной связи, по которой говорил с Шефом. Выпрыгнул из кресла. Приказал Нурре вскрыть упаковку вакуум-скафандра и достал «поздравительную пластинку». Заодно вынул из «посредника» Мыслящего Железного Рога, спрятал в перчатку. Укладывая скафандр, «порученец» тихонько спросил:

— Начальник, что случилось?

Севка отмахнулся. Обеими руками сжал пластинку. По ней побежали слова: «Сведения пока отсутствуют. Проверяем. Проверяем. Выйди в Космос через один-два часа. Поспеши с заданием. Кризис надвигается».

Он тупо уставился на пластинку. Экран снова был пуст и чист, как небытие. «Проверяем. Проверяем»… Проверяйте. А я буду мстить за Машку.

Он больше не думал о Земле — только о мести. И его жажда отмщения причудливо перепуталась с хитрой мстительностью командора Пути, который тоже кипел яростью — дорваться до Светлоглазого и распылить. А Великому Нулю свернуть шею. Да-да, Великому Десантнику… К нему тянулась ниточка. Джал чувствовал это — недаром сам был мастером дворцовых интриг. Потянуть за ниточку — и полезет то, чего не хватает для связной картины.

За спиной Великого Десантника, как в точке перспективы, сходилось все. И месть, и задание Учителя, которое тоже стало местью. Картина уже была готова сложиться. Не хватало пустяка. Десантного опыта. Командор Пути в своих предыдущих жизнях не был Десантником. Пилотом — да. Целых две жизни. Затем сразу стал командором Пути.

— Я ловко повернул эту историю. Изумления достойно, как ловко! Справился с Номдалом, добился его вознесения в Мыслящие и обошел Расчетчика и обоих Великих… Сам стал Великим, — похвалился Джал.

— Замолкни, карьерист… Ну, сожрал Номдала — вот он у меня где, в перчатке… Ничего ты не видел, кроме своей карьеры. Уж я бы на твоем месте хоть разок сходил бы с десантом, — буркнул Севка.

Прижав рот к уху Нурры, он рассказал о неудачном десанте на Землю. Разведочный корабль сел в маленьком городке, развернул операцию по схеме «Прыжок», но был вынужден уйти под угрозой атомного уничтожения. Вопрос: как поступил бы Нурра в качестве командира десанта Линии первой? Решился бы оставить планету или перешел бы к операции по схеме «Вирус»?

— Клянусь белой молнией! — воскликнул Нурра. — Меня бы распылили иначе! Атомное оружие? Подготовку к «Вирусу» я бы развернул при начале «Прыжка», хе-хе…

— Без доклада Великому?

— Э, какой там Великий!.. Переговоры тянулись бы сутки и еще девятикратно. Линия первая и Расчетчик решают на месте.

— Сколько Десантников ты оставлял в подобных случаях?

— Четыре «посредника», — мгновенно ответил Нурра. — В них — шесть Линий, девять Углов, девять Треугольников. Там атомное оружие? Не сомневайся, начальник. Идет «Вирус»…

Остальное командор Пути знал. Схема «Вирус» специально разработана для планет с развитой централизацией. Еще лучше действует на планетах, управляемых из единого центра. Операция эта сокрушительна, хотя и требует значительного времени. Двадцать четыре Десантника с крошечными одноместными «посредниками»! Они беспощадны, отлично обучены, неуловимы. Они гении своего дела. Злы, как сумуны, и терпеливы, как лаби-лаби. Они ползут по планете, как вирусы, пересаживаясь из одного человека в другого, пока не доберутся до центра, до мозга. Они захватывают власть — в личинах планетных руководителей. Сейчас возможности системы «Вирус» демонстрировал Севка, захвативший командора Пути. А он действовал без подготовки, без опыта, на пустом месте.

Любой Десантник, даже Девятиугольник, по сравнению с ним — мастер. Пусть двадцать три Десантника не достигнут цели. Достаточно одного, пробравшегося в военную систему. По его команде отключаются атомные зенитные ракеты. Эскадра садится, как на параде, и спокойно, методично рассылает Мыслящих.

— Как бы ты рассудил, друг Нурра, почему Великий Десантник доложил, что «Вирус» не проводится?

— Ар-роу! — Бывший Десантник несказанно развеселился. — Лжец он, лжец — по природе и по должности… Связь с эскадрой прервалась, ты говоришь, во время рапорта Точки? Да? Остальную часть рапорта придумал Нуль. Он великий лжец, а не Великий Десантник! Не понимаешь? Если резиденты погибнут, никто о них не узнает. Эх, а еще командор Пути!

— Достаточно… — Командор поправил «посредник» на груди. — Эт-то хорошо. Отлично! Порученец, смир-рна!

«Порученец» осклабился от удовольствия:

— A-а, запрыгал, инопланетный?

— Для всех я лечу на Большой Сверкающий. Ты дождись, пока кончится смена в Третьей Монтировочной. Вызови госпожу монтажницу высшего класса Тачч. И будь очень вежлив.

— Буду. Затем?

— Пригласи ее сюда. От своего имени, понятно? От имени Глора. Спроси ее, как прошли испытания, и пригласи.

— Она спросит: зачем?

— Скажи: я вас жду, дорогая Тачч, и отключайся. Не забудь послать пропуск на Космодром-три.

— Хорошо. Время?

— Как можно скорей.

— Слушаю, ваша предусмотрительность! — гаркнул Нурра.

Потянуть за ниточку

Севка слушал бывшего Десантника и думал о Машке. Вспомнил, как она сказала: «У чхагов есть…» Что? Вызов госпожи Тачч помешал ей договорить. Сейчас он договорил сам: «У чхагов есть доступ к детекторам-распознавателям». Командор Пути, не в пример монтажнику Глору, разбирался в тактике похитителей тел и знал, что детекторы не менее важны в их ремесле, чем «посредник». Ведь бесполезных покупок никто не делает. Кто купит тело, на котором рвутся перчатки? Чхаги должны обеспечивать покупателей соответствующими перчатками, и не одной парой — целыми ящиками. Чтобы хватило надолго. На годы. Как член Великого Судилища, командор Пути знал, что все шайки чхагов имеют связь с фабриками детекторов.

Параллельно этой мысли двинулась вторая. Великий Десантник оскандалился. Мало того что его десант удрал с планеты Чирагу — потеряна связь со всей экспедицией, а Десантники-резиденты остались без поддержки. Такого не бывало от истоков Пути. Как надо поступать Нулю? Лгать дальше? На лжи не продержишься до бесконечности. Он, хоть и чурбан, такие вещи соображает… «Командор Пути формирует экспедиции. Командор Пути беспощаден от природы и прошел отменную школу беспощадности — восемь поколений командорства. Наконец, он — чудак! — предан Пути и не потерпит, чтобы Величайшее Движение в истории Галактики несло урон…» Вот какие мысли мучили Десантника, пока он сидел на маяке и безуспешно вызывал эскадру… И четверо суток назад он приступил к действию — связался со Светлоглазым, и тот выпустил на командора Пути беднягу Глора. Еще прежде он подстроил аварию ракеты предыдущим порученцем — на всякий случай. Авось пригодится. Точный расчет… «Молодец Нуль! — мысленно похвалил командор Пути. — Мастер интриги, выросший из заурядного лентяя и честолюбца, — это ли не чудо цивилизации?»

Он закрыл глаза, потому что внезапно за его креслом прошла Машка и он ощутил ее прикосновение. Мягкое, совершенно свое — как дома, под закатными соснами и бледным вечерним небом со стеклянистыми, продутыми солнцем облаками.

«Нет, нет! Меня вам не сломать. Я с вами рассчитаюсь за Машку. Ну, держитесь!»

Командор Пути крепко растер грудь и плечи. Вызвал начальника личной Охраны. Приказал: произвести тщательный обыск в ракете «Молния-01». Посторонние предметы изъять с соблюдением необходимых предосторожностей и отправить Шефу обеих Охран, на спутник Сторожевой…

Сулверш стал пепельно-серым и исчез мгновенно. Джал вызвал Клагга.

Лазейка

Кабинет командора Пути был пуст, как вымерший город. Погасли все экраны, стихли зуммеры, ослепли сигнальные табло. Взамен тысяч огоньков, прыгающих, мигающих, ползающих по схемам, светился один красный прямоугольник с надписью: «Связь».

Вся связь была выключена центральным выключателем, и его рычажок обездвижен шплинтом. Стояла непривычная тишина, только неустанно; чуть слышно урчали обогреватели. Оглушенный этой тишиной, господин Клагг дергал крышку стального ящика — в нише заделанного люка парашютной системы. Справился. Крышка отвалилась с оглушительным звоном. Клагг отрапортовал задыхающимся шепотом: «Готово, вашусмотрительность…»

Второй офицер стоял молча, с неподвижным лицом.

Командор Пути опустился в кресло, скомандовал:

— Начинай!

Врач надел на его затылок шапочку стимулятора.

Клагг извлёк из ниши и понес на вытянутых руках «среднего ремонтного робота» — синее титановое существо с шестью парами цепких ножек и щетиной инструментов перед телескопическими глазками. Длинное, гибкое, кольчатое тельце. Среднее кольцо непропорционально толстое — мозг. Робот безжизненно висел на руках Клагга.

Командор снял с груди «посредник», передал второму офицеру. Нурра стоял поодаль, заложив руки за спину, — наблюдал. Выражение физиономии ироническое. Джал мельком посмотрел на него. Удержался от замечания. Совершалось таинство пересадки в робота, дозволенное только командорам — касте носящих «посредники». Для младших командоров эта операция была заурядной, для командоров — довольно частой, для Полных командоров — редкостью. Для командора Пути пересадка в робота была чрезвычайным событием, хотя он имел «посредник» и персонального робота-ремонтника, как и любой командор. Обычно эта операция проводилась при неисправностях в собранном корабле и участвовали в ней младшие командоры. Ведь корабли Пути строились не для балогов, и обслуживали их не балоги, а малые ремонтные роботы. При неисправностях, требующих разумного вмешательства, в дело вступали средние роботы — те же машины, но с Мыслящими в синтетическом мозге. В ходе экспедиции роботами становились дежурные Мыслящие из главных трюмов либо Мыслящие Десантников. До передачи корабля в десант, на припланетных орбитах, — Мыслящие командоров. Сейчас, едва ли не впервые в истории, этим делом занялся командор Пути. Как требовал закон, при пересадке присутствовали два офицера Охраны, гарантирующие сбережение тела.

Надежная охрана была нужнее, чем когда-либо. Севка оставался в теле Джала. Он был так же спокоен, как Джал. Мысль об обмане, о том, что командор оставляет его беспомощным и беззащитным, не волновала его. Джал не мог обмануть, даже освободившись от Севки. Он становился бесстрастным роботом, который не лжет и всегда выполняет приказанное. «Мыслящий в искусственном теле — не балог». Это знал каждый. Он, Джал, пойдет, и сделает, что приказано, и вернется.

— Давай! — командор Пути сдернул перчатки.

Нурра усмехнулся. Из-за этого последняя мысль командора оказалась тревожной и неуместной — порученец держит руки в парадных перчатках за спиной, чур-рбан… Только привлекает к себе внимание. И усмешка…

Он провалился в небытие. Выплыл. Одно небытие сменилось другим. Его тело лежало в кресле, облаченное в командорскую одежду, — Севка знал это, хотя и не ощущал тела. Ничего не видел. Не слышал. Не обонял. Земное сознание не умело управлять этим телом, более чуждым, чем тело мыши или птицы. Севка плыл в нем, как в огромной, черной, бескрайней пустоте и тишине. Наверное, так чувствует себя микроскопическая улитка, проглоченная китом, — темнота, тишина, и в гигантском желудке, полном соленой воды, ничто не говорит о скорой гибели. «Долго не смогу. Плохо… — подумал он. — Хоть бы слышать. Хоть бы звук…» В ушной ямке Джала сидел бесполезный телефон. Рядом, за границей тьмы, был Нурра. Он десятки лет провел в Мыслящем без тела. «Может, я в погребе? Машка… Я не буду бредить, — упрямо подумал он. — Смешно. Я сам по себе, тело — само… Ну да. Само… — Он потерял сознание, подумав еще раз: — Эх, Нурра, — руки-то за спиной».

…Офицеры стояли навытяжку. Робот ожил — отполз от «посредника», несколько секунд полежал на брюшке. Осмотрелся. Его глаза не остановились на теле командора Пути — Мыслящие не ведают сантиментов. Пополз, все быстрее, быстрее и скрылся за пультом. Нурра тревожно выругался. А робот уже семенил по вентиляционному каналу, когти и присоски, присоски и магниты — робот не путался на поворотах и развилках. Джал строил этот док и знал его хорошо. Конечно, командор Пути и под страхом смерти не вспомнил бы устройство вентиляции. Но в мозгу остается все. Поэтому Мыслящий отсчитывал повороты, и титановый зверек бежал, щелкая двенадцатью лапками. К Главному маяку, по вентиляционной шахте маяка и по рукаву, качающему воздух в радиорубку Антенны. Конец дороги. Воздух прижал его к решетке. Робот выдвинул малый глаз, осторожно просунул в отверстие — решетка была проволочная, с крошечными ячеями. Малый глаз, приспособленный для микроскопических работ, дал расплывчатое, расползающееся к краям изображение чего-то непомерно большого и разноцветного, как мозаика. Внутренность радиостанции. Прохода нет. Робот отступил, юркнул в другой рукав и очутился над потолком, в узкой щели между теплоизоляцией и броневым кожухом. Здесь была такая же решетка, и в дело пошли кусачки. Машинка работала ими со стремительностью грызуна, перекусывающего стебли травы. Отогнула решетку, выставила длиннофокусный глаз и синей молнией жикнула по потолку — скрылась под трубой волновода.

Сидящие за пультом ее не заметили. Шел сеанс связи. Передатчик мелодично гудел, с большой Антенны срывались импульсы вызовов, летели на миллионы километров к бустерному спутнику связи, а с него, по коридору свернутого пространства, к системе Чирагу. Великий Десантник жадно смотрел на экран приемника. Помощник Десантника сидел, опустив голову на локоть.

Укрытый в тени трубы, Джал пядь за пядью осматривал круглую кабину. Он раздвинул длиннофокусные глаза, насколько позволяли стебельки, и предметы проплывали перед ним крупными и выпуклыми, как в сильном бинокле. Слева от пульта, на стене, искомое — сейф. «Неудача», — отметил робот. Шкафчик сварен из космической керамики. Космическая броня неприступна. Даже лазерный резак вязнет в ней — потребуются часы, чтобы вскрыть замок.

Джал не сомневался, что искомое перед ним. Он слишком хорошо знал Десантника. Нуль был глуп и тщился заменить ум преувеличенной хитростью. Было ясно, как огонь плазмы, что Десантник раздобыл матрицу перчаток Железного Рога. Чхагам заказал перчатки, а матрицу хранит при себе, чтобы новый командор Пути зависел от него одного. Намерен выдавать ему перчатки понемногу, пары по три, чтобы помнил, кому служит… И конечно, матрица хранится в сейфе с шифрами. Самое надежное место. Ключ имеется у Великого Десантника на браслете.

Джал не испытывал ни гнева, ни разочарования. Мыслящим неведомы эмоции. Он скользнул по стене за шкаф. Прежде чем отступить, он должен испробовать все. Синий робот протиснулся между стеной и броневой керамикой, свернулся в спираль и, медленно поворачиваясь, обследовал заднюю стенку шкафа. Она состояла из четырех плит. Глаз-микроскоп продвигался вдоль вертикального шва, отмечая все дефекты сварки. Незначительные дефекты. Сварено хорошо. На стыке четырех плит — в центре симметрии — обнаружилось отверстие со встроенным микровентилятором. Робот педантично обследовал его, узнал. Стандартное устройство. Вентилятор шлемный, от вакуум-скафандра. Материал — уплотненное кристаллическое стекло. Зашипел резак. Через несколько секунд моторчик выдернулся из отверстия, задержался в массивных лапках-клещах, пока не остыл, и поплыл к хвосту робота, от одной лапки к другой. А глаз-микроскоп уже полез в отверстие, сопровождаемый гибким шнурком осветителя. Пошел чертить строчками, осматривая внутренность сейфа.

Пластинка была подсунута под самую высокую стопку шифров, на дно. Щелк, щелк… Тонкие манипуляторы приподняли шифры, выудили пластинку, подняли к отверстию. В ледяном мозгу робота отметилось: то, что требуется. Полная матрица детектора-распознавателя, с красной меткой «Секретно. Степень 9». Несколько впаянных полей соответствуют личности Номдала. «Возможно, и другой личности», — добросовестно подумал Джал. Это не меняло дела. Нужна любая полная матрица.

Пластинка передвигалась перед отверстием, лампа попыхивала, фотоустройство делало снимки, а вентилятор уже подрагивал в передней магнитной лапке, готовый встать на прежнее место…

— …О мбира, дьявол! — простонал Великий Десантник и выключил приемник.

Его помощник горестно передернул плечами. От бустерного спутника пришел очередной отказ — экспедиция по-прежнему не отвечала.

С потолка, из воздушного хода, заваривая последние проволочки решетки, на них смотрел робот.

Интриги

Лицо командора Пути было пепельно-серым, с коричневатым ободком вокруг челюстей. Он устал, как загнанный кург. Но медлить было нельзя. Едва офицеры успели водворить робота на место и удалиться, а Нурра — доложить, что госпожа Тачч приняла приглашение, как явился Сулверш. Он тоже походил на курга, но в ином стиле — курга-охотника, бегущего по следу.

— Мн-э-э? Нашел? — томно спросил командор. (Севке зверски хотелось спать. Спать. Это же невозможно. Это же издевательство над человеком. Его тошнило, и в глазах плавали студенистые пятна, как медузы. Спать…) — Нашел?

Сулверш метнул подозрительный взгляд на «Глора», сидящего в своем закутке. Загородил его спиною. Свирепым шепотом прохрипел:

— Перчатки, ваш-ш! Непонятно! Измена…

— Номер?.. — Heвозмутимо пропел командор Пути.

— Позвольте, ну, доложить… Ваш номер ТВ-003! — Сулверш брезгливо поднял новенькую пару повседневных перчаток. — Ну, наглость! Под сиденьем вашусмотрительности.

— М-нэ-э… Чурбан! Я приказал переправить найденное на Сторожевой.

— Так что переправлено восемь пар! Эту, ну, осмелился! — отрапортовал офицер. — Показать вашусмотрительности…

Он еще надеялся, бедолага, что перчатки окажутся настоящими. Его физиономия бесхитростно выражала все — и надежду, и ощущение вины — досмотр в ракете был его обязанностью. Но главной составляющей была подозрительность с некоторым оттенком мечтательности. «А что, если… — спрашивали его глаза. — А что, если эта пара — вот она — настоящий детектор, ваша предусмотрительность? А та, что на вас, — поддельная? И вы, мой уважаемый командор, не Великий вовсе, а подменыш?»

Сквозь пелену усталости Джал читал это ясно, как цветной график на экране. Очень хотелось сказать: «Жаль, паренек. Ты выглядел достойной личностью, а оказался холуем. Только рабам свойственно испытывать радость при чужом падении. „Падающего толкни“. Переход от подобострастия к злорадству — вот истинное клеимо раба».

— Принес показать, говоришь? Ювелир-р… — Он стянул с руки перчатку, вторую. — Надевай…

Сулверш подскочил, натянул из командора перчатки, найденные в ракете. Детекторы лопнули с характерным шелковистым треском.

— Убедился? Запроси Сторожевой, что дал анализ.

— Так что рано, ваш-ш… Не долетели еще, — убитым голосом пробормотал Сулверш. — Вашусмотрительность, я подаю рапорт. Ну, об отставке…

— Не принимаю. Ты мне нужен, — отрезал командор Пути. — Ракету проверил? Топаем на Большой Сверкающий.

Он знал, что делает. Анализ в лаборатории Охраны выявит подложность детекторов, найденных Сулвершем. Раз так, перчатки самого командора настоящие. И командор настоящий, не подменыш. Сулверш окажется кругом виноватым. Это он проглядел посторонние предметы в личной ракете Джала. Он, начальник Охраны командора, прозевал заговор, а раз есть подложные перчатки, то есть и заговор. Наконец, он дважды осмелился заподозрить подмену, когда ее не было, и тем нанес своему принципалу тяжкое оскорбление.

В ракете господин Сулверш сидел тихо, как пойманный зверек. Перед стартом поднес ко рту таблетку «антиграва» — в ожидании обычных штучек с ручным управлением. Командор сказал:

— Спрячь. Пойдем на тросике.

«Тросиком» на пилотском жаргоне называлось автоматическое управление. Взлетели. Двигатели легонько перетолкнули ракету на большой эллипс, встречный с орбитой Сверкающего. Командор Пути тем временем отдыхал, вытянувшись в прохладном скафандре. Насладившись прохладой и невесомостью, обратился к офицеру:

— Сул! Говори без чинов. Я слушаю.

Сулверш, как улитка, потянул голову в шлем:

— Вашусмотрительность! Ну… я затрудняюсь.

Тогда Джал заговорил сам и разбил последние надежды начальника своей Охраны. Объяснил ему, что заговор против Великого Командора существует. Что приказ, данный Сулвершу Шефом — удвоить бдительность, — и вызван заговором, а обнаружил оный не кто иной, как господин, Глор. Что парадные перчатки надеты Глором по просьбе командора, дабы чхаги принимали Глора за своего агента, которому поручено в ракете подменить особу Джала. Для чего в ракету и упрятана злоумышленниками кассета перчаток.

Круг лжи был замкнут. Большая ложь должна содержать элементы правды. Запутанный в ее сеть, начальник Охраны — единственный бдительный балог в окружении командора Пути — становится безопасен.

Остаток дороги командор отдыхал. Пошевелился только один раз — чтобы переложить катушку микрофильма, отснятого роботом, в нагрудный карман своего скафандра.

Большой Сверкающий

Космос медленно и неслышно вращался вокруг причала. Большой Сверкающий был самым старым из действующих спутников. Он состоял из двух баранок — торов, сложенных вместе. Спутники строили баранками еще в те времена, когда не было генераторов искусственной гравитации. Сила тяжести создавалась в них, как в «чертовом колесе» — спутник вращался вокруг оси баранки, и всех, находящихся внутри, прижимало к внешнему ободу. И до сих пор там не ставили гравитора, потому что будущие космонавты должны приучаться к тяжелой жизни и слабой силе тяжести. В спутнике помещалась Космическая Академия.

Начальник Академии ждал на причале.

— Опять пронюхал, пилотяга? — проворчал командор Пути.

— На том стоим, ваша предусмотрительность! Мы на официальность не смотрим. Разрешите сопровождать?

— Не разрешаю. Прикажи дать мне движок.

«Движком» пилоты и космические монтажники называли индивидуальный гравитор, размером с небольшой шкаф. В невесомости размеры не имеют особого значения. Пока двое курсантов заправляли движок жидкими газами, Джал задал начальнику Академии несколько пустых вопросов. Курсанты работали весело — командора Пути здесь любили. Ему было приятно смотреть на ловких пареньков. Он спросил:

— Ну, как делишки, чур-рбаны?

— Полный порядок, вашусмотрительность! — на «чурбанов» никто не обижался. Напротив, о командоре говорили так: «Назовет чурбаном — считай, пронесло. Простил».

Его предусмотрительность пристегнули к движку и выставили, как мебель, на край причала. Он поманил к себе начальника Академии:

— Через одну восемьдесят первую дадите боевую тревогу, господин Полный командор. Я буду наблюдать. Мое место не показывайте на экране. Связь отключите! — Джал оттолкнулся от причала и прыгнул в пустоту.

Он летел вниз лицом. Ночное полушарие планеты стояло перед ним, как вход в черный туннель. Планета занимала примерно седьмую часть видимой окружности. Звезды блестели по краям туманно-черного диска, окружали его огненной рамкой. Остальные скрывал шлем. Было неизвестно, продолжает ли он удаляться от спутника. Планета невозмутимо висела в венчике звезд. Плотная крыша облаков закрывала все огни, даже прожекторы космодромов. Планета выглядела как тысячу лет назад, когда ее населяли дикие шестиногие существа, предки теперешних балогов. Они стали разумными благодаря Пути. Пятьсот лет назад Десантники обнаружили эту планету, привели к ней большие корабли. Шестиногие твари стали разумными, медики устранили среднюю пару конечностей, мешавшую при работе. Вот как было. Диким шестиногам, пожалуй, не стоило сетовать на судьбу…

«Стон! Ну-ка подумай», — приказал себе командор. В Космосе ему всегда хорошо думалось. На чем мы остановились?..

Медики, медики… Им удалось превратить лишние ноги в смигзы, но полностью разделаться с инстинктом семьи не удалось. Что-то сохранилось. Имя матери до сих пор входит в полное имя каждого балога. Забота о «своих Мыслящих» — почтенная традиция… «О непреклонность Пути! Почему я размышляю о чепухе?» — удивился командор, и вдруг его осенило. Госпожа Тачч! Для решительного разговора с нею не хватало важнейшей детали — понимания ее побуждений. Что привело ее к чхагам (если его подозрения справедливы)? Жадность? Конечно, нет… Пресловутая забота о «своих Мыслящих»? Вряд ли. Она бы давно освободила их законными путями. А что, если Железный Рог ее близкий родич? Это меняет дело. Его, свергнутого Великого, не освободишь законным образом… Ну держитесь, монтажница Тачч!

Командор Пути, очень довольный, нащупал кнопку вертикального поворота — пора было сориентироваться на спутник. Космос пополз слева направо, как поезд на тихом ходу. Планета уехала за рамку шлема. Остались звезды. Опытный глаз командора Пути нашел звездную систему Чирагу, а Севка испугался. Оказалось, что его подкосило жуткое одиночество, пережитое им, пока разум Джала был в роботе. Он испугался сильнее, чем в детстве, когда отец запер его ради наказания в темной комнате. И сейчас страх появился снова. Пылали звезды. Одни лишь звезды и чернота, больше ничего. Ему показалось, что Большой Сверкающий снялся с орбиты и улетел. Что обман раскрыт и его бросили в Космосе. Он едва не заорал. Он был земным мальчишкой, заблудившимся среди звезд. Командор Пути с его невозмутимой храбростью, роговыми челюстями и жизненным опытом, накопленным за пятьсот лет, не имел к нему отношения. Но Джал был здесь. Он буркнул: «Струсил, паренек? Чурбан… Три огня в створе созвездия Мореплавателей видишь? Это Большой Сверкающий».

Страх сразу кончился. Он остановил поворот и оценил расстояние своими широко расставленными глазами. Хорошо. До спутника два-три километра. Можно вызывать. Он закрыл глаза и сосредоточился. Через несколько секунд под шлемом заговорил голос Учителя:

— Здравствуй, Сева! Я не буду показываться. Стерпишь?

— Стерплю. Здравствуйте. Показываться все равно нельзя, за мною наблюдают. — Он лежал в пустоте, глядя на огни спутника, словно говорил со звездами. — Говорите, я слушаю.

— Местоположение Маши установлено, — бесстрастно ответил Голос.

— Установлено?! Где?!

Он не рискнул спросить у звезд — разве она… ну, вы понимаете. Голос понял и ответил:

— Она в форме Мыслящего.

— Ой… — простонал Севка тонким голосом. — Я думал, Джерф ее распылил… Где она?

— Контакт установлен. Место не фиксируется.

— Ладно. — Севка был счастлив и щедр. — Ладно. А насчет перчаток вы знаете? Я достал… то есть, не я…

— Схему детектора-распознавателя? — оживился Голос.

— Достал, достал! Переснял на микропроволоку. Годится?

Он полез в карман за кассетой и отдернул руку. За спиной зажужжал маховичок, автоматически поддерживая его в прежнем положении.

— Положи запись перед собою, — приказал Голос.

Кассета была такая крошечная — убрав руку, Севка не мог бы подобрать катушечку. Через секунду она мелькнула, закрыв яркую звезду, и вдруг в пустоте возникла спираль, белая и яркая, как Млечный Путь. Кассета повернулась в ней, черненькая и плотная. Исчезла. И за ней исчез белый туман. Все. Вот он и выполнил задание.

Несколько минут Голос молчал. И внезапно гулко зазвучали слова:

— Снимки превосходны. Поздравляю! Ты готов к возвращению?

— Погодите… Вот что, на Земле, наверное, двадцать четыре Десантника.

— Теперь это безразлично. Ты возвращаешься?

— Знаете что? Пока верните Машу. Пожалуйста. Я пока остался бы, если можно…

— Я не перемещаю вас поочередно. Только обоих.

— Ладно. Давайте… — Севка перевел дух.

Вот он и решился. Вместе с Машкой. Домой. Но сейчас же Севка стал стыдиться этого решения. Будто удрал из справедливой драки. «Я же не для себя. Я из-за Машки», — подумал он.

Огни спутника Сверкающего помутнели и погасли — по тревоге спутник оделся защитным полем. В шлемофоне гудели приглушенные голоса — курсанты Академии рапортовали о готовности из спасательных ракет. А перемещения все не было.

— Первое звено — старт! — скомандовал начальник КА.

И внезапно послышался Голос. Он произнес одно слово:

— Сева.

— Что? Что?! — вскрикнул Севка. — Машка!

— Сейчас нельзя вернуть Машу. Экран.

— Вы что-то путаете, — льстиво сказал Севка. — Честное слово! Я вас очень прошу. Ее надо вернуть, я очень… — Он всхлипнул. — Вы же обещали!

— Экран, — терпеливо повторил Голос. — Кристалл заэкранирован, Сева. Чтобы пробиться, необходим луч большой мощности. Пробивая экран, луч уничтожит кристалл Мыслящего.

— Вы обещали, — сказал Севка.

— Никто не может обещать чуда. Экран…

— Вы обещали!

— Вспомни о Земле. Вспомни о людях, которых вы спасли. Слушай внимательно.

— Да, — безжизненно сказал он. — Я слушаю.

— Экран соответствует по мощности двумстам метрам воды. В массе — слабый проводник. Величина проводимости — две единицы, принятые у вас. Проверь, какой материал имеет подобные характеристики, и ищи. Ты один из властителей. У тебя большие возможности.

— Да.

— Извещай меня обо всем.

— Да.

— То, что ты задумал, мы одобряем. Конец. Удачи!

Звезды стали прежними. Голос исчез.

…Командор Пути скомандовал:

— Спасракету — ко мне!

Мбира, мбира…

«Вольно!» — последний раз гаркнуло за дверью. Его предусмотрительность, вернувшись со спутника, удалился на отдых в свои личные апартаменты. Против обычая, командор Пути пригласил к себе на время отдыха порученца. Сулверш тревожно нахмурился. Хорошо еще, что он не мог видеть, как Джал, едва за ним затянули дверь, усадил порученца в кресло, как важную персону.

— Нурра, я нуждаюсь в твоей помощи. Моего друга похитили чхаги. Охрана не может его найти.

Нурра почесался, запустив руку под комбинезон, и осведомился:

— Похитили? А что за друг? Тоже инопланетный?

— Мой дорогой, высшие касты не чешутся, — мягко заметил командор, думая при этом: «Сказать? Клянусь шиусами, оусами и комонсами, верю я ему или нет?» — Да. Инопланетный. Придвинь ухо, друг Нурра…

Бывший кург слушал его рассказ и передергивал плечами. Привык чесаться, чурбан… Выслушав, скривился в улыбке и отрапортовал:

— Ваша предусмотрительность разрешит отбыть на некоторое время. Прогуляюсь тут… в округе. Недолго.

По его лицу было видно, что планами своими он не намерен делиться. Выйдет — хорошо. Не выйдет — скажет, что прогуливался. «В округе»… У Джала тоже был такой характер.

— Госпожа Тачч на подлете, — сказал Нурра. — Я по сети распоряжусь, чтоб впустили? М-нэ-э?

Он был невыносим, он чесался, как кург, и осмеливался передразнивать Великого, по Джал только ухмыльнулся и фыркнул — иди, что с тобой поделаешь…

Несколько минут он выгадал для отдыха. Растянулся на ковре и думал. Сначала о Машке. Когда Нурра вернется, поручу ему посчитать «экран». Двести метров воды — по плотности. Похоже, Джерф спрятал Машку прямо в ботике Тачч. Похоже… Однако следует просчитать электропроводность дюрской воды в этих краях. Прикажу затребовать данные у Расчетчика. А дальше? Дальше была полнейшая неопределенность, разрешить которую могла одна Тачч. Позывные ботика — ее секрет. Сейчас она явится, побеседуем… И командор Пути вернулся к мысли, которая сформировалась, когда спасракета — полчаса назад — зажгла стояночные огни и в пустоте, неслышимо растекаясь на фоне звезд, обволакивая туманом скафандр, просияла зеленым и красным струйка испаряющегося гелия. Учитель догадался о его решении прежде, чем оно появилось. «Великий Десантник ждет нового корабля, как Мыслящий ждет тела, — подумал он. — Пробиться к эскадре хочет… Ну, покажу я тебе корабль», — думал командор Пути, вкладывая в эту мысль двойную ненависть — Великого, которого хотят низвергнуть, и лазутчика в стане врага.

…По внутренней связи заговорил начальник Охраны:

— Прибыла госпожа Тачч, монтажница высшего класса, к господину Глору, каковой просил, — и так далее.

— Пропустить ко мне. Одну.

Сулверш не стал спорить, пропустил. Не канючил, что устав, мол, не разрешает командору Пути принимать посетителей в одиночестве. «О неугомонный! Опять что-то затеял», —  думал командор, встречая гостью.

Госпожа Тачч выглядела, как всегда. Угольные глаза смотрели внимательно и скучливо, комбинезон и перчатки сверкали как новенькие и в то же время не казались новыми. Госпожа Тачч была известной щеголихой. А щеголями зря не становятся. Франтовство — занятие не беспричинное. Ему предаются либо ничтожества, либо личности. Вот и Светлоглазый… Клянусь белыми молниями, как говорит Нурра. Между тем монтажница выполнила положенную серию приседаний, произнесла все почтительные слова, была приглашена поесть и отдохнуть после дороги и отказалась. Приглашение к еде было простой вежливостью. Только Полные командоры и Диспетчеры имели право принять такое приглашение.

— Можете сидеть, — сказал командор и взглянул на одиннадцатую секцию браслета.

Ишь ты! В апартаментах Великого действует подслушивание!

— Покорнейше прошу извинить, — он поднялся и вышел в холл.

Сулверш нес дежурство не один. С ним были два младших офицера.

— Отошли их… Теперь подойди. Со мной шутки скверные, головоногая козявка… Имеешь последнее предупреждение… Выключи это. Ма-алчать!

— Вашусмотрительность… — не сказал, а прорыдал офицер. — Вашусмотрительность! Хоть сторожа разрешите включить! Никак невозможно, вы и порученца отпустили!

— Разрешаю сторожа, — смилостивился командор.

Сулверш протопал в гостиную и оживил большой сторожевой автомат, лежащий в нише. Удалился. Командор Пути обратился к гостье:

— Итак, госпожа Тачч (монтажница присела скромно), мне известно кое-что о вас…

— Весьма польщена вниманием вашей предусмотрительности.

— Вы можете сидеть. — Он опять взглянул на одиннадцатую секцию. Не осмелился ослушаться, выключил. Однако молодец, настоящий охранник! — Мне стало известно кое-что странное о вас, госпожа Тачч.

— В каждом из нас есть нечто странное, ваша…

— Помолчите. Вы посоветовали господину Глору нарушить приказ Расчетчика. Объяснения?

— Господин Глор — мой собрат по касте, ваша предусмотрительность.

— Вы нарушили закон. Это не все. Упомянутого Глора вы предупреждали о каких-то опасностях при его отбытии в мое хозяйство. Объяснения?

— Господин Глор и его подруга госпожа Ник вылетели в начале урагана, ваша предусмотрительность. Помнится, я им советовала быть осторожнее и переждать.

Джал фыркнул. Маловато у вас воображения, госпожа монтажница…

— Клянусь шлемом и перчатками, вы забываетесь. Советую быть откровенной. В Расчетчике вас не станут упрашивать, милая госпожа.

— Я не смею ничего скрыть от вашей предусмотрительности.

— Раз так, я хотел бы узнать, где инженер-физик Джерф.

Тачч сделала удивленный жест. Джал начал злиться.

— Я служу не Охране. Я не собираюсь передавать вас Охране, хоть и уверен, что в Расчетчике вы сказали бы немало интересного. Мне надо знать лишь одно. Где Джерф?

— Не имею чести знать господина, о котором изволит говорить ваша предусмотрительность.

— Тот, кто похитил отпущу. Мне нужен Джерф. Где он? Говорите!

Госпожа Тачч сидела, благовоспитанно сложив руки на груди, опустив глаза. Не дрогнула. Неужели ошибка? Командор встал.

— Джерф подослал Глора. Вы соучастница. Где он? Говорите!

Тачч пошевелилась, задумчиво посмотрела на него и спросила, как у равного:

— Вы убеждены, что Охрана нас не слышит?

— Джерф нужен мне, госпожа Тачч. Не Охране.

Он внимательно следил за руками монтажницы. Пальцы правой руки были скрыты под рукавом левой.

«А Сул молодчина», — подумал он и шепнул:

— Сторож, взять!

Шепот был почти неслышен, но автомат прыгнул и двумя щупальцами схватил монтажницу за руки. Прыжок запоздал. Тачч успела включить «посредник» — командор ощутил дурноту, как бы тупой удар в голову. Титановый корпус робота ослабил лучевой удар. В левой руке монтажницы, схваченной синим щупальцем, был одноместный «посредник» и тут же, под пальцем, кристалл Мыслящего.

— Еще один Железный Рог? — любезно спросил Джал. — А это знаменитый портативный «посредник» чхагов? Бросьте! Ну!

Коробочка звякнула и откатилась под стол.

— Сторож, на место! Смотрите-ка, «посредник» — десантный! Мн-э-э… Ловко, хотя и неосторожно.

Тачч смотрела на командора Пути с суеверным страхом. Мыслящий отсвечивал голубым в ее руке.

— Вы бы спрятали, мн-э-э, это… Теперь будете говорить? Или чхаги научились умирать молча?

— Мбира! Проклятый и подлый мбира, — с невероятной злобой прощелкала Тачч. — Узурпатор и убийца, мбира, мбира… Кто помогает тебе, проклятый? Почему тебе все удается? Во имя Пути, почему я безоружна?! Зови Охрану, подлый мбира…

— Вы изложили свои мысли до конца? Очень любопытно, хотя причины вашей ненависти, мн-э-э, малопонятны. Но вернемся к делу. Джерф. Где он?

— Его вы не поймаете! — крикнула Тачч. — Он отомстит за…

— За кого? — вкрадчиво поинтересовался командор.

Сейчас все разъяснится. Последнее белое пятно в интриге и ключ к ее успеху. Если Джал верно оценил побуждения монтажницы, если она кровно заинтересована в Номдале, Железном Роге, дело выиграно. Тачч превратится из врага в союзника. «Любопытно, кто он, брат ее матери или отец?» — подумал командор Пути и спросил очень мягко:

— За кого же вы собирались мстить? Может быть, за господина Номдала?

А! Он попал в цель! Тачч задохнулась и села. Он смотрел на нее сверху, с гребня удачи. Приподнял командорский «посредник», похлопал его по затыльнику:

— Если вы интересуетесь Номдалом, то он здесь. Я предлагаю честный обмен. Мыслящего господина Номдала на Мыслящего, похищенного из госпожи Ник.

— Вы лжете, — прошептала Тачч, не спуская глаз с «посредника».

— Зачем же?.. Слушайте, госпожа чхагиня. Вот какую логику я усматриваю в ваших действиях. Во-первых, вы с Джерфом не простые чхаги. Цель ваша — поместить господина по кличке Железный Рог в мое тело. Почему-то вы не согласны на заурядного человека. Вам нужен я. Джерф соблазнил Глора, обещав ему Бессмертие. Это просто. Но кто устроил так, чтобы я, я сам, пригласил Глора в порученцы? Кем обстряпано это дельце? Ну-ка?

— Мбира, мбира… — шептала Тачч.

— Мбира — сверхъестественное существо на древнем языке, — деловито перевел командор Пути. — Я же просто умею рассуждать и кое-что знаю. Вот как мне подсунули Глора. Некто изучил мой характер до тонкостей. Некто понял, что я ненавижу тупиц и чурбанов. И вот у меня работают одни тупицы и чурбаны. Кто мог изучать меня в течение поколений? Кто распоряжается кадрами? Великий Диспетчер… Номдал, вернувшись в должность командора Пути, лизал бы его когти… А, еще раз попал?

Тачч смотрела на него, как наба на сумуна, с покорным ужасом.

— Итак, Великий Прокт. Прямо он вам не помогал. Хватало дружественного нейтралитета. С его молчаливого согласия его сотрудник доложил мне о ловком поступке Глора во время испытаний. Ставка на Глора делалась давно. Поэтому, верный долгу, Расчетчик пытался убрать Глора с моего пути. Но Прокт распоряжается Расчетчиками планеты. Вам шепнули — предупредить, что неизбежны рикошеты. Вы ловко и терпеливо охраняли Глора, надо признаться… Теперь последний участник заговора, Великий Десантник. Им подстроена гибель моего предыдущего порученца. Что? Верно?! Он же обеспечил перчатки. Кстати, они обнаружены в ракете… — Джал пренебрежительно фыркнул. — Двое Великих на вашей стороне, а? Неплохо, мн-э-э… Признаю. Однако улик достаточно, чтобы распылить и вас, и Джерфа, и парочку Великих в придачу. Черные небеса, на этой планете можно доверять только Расчетчикам! — Он прошелся по обширной гостиной командора Пути, чтобы перевести дух и приготовиться к следующему залпу.

Тачч все еще не сдавалась:

— Это клевета!.. Ваша предусмотрительность!

— Помолчите. Итак, я могу отправить на распыление и вас, и обоих моих друзей, если они пожелают за вас заступиться. Для вашего распыления мне сейчас достаточно вызвать Охрану. Вы чхаг, улика против вас решительная — десантный «посредник»… Но я предлагаю договориться. Я возвращаю Номдала, вы — госпожу Ник.

— Мне нечего сказать вашей предусмотрительности.

— Кажется, вы еще не поняли. — Он опять похлопал по затыльнику прибора. — Господина Номдала я распылю первым…

— Нет! — вскрикнула Тачч. — Его нет у вас! — Она вскочила. Сделала несколько шагов к Джалу. Остановилась. Опять шагнула вперед и опять застыла. «Посредник» с Номдалом притягивал ее, как взгляд гипнотизера. — Я не верю! Нет! — враждебно и отчаянно прощелкала она.

— А ведь вы могли бы понять, что я не лгу. — Он включил браслет и приказал: — Сул, зайди.

Опять Нурра

Сулверш появился так быстро и лицо его сияло такой чистой преданностью, что хотелось откусить ему голову. Он отрапортовал:

— Его высокопревосходительство Шеф обеих Охран просят соединить их с вашей предусмотрительностью!

— Благодарю. Распорядись, чтобы пришел Тисс, радист из канцелярии. Ну? Что стоишь, чурбан?

Сулверш еще разок попытался разобраться в обстановке — сверкнул глазами на госпожу Тачч, на Джала и промаршировал за дверь.

— Сторож! Не выпускать ее! — приказал командор и перешел в кабину связи.

Его высокопревосходительство Гаргок вынырнул из Глубины экрана. Лицо у него было умеренно скорбное и деловитое. В чем дело? А, пустячок, недоразумение… Порученец его предусмотрительности, господин Глор, задержан роботом при входе в корабль. Почему? Пустяк, вашусмотрительность. Перчатки у него, как бы сказать… не по форме. Он пока в карцере.

Возражать было невозможно. Таков закон: каждый задержанный в фальшивых, чужого номера, а также неформенных перчатках берется под стражу. Вне зависимости от его касты, разряда, привилегий и так далее.

— Подловил… — буркнул командор. — Ловкач, ловкач! Но послать его в Расчетчик без моего согласия не удастся.

— Так, ваша предусмотрительность. Я вторично прошу этого вашего соизволения.

«Ну, ты его подождешь», — подумал Джал, а вслух произнес:

— Твой высокий начальник сказал бы: «А не чересчур ли ты оперативен, Гар?» Соизволения не будет. Мне должно, поскольку задержанный принадлежит к моей свите, разобраться в случившемся.

— Вашусмотрительность! Одно мгновение!

— Что еще?

— Перчатки, перчатки, найденные в ракете.

— Ну-ну?

— Как вам стало известно, что их подложили?

— Послушай, Гар… кто из нас Шеф обеих Охран? Разбирайтесь, Шеф. Я вас не задерживаю более… — Он ударил по клавише, и физиономия палача стерлась с экрана. Сладкая, бело-голубая, подлая. Право, госпожа Тачч много приятней… «Нурра, Нурра! Ох уж этот Нурра — допрыгался, — подумал он. — Уж придется ему посидеть, пока я не закончу».

Много позже он понял, что бессознательно обрадовался аресту Нурры. Слишком уж трудно было смотреть на тело Глора, который ни в чем не был виноват — пешка в чужой игре.

Радист из канцелярии

Он ждал за дверью, и он был не пит — «первосортное искусственное тело», а просто ит, второго то есть сорта. Поэтому он и подергивался, поэтому выполнял самую тяжелую работу в канцелярии — непрерывную связь с Расчетчиком. Он вошел, остановился посреди гостиной и ждал приказов командора Пути.

Искусственное тело не место для разума. Поместите в него самое шустрое сознание, и получится скучный неторопливо-степенный механизм, такая же бесстрастная машина, как и средний ремонтный робот, но более способная, а потому с заскоками. Искусственное тело нельзя научить здороваться и прощаться. Не хочет — и все. Биологи и медики не могли улучшить искусственные тела, хотя бились над этим уже четыреста лет.

Командор без долгих разговоров подошел к радисту и стал нащупывать кровеносный сосуд — сзади на шее. Ит вяло запротестовал:

— Нам это не… — Он дернулся и закончил уже с трудом: —…Неприятно, господин командор Пути Джал.

— Ты забываешься, — сказал командор.

— Мы… мы помним. Однако же неприятно.

— Ну потерпи, чурбан ты, чурбан…

Ит всхрапнул и мягко опустился на ковер. Таким способом искусственные тела отключались. Любая машина должна иметь выключатель. Командор Пути разжал пальцы, посмотрел, не повредил ли когтями искусственную кожу. Выпрямился и взглянул на Тачч. После разговора с Гаргоком он как-то не удосужился обратить внимание на монтажницу. Вот вы у меня где, госпожа Тачч, как это существо, — в кулаке… Сидит, поза самая жалкая…

Он направил на ита «посредник» и извлек Мыслящего, приводящего машину в движение. Когда-то голубой кристалл был отличным пилотом. Ему доверялись буксировки достроенных кораблей от Главного дока к Холодному. А Джал любил пилотов. Когда этот балог из низшей касты состарился и приготовился к «вознесению», командор Пути предложил ему искусственное тело и службу в своей канцелярии с оплатой двадцать очередей в год. Через сотню лет он сможет получить новое тело либо через полсотни попасть в корабль. На выбор.

— Теперь прошу смотреть внимательно, госпожа монтажница.

Он нажал гашетку и выпустил Железного Рога в опустевший искусственный мозг. Робот неуклюже зашевелился на ковре — ожил. На всякий случай командор держал «посредник» у его головы вплотную. Искусственное тело поднялось на ноги. Дернулось раз, другой и уставилось на Тачч. Она зажала себе рот обеими руками. Ит вяло проговорил:

— Почему мы здесь? Удалось?

— Молчи, молчи, молчи! — вскрикнула Тачч. — МОЛЧИ!

Командор хлопнул ита по плечу:

— Это Номдал? Прошу вас убедиться.

Тачч замотала головой, умоляюще делая руками все те же знаки: молчи!

М-нэ-э… Я вам помогу. Как твое имя, Мыслящий?

Мыслящие не умеют лгать или умалчивать. Ит механически ответил:

— Наше имя… — Он дернулся. — Наше имя Номдал, сын Элик. Почему мы здесь, Тачч? Удалось?

— Пока вам ничего не удалось, — сказав командор. — Госпожа Тачч, на столике стоит освежающее. Попейте, вам станет легче.

Монтажница покорно отошла к столику у лифта, откусила верхушку тубы и начала пить. Робот смотрел на нее с престранным выражением. Словно хотел ее утешить. Даже лицо у него стало не такое глянцевитое, как обычно. И Севка удержал на языке еще один вопрос, потому что его не следовало задавать. Черт побери, вот привяжется эта жалость! Хоть плачь.

Командор Пути сказал:

— Ну, теперь поговорим втроем, господа…

Не вовремя

Через полчаса договор был заключен. Госпожу Тачч командор Пути приказал зачислить своим вторым инженером для поручений — без проверки в Расчетчике. Заодно командор вызвал на экран дежурного офицера у карцера и приказал, чтобы его соединили с арестантом Глором. Браслеты у арестованных отбирали, а навещать его было некогда и вообще ни к чему. Глору, то есть Нурре, было сказано, что о нем позаботятся, покамест же пускай сидит тихо и размышляет насчет собственной тупости. Неисправимый Нурра отвечал бодрыми, неприличными для арестанта возгласами.

Госпожа Тачч могла улететь на поиски Джерфа только через два часа, когда Главный док выйдет на южную часть орбиты. Чтобы перебороть нетерпение, командор взялся расчищать мелкие дела, которых много накопилось в течение последних суток. Произвел двух младших командоров в действительные, инженера-химика перевел из первого класса в высший, утвердил рацион питания на следующие сутки, подписал акт на перчатки рабочие и еще акт на перчатки повседневные. Утвердил приказ о выпускниках КА. Приказ был следствием позавчерашнего разговора Джала с Проктом, при котором Севка присутствовал еще будучи Глором. «Позавчера или вчера это было?» — подумал он и не сумел вспомнить. Запутался.

Он помигал, вздохнул и оглядел пульт. В кассете торчала стопка карточек — рапорты по личным вопросам. «Отложить разве?» — подумал он и лениво включил читающий аппарат. Нижняя карточка выдвинула угол, экран осветился. Рапорт… Что?!

Монтажница высшего класса Ник, дочь Род, личный номер такой-то, просит разрешить службу в десантах…

Несколько секунд он сидел, сморщившись от отвращения. Неприятно, скверно было Севке. Он один во Вселенной знал, что Ник весь этот Путь презирает, ломаного гроша за него не даст. И вот идет выслуживаться на самой грязной работе! Непостижимо, непостижимо — бесстрашная Ник, веселая Ник идет в Десантники…

С его точки зрения, это было неожиданной удачей. Он-то ломал голову, как изолировать Глора от Ник… А, пропади все пропадом! Он приложил к рапорту браслет — утверждено… Быстро перешвырял остальные карточки. Все. На пульте стало чисто. Мигал вызов прямой секретной связи со спутником Холодным.

Щелкнул клавиш с символом Холодного. И сейчас же отъехали куда-то в сторону командоры, химики, Десантники — вся обыденная чепуха. Он сразу забыл о Ник.

Полный командор, начальник спутника-хранилища, мог выйти на связь по единственной причине. Холодный готов к заправке корабля.

— Полировку закончил? — спросил командор Пути.

— Так точно. Доводим последний квадрат, — отрапортовал начальник Холодного.

— Во имя Пути!

— Во имя Пути!

Полный командор погасил экран, а Джал глубоко задумался.

Доклад означал, что в хранилище заливается последний танкер жидкого гелия. Раз так, надо выпускать корабль из Главного дока и вести его к Холодному для заправки гравитора. Откладывать заправку нельзя. Система планеты действует по жесткому графику. Каждый раз по заполнению хранилища к нему подается новый корабль, собранный в одной из Монтировочных. Задержка недопустима. С газовых заводов поднимаются по три ракеты-танкера в сутки. Если содержимое хранилища не перелить в корабль, некуда будет разгружать танкеры. Небольшое количество гелия примут гравиторы спутников, Монтировочных, Башен МПМ и гравилетных станций. Затем заводы остановятся. Да, придется заправлять корабль, ваша предусмотрительность… Иначе его заправят без вас.

Все это свалилось на Джала чрезвычайно не вовремя и воспринималось как неожиданность. Хотя он сам назначил завтрашнее утро для заправки и сам договорился с гелиевым заводом ускорить доливку Холодного до заправочной отметки. Сам, да не сам — тогда он еще был настоящим командором Пути и выгадывал часы, спешил выпустить корабль. А теперь ему были необходимы сутки, чтобы выручить Машку. Пока Машка в опасности, он обязан вести себя с крайней осторожностью, и никаких штучек не может себе разрешить. Штучку же он затеял отменную… Задержать этот корабль и все за ним следующие на полгода — просто, надежно и практически без усилий.

А ему не хватало суток. «Либо я выручаю Машку и не препятствую выходу корабля на испытания, либо устраиваю превеликий грохот, космический конвейер летит кубарем, но Машка навсегда остается там, где она сейчас. Либо — либо…»

Первый, спокойный и надежный, вариант отвечал его тайным желаниям. «Не спеши. Пусть все идет, как идет, — жужжал внутренний голос. — Один корабль не делает погоды, а ты погибнешь. Не поддавайся ненависти. Спасай Машку, спасай себя…» Командору Пути и Севке, как всем храбрым людям, был отлично знаком этот голос. Они оба привыкли поступать вопреки ему — в этом и заключается храбрость.

…Несколько длинных минут командор Пути колебался. Затем вывел на экран схему околопланетных трасс и принялся за расчеты. Попытка не пытка. Госпожа Тачч может успеть до выпуска корабля. Должна успеть! Девять часов — изрядный срок…

Командор рявкнул полным голосом:

— Канцелярия! Заготовьте сертификат на имя госпожи Тачч. Всеобщее содействие личному представителю моей особы. Срочно. Господин Клагг, прошу ко мне. Внимание, причал! Немедля изготовьте к полету «Рату». Оглохли? Я сказал: «Рату»! Вот именно. На южное побережье, с выбросом капсулы. Срочно… Отправите двоих с моим сертификатом. Господин офицер высшего класса! (Клагг, сияя, ждал приказаний его предусмотрительности.) Приказываю! Сопровождайте госпожу Тачч на планету. Распоряжения госпожи монтажницы выполняйте, как мои собственные. Усвоили? Глупых вопросов не задавать, слушаться! Скафандр на причал и сами туда же. Мар-рш! (Клагг изящно повернулся, скользнул к люку.) Госпожа Тачч, я отправляю вас на скоростной ракете с катапультой. Выброситесь у маяка «Юг-Ноль-Один-Один», где вас будет ожидать субмарина Охраны. Поднявшись на борт, моим именем примете командование. «Рата» дает вам три часа выигрыша во времени. Вы поняли?

— Поняла все, ваша предусмотрительность.

Командор повернул кресло, поднялся.

— Не стану предупреждать вас, чтобы вы не возвращались без искомого. Уверен, что вы будете играть честно.

— Это в моих интересах, — бесстрастно ответила монтажница.

— Из ракеты установите связь с субмариной. Удачи!

Монтажница отсалютовала. Скользнула взглядом по лицу командора и скрылась в люке. Странное существо, клянусь скафандром… Догадывается ли она, почему я так хлопочу вокруг «Мыслящего госпожи Ник»? Пожелание удачи, неуместное в устах Великого, она отметила. А не все ли равно… За Номдала она позволит распылить себя, не щелкнув.

Подходили к концу пятые сутки после перемещения. Какое время прошло на Земле, Севка не знал. Задание было выполнено. Он преодолел трудности почти немыслимые, а последним своим ходом — с госпожою Тачч — мог гордиться. Вот она вернется с Мыслящим Машки, и вы попляшете, о почтенные господа!

Земля. Ночь

На Земле шли тридцать девятые сутки со дня появления инопланетных существ. Дела были плохи — хуже некуда. В Центре это знали все — от высшего начальства, членов комитета девятнадцати, до солдат комендантской команды. Кто не знал — чувствовал. Говорили полушепотом и надеялись, что к полуночи хоть что-нибудь прояснится, когда прибудет с вечерних заседаний начальник Центра. Каждый вечер он приезжал, принимал рапорты и закрывался в кабинете, чтобы заполнить очередную страницу рабочего дневника. Зернов с военной аккуратностью проводил черту между событиями, происшедшими до и после полуночи. Дневник заполнен — значит, сутки прочь.

Но полуночи ждать не пришлось. И вечерние рапорты не состоялись в этот день. Зернов приехал совсем рано, в одиннадцатом часу вечера, и, ни с кем не поговорив, ничего не спрашивая, поднялся к себе. Дежурный прикрыл за ним дверь кабинета. И мгновенно по обоим этажам особняка пронеслась тревога. Молча, без слов, из глаз в глаза пронеслась, повисла за темно-синими окнами. Из переулка в приоткрытые рамы вкрадывалась румынская плясовая — тихая, надрывающая душу, чуть повизгивающая, как ласковая собака.

Зернов закрыл окно. Задвинул штору так, чтобы из дома напротив не был виден стол и сейф. Включил настольную лампу, достал из сейфа кожаную тетрадь с замочком, педантично запер сейф, осмотрел замок тетради, отпер его и спрятал ключи. Со вздохом поместился за стол, развинтил авторучку и так же педантично осмотрел перо. Он был готов к худшему и хотел, чтобы сегодняшняя запись была исчерпывающей и аккуратной. Проставив дату, он размашисто, с хвостиками и латинской буквой «л», начал писать:

«Сегодня решительно подтверждено сообщение, что с радиотелескопа Сьерра-Бланка послан вызов эскадре. Из тех же источников сообщено, что премьер-министр отменил боевую готовность зенитной обороны, разрешил отпуска личному составу и так далее. Выводы: премьер-министр и, предположительно, командующий ВВС захвачены Десантниками. Пользуясь тем, что их невозможно отличить от не зараженных людей, они готовятся обеспечить эскадре спокойную посадку. Мы предполагаем, что эскадра еще не приземлилась (исходя из вышесказанного, а также по данным наших служб космического наблюдения)…»

Зернов перечитал написанное. Досадливо сморщился — неистребимый канцелярский стиль… «Исходя из вышесказанного!» Пишешь буквально кровью сердца, получается «к сему прилагаем». И он приписал:

«Мы выдвинули свое предложение (сегодня, в 21 час). Обратиться по радио и телевидению ко всему миру с полным изложением событий. Призвать все мировые службы зенитной обороны к готовности. Сейчас наше предложение обсуждается „наверху“.

Возможно, нам следовало обратиться к миру значительно раньше. Нас удерживало то, что невозможно предусмотреть масштабы и последствия паники, которую сообщение такого рода, несомненно, вызовет среди населения.

Положение еще не безнадежно. Выход — в создании прибора, способного обнаруживать Десантников, во-первых, безболезненно, во-вторых, неограниченное число раз, в отличие от имеющихся у нас „посредников“. Подчеркиваю: указанный прибор… — Зернов сморщился, зачеркнул слово „указанный“, — …прибор для обнаружения Десантников необходим во всех случаях. Если эскадра космических агрессоров приземлится за рубежом, только с помощью такого индикатора мы сможем создать мало-мальски надежный карантин у своих границ.

Я считаю себя виновным в том, что до сих пор не создан мощный научно-исследовательский коллектив для разработки индикатора Десантников».

Он еще раз перечитал запись. Вклеил в тетрадь конспекты сводок, на которые ссылался в тексте. Посмотрел на часы — совещание «наверху» еще не могло закончиться. Он запер замочек дневника, положил тетрадь в сейф на видное место, запер сейф и запечатал. Подумал, не поспать ли хотя бы два-три часа, и снова устроился за столом. Он вдруг стал спокоен. Будто высыпал в тетрадку дневника свою тревогу, страх, отчаяние. Нет смысла в отчаянии. Когда наступит критический момент, не отчаивайтесь, ждите. Ищите мелочь, деталь, хвостик событий, за который можно ухватиться.

Он распечатал пачку сигарет, третью с утра. Когда дым заклубился вокруг настольной лампы, как вокруг жаровни с шашлыком, Зернов поднялся и посмотрел в пустынный ночной переулок. Ровно тридцать лет назад, теплой летней ночью, выпускник Института восточных языков Миша Зернов смотрел через плохо мытое окно родного дома в таинственную тьму родного Афанасьевского переулка и прощался с вольной жизнью. Он поступил в «органы» по комсомольскому призыву — через девять месяцев его досрочно аттестовали и отправили на первое задание на другой конец света, в Таиланд. «Наглый же я был парень», — подумал он.

Так начиналась его карьера разведчика. Теперь она кончилась. Зернов потерпел поражение. Как никто, он знал людские слабости, ибо пользовался слабостями врагов и боролся со слабостями друзей. Но все же ему было безмерно жаль каждого из четырех миллиардов человек — слабых и сильных, ничтожных и великих и просто никаких. Всем им грозило нечто страшное, потому что Михаил Тихонович Зернов не выполнил свой долг. Выпустил Десантников за рубеж. «Мне чересчур везло все тридцать лет. Уверенность в себе слишком легко переходит в зазнайство», — подумал он. Проводил глазами такси, въехавшее в переулок со стороны Садовой. Машина была с областным номером и затормозила у соседнего дома, в двадцати шагах от подъезда Центра. Машинально отметив это, он продолжал думать о своем. Почему-то мысли возвращались к юности. Юность кончилась, когда он шагнул в дверцу ЛИ-2 и, крутясь в жестком, ледяном воздухе, стал падать в черную пустоту на берег желтой горячей реки Сан. «Жизнь — как роса, выпавшая на траву…» Мечтал переводить «Фудоки» — сделался разведчиком. Потом — контрразведчиком: И провалил самое крупное свое дело.

Он покосился на телефонный аппарат. Молчит… Совещание «наверху» еще не кончилось. Было тридцать две минуты двенадцатого.

Опустив руку с часами, Зернов еще раз взглянул в окно.

Такси отъезжало от тротуара, а пассажир шел к подъезду Центра. Он поднял голову. Бесстрастный огонь уличного фонаря осветил толстые усы и двумя звездами вспыхнул в стеклах очков.

Поворот

— Приятно, когда прогнозы исполняются, — сказал гость. — Я рассчитывал застать вас, Михаил Тихонович.

Гость сидел на диване. Рядом, не спуская с него глаз, весь напряженный, пристроился Ганин. Напротив, в кресле, — адъютант Зернова с пистолетом. Все, как требовала инструкция. Сам Зернов официально расположился за письменным столом.

Он безразлично кивнул, продолжая изучать лицо гостя, похожее на восточную каменную скульптуру, — узкие глаза с толстыми веками, широкие неподвижные скулы, толстые губы. Каменная мудрость была в этом лице. Привычно улавливая малейшие оттенки мимики, Зернов подумал, что навыки физиономиста в этом случае бесполезны. Лицо Учителя не выражало мыслей и чувств пришельца. Лицо не смотрело — оно было обращено внутрь, а не к собеседнику.

— М-да, превосходно, — сказал гость. — Вы поняли, откуда вы мне известны, Михаил Тихонович?

— Откуда же? — спросил Зернов.

— От Дмитрия Алексеевича, разумеется. Позвольте полюбопытствовать, он рассказывал обо мне?

Нарушая элементарные правила допроса, Зернов ответил:

— Не рассказывал.

— Да, мы так и уговаривались, — заметил гость.

— Почему так?

— Чтобы не возбуждать в вас надежд, которые могли не реализоваться. Я Десантник-инсургент.

— В каком смысле вы употребляете это слово?

— В обычном. — Учитель назидательно приподнял ладонь с колен.

Офицер негромко предупредил:

— Руки!

— Да-да, простите… В обычном смысле. В нашем, так сказать, обществе есть недовольные, составившие тайную организацию Замкнутых. Мы имеем позитивную программу перестройки Пути. Впрочем, это нужно объяснить.

— И вы принадлежите к недовольным?

— Да.

— Кто вы?

— Мое имя — Линия девять, — ответил гость.

— Продолжайте.

— М-да, спасибо… Путь! Система бессмысленная, как саранчовая стая. Плодиться, чтобы пожирать, и пожирать, чтобы плодиться. В биологии это названо узкой специализацией — только размножение, только сохранение вида, только старое! Тупик… Если провести аналогию с человечеством, у нас чудовищно затянувшееся средневековье, космический феодализм. Я кое-чему научился на вашей планете. — Каменное лицо сложилось в странную гримасу не то улыбки, не то плача. — Единство противоположностей — какая могучая мысль! Путь давно перестал развиваться в социальном плане. Теперь прекратилось и научное развитие. М-да… Военно-полицейская система, которая стремится к одному — сохранить самое себя. Технические средства делают ее всемогущей. Благодаря технике она проста и слишком совершенна в своей простоте, чтобы оказаться уязвимой изнутри. И мы ждали момента, когда Путь потерпит поражение извне…

— Вы — это Замкнутые? — внимательно переспросил Зернов.

— Да-да… Мы ждали. На вашей планете это совершилось, и мы перешли к активным, инсургентским действиям.

— Вот как…

— Я не ожидал, что вы поверите сразу, — сказал Десантник. — Позвольте продолжить. С этой экспедицией пошли двое Замкнутых. Квадрат сто три позволил Алеше Соколову уйти. Надеюсь, вам это известно…

Зернов вежливо улыбнулся.

— …Я же был оставлен в резерве операции «Вирус». Руководитель для этой операции не назначается. Я один из старших в четырех шестерках, причем моя группа должна была закрепиться в Тугарине…

— Только ваша? Или есть другие?

— Этого я не знаю. Каждая из Линий получает самостоятельные инструкции.

— Каковы были инструкции вашей группе?.

— Ничем себя не проявлять до удобного случая. Дальнейшее — на мое усмотрение. Но произошла неожиданность. «Посредник» с моей группой был вынесен из корабля вместе с прочими утром. К середине дня функционеры операции «Прыжок» начали размещать нас по телам… Простите — по людям. Для меня был назначен Дмитрий Алексеевич, единственный из сотрудников обсерватории, не покидавший в тот день своего жилища. Он оказался феноменом. Он сумел заблокировать свой мозг. В него пересаживали последовательно всех Десантников из «посредника» — он не впускал их в сознание, их приходилось изымать… М-да, феномен! Наконец, меня подсадили к нему вторично, и я пошел на риск. Объяснил ему, что я Замкнутый. Это подействовало. Он согласился со мною сотрудничать.

— То есть он стал Десантником и старшим в группе?

— О, не так просто… Схема «Вирус» отшлифована столетиями. Она предусматривает все, даже невероятное. Поведение Благоволина было абсолютно нестандартным. Следовательно, он мог проделать невероятное — сохранить память о моих действиях. Расчетчик сейчас же отстранил меня от «Вируса» и приказал включиться в операцию «Прыжок». Я уклонился.

— Каким образом?

— Несколько часов мы не могли двигаться. Благоволин перенес тяжкую психическую травму и, в сущности, был парализован. Я доложил это Расчетчику. М-да… При эвакуации я убедил своих оставить меня все-таки в «Вирусе», но одного, без группы. И еще одна подробность. Мы с Дмитрием Алексеевичем потратили много часов на смычку. Действовать как единое целое мы начали только здесь. Поэтому так поздно сообщили об одноместных «посредниках». Дмитрий Алексеевич их не видел. Поверил мне, так сказать, на слово…

— Почему это выясняется только сегодня?

— Михаил Тихонович, мы не могли рассчитывать на ваше доверие.

— Однако сейчас рассчитываете.

— Разумеется. — Гость кивнул. — Тогда я не мог говорить о Десантнике-инсургенте, о Замкнутых. Сейчас могу.

— Почему?

— Каждый заботится о своих интересах. Я вынужден был учитывать возможность проигрыша. Если Путь захватит Землю, организация Замкнутых будет расконспирирована и уничтожена. У нас с вами разные начала отсчета. Для вас Земля — центр Вселенной. Для нас — эпизод. Важный, многообещающий, и тем не менее… И еще, как я уже говорил, не хотелось пробуждать надежду, которая могла не сбыться.

— Значит, сегодня вы уже не боитесь проиграть? — ровным голосом спросил Зерно.

Он ждал, что Десантник ответит: «Теперь проигрыш невозможен». Но тот сказал:

— Боюсь. Просто я, как говорится, зашел слишком далеко. М-да, простите… Наша беседа записывается?

— Предположим. Это важно?

— То, что я имею сообщить, должно быть зафиксировано.

Зернов приподнял со стола календарь — в подставку был вделан микрофон.

— Весьма благодарен, — сказал гость. — Итак, я заявляю, что два резидента подготовили плацдарм для высадки. Где — не знаю. Они послали вызов, эскадре и дали координаты посадочного коридора. — Учитель продиктовал координаты. — Второе: я установил постоянную связь с Квадратом сто три, то есть с эскадрой, которая находится на орбите, примерно совпадающей с орбитой Венеры. Третье: эскадра благодаря действиям Квадрата потеряла связь с базой. До восстановления радиоконтакта высадка отложена. — Он сделал паузу. Зернов сидел, спокойно сложив пальцы, и ни о чем не спрашивал. — Четвертое: я послал на базовую планету Пути разведчиков. Два часа тому назад получил от них схему устройства, отобранную у меня при обыске здесь, в Центре. Прошу немедленно начать изготовление прибора по этой схеме… — Гость облизнул губы. — Устройство должно обнаруживать Десантника в человеческом мозгу. Безошибочно и неограниченное число раз. Первую пробу можете произвести на мне. Прошу учесть, что эскадра может восстановить связь с базой в любую секунду, после чего высадки ждать недолго. Около трех суток.

Иногда везет

Оба офицера, присутствующие при допросе, в великом изумлении смотрели на Учителя. Ну и враль! — было написано на их лицах. Зернов чуть заметно улыбнулся. Проговорил не спеша:

— Вы нас дезинформируете. Таково мое мнение.

— Тогда… — Учитель оборвал фразу. Часы в вестибюле гулким колокольным звоном отбили полночь. — Тогда я требую, чтобы меня доставили к Георгию Лукичу. Беседа записывается. Вы не посмеете отказать мне!

И еще раз удивились офицеры. Их шеф, казалось, испугался. Убрал с лица улыбку и проговорил по внутреннему селектору:

— Илья Михайлович, с пленками ознакомились?

— По диагонали, — хрипло ответил в динамике голос кибернетиста. — Отдаленно похоже на высокочастотный локатор.

— Сумеете изготовить прибор?

— Сомнительно.

— Почему?

— Прибор содержит несколько тысяч элементов. Пока нам понятно назначение трех. Я нахожусь в положении сапожника, которому показали фотографический снимок внутренности телевизора и предложили собрать такой же, действующий.

— Ясно, — сказал Зернов и повернулся к Десантнику. — Что скажете на это?

Руки его шевелились на гладкой доске стола. Десантник ответил с недоумением, пожалуй, даже с замешательством:

— Погодите… А Благоволин?

— А вы? — немедленно спросил Зернов.

Что-то изменилось. Зернов и Линия девять продолжали разговор о чем-то, понятном только им двоим. Десантник сказал озабоченно:

— Я должен вернуться к себе… Так… Через два часа, не позже.

Не спрашивая, куда это «к себе» и зачем Десантник должен вернуться, начальник Центра осведомился:

— А на машине?

— Так я и считал, Михаил Тихонович. Последняя электричка уходит через полчаса.

— Понимаю. Иван Павлович, распорядитесь — Дмитрия Алексеевича в лабораторию. Да, ваше здешнее имя?

— Иван Кузьмич.

— Как же вы послали разведчиков на базовую планету, Иван Кузьмич?

— Я построил инвертор пространства, — сказал Десантник. — Слабенький, не чересчур ладный, м-да… Но действующий. — Он доверчиво смотрел на Зернова. Ганин высунулся за дверь и, косясь одним глазом в кабинет, передал распоряжение дежурному. А непонятный разговор между Десантником и начальником Центра продолжался:

— Кто ваши разведчики?

— Дети.

— Та-ак… Сколько их?

— Двое.

— Дублируете?

— Простите?

— Послали их с параллельными заданиями?

— К сожалению, нет. Я подчинился ситуации. Замкнутые держали в поле зрения одного, г-м… одного функционера, который не расстается со своей, как бы сказать, подругой. Нечто подобное земной семье, но другое — неважно. Я не мог подсадить разведчика в одного из них, ибо второй немедленно заподозрил бы подмену и сообщил полиции.

— Так… Впрочем, надеюсь еще побеседовать с вами. Иван Павлович, проводите гражданина в лабораторию. Желаю успеха!

Ганин, все еще не оправившийся от изумления, увел Десантника. Зернов снял трубку и предупредил помощника Георгия Лукича, что высылает с курьером пакет. Написал несколько фраз на листке именного блокнота, аккуратно вывел координаты посадочного коридора, заклеил в конверт. Через минуту отъехала машина с фельдкурьером. Теперь Зернов мог вернуться мыслями к Учителю и своим поступкам.

Он знал, что действовал правильно, с разумной мерой риска. Но сомнение — едва ли не главная составляющая мысли. Однажды Зернова спросили: почему он до сих пор не имел неудач в работе? Он ответил: «Везло». Но подумал: «И сомневался».

Итак, прав ли он, что поверил Десантнику? Неделю назад, объясняя себе поведение Благоволина, он рассмотрел три версии. Первая: Благоволив протащил в Центр Десантника, который предъявил несущественные секреты пришельцев, сам получил важные сведения о работе Центра и при удобном случае ушел, перейдя в Учителя. «Посредник» он, по-видимому, держал в металлической мыльнице, не прозрачной для рентгена.

Эту версию Михаил Тихонович отверг. Сведения Благоволина определили всю деятельность Центра. Напротив, пришелец не смог получить никакой значащей информации. Программа защиты настолько проста и естественна, что, по сути, не является секретом. Сверх того, после встречи с Иваном Кузьмичом Благоволин ни на йоту не изменил манеры поведения.

Последний факт могла объяснить вторая версия: что Дмитрий Алексеевич и не имел в себе Десантника. Однако в этом случае никак не объяснялась феноменальная осведомленность Благоволина.

Оставалась третья версия, которую Зернов принял как рабочую. Десантник в Благоволине был, и они работали заодно — против пришельцев, в пользу землян. Сейчас это подтвердил Учитель, и не только словом — делом, но Зернов еще десять дней назад такую гипотезу записал на бумаге и спрятал в сейф (сразу после первого появления Ивана Кузьмича, когда Благоволин выбежал в переулок с мыльницей). Мысль о сотрудничестве землянина и Десантника появилась так. Сначала Зернов усомнился в том, что Благоволин все помнит из-за своей особой памяти и способностей. Что же, Десантники слабаки? Скверные разведчики с дырявой конспирацией? Вряд ли… Раз уж все люди забывают, то все они — и гении и дурачки — в этом одинаковы. «Посредники», очевидно, имеют особое устройство, стирающее память. Значит, Благоволин не «помнит», а знает. Его Десантник мог, например, специально выключить стирающее устройство. Другой вопрос: почему этот Десантник стал сотрудничать с врагом? Потому что Путь не может быть монолитным. Его полицейский аппарат подминает и ломает слабых, опирается на подлых, подкупает сильных, обманывает дураков. Но должны быть и другие, которые противопоставляют разум лжи и ненависти. Десантник сказал ему то, что тридцать лет назад мог сказать в подобной ситуации честный и храбрый человек: «Помогая вам, я помогаю своему народу». Даже форма помощи была предвидимой — какое-то техническое устройство, обнаруживающее Десантников. Техника, электроника. Неспроста же Благоволин, физик-теоретик, еще до ареста занялся полупроводниками и волновой техникой. И под арестом он других книг не читал… Зернов прекратил допрос Учителя, едва тот спросил, почему Благоволин не участвует в анализе схемы. Однако версия слишком хорошо совпала с реальностью. А Михаил Тихонович знал, как опасны такие на вид блистательные совпадения. Мотаясь, как маятник, по кабинету, он искал расхождений между своим прогнозом и показаниями Ивана Кузьмича. Их не было. Зато вне версии обнаружилась невероятная деталь — Учитель заявил, что построил «инвертор пространства» и отправил детей-разведчиков на свою планету.

«Через три часа мы это проясним, — думал Зернов. — Если аппарат действительно построен, его можно потрогать руками. Уж теперь я вас не выпущу из рук, Линия девять… Друг или враг — не выпущу. Еще интересно: утверждает, что единого руководства у операции „Вирус“ нет. Подозрительно. Возможно, здесь он и вбил гвоздь, на котором мы должны сами повеситься. Предположим, есть единый центр руководства „Вирусом“. Он поддерживает связь со всеми десантниками и знает, что мы хотим помешать эскадре сесть на Земле, — догадаться, право же, нетрудно… И нам выдаются ложные координаты посадочного коридора. А эскадра уже садится. По другому коридору. Схема же распознаватели Десантников фальшивая, и вот зачем она нужна — для оттяжки времени. Пока мы будем возиться с расшифровкой, отложив обращение к миру и все прочие, акции, эскадра и сядет…»

Несколько минут Зернов стоял, уставясь невидящими глазами на лампу. Решился. Поднял трубку. И вдруг вместо переливчатого сигнала вызова услышал протяжное, на иностранный манер: «Алло-о?»

— Вас слушают, — осторожно ответил Зернов, и сейчас же его брови поползли вверх: Краюшкин!

Торопясь, даже пришепетывая от удовольствия, дипломат говорил:

— Михаил-свет-Тихонович? Вы? Спешу поздравить!..

…Только что, в пять пополудни по вашингтонскому времени, сотрудники Секретариата ООН изъяли Десантников из тел премьер-министра Бразилии и командующего ВВС. В операции принимал участие сам господин Снорре, генеральный секретарь ООН.

— Огромное вам спасибо, — сказал Зернов. — У нас тоже… кое-что… Вы от Гасанова звоните?

Гасанов был помощником Георгия Лукича. «А все-таки… Великое дело везенье, — думал Зернов, пока его соединяли с председателем комитета. — Теперь три часа мои, а уж если и здесь повезет, тогда…»

Получив «добро», он снял с руки часы, положил их на стол, под бумаги, и принялся ждать.

Сила привычки

Командор Пути «пощелкивал» — челюсти Джала, как всегда при сильном возбуждении и усталости, мелко, чуть слышно постукивали. Подчиненные знали этот грозный признак и трепетали. Сам Севка рад был не щелкать — не слушались челюсти. Усталость накапливалась. Даже теперь, сделав всё необходимое для розысков, он не мог отдыхать — сидел за пультом и размышлял. Замкнутые, Замкнутые… Нет, не зря о них говорил Нурра! Пожалуй, пренебрегая Замкнутыми, делают ошибку Великие, и Джал в том числе, разумеется. Пожалуй, Нурра говорил дело. Только тайная организация — мощная организация — могла создать инвертор пространства, который перебросил Машку и Севку сюда. Та-ак… Что о них известно? Общество состоит из балогов высших каст. Первые доносы поступили лет триста тому назад. Больше ничего не известно. Во имя Пути! Ему следовало поговорить с Нуррой о Замкнутых, а не отмахиваться… Теперь, овладев всем опытом командора, Севка понимал — бунтари должны были поднять голову именно при таком удобном случае. Когда Путь столкнулся на Земле с легендарными комонсами, против которых бессильны «посредники». Да еще при таком Великом Десантнике, презренном из презренных, жалком и подлом трусе! О м-мерзавец, во всех его докладах ни слова о комонсах!

Севка усмехнулся. Ему было лестно, что земные дети — комонсы — могут подчинить себе любого здешнего шиуса. Хорошо, хорошо… Но сейчас надо срочно вызволить Нурру и попытаться через него связаться с Замкнутыми. Клянусь черными небесами! Сейчас Шеф обеих Охран уже расквасил свою роскошную физиономию о проблему подменных перчаток, найденных в «Молнии» командора Пути. Он сейчас не только Нурру отдаст, чтобы поймать заговорщиков, посягнувших на особу Великого Командора. Неплохо бы еще вызвать Нуля, Великого Десантника, и пугнуть. Спросить: а что, мой дорогой, хранится в шифровальном шкафике под третьей слева нижней стопкой? Чтобы он сидел Тихо-тихо, как маленький хорошенький неск в ма-аленькой норке… Но пока обождем. Не время.

Командор вызвал Шефа и сказал ему:

— Гаргок, очередь против очереди… (Ты мне, я тебе, как сказали бы на Земле.) Подменные детекторы тебя интересуют? Верни мне порученца, узнаешь о них кое-что интересное.

Физиономия Гаргока изменилась — стала панической.

— Ваш-ш-усмотрительность… Я думал… Я надеялся…

— На что же ты, мн-э-э, надеялся? — спросил командор.

— Я думал, вы знаете. Господин Глор совершил побег, ваш — ш — у смотрительность!

Амортизаторы командорского кресла скрипнули так, будто док сошел с орбиты. Убежал! Из карцера! О бесконечные небеса!.. О м-мерзавец! Конечно же, его охраняли, имея в виду благородного и законопослушного монтажника, а не бывшего каторжанина…

— Мн-э-э… За пределы, мн-э-э, моего хозяйства он не мог пробраться, — без особой уверенности заявил командор. — Что?

— Он в доке, несомненно, вашусмотрительность! Мы ищем!

— О, вы ищете! — злобно обрадовался Джал. — Арестовали без вины, потом ищете и не находите… Ладно. Мое предложение оставлю в силе. Найди Глора, доставь ко мне — получишь нужные тебе сведения, и дело будет забыто. Так? Я подключу своих охранников к поискам.

— Во имя Пути, благодарен! — вскричал Гаргок и поспешно скрылся с глаз долой.

Амортизаторы снова заскрипели — Джал дергал плечами не хуже искусственного радиста. Немного успокоившись, распорядился: офицерам Сулверша присоединиться к Космической Охране, принять участие в охоте за Глором (он чуть не сказал — за кургом). О мбира и сын мбиры, тебе же было велено сидеть тихо и ждать! Привык бегать от врагов — бегаешь от друзей, о бессмысленное животное!.. Все мы здесь таковы: Привычки заменяют нам разум…

Он рассеянно ответил на вызов Первого ходового Диспетчера. Ходовой проводил внешний осмотр корабля — мотался в Космосе с «движком». Вокруг его лица, неясно белеющего на малом экране, резко и четко светили звезды. Он доложил, что осмотр заканчивается, временные сооружения удаляются с брони, роботы эвакуируются в стойла.

— Угодно вашусмотрительности видеть панораму? — спросил ходовой Диспетчер.

Угодно или не угодно, телеосмотр корабля входил в обязанности командора Пути.

— Покажи. Иначе ведь не отвяжешься… — фыркнул командор.

Мощные камеры, летящие в пространстве рядом с Диспетчером, передали панораму на экран. Корабль лежал на звездах, как поваленное дерево на траве. Сверхсильные фонари освещали его зеленую спину. В черных провалах дюз копошились металлические муравьи-роботы. Деловитой рысью они мчались к грузовым люкам, копошились на мостках, соединяющих корабль с доком, и, уж совершенно как муравьи, облепляли амбразуры генератора защитного поля.

— Ну, посмотрел, — буркнул командор Пути. — Все?

Первый ходовой вроде бы замялся, но ответил, что все.

Вникать в его заминку было некогда — узел связи Охраны начал ретрансляцию с маяка Юг-011.

«Субмарина „Подводная молния“ прибыла в назначенный район и установила прямую связь с ракетой типа „Рата“, номер такой-то», — доложила Охрана, и командор увидел изображения Тачч и Клагга, зажатых в противоперегрузочные устройства.

— Как самочувствие, господа?

— Польщены вниманием вашей предусмотрительности! — Клагг был верен себе и даже в амортизаторе попытался присесть.

Тачч коротко отрапортовала:

— Все в порядке.

— Субмарина вас ждет.

— Знаем, спасибо. Ложимся на боевой курс.

Джал смог наблюдать и выброс капсулы. Маленькое суденышко выскочило, подобно снаряду, из-под носового обтекателя ракеты и понеслось вниз, гонимое горячим ветром тормозных выхлопов. Вот капсула вошла в атмосферу, обволоклась голубым огнем ионизации и осталась внизу и сзади — сквозь синий огонь обшивка засветилась малиновым светом, и несколько секунд капсула была как спелая малина. Стремительно уменьшаясь, разгорелась до красного, потом — оранжевого, и вот уже желтая точка осталась позади и исчезла из вида.

— Висим над вами, — послышался флегматичный голос Тачч. — «Подводная молния», вас видим, готовимся покинуть капсулу.

«Во имя Пути, хоть здесь благополучно, — вздохнул командор. — На госпожу Тачч можно положиться. Спокойствие даже неправдоподобное…»

И опять защелкали клавиши и переключатели, замигали экраны, почтительно засвистели рапортующие голоса. Неприятности в малом доке, где копаются с десантным кораблем и не могут отрегулировать люки десантных блюдец. Недоброкачественные аккумуляторы для корабельных лучеметов. Сообщение с субмарины, которая приняла Тачч: погрузилась и на боевой скорости шла к намеченному месту. Понемногу налаживалось все, кроме поисков Нурры-Глора. Доклады Сулверша становились испуганными. И гнев командора Пути постепенно стал сменяться восхищением.

Судите сами. Охранники и роботы обшарили все помещения жилой сигары, все закоулки, кладовые и отсеки мастерских. С помощью средних ремонтных роботов прочесали весь корабль, до самой малой щели в трюмах. Придя в отчаяние, ринулись по радиоактивным закоулкам реакторов, нырнули в ледяные отсеки ГГ, проверили трубу навигационного телескопа и аппаратную камеру Главного маяка, где роботы едва могли передвигаться в неистовых магнитных полях.

Нурра исчез.

В середине второй стадии подготовки Джал принял очередной доклад ходового Диспетчера, который занимался уже другим делом — командовал уборкой постоянных швартовов корабля и заводкой временных. Его помощники, облаченные в скафандры, висели на стропах вдоль всей линии швартовки. И командор Пути вдруг догадался, куда проклятый кург, чурбан, мог скрыться.

— …Господин Первый Диспетчер, спрашиваю неофициально… В твоем хозяйстве все благополучно?

Ходовой помялся, но честно ответил:

— Младший Диспетчер Мина получил травму при неясных обстоятельствах, вашусмотрительность.

— Что за обстоятельства?

— Э-э-э… Он ударился головой о… неизвестный предмет, вашусмотрительность. Там, где удариться было, э-э, весьма трудно.

— Сознание терял?

— Так точно, ваш-ш.

Теперь замялся Великий Командор. Но, взглянув на лицо Диспетчера, мяться перестал — Ходовому сейчас не до пропавшего порученца его предусмотрительности…

— Браслет его цел? — напрямик спросил командор.

— Э-э-э… — Сквозь озабоченность Диспетчера пробилось удивление: — Браслет? Разумеется, вашусмотрительность. Э-э?..

«Э-ээ»! — передразнил Джал. — Чурбаны! Мина работал в мастерских?

— Так точно, ваш-ш…

— Козявки! О собственных роботов спотыкаются! — фыркнул командор и отключил связь.

Младший Диспетчер Мина… Джал помнил его — орясина порядочная. Рост — как у Глора, и телосложение подходящее. Работал в мастерской, скафандр имел рядом. Сообразительный Нурра увидел все это, обрадовался и оглушил Мину каким-то тяжелым предметом. Предположим — рукой. Лапы у бывшего Глора достаточно тяжелые… Затем он, разумеется, попробовал снять с жертвы браслет. Но браслеты, как правило, не снимаются. Для Нурры правила — звук пустой… Хорошо, что руку не оторвал бедняге… «Преступник подтащил к господину Диспетчеру контейнер с его собственным скафандром и отворил означенный контейнер браслетом означенного Диспетчера Мины», — привычно сформулировал командор. Спасибо, что господа охранники — отъявленные чурбаны, да разразится над ними гнев Пути…

«Ай да Нурра! — в сотый раз подумал командор Пути. — Сообразил, что Охрана не будет искать его за бортом, да еще в чужом скафандре». Потому что скафандр неприкосновенен. Потому что в Космос выходят либо на веревке, либо на луче локатора — на привязи, короче говоря. Потеряться в Космосе проще, чем произнести «во имя Пути». Одно неверное движение — и ты улетаешь в великое ничто, пропадаешь, тонешь — конец… Правило «В Космосе без веревки ни шагу» соблюдается неукоснительно. И кто, кроме Нурры, решится влезть в чужой скафандр? Повторялось то же, что было со Старой Башней. Охрана не искала там, где, по ее мнению, никто не станет прятаться;..

Для Нурры правила — звук пустой… Как быть? Выловив его наконец из Космоса, разъяренные офицеры втихомолку ввергнут его в Расчетчик. И Шефу ничего не доложат. Ах и ах, м-мерзавец…

Командор пощелкал челюстями и опять бросился в электронную стихию. Едва ли не впервые он воспользовался клавишем «коммутатор индивидуальной связи», добавил индексы «Скафандр» и «Принудительный вызов». Нетерпеливо фыркая, вызвал Диспетчера Мину голосом, придерживая кнопку «Качество тембра», чтобы мерзавец узнал его и откликнулся. И он откликнулся. Нагло, весело прощелкал:

— А, вспомнил дружка, инопла…

— Молчать! — взвыл командор. — Распылю, уничтожу!

— Давай, давай, — пригласил Нурра. — Уничтожай…

— Молчать! Сейчас же подлетай, входи и отправляйся к Сулвершу!..

К несчастью, он задохнулся от гнева, и мерзавец успел ввернуть краткую характеристику начальника Охраны.

— Молчать! Он отведет тебя ко мне, чур-бан!

— Как же, отведет… Послушай!..

— Явиться немедленно. — На пульте мигал вызов по каналу резерва, выделенному «Подводной молнии». — Торопись!

Фыркая и задыхаясь, он подключил субмарину и сразу забыл о непокорном каторжнике.

Выстрел

Субмарина шла под океанскими волнами. Темная, маслянистая вода ревела и закручивалась невидимыми во тьме вихрями — двигатели атомного корабля работали на полной мощности, выплевывая тысячи тонн воды через ходовые сопла. Когда истекли два часа боевого хода, Тачч передала командиру катушечку с магнитной записью и приказала зарядить ею большой гидрофон. Командир повиновался без тени сомнения, и госпожа Тачч слегка усмехнулась. Она вспомнила о наказе командора Пути — в случае необходимости применить силу. Какое там! Командор будто забыл, как велико обаяние слов «приказ Великого», что сопротивление может оказываться ему только на его уровне — Великим Диспетчером и Великим Десантником, а простые смертные и даже Бессмертные, как Шеф обеих Охран, не смеют оспаривать его приказов.

Поведение командора было непонятным и нелогичным. Он раскрыл заговор, он мог расправиться одним махом со всеми врагами — и помиловал. Даже Мыслящего Ник он мог бы отыскать, поместив ее, Тачч, в Расчетчика. И предпочел поступиться собственным телом. Непонятно. Наивное великодушие. Что ж, она отыщет Джерфа, вернет Джалу кристалл госпожи Ник и потребует обещанного. Отказаться от обещанного Джал… «Не посмеет? — думала Тачч. — Нет, здесь другое».

Она догадывалась, что с Великим Командором не все ладно. Что госпожа Ник вовсе не монтажница и сам командор Пути кто-то иной, да что ей в том? Она свое получит. Чем двойственней положение командора, тем лучше для нее и Номдала.

…Излучатели работали, сотрясая воду. Специалист мог бы поклясться, что кричит настоящий сумун. Однако любопытное зрелище увидел бы тот, кто сумел бы заглянуть в глубины Дикого моря. Пара сумунов с детенышами ринулась от субмарины в глубину, под укрытие подводного хребта. Несколько одиночек, рыскающих за набами, бросили охоту и помчались так, словно за ними гнался дьявол. Они не успокоились, пока мерное гудение излучателя не стихло совсем, не растворилось в воде, не забылось. И лишь один сумун двинулся навстречу звуку…

У-р-р… У-рр-рр-р… — гудел излучатель. Моряки Охраны закончили осмотр корабля, обязательный после гонки. Командир сдвинул каску на затылок и неподвижными антрацитовыми глазами уставился на экран локатора. В той стороне, откуда они пришли, замаячила светлая черточка. Госпожа Тачч приказала: «Резкость!» Командир повторил: «Резкость на обзоре!» Где-то в недрах корабля акустик отрегулировал изображение, и Тачч проговорила:

— Это не сумун…

— Так точно, — сказал командир. — Ведомая субмарина. Наше охранение.

— Вы командир звена?

— Так точно.

— Прикажите ведомому удалиться.

— Девятикратно приношу извинения, — сказал командир. — Устав обязывает меня действовать в составе звена, когда на борту находится Великий, равно как и лицо с его сертификатом.

— Пусть будет так. Прикажите ведомому ничего не предпринимать без вашего позволения. Ни-че-го. Лежать в дрейфе, ждать.

Подводник дословно повторил приказ, выслушал подтверждение и повернулся к Тачч:

— Позвольте спросить, мы подманиваем сумуна? Более эффективно будет спуститься на две сотни шагов. Там холодный слой. Звук пойдет по коридору между теплыми слоями.

— Благодарю вас. Погружайтесь.

Работая балластом, моряки опустили субмарину в холодный слой. Тачч не обратила внимания на пустячную, казалось бы, деталь — изображение второй субмарины стало много ярче после погружения. Монтажница смотрела на экран, ждала Светлоглазого, и из ее терпеливой памяти поднимались годы отчаяния, бесконечные уловки, на которые она шла и терпела поражения, потому что Джал казался неуязвимым. Она помнила все свои хитрости, поначалу такие наивные. Одинокие поиски. Бессмысленные злодейства. Минуты, когда все казалось погибшим. Однажды рачительный техник обнаружил кристалл Номдала — ее отца, — спрятанный в обшивке Малого Сверкающего. К счастью, она была поблизости и уничтожила мальчишку. Трижды она возносилась в Мыслящие, и трижды Великий Прокт помогал ей обзавестись телом. Но помочь в главном он не мог или не хотел, кто знает? Наконец она встретила профессионального чхага, Светлоглазого. Обещала ему Бессмертие после возвращения в должность старого командора Пути. Джерф был, по-видимому, незаурядным биоэлектронщиком. Или не был — Тачч не интересовали подробности. Ей было важно то, что он был чхагом высшего класса, гением своего дела. Например, Светлоглазый первым догадался использовать сумунов как убежище.

Гигантский плавунец — истинная находка в этом смысле. Прежде всего он неуловим. Охота на сумунов возможна только из-за их проклятого характера, из-за привычки к нападению. Когда же в мозгу сумуна помещается Мыслящий, положение становится иным. Такой сумун сам в драку не лезет и легко уходит от атакующих субмарин. Но главное, что у сумуна два мозга. Один управляет левой стороной тела, другой — правой. Они почти не связаны между собой, не то что полушария мозга земных животных. Сумун принимает двоих Мыслящих, которые могут видеть, осязать, разговаривать между собой. Это не ссылка в курга-каторжника. Свобода, неуязвимость и хорошая компания — чего еще нужно? И пищи в достатке, потому что наба очень размножилась, когда субмарины выбили несколько тысяч сумунов. Воистину Светлоглазый — гений своего дела… Теперь и он сам воспользовался водяным зверем как убежищем, и его подзывал условный сигнал гидрофона. Сумуна, который выплыл из-за подводного хребта и сейчас приближался к субмарине, Тачч подготовила для Светлоглазого перед началом операции с Глором. Севка с Машкой при этом были, когда сумун атаковал их в море, едва не утопил и сам был «убит». Госпожа Тачч всадила в его треугольную башку не снаряд, а «посредник» с Мыслящим-сообщником. Другого способа нет. Сначала — ампулу с усыпляющим веществом куда попало. За ним, точно в середину головы, — «посредник». Вот какую «охоту» вела монтажница Тачч, а компанию она приглашала для отвода глаз. Так она и объяснила командору. Она была уверена, что Джерф спрятался в зверя, оставив Мыслящего Машки в ботике, затопленном где-нибудь в океане. Впрочем, это были всего лишь предположения. Крошечный кристалл легко спрятать где угодно.

— Разрешите доложить, сумун! — сказал старший офицер.

Овальное пятнышко прорезалось в южном секторе экрана — животное уверенно двигалось со стороны открытого моря. Джерф! Гидрофоны приняли короткие ревущие сигналы — условленный пароль Светлоглазого… Но что он делает?! Он идет к ведомой субмарине!

Тачч крикнула:

— Полный вперед к востоку!

Командир повторил приказ. Корабль двинулся, набирая скорость.

По несчастной случайности, сумун вышел как раз на продолжение прямой линии между двумя субмаринами и решил, что вызов исходит от ближней к нему, ведомой. Обе лодки висели в «звуковом коридоре», в пласте холодной воды, и Джерф не сумел определить расстояние до источника звука.

— Господин капитан, прикажите ведомому ничего не предпринимать! — сказала Тачч. — Категорически ниче-го!

— Слушаю! Три-восемь! Вызывает ведущий!

Радио щелкнуло и панически заорало:

— Ведущий, я три-восемь! Нас атакует сумун! Я…

— Отставить! — рявкнул командир. — Три-восемь!

Вместо ответа ударил глухой, очень далекий взрыв.

Командир остановил двигатель и сказал:

— Боевая торпеда. Вашего зверя разнесло в клочья, госпожа монтажница.

Один против всех

Лучший способ свалить человека с ног — дважды кряду толкнуть его в плечи. Севка не успел еще осознать, что Джерф погиб, как «поздравительная пластинка» ответила на вызов и передала убийственную новость. Вещество, экранирующее Машку, не содержит атмосферного воздуха. Машка спрятана под бронею, но в Космосе. Минутой раньше командор приказал бы Тачч отыскивать ботик. Обшарить все побережье, но разыскать. Теперь он не знал, что делать. Он упал под двойным толчком и не мог подняться сразу. Удача покинула его… Все летело кувырком. Ненависть двух старших Великих, не страшившая его, скоро станет реальной угрозой. Кто знает, сколько дней теперь, без Джерфа, займут поиски? Может быть, не дни — годы… Может быть, поколения. А сколько еще ему удастся переигрывать Диспетчера и Десантника?

В доке готовились к торжеству. Роботы надраивали световые панели. По коридорам мелькали парадные шлемы с гребнями, золотистые шевроны парадных перчаток, новенькие комбинезоны. До выхода корабля оставалось считанное время. В приемной Великого Командора толпились важные господа. Командор Пути никого не принимал: Севка чувствовал себя раздавленным. В тысячный раз он проклинал себя за то, что недооценил Джерфа. Он знал, что надо решать — сейчас, прежде чем наступит заключительная стадия подготовки. И не мог заставить себя действовать. Тогда за него принялся командор Пути. Ему полагалось бы страстно желать Севкиного проигрыша, но подчиненный Мыслящий хочет того же, что хозяин. Джал ворчливо спросил: «Настало время удирать, э?»

Севка не мог удрать, бросив. Машку здесь, беспомощную.

«Чурбан! — наставительно заметил командор. — Себя надо спасать, себя… Другие пусть сами себя спасают. Не хочешь? Странно, клянусь шлемом и башмаками… Ты понимаешь, что она в корабле?»

Севка понимал это.

«Корабль уйдет на испытания, а после — в экспедицию. Как ты ее найдешь, чурбан? А, ты хочешь все-таки сорвать испытания и задержать корабль? По задуманному плану? А куда ты после этого попадешь, знаешь?»

Севка знал — в Расчетчик… Оттуда — под стволы распылителя. Даже задержав корабль, он не сумеет быстро найти Машку. Они погибнут оба. Как орех-двойняшка под молотком. Севка не мог уйти и не мог действовать. Только сидеть и ждать. Ждать.

«Смотря чего дожидаться, — сказал командор. — Ты послушай, о чем толкует в приемной наша свита… Нет, комонс! Теперь и ждать поздно, все равно упекут в Расчетчик. Атаковать! Запугать этих чурбанов Великих, чтобы сидели тихо и пискнуть не смели! Под коготь их! В конце-то концов, корабль можно обыскать полностью за трое-четверо суток…»

«А он прав, старый интриган», — подумал Севка, и раздвоение кончилось. Надо идти на диверсию. Задержать корабль, Великих запутать, пустив в дело припрятанные козыри. Пока же Великий Диспетчер и Великий Десантник будут отбиваться от обвинений Джала, найти Машку в корабле.

Еще несколько минут командор Пути раздумывал, прикидывал, взвешивал шансы. Затем решительно включил связь и вызвал Шефа обеих Охран.

Гаргок выглядел скверно. Даже каска сидела на его голове не так лихо, как обычно. Что же, тем лучше… Навалившись грудью на пульт, командор Пути прошептал таинственно:

— Гар, слушай… Чудные дела, паренек… Проверь детекторы, найденные в моей ракете, на соответствие с матрицей Номдала, моего предшественника. М-нэ-э. О результатах доложи.

Не дожидаясь ответа, он отключился и вызвал Нуля. Между прочим, хотелось бы знать, где Шеф найдет матрицу Номдала? Хе-хе… А, вот и его отважность Великий Десантник — вежливый, обходительный, — ишь как обрадовался!

— Ваша предусмотри-ительность! — радостно пропел Нуль.

— Да-да и все такое, — фыркнул Джал. — Ты все сидишь на маяке?

Десантник мгновенно сообразил, что нарочитая бесцеремонность Третьего Великого — неспроста, и сменил радостную мину на дружески-заботливую:

— Джал, дорогой, ты встревожен?

— Я? Во имя Пути, с чего бы? Пока матрица у тебя, мне беспокоиться не о чем. Ведь мы друзья, не так ли?..

Нуль панически вскинулся. Посмотрел под экран. А, смотришь, горит ли сигнал секретности!

— Не беспокойся, мой дорогой, — сказал командор. — Нас никто не слышит. Однако же… Ты понял?

— По-нял, — пролепетал Десантник. — По…

— Вот и веди себя хорошо. М-нэ-э. Матрицу, пожалуйста, не выкидывай из шкафика: вдруг еще пригодится. Плавного Пути!

Покончив с Десантником, Джал уже примерился вызвать Великого Диспетчера, но раздумал. Этого разбойника на испуг не возьмешь. Пускай Шеф сам доложит ему о перчатках Номдала и о пропавшей матрице. Для умницы Прокта хватит и такого предупреждения.

Оставался один только Сулверш. «Верный Сул, ничтожный комарик, что он против нас, крупных хищников? — подумал командор. — Однако, Сул может испортить мне всю игру, и его надо обезвредить окончательно. Хотя и жаль».

— Начальника Охраны ко мне! — приказал он и, когда Сулверш явился пред очи, распорядился: — Встретить господина Глора в центральной шлюзовой и препроводить сюда.

Офицер нисколько не удивился. Мрачно отсалютовал и нырнул в люк. Эта безмятежно-мрачная повадка ясно показывала: он уверен, что его предусмотрительность пособничает «Глору». Такая реакция и была нужна командору Пути. И он подумал, что беглый каторжник ухитряется все свои трюки проделывать невпопад и одновременно кстати. Нелепое его бегство из карцера пришлось в самый раз. Лучше не придумаешь…

Он откинулся на спинку удобного кресла. Мысленно проверил, все ли сделано. Да, все. О госпоже Тачч он почти забыл. Во всяком случае, немного удивился, когда она явилась в кабинет и попросила разрешения доложить о событиях.

Салют

Командор сказал:

— Оставим формальности. Сочувствую, вам в потере. Вы сделали что могли, благодарю.

Тачч ответила недоверчивым взглядом. О великие небеса! Она думает, что Джал сам подстроил убийство Светлоглазого!

— Обещанное будет выполнено, госпожа Тачч. Повторяю, вы сделали все, что было возможно при данных обстоятельствах. Сейчас мне нужна ваша помощь. — Он нагнулся к пульту. — Господа Сулверш и Клагг, ко мне!

В кабинет поднялись охранники. Джал обратился к Сулвершу:

— Я приказывал привести господина Глора. Где он?

— В карцере, вашусмотрительность.

— Ты не выполнил приказ.

— Позвольте доложить, ну, это невозможно.

— Ваша предусмотрительность! — раздельно сказал командор.

— Это невозможно, вашусмотрительность, — металлическим басом покорно повторил офицер.

— Ты обращался к Шефу?

— Да, вашусмотрительность.

— Что он приказал тебе?

— Не умничать. Выполнять приказы вашусмотрительности.

— Что же ты не выполняешь? М-нэ?

Сулверш набрал полную грудь воздуха и отрапортовал:

— Глор — оборотень, государственный преступник, его место в допросном посту Расчетчика. Будучи принуждаем, ну, к исполнению, я отказываюсь. Готов, ну, понести, — он перевел дух, — наказание. Я отказываюсь, ваша предусмотрительность!

Клагг тихо щелкнул, с ужасом и восхищением. Начальник Охраны отстегнул перевязь с лучеметом, шагнул вперед и положил оружие к ногам командора Пути. И Великий жестом приказал Клаггу поднять это оружие. Взять Сулверша в некотором роде под стражу! Что же будет дальше? Неужели оно?

Командор Пути встал, переступил с ноги на ногу и сказал с грустным удовлетворением:

— Сул, паренек… Я рад, что не ошибся в тебе. Да. Если бы, м-нэ, все исполняли свой долг, Путь сейчас не стоял бы перед… Словом, ты молодчина, клянусь черными небесами!

— Рад стараться, ваш-ш! — рявкнул Сулверш.

Лицо Клагга опять изобразило страх — ну и разделается с ним начальник Охраны, когда кончится этот спектакль! Он присел, готовый подскочить к Сулвершу и подать ему оружие. Но командор приказал:

— Конвой сюда! Господин Клагг!

— Ко!.. Конвой в кабинет вусмотрит-сти! — прокудахтал Клагг и, путаясь в лучеметных перевязях, на всякий случай стал «смирно». Простучали башмаки конвойных. «Спектакль, спектакль! — металось в голове господина офицера. — Во имя Пути, что же будет?!»

— Мы, Третий Великий, командор Пути Джал Восьмой! Именем Пути и ради его прямоты и величия… — твердым голосом, но скучно, без малейшего пафоса заговорил командор, и Клагг выпрямился, засиял — происходило оно! —…приказываем! Балога, именуемого Сулвершем, обвиняемого в бунте, содержать под стражей… Приказываем! Под страхом тягчайшей немилости Трех Великих не оказывать ему помощи, не поддерживать его и не ободрять. Этот приказ должен соблюдаться!

Конвойные ухнули:

— Во имя Пути!

Клагг — тоже, с некоторым запозданием. Формула обвинения произнесена! Вот она — карьера! Он подскочил к бывшему начальнику, защелкнул наручники на его больших покорных руках и скомандовал:

— Конвой, кругом! В карцер! — и удивился еще раз — чуть не до обморока.

Командор Пути проводил арестанта полным салютом, тем самым ободряя его, в нарушение своего же приказа.

Совершенно сбитый с толку, Клагг отконвоировал бывшего начальника в карцер, а оттуда привел Нурру-Глора, по собственному почину вернув ему браслет и оружие.

Ложка к обеду

Командор сказал:

— Явился, чурбан? Приполз, головоногая козявка? Господин начальник Охраны, можете вернуться к своим обязанностям!

Нурра провыл: «Благодетель!» К счастью, восторженный Клагг заглушил это неприличие солдатским «Слушаю!», а госпожу Тачч командор предусмотрительно отослал — разобраться в приемной и установить очередь. Едва за Клаггом опустилась крышка люка, Нурра плюхнулся на ковер, почесал ногой затылок и задумчиво произнес:

— А ты с лица, того… спал. Уф, как чешется! Привык, понимаешь, чесаться средними лапами, а тут — смигзы. Не доберешься.

Джал молча, злобно поднял его за грудь комбинезона, взглянул в его блаженную рожу и слегка куснул — для острастки.

— Проклятая головоногая дрянь! Ты зачем отпрашивался?

— Куда я отпрашивался? — огрызнулся Нурра. — Во! Кусается!

— В корабль.

На лице Нурры было полнейшее недоумение. «Значит, я ошибся, — подумал Джал. — Невозможно же всегда все предвидеть. Ладно. Хватит того, что я предвидел бунт старины Сулверша. Да мало ли что еще предвидел. Вот и хватит…»

И тут Нурра плюхнулся на пол и взвыл:

— Ар-роу! Я жалкий, беспамятный неск! — Детина в синем комбинезоне елозил по ковру и здоровенными ладонями лепил самому себе оплеухи. — Вспомнил я, вспомнил! Твой друг — он в корабле!

Машка… Машка… В Севкиной груди запело, как маленький органчик, — Машка! Он бестолково засуетился, хватая то оружие, то перчатки и спрашивая на ходу:

— Где?!

— В ремонтной камере, в «посреднике»! Когда Сулверша водили, я еще заметил — один Мыслящий вроде желтоватый…

— Ну, ну?! Желтоватый!

— В открытом «посреднике» лежит. Я, значит, пошел, когда ты мне рассказал. Вот, не добрался. Перчатки не по форме были, сам понимаешь…

— Идем! Быстрей же!

— Не, — сказал Нурра. — Тебе идти не по рылу…

— Идем, я говорю!

— Не. Ты здесь уж натворил, чрезвычайное положение устроил… В корабле все экраны будут на твоей личности.

— А что делать?

— Госпожиху пошли, — сказал Нурра.

— Кого?

— Госпожиху, Тачч то есть… В нее и подсадим. Ее пошли и меня, ар-роу… Уж я р-распоряжусь!

Если уж Нурра брался за ум, то давал толковые советы. В самом деле, как убедишься без пересадки, что желтоватый Мыслящий принадлежит Машке? И где еще делать пересадку, как не в трюме с десантными «посредниками»? А с другой стороны, у Нурры по-прежнему парадные перчатки, то есть обыкновенные пластиковые чехлы, без детекторов. Робот снова задержит его при входе в трюм. Однако у Тачч есть сертификат… И все же рискованно. Тачч мигом сообразит, что Глор подменен. Достаточно одного вопроса о прежних днях в Монтировочной, и она поймет. Ах и ах, не хотелось бы вмешивать ее в такое дело! Сверх всего Севке было противно. Беспощадная хватка командора Пути была необходима, абсолютно необходима — что уж спорить… Но Севке было противно чувствовать, что он и сам становится холодно-беспощадным, фальшивым — бегает по кабинету, радуется — нет, еще не смеет радоваться, но уже рассчитывает, прикидывает, через чей труп переступить, чтобы вызволить Машку. Список все увеличивался: Джерф погиб, Ник и Глор потеряли тела, Сулверш пойдет под суд, на очереди Клагг, а теперь еще Тачч. Во имя Пути, о себе он и забыл — о Джале… Один уже погиб, остальные обречены. Он бессознательно схватился за «поздравительную пластинку». Покрутил в пальцах — Нурра с детским любопытством уставился на рисунок.

— Это зачем, благодетель?

Он преданно следил за благодетелевыми метаниями. Севка спрятал пластинку, похлопал его по спине. Утешительное ты существо, беспутная головушка… И ты прав, я сделаю по-твоему. С волками жить — по-волчьи выть.

Он вызвал госпожу Тачч. Достал Мыслящего Железного Рога. Заговорил:

— Госпожа Тачч, вы видите вашего… — слово «Мыслящий» он предпочел лишний раз не произносить. — Пойдете в грузовой трюм корабля вместе с господином Глором и проверите, тот ли предмет я возвращаю. Вам все ясно?

— Да, ваша предусмотрительность.

— Мой сертификат при вас?

— Да, ваша предусмотрительность.

— Предъявите его при входе в трюм. У господина Глора перчатки, как видите, не по форме.

— Слушаюсь.

Тачч и Нурра стояли перед командором с одинаково каменными лицами. Тачч соображала свое, Нурра — свое.

— Господин Глор обнаружил мою пропажу, — сказал командор.

— Вот как! — сказала Тачч. — Где же?

— В трюме. В мастерской. Господин Глор! Предмет вручите госпоже Тачч на месте, Возьмите… Вам все ясно?

— Все, вашусмотрительность!

— Я вас не задерживаю. Имейте непрерывную связь со мной.

Порученцы отсалютовали и пошли. Нурра, поворачиваясь, произнес чуть слышно: «щелк-щелк» — как тогда, в трюме, при пересадке с «болваном». Клянусь молниями всех видов и цветов, если предвидится каверза, он становится сообразительным, как Расчетчик…

В кабинет поднялся господин Клагг, новоиспеченный начальник Охраны. Джал распорядился:

— Начинайте прием.

Дело есть дело

Первым он принял начальника Холодного. Утвердил распорядок заправки. Это заняло несколько секунд — порядок всегда одинаков. В буксировочную нишу, что в корме корабля, заводится буксирная ракета. Роботы снимают последние швартовы, соединяющие корабль с Главным доком.

Пилот буксировщика включает двигатели и ведет к Холодному. Внутри корабля следует заправочная команда. Маршрут занимает час с небольшим. Наибольшего искусства требует швартовка корабля к причалу Холодного. Сложность швартовки состоит в том, что две махины — корабль и спутник — вынуждены стыковаться на тяге буксирной ракеты. Гравитор корабля еще не заправлен гелием, а гравитором спутника пользоваться нельзя, поскольку корабль имеет массу большую, чем спутник. Пытаясь притянуть корабль, Холодный сойдет с орбиты.

После швартовки начинается заправка (командор подписал аттестаты жидкого газа). Из хранилища в корабль перекачиваются по тройной трубе целые озера жидкого гелия, кислорода и водорода. Заправка занимает два часа, а затем корабль уходит на ходовые испытания.

— Разрешите спросить, кому вашусмотрительность доверяет буксир? — осведомился начальник Холодного.

— Еще не утверждал… — фыркнул командор Пути.

Вопрос был не пустой. При швартовке пилот буксировщика должен плавно подвести к Холодному космическую громадину — масса покоя восемьдесят тысяч тонн. Плавно, плавно, ибо малейший толчок сомнет причал, покорежит трубопроводы, и заправка не состоится. А если пилот промахнется и ударит бортом в хранилище, будет катастрофа. Стенки сферы лопнут, как мокрая бумага, и весь запас жидких газов вырвется в космическую пустоту. Гигантский убыток! Запас гелия для одного корабля создается около сотни местных суток. Но потеря газа — еще полбеды. Кислород и водород вместе составляют гремучую смесь. Собственно, это самая эффективная взрывчатка в природе, и она может ахнуть от пустяковой причины. Швартовочные работы затруднены тем, что проделываются в темноте, на ночной стороне планеты, — солнечные лучи нежелательны. Смесь кислорода с водородом взрывается и от солнечного света. Дьявольская штука эта смесь… Да, в часы швартовки и заправки Полный командор, начальник Холодного, с лихвой расплачивался за свою почетную должность. Командор Пути обменялся с ним церемонным салютом — до конца заправки они не увидятся более.

Нурра доложил — прошли контрольный пункт, идут по трюму. 11 явился другой Полный командор — шеф летного состава. Командор Пути утвердил пилота-буксировщика: Тафа, инженер-пилот третьего класса. Простолюдин, лучший ракетный водитель Ближнего Космоса. Шеф-пилот бережно спрятал пластинку с назначением и осведомился:

— Ваша предусмотрительность пойдет на буксировщике?

— Разумеется. Во имя Пути!

— Во имя Пути!

Шеф летного состава исполнил особо почтительное приседание. Все знали, что командор Пути — пилот не из слабых. Очень хорошо, что он всякий раз берется подстраховать буксировщика.

А Севка подумал: может быть, пилот третьего класса Тафа будет последним живым существом, которое я увижу. Жаль. Честное слово, ему совсем не хотелось умирать, и все же он совершит задуманное. В момент швартовки чуть добавит тяги, корабль чуть развернется и ударит кормою в хранилище. Возможно, взрыва не будет. Газовое облако должно еще накопиться и прогреться — на это нужно время. Но Великому Диспетчеру, наблюдающему швартовку на экране, нужно всего две секунды, чтобы понять, кто виноват в катастрофе. И еще две секунды, чтобы приказать: «Смерть ему!» Великому Десантнику понадобится на десяток секунд больше. Он прежде прикинет, выгодно ли ему крикнуть: «Смерть!» И пилот ударит. И охранники, грохоча башмаками, бросятся к люку, с холуйской радостью выволокут тело командора Пути, прошитое лучом, и…

Об этом не думай, сказал себе Севка. Брось. Корабль выйдет на сто суток позднее, вот что важно. Сто суток! А если взорвется, то еще шестьдесят. Не меньше шестидесяти уйдет на постройку нового хранилища. Ты все равно не удержишься. Найдется Машка или нет — ты нажмешь сектор тяги. Я тебя знаю.

Нурра доложил:

— Мы в камере. Приступаем…

Явился шеф Космической Охраны со списком чинов, допущенных к заправке. Первыми стояли три старших офицера, те самые, что приставлены к люку буксировщика. Командор Пути приложил браслет к списку. Утверждено.

Он вдруг подумал, что Нурра ходил на «бупах». Опытный пилот… Пустить разве его за штурвал и приказать… устрой, мол, очередное «щелк-щелк», а я, мол, пойду на корабле как пассажир и обеспечу твою безопасность? «Нет, об этом и думать не смей, душу вытрясу!» — прикрикнул Севка на Джала, словно тот подсунул скверную мыслишку. Очень удобно, оказывается, иметь под собой второе сознание. Вали все на него. Защититься-то оно никак не может…

— Возвращаемся, — сказал в наушнике голос Нурры.

— Как она?! — крикнул Севка.

— Возвращаемся, — повторил голос.

Севка вскочил. Сел. Непонимающими глазами уперся в экран, где разворачивалась картина подготовки к великому событию — выпуску корабля из Главного дока. Один за другим перечеркивались синими косыми крестами планетные космодромы — все ракеты приняты в шахты. Оставался зеленым прямоугольник космодрома Охраны — патрульные ракеты запаздывают со взлетом. Но тотчас на зеленом поле вспыхнула пульсирующая белая звезда — старт звена из трех ракет. Командор автоматически перевел взгляд на экран орбит Ближнего Космоса. Там полз белый треугольник — звено выходило на орбиту. А с космодрома уже стартовала следующая тройка, и контур его стал голубым. Еще две тройки — стал красным. График багровел, как закат Малого Солнца. Севка подумал — цвет войны. Где же Нурра, что они медлят?

На пластинке, которую он все время держал в руке, появился новый текст: «При выходе в Космос прошу держать при себе искусственное тело без Мыслящего».

Странный совет, подумал командор Пути. Распорядился подготовить пита. Обдумывать, зачем Учителю оказался нужен пит, да еще без Мыслящего, ему было некогда.

По орбитальному экрану поехал ромбик — буксировочная ракета подается на корабль. Холодный доложил о конце подготовки. В этот момент робот-привратник в кабинете командора Пути, повинуясь неслышному приказу снаружи, подскочил к крышке люка и поднял ее.

Земля. Инвертор пространства

От стен пахло сосновой смолой. Щелевка на стенах была новая, золотистая. В широкое светлое окно лезли сосновые ветки и заглядывал любопытный щегол. А посреди затоптанного, давно не мытого и не метенного пола этой превосходной комнаты — в верхнем этаже гуровской дачи — помещался аппарат, такой же неуместный в сосновой тиши, как пулемет посреди клубничной грядки. Он был похож на груду лома. Удивленный глаз выхватывал из хаоса деталей то старый радиоприемник на побелевшем от времени шасси, то гирлянду полупроводников, то медную спираль. В глубине отсвечивала зеленым керамика шестизарядного «посредника». Все это теснилось вокруг рупора, спаянного из консервных банок и направленного в потолок. Мастер не дал себе труда выложить все жестянки на одну сторону, и поверхность рупора была пятниста, как карта Африки. Среди полей белой жести синели обрывки слов: «тлант», «посол» и «ская прян». И еще волна, сеть и рыбий хвост.

«Сельдь атлантическая пряного посола», — понял Зернов и спросил с сомнением в голосе:

— Это и есть ваш инвертор?

— Это инвертор пространства, — ответил Иван Кузьмич.

Зернов хмыкнул. Осторожно заглянул в рупор — там лежала пыль недельной, по крайней мере, давности. В глубине спала ночная бабочка — бражник.

Учитёль не обращал внимания на важного гостя. Равным образом не замечал и своих сторожей — двух офицеров, приставленных к нему Центром. Он топтался у инвертора, то и дело засовывая голову внутрь, между двух алюминиевых тарелок. Такие тарелки подают в скверных столовых.

Все это казалось мистификацией, нарочитым розыгрышем. Но трое суток назад мистической представлялась и схема устройства, обнаруживающего Десантников…

Начальник Центра сел в уголке, закурил, поглядывая на затылок Десантника. Он робел, и это не удивляло его и не унижало: Последние трое суток многому его научили. Той памятной ночью Иван Кузьмич вместе с Благоволиным перевели схему детектора на земной технический язык — начертили на листе ватмана. Ученые-электронщики бросились осмысливать эту схему, а Иван Кузьмич немедля вернулся сюда, на дачу. Центр не смог той ночью откомандировать с Учителем кого-нибудь из инженеров. На дачу протянули телефон и приставили охрану. Но Десантник не пытался бежать — неотрывно топтался у инвертора, почти не ел и не заснул даже на минуту — ждал сообщений от своих разведчиков. Тем временем в Н. кипела работа. Как только схема была расшифрована, по городу помчались гонцы. В четыре, и в пять, и в шесть часов утра будили специалистов, главных инженеров заводов и институтов, снабженцев. Распечатывали склады. Машины свозили в Центр картонные и пластмассовые коробки с полупроводниковыми приборами, микромодулями, трансформаторами, колебательными контурами — большую комнату заняли под склад. Бригада лучших радиомонтажников города расположилась в нижнем этаже особняка. Начали сборку двух детекторов сразу. Надо было успеть за сутки. Чудом каким-то Зернов отвоевал эти сутки… Они начались в три часа ночи — официальным звонком «сверху», и для Зернова открылся уже сущий ад. Опоздать было нельзя. После его спрашивали товарищи: как ты, лихая твоя душа, рискнул на такое? Под ничего, под неподтвержденные слова абсолютно темной личности, без твердых доказательств остановил чрезвычайные мероприятия? Михаил Тихонович отшучивался — победителей не судят… Одна лишь Анна Егоровна знала, чего стоили ему эти сутки. Она тайком от всех каждые два часа измеряла ему кровяное давление и делала уколы. Двенадцать раз на протяжении суток. Двадцать четыре часа начальник Центра провел между телефоном и телетайпом — монтажникам не хватало то одного, то другого, и Зернов уговаривал, приказывал, требовал, просил, рассылал еще гонцов и уполномоченных. На сборку детекторов он отпустил двадцать часов, и ни минуты больше. Радиотехники работали в лихорадочной спешке. Отдыхали, когда наступал перебой в снабжении, — засыпали тут же, у столов, не выключая паяльников. Тогда и Благоволин спускался в буфет за очередным термосом кофе. Дмитрий Алексеевич, как и Зернов, не спал ни минуты. Его посылали отдохнуть, он басил:

— А, пустое. Я же неделю спал — под арестом…

За двадцать часов не успели. Только через сутки, к трем часам ночи сорокового дня, детекторы были готовы. Два экземпляра. Неуклюжие ящики, размером со старинную радиолу, неподъемные. Илья Михайлович на бегу сказал Зернову:

— Ничего, что тяжелые, Михаил Тихонович. Если они заиграют, сразу начнем собирать портативные.

Под яркими лампами лица казались зелеными. Суетясь, мешая друг другу, кибернетисты разматывали провода, подсоединяли приборы. Пошла наладка детекторов. Зернов позвонил председателю комитета и попросил отсрочки. Через пять часов он был обязан доложить окончательно — можно рассчитывать на детекторы либо… «Да что там! Тогда уже не будет никаких „либо“, Михаил Тихонович», — сказал он себе. Пошел в кабинет, выключил все телефоны, рухнул на диван и уснул.

Разбудил его Благоволин. Лицо физика было освещено кислым дождливым светом — восемь часов утра. Время истекло.

— Почему не разбудили раньше?

— Не было нужды, Михаил Тихонович.

— Отладили?

— Отладили. Надо испытывать.

— Передайте — начинаем в восемь двадцать.

По крыше гудел дрянной, бесконечный дождь. Морщась, Зернов принял утренний укол. Позвонил Георгию Лукичу — доложил о начале проверки. В дверь сунулась официантка с завтраком — Зернов так посмотрел на нее, что она исчезла мгновенно. А он извлек из сейфа шестизарядный «посредник» и вызвал по селектору двух младших офицеров из опергруппы.

Грязную работу нужно делать самому, подумал он. Лейтенанты вызвались добровольцами на опасное задание. В чем оно заключается, лейтенантам не сообщил. Просто — опасное задание. Такова уж была работа в Центре — непрерывные, изнуряющие душу хитрости, уловки, обманные ходы. Эти двое даже не знали, что детекторы изготовлены и тем более что сейчас начнутся испытания.

Они отрапортовали: «Лейтенант такой-то явился по вашему приказанию». Зернов предложил им сесть, поднял «посредник» и, как встарь, блеснул мгновенной реакцией — дважды дернул длинную нить. Офицеры не успели понять, что у него в руке. Уронили головы и очнулись Десантниками.

— Я — Линия девять, — напористо сказал Зернов. — Я прорвался. Во имя Пути!

— Во имя Пути! — ответили Десантники.

— Через полчаса летим в министерство. Изымем со спецхранения одноместные «посредники» и Мыслящих и поедем в Генштаб. Пока ступайте в лабораторию, в распоряжение Ганина. Я вас вызову прямо к машине. Все.

— Во имя Пути! — ответили Десантники и военным шагом двинулись из кабинета.

Они присоединились к сотрудникам, собравшимся в передней комнате лаборатории, — вместе с Десантниками здесь было двадцать человек.

Ганин раздал всем по картонному номерку, объяснил группе задание: из соседней комнаты будут вызывать по порядку номеров. Вызванным входить, не задерживаться, идти прямо, между капитальной стеной и временной, фанерной. Выйти в противоположную дверь, сдав на выходе номерок.

Десантники не переглянулись — смотрели на полковника уставным прямым взглядом. Они были специалисты высокого класса и понимали, что деваться некуда. Будь они на сто процентов уверены, что их используют как подопытных кроликов, они бы отказались идти. Не в правилах Десантников помогать противнику. Но полной уверенности не было. Ведь начальник Центра назвался Линией девятой, именем одного из старших в операции «Вирус»…

— Первый! — вызвали из-за двери.

…Детекторы помещались на столе, у фанерной перегородки. Лабораторию густо заполнили люди, кто-то сидел на подоконнике, и всех, будто стеклянный колпак, закрывала тишина. Зернову освободили кресло — он шевельнул плечом, остался стоять. Илья Михайлович, руководивший испытаниями, выкрикнул: «Первый!»

Номер первый прошел за перегородкой — каблуки простучали по линолеуму, стихли. Илья Михайлович трясущимися пальцами поставил «галочку» в протоколе.

Из двадцати испытуемых только двое будут Десантники.

Пошел второй. Благоволин, одной рукой схватившись за подбородок, другой — сжимая отвертку, навис над приборами. Ничего. Неоновые лампы не вспыхнули. Пошел третий.

Что-то звонко треснуло в лаборатории, и все шевельнулись, но лампа не зажглась, а в руке Благоволина оказались две половинки отвертки. Сломал. Кто-то спросил: «Добавим усиление?» Тишина. Прошел четвертый. Вызвали пятого.

Как и остальные, Зернов не знал, под какими номерами пойдут Десантники. Услышав, как скрипнула дверь, он заглянул в мертвый глаз прибора и первым заметил в глубине его желтый отблеск. Стало так тихо, что явственно послышались голоса пенсионерок с улицы. Испытуемый шел по коридору, и неоновый огонь следил за ним — разжегся До полной силы, дрогнул, начал меркнуть и погас, когда закрылась выходная дверь.

Зернов выпрямился. Проговорил шепотом: «Поздравляю, товарищи» — и секунду постоял, прикрыв глаза. В коридорчик уже входил шестой.

Осторожно ступая, начальник Центра выбрался из лаборатории. Надо было освободить офицеров от Десантников.

Детекторы «заиграли»! Земляне научились распознавать пришельцев.

С этого момента Иван Кузьмич перестал быть сомнительным субъектом. Он превратился в историческую личность, давшую Земле спасение от ужасов неслыханных и небывалых, от потерь себя, повторенных миллиарды раз. Для такого даже нет слов в земных языках… Но практически, сиюминутно, для Зернова мало что изменилось. Позавчера он ждал конца, сегодня — испытаний детектора. Уже шесть недель кряду, каждый час, ждал самого страшного — доклада ПВО об атаке эскадры. Последние сутки он двигался, как механическая игрушка, в которой кончается завод пружины. И он бросил все, бросил разворачивающееся производство детекторов и вот, зеленый, вконец исхудавший, сидел перед машиной, похожей на перпетуум-мобиле сумасшедшего изобретателя, и в окно заглядывал любопытный щегол.

Говорить не хотелось. Спрашивать — бессмысленно. За этой машиной был целый мир, столь же недоступный, как Магелланово облако. Но служба есть служба.

— Как же действует ваш инвертор? — спросил Зернов.

Иван Кузьмич оглянулся. Он выглядел еще хуже Зернова — щеки совсем ввалились, лицо пожелтело, губы запеклись. Говорил он как будто с трудом. Делал неожиданные паузы между словами.

— Действие? М-да… Важнее результат действия…

— Пожалуйста, результат.

— Большой объем информации передается… М-да. Передается на любое расстояние. Вне времени. Например, Мыслящий. Вы знаете, что Мыслящий являет собой информацию, закрепленную на кристаллической основе. М-да, основе… Ничего более. Информация о состоянии мозговых связей. Что?

— Я слушаю, продолжайте.

— Но это все. Инвертор передает Мыслящих на любое расстояние. Вне времени.

— Что значит «вне времени»?

— М-да… Как бы это… — сказал Иван Кузьмич. — Вот… Предположим, вы посылаете сигнал на Луну. Ответ вы можете получить не ранее чем две секунды спустя. Это ясно?

— Конечно. Секунду занимает путь сигнала в одну сторону.

Учитель смотрел куда-то в середину инвертора.

— М-да, в одну сторону… К Венере это составит минуты, не помню, сколько. А инвертор дает ответ мгновенно.

— То есть на прохождение сигнала не затрачивается время?

— Если хотите — не затрачивается. Парадоксы времени! Они, знаете, вне логики.

— Так… А расстояние?

— Световые годы.

— Так зачем вам корабли?

Десантник надменно ответил:

— Корабли принадлежат Пути. Инвертор — творение Замкнутых. Путь его не получит.

— Напрасно загадываете, — сказал Зернов. — Каждое изобретение рано или поздно становится общим достоянием.

Десантник пожал плечами. В его жесте, кроме усталости и равнодушия, было предупреждение: вы тоже не получите эту машину. Ваша планета тоже населена отнюдь не ангелами… Зернов мысленно согласился с этим и грустно подумал, что вместе с неоценимой помощью Линия девять задал ему массу хлопот и поставил его перед проблемами, разрешать которые он не вправе. Формально он обязан заполучить инвертор и не задумываться — добро или зло он творит…

Помолчав, он спросил:

— Вы говорили, что при помощи инвертора вам удалось переправить Мыслящих двоих детей на базовую планету и что дети этого «пока не знают»! Как это получается?

Иван Кузьмич ответил не сразу. В инверторе послышалось стремительное стрекотание, щелканье, словно вдали дрались воробьи. Сооружение окуталось белым туманом, и по нему побежали знаки. Затем туман скрыл Ивана Кузьмича. Это продолжалось несколько секунд. Туман рассеялся. Иван Кузьмич проговорил как ни в чем не бывало:

— Попытаюсь ответить на ваш вопрос о детях. Помните доклад Быстрова? Он говорил о двух вариантах калькирования разумов? Что Путь практикует вариант, при котором уничтожается оригинал — мозговые связи?

Зернов уже привык к тому, что Линия девять знает все, что видел и слышал Благоволин до эпизода с мыльницей. Подтвердил:

— Так. Помню.

— Инвертор реализует более сложный вариант: калькирование без разрушения мозговых связей. Инвертор снимает дубликат разума. М-да. Дубликат, второй экземпляр. А первый простодушно резвится… Вот он. Извольте!

За забором, подпрыгивая в велосипедном седле, прокатил мальчишка — стриженный ежиком, крепенький, с решительным мужским подбородком. Через секунду промчалась девочка, скорее даже девушка, в майке и шортах и с густой, жесткой на вид копной черных волос.

— Извольте, — повторил Десантник. — Оба здесь. Резвятся.

— А дубликаты там?

— Как я имел честь разъяснить.

— Тогда я не понимаю. Вы говорили, что обязаны вернуть детей. Но там не дети, а дубликаты?

Линия девять поднял руку:

— Михаил Тихонович, мы чрезвычайно ценим сотрудничество с вами, я говорю от имени Замкнутых. Но кое в чем, я должен сказать и это, вы не можете нас попять. Вы отождествляете конкретную личность с конкретным телом, ее носителем, забывая, что личность есть информация, организованная определенным образом. Не только разум — личность целиком. Вдумайтесь: я послал в Космос дубликаты личностей, ничем не отличающиеся от оригиналов. Ничем! Они обладают полноценным разумом. Они осознают свое «я». Они живут в настоящем, обладают прошлым и мечтают о будущем. Создав их, мы выпустили в мир не дубликаты, а личности. После этого мы не имеем морального права бросить их на произвол судьбы. Их гибель будет такой же настоящей смертью, как ваша или моя. Более того, я не имею права и разлучить их с прошлым, которое им дорого. Я обязан вернуть их сюда — иначе они все равно погибнут. Зачахнут, как сосна, пересаженная в болото. Следовательно, я обязан вернуть их на Землю и объединить с личностями-оригиналами. Любой другой вариант будет убийством. Нуте, а с практической точки зрения… Они доставят сведения о Пути, которые весьма и весьма вам пригодятся. — Учитель усмехнулся. — Высокоморальное поведение всегда практично, таково мое скромное мнение. М-да. Есть надежда вернуть их в самом скором времени.

— Что же, буду рад убедиться, — сказал Зернов. — Раз мы заговорили о морали, как бы вы поступили с Мыслящими Десантников?

— Да как угодно, — сказал Иван Кузьмич. — Вы же их не приглашали на чашку чая. Меня Путь не интересует.

— А вы не ощущаете моральной ответственности за его действия?

— Ощущаю. Поэтому я с ним сражаюсь, м-да…

— Так, естественно, — согласился Зернов. — Иван Кузьмич, а почему вы послали детей — не взрослых, а детей?

Десантник поднял палец характерным учительским жестом.

— Это загадочная история, в которой я не разобрался, хоть и надлежало… Вы представляете себе биологический механизм пересадки личности, уважаемый Михаил Тихонович?

— Совершенно не представляю, Иван Кузьмич, — слукавил Зернов. — Я практический работник в иной области, не так ли?

— М-да… Попробую… Грубо говоря, при пересадке в мозгу закладывается новая сеть нервных связей, формирующая новую личность. М-да… Излучение «посредника» навязывает мозгу эти новые связи, причем старые остаются, практически не затронутыми. Новая личность не вытесняет старую, они там вместе живут, сосуществуют. Но… — Учитель приложил палец к носу, — но две личности, принципиально разные к тому же, должны формировать два поведения, два различных поведения, что невозможно. Посему все то, что именуется силой воли, а говоря на точном языке, мотивацией поведения, принадлежит лишь одной личности. Назовем ее начальствующей. И биологически… м-да, биологически… сложилось так, что личности народа Пути при пересадке в человеческий мозг являются начальствующими. Но! — Он снова поднял палец. — Если мозг это — взрослый… Загадочная история, уверяю вас! Не представляю, как ее объяснить. Мне, как учителю по профессии, приятно воображать, что мотивация поведения у детей более мощная, чем у взрослых… Вы понимаете?

— Так, так…

— Почему детская личность оказывается начальствующей? Может быть, случайность. Может быть, мое наивное учительское мнение истинно. М-да. Не знаю…

— А как считают там?

— П-ф! Там! Путь не интересуется теориями… Официальная наука попросту отрицает любую возможность поражения Пути. Никто не возьмет над нами верх — и все тут. Прошу извинить. — Иван Кузьмич подошел к инвертору, прислушался, отошел. — Теперь я отвечу на ваш вопрос. Мне было нужно послать туда двоих людей, причем таких, какие несомненно будут начальствующими личностями. Без осечки. Вам ясно решение? Дети. Возможно более старшего возраста, но дети. Я выбрал двоих, которых я несколько лет наблюдал здесь во время летних каникул. Очень дружные, с волевыми и самобытными характерами. Прямодушные. Не трусы. Девчонка — просто золото… Мальчик лучше мотивирован, но попроще, попроще… А здоровье у обоих — ну, кремешки! — Учитель улыбнулся, первый раз Зернов видел, что он улыбается по-настоящему. — И я их отправил — дубликаты, естественно.

— Благодарю вас за объяснения, — сказал Зернов. — Если я верно вас понял, дубликаты вернутся?

Иван Кузьмич посмотрел на него, мрачно пожал плечами:

— Делаю все возможное, м-да… Пока не знаю. Теперь прошу извинить, честь имею кланяться. — Он сунул голову в инвертор, между двумя алюминиевыми тарелками. Волосы его, потрескивая, поднялись дыбом.

Так закончилась вторая и последняя встреча Зернова с Линией девять, Десантником-инсургентом.

Вторая возможность

Механический привратник поднял крышку люка в кабинете командора Пути. Отступил на два шага, замер. Из-за высокого порога выдвинулся синий капюшон, рука в синей перчатке взялась за бортик. На Севку взглянули бесстрастные глаза монтажницы высшего класса Тачч. Она поднялась в кабинет, приняла безупречную уставную стойку, сделала два уставных шага вперед, отсалютовала с небрежной четкостью. За ней чинно вылез Нурра. Отпихнул робота башмаком и сам закрыл крышку. И захохотал, приплясывая.

— Ар-роу! Вот и мы! Что же вы стоите, как сломанные питы?

Севка спросил, едва шевеля челюстями от волнения:

— Кто ты?

— Монтажница высшего класса Тачч, ваша предусмотрительность, — был спокойный ответ. — Ваш инженер для поручений.

— Кто ты?

— Я не вполне понимаю, вашусмотрительность…

— Говорю тебе, он — инопланетный! — корчась от смеха, прохрипел Нурра. — Скажи ей что-нибудь по-своему, благодетель!..

«Машка не верит, что я командор Пути», — понял Севка. Ему пришлось сесть. Ноги ослабели. Говорить «по-своему» он не мог. Надо было что-то придумать. Он пробормотал:

— Я есть Ше-уа. Ты понимаешь меня?

— Нет, ваша предусмотрительность.

В самом деле, трудно было понять, что «Ше-уа» означает «Сева»… Но у Севки — нет, у командора Пути — появилось скверное подозрение. Что Нурра предал его и сейчас разыгрывается фарс. Якобы Машка не знает, а на самом деле это прежняя Тачч… Больно уж долго они ходили… Скверная мысль. Однако реальная. Он спросил:

— Ты помнишь коллективное животное, у которого была нора рядом с колодцем?

Лицо Тачч мгновенно изменилось.

— Да. Да! Помню!

— Какая шерсть у него?

— У него колючки… — ответила Машка.

Это была она, честное слово! Кто еще мог знать, что у ежа колючки? И что под «коллективным животным» командор Пути подразумевал ежа Тимофея Ивановича?

Потом говорили о какой-то чепухе. Вроде: «Тебе было очень страшно?» — «Да нет, я как спала. Очнулась и вижу — ты. А ты и говоришь: „Я Нурра“».

Вот почему они долго ходили. Машка последний раз видела Севку в теле бедняги Глора и совсем запуталась, пока Нурра втолковывал ей, что он не Севка, и так далее. Сейчас он слонялся по кабинету, то и дело принимаясь хохотать и выкрикивать: «У-уа, протрите мне иллюминаторы, погибаю!»

Между тем начался предстартовый отсчет времени. Уже прибыли на причалы швартовые команды. Буксировщик закрепили в кормовой нише корабля, и счастливчик Тафа принялся капризничать. Он гнусавил на весь Ближний Космос: «Одиннадцатый болт люфтит», то есть плохо затянут. Специалисту низшего класса Тафе хотелось покуражиться над господами из высших каст — сегодня его день. И он куражился. Вызвал своего второго пилота, командора Пути, и осведомился, успеет ли его предусмотрительность привыкнуть к пилотскому креслу… Этот дерзкий вопрос вернул Севку к действительности. Он Джал Восьмой и пока что командор Пути на этой проклятой планете. Он пробасил с неподдельным на сей раз добродушием:

— Не суетись, паренек… Я пилот не в первом поколении.

Однако по расписанию второму пилоту буксировщика надлежало вот-вот прибыть в корабль.

Он оторвал себя от Машки. Быстро, оглядываясь на бушующие экраны, объяснил положение. Первая возможность — выйти в открытый вестибюль причала и вызвать Учителя. Их ждут на Земле, и задача выполнена. Но есть вторая возможность — отправиться с кораблем к Холодному и совершить задуманное. Он объяснил, что именно.

Машка сказала, глядя на него непроницаемыми глазами Тачч:

— Я должна прослушать регламент заправки и подумать.

Нурра принялся восторженно чесаться и подвывать:

— Тафа? Мозгляк-то, у которого болты люфтят? Ты его пришиби, ар-роу!

— А после что?

— После отобьемся! Охрану побьем и на корабле смотаемся!

— Ну, понес, чурбан!.. Заправочная команда — больше двадцати семи душ. Всех побьешь? — буркнул командор Пути.

Он уже не стал объяснять, что Космическая Охрана имеет в виду попытки угона кораблей. На этот случай подняты «Раты». На экране планетного вещания как раз проходило звено стремительных ракет — странные гибриды стрелы с этажеркой, сопровождаемые длинными языками бесцветного пламени. «Раты» мчались над дневной стороной планеты, и оба Солнца играли на плоскостях «этажерок» — радиаторов сверхглубокого охлаждения. В эфире перекликались пилоты патрульных и спасательных кораблей, пищали сигналы маяков, переругивались дежурные команды со спутников. Кто-то вызывал «ракету его отважности Великого Десантника». Значит, Нуль оставил свою затянувшуюся вахту на маяке, желает принять посильное участие… Милости просим, дорогой, милости просим… В кабинет ворвался голос Первого ходового Диспетчера:

— Ваша предусмотрительность, второго пилота ждут в рубке через две девятых.

— Ну, что скажешь? — спросил командор у госпожи Тачч, избегая обращения по имени. — Нам пора.

Она подошла ближе — щеголеватая, подтянутая, придерживая лучемет на глянцевитой портупее.

— Я посмотрела регламент. Полагаю, надо идти на корабль и действовать сообразно обстановке. Наименее вызывающим и опасным методом. — Она усмехнулась. — А мы приготовим колючки…

— Приготовим, клянусь белыми молниями! — сказал Нурра.

Севка для успокоения совести возразил:

— А если нас не выпустят из корабля? Учитель предупреждал, что мы должны быть в невесомости и вне брони.

— Слушай, — сказала Машка, — ты чересчур вошел в роль. Оглянись. Кроме нас троих, здесь все — оловянные солдатики. Рабы. Кто из них посмеет усомниться в Великом Командоре?

— Ар-роу, кто? — подхватил Нурра.

— Ладно. Проверьте лучеметы, — сказал Севка.

И они пошли в корабль.

Отшагивая по коридорам и лестницам — в последний раз, как три дня назад по планете, — отшагивая, снисходительно салютуя, помахивая рукой в парадной командорской перчатке, Севка не оглядывался, не смотрел на Машку. Шел как плыл. Он был совершенно счастлив. Машка шла за ним — в двух шагах справа. Теперь ему все нипочем. Фокус у Холодного? Э, подумаешь… Он сделает свое дело чисто и мастерски. Непременно надо прощупать поворотливость корабля. Надо ощутить его своей рукой. Потом — установка оси буксировщика на оси корабля. Потом — регулировка ходовых экранов. Тонкая штука! Тафа гонял на буксировщике не один час и умеет учитывать неизбежные неточности экранов, гравиметров и прочего. Ну ладно. «Сработаем», — думал пилот Джал, влезая в скафандр, проверяя автоматы дыхания, отопления, охлаждения, подвеску лучемета, лобовую лампу и, конечно, пластинку с неском, угощающим хитрого курга. Пластинку — в карман скафандра… За двенадцать минут до старта его предусмотрительность переступил порог дока и очутился на корабле. Еще через минуту распахнулся люк буксировщика. Джал нырнул в горловину, и люк захлопнулся. Машка с Нуррой и Клагг остались снаружи — внутри корабля, но вне буксировочной ракеты. Они будут охранять люк вместо трех офицеров. Это устроил Клагг по приказу Джала.

Командор протиснулся на место второго пилота и потрепал Тафу по хилому плечу. Пилот осклабился и прогнусавил:

— Во, теперь будет порядок, вашусмотрительность!

Лучемет болтался на его груди — слишком длинная портупея. Для такого малыша не нашлось подходящей по росту. Затыльник с гашетками помещался под мышкой скафандра и мешал пилоту работать.

— Ты сними лучемет, — посовётовал командор Пути. — Бахнешь, и нам конец.

Пилоту не особенно-то хотелось расставаться с лучеметом. По должности ему не полагалось оружия, он получал его в особых случаях, как сегодня.

— Слушаюсь, — неохотно сказал Тафа, стягивая портупею.

Положить оружие было некуда. Разве что за сиденье, откуда лучемет не выудишь и ради спасения жизни… Хрипнули динамики — заработала связь. Тысячи балогов увидели на экранах первого пилота, простолюдина Тафу, и второго пилота — Великого Командора Пути Джала… Приторный голос корреспондента планетного вещания замурлыкал:

— Одна девятая часа осталась до торжественного момента… Вы видите мужественное лицо его предусмотрительности Джала Восьмого рядом с простым пилотом, специалистом третьего класса. Вот вам пример, простолюдины! Работайте честно, и вы заслужите похвалу, и — кому ведом Путь? — планета увидит вас рядом с Великим!..

Тафа восхищенно улыбался. Джал отсалютовал невидимым зрителям. Благодарение Пути, хоть звук не транслируется на всю планету, можно выругаться…

— …Его предусмотрительность поднимает сегодня свой сто семьдесят седьмой корабль! Пилот Тафа буксирует на ответственнейшую операцию заправки уже третий корабль Пути. Все мы надеемся, что еще до Большого заката он будет господином Тафой, пилотом второго класса! — Корреспондент слегка задохнулся от восторженности. — Добрая традиция, по которой его предусмотрительность лично сопровождает корабли, зародилась…

Командор выключил планетное вещание.

— Эй, паренек… Давай-ка разберемся, как у тебя отрегулированы оси. Где сейчас маяк?

Вертикальная ось, горизонтальная ось, плоскость эклиптики, радиус на маяк, радиус на Большой Сверкающий. Векторы тяги. Оси гравитации. Посторонние мысли прочь.

Он знал, что за каждым его движением следят и будут следить до конца господа Великий Диспетчер и Великий Десантник. И знал, что должен вернуться домой и привести с собой Машку.

Ночная сторона

Оба Солнца ушли за планету. В черной пустоте празднично сияли все прожекторы, которые можно было зажечь, — на маяке, на громадной трубе причала, на патрульных ракетах. Казалось, что док вместе с ракетами неподвижно висит в пустоте. Экраны буксировщика были подключены к электронным глазам корабля, и оба пилота, сидевшие в круглой кабинке, видели всю окрестность. Нижнюю часть экранов занимала темная полоса — док. Далеко впереди, чуть ниже носа, светился шарик Холодного. Пустяковая дистанция. Время старта было выбрано так, чтобы док и спутник находились в противостоянии. Тафа держал руки на рычажках управления и смотрел на экран. Шла последняя минута.

— Буксир, буксир, — заговорил динамик. — Буксир, я корабль. Готовы к старту.

— Корабль, я буксир, — отвечал командор Пути. — Стартуем в момент «ноль».

Взвыли ревуны. С площадки мастерских прыгнула сигнальная ракета и, плюясь цветными огнями, устремилась в зенит. Ноль! Тафа шевельнул пальцами. Звезды, огни, цветной еж сигнальной ракеты поплыли по экранам. Под ногами сверкнула оболочка дока — прожекторы заглянули в щель между ним и кораблем. Джал повернулся к заднему экрану — посмотреть, как проходит корма. Отошли! Пофыркивая горячей тягой, буксировщик толкал громадину вверх, от планеты. Патрульные приветствовали корабль, зажигая и гася бортовые огни.

— С благополучным стартом, вашусмотрительность, — сказал Тафа. — Изволите принять управление?

Как и прошлые два раза, они разделили работу между собой. Тафа стартует и швартуется, а командор Пути пилотирует на маршруте и помогает при швартовке. Следующие полчаса он вел корабль к Холодному. Корабль чисто, плавно лег на параболическую орбиту, затормозил и очутился под Холодным — уже на эллиптической орбите. Две махины шли рядом, на ничтожном — по космическим масштабам — расстоянии. Всего три километра. На потолочных экранах Холодный выглядел как игрушка. Мягко светящийся голубой шарик и стеклянная палочка. Он был немного впереди по ходу корабля. Большой прожектор, установленный в конце причала, непрерывно передавал на космической азбуке «Во имя Пути! Во имя Пути!» Можно было рассмотреть крошечные фигурки внутри причала. Муравьи в стеклянной трубочке…

На нижних экранах была планета. Ночная сторона… Медленно-медленно ползли огненные лужицы, палочки, запятые. Мигали предупредительные огни на верхушках Башен. Патрульные ракеты висели между кораблем и планетой, как предохранительная сетка под гимнастом. Световые маяки брызгали струями плотного оранжевого света. Вся планета смотрела на двух пилотов, запертых в крошечной кабине буксировщика. А они ждали, когда наконец корабль подтянется к Холодному. Джал контролировал расстояние по дальномеру. На несколько секунд он ощутил себя мальчишкой. И у него, и у Севки было особенное отношение к пилотам. Все мальчишки любят пилотов.

Командор Пути улыбнулся.

Тысячи экранов, наверное, показали его улыбку, сотни тысяч балогов ее увидели, и никто не догадался, чему он обрадовался. Он ощущал себя настолько спокойным и уверенным, что нарушил этикет и спросил по внутренней связи:

— Госпожа Тачч, господин Глор, как вы?

— Благодарим вашу предусмотрительность, все благополучно.

Голос Тачч был чужим настолько, насколько звук может быть чужим. Неожиданно пронзительный, отталкивающий, как визг тормозов, раздавшийся среди ночи под окном. Севке стало не по себе. Под ногами плыла ночная сторона чужой планеты. Впереди неуклонно увеличивался зеркальный шар. Он занимал уже половину экрана, и в нем различалось темное булавообразное отражение корабля.

Швартовка у спутника Холодного

Тафа сказал: «Во имя Пути…» Джал притормозил. Стеклянный причал Холодного был виден, как короткая коническая башня, косо висящая в черноте над головой. Нос корабля остановился под концом причала, а корма — под хранилищем. «Поворот по вертикали», — сказал Тафа. На носу корабля заработал маленький рулевой двигатель. Тафа регулировал его тягу правой рукой, а левой управлял буксировщиком, опуская корму и поднимая нос. Одновременно он пошевеливал педалями — ставил корабль строго вдоль причала. Пилот мучительно щурился, все лицо пошло мелкими, злыми морщинками. Восемьдесят тысяч тонн не игрушка, ах и ах… Начав поворачиваться, эти тонны не желали останавливаться. Рычажки давно переброшены на торможение, а корма все жмет от хранилища. Встала наконец… Корабль повис почти параллельно причалу, в какой-то сотне метров. Чтобы видеть хранилище, пилотам приходилось поворачиваться боком.

— Чуток промазал, — хрюкнул Тафа. Он был отменный пилот. С одного захода поставил корабль почти на чистую параллель с причалом.

Если бы корабль встал совсем чисто, работа была бы окончена, и пилот выдернул бы ключ из щита, отключив двигатели. Остальное мог сделать спутник, включив на долю секунды гравитационное поле. К счастью, параллель не была чистой.

— Подправим, паренек?

— Подправим, вашусмотрительность… Веду корму. Готовы?

— Готов. Веди.

Тафа лег правым боком на спинку кресла и, глядя на кормовой верхний экран, начал поднимать корму. Командор держал руку на рычажке носового двигателя. В случае чего, ему следовало «придержать нос» — не давать ему опускаться. А рука боялась. Она вдруг забыла, в какую сторону поворачивается сектор. Пришлось наклониться и посмотреть. Подъем — на себя. Опустить нос — от себя.

— Придержите… — сказал первый пилот. — Стоп… Еще. Стоп.

Командор дважды повел рычаг на себя, поворот стал тормозиться, но слишком быстро. Тафа крикнул:

— Перебрали! Нос книзу!

Со стороны было непонятно, почему он так нервничает. Нос поднимался чуть заметно, ползком. Но восемьдесят тысяч тонн медлительны по природе. Они медленно разгоняются и еще медленней останавливаются.

Опустить — то есть от себя…

Джал толкнул рычаг. Переждал. Толкнул еще раз. Нос пошел вниз, а корма — вверх, к сияющей стенке хранилища. Он толкнул в третий раз и придержал. Он держал бы до конца, но рукоятка выдернулась из пальцев — это пилот, бешено перекосив лицо, рванул оба двигателя. И замер. И Джал замер.

Буксировщик трясся и тормозил, раскачиваясь на болтах, а корма шла вверх. Медленно лезла, придвигаясь к хранилищу. Очертания Холодного дрогнули и размылись на экране — автоматы включили антитяготение, но поздно! Корабль нельзя уже было остановить. Медленно, медленно, как пловец в прозрачной воде прикасается к буйку, как рыба идет сквозь водоросли, корабль придвинулся к блестящей поверхности хранилища. Вздрогнул. Зеркальная поверхность вмялась темным треугольником. Очень медленно. Блики играли вокруг вмятины. Черный, как Космос, треугольник увеличивался. Это корма уходила все глубже, и электронные глаза корабля поочередно тонули в темноте хранилища. Тафа застонал и скорчился в кресле. Как бы отозвавшись на этот слабый звук, раздалось шипение. Оно тоже было тихим, но в космической тишине казалось оглушительным. Экран затянуло молоком, кипящим огромными пузырями. Жидкий кислород хлынул из хранилища, обволок корабль от носа до кормы и закипел на корпусе, как молоко, бегущее из кастрюли в огонь.

Командор Пути сосчитал до восемнадцати — Великий Диспетчер молчал. И Великий Десантник молчал. Пилот Тафа неподвижно висел в фиксаторах. Джал надвинул на его голову шлем — по аварийной инструкции, вынул из щитка пилотский ключ, опустил шлем своего скафандра.

Его охватило облегчение. Сделано. Все-таки он сделал это. Чисто сделано. Кроме Тафы, никто не догадался, что авария подстроена. Пилотская ошибка, не более… Он спокойно сидел и ждал, что будет дальше. Обидно, если теперь будет взрыв, когда все получилось так хорошо.

Опоздали

Знаменательным вечером… июля, когда стало достоверно известно, что Десантники, ушедшие за рубеж, выловлены и еще четыре обезврежены в Москве, руководители служб Центра собрались на совещание. Говоря же начистоту, они собрались, чтобы посидеть вместе и полчаса передохнуть — и кто бы стал их осуждать за это? Первый вечер у них было хорошее настроение. Первый раз за много дней общий любимец Митя Благоволин приготовил на всю компанию свой особенный кофе. «И очень славно», — как сказала Анна Егоровна. Короткий доклад Ильи Михайловича был выслушан как бы между прочим. Благодушно прихлебывая кофе, он сказал, что с понедельника — а была суббота — детекторы-распознаватели пойдут с конвейера, по сотне штук в сутки.

Поговорили о том о сем. Операционисты — математики и психологи — обещали к понедельнику закончить график раздачи детекторов оперативным группам. Где-то есть большая вероятность поймать оставшихся Десантников, где-то меньшая.

Зернов попросил еще учесть, что некоторое количество надо будет передать за границу. Операционисты доложили, что это предусмотрено.

Беседовали спокойно, ровно — благодушествовали. И вдруг Митя спросил о Линии девять.

Все притихли. Суровые правила секретности, принятые в Центре, не разрешали спрашивать о делах, находящихся в, чужом ведении, а тем более в компетенции начальства. Но таинственная личность Десантника-перебежчика всех интересовала.

Тишина длилась секунду-другую — ровно столько, сколько нужно было Михаилу Тихоновичу на последнюю проверку своего решения: секрет инвертора остается для землян не раскрытым.

Он сказал:

— Иван Кузьмич, говорите? Мы его интернировали на даче, где он и прежде находился. По-моему, с некоторого времени он намеренно путает карты. В чем путает? Утверждает, что послал разведчиков — детей, а они перед окном катаются на велосипедах. Сам видел. Так… Ну и прибор его… — Зернов пошевелил пальцами, — вызывает сомнения.

Благоволин опустил глаза. «Понимает, — подумал Зернов. — Все понимает и одобряет». Анна Егоровна, которой очень нравился Зернов, согласно кивала. Большей части специалистов — математикам, врачам, психологам — вопрос об инверторе был не по зубам. Ждали, что скажут кибернетисты. И разумеется, Илья Михайлович спросил:

— Разве нам не стоило бы ознакомиться с этим прибором, Михаил Тихонович? Одно время и «посредники» числились по разряду «липы».

Зернов улыбнулся:

— Разумеется, Илья Михайлович! Хоть завтра.

Выезд к Ивану Кузьмичу назначили на послезавтра, поскольку в воскресенье электронщики были заняты на производстве, а Благоволин — на испытательном стенде. Послезавтра они освободятся и займутся Линией девять. И заговорили о другом. Дмитрий Алексеевич сидел, не поднимая глаз. Зернов поглядывал на него и думал: вот уже появилось новое поколение, которое не хочет повторять наши ошибки. Которое не боится верить небывалому и различает небывалое от невозможного, а мы этого не умели. Которое заботится о благе человечества, не путая истинные блага с сиюминутными выгодами. «Как странно, — думал Зернов, — ведь это наше поколение поняло, что знание может быть опасным. На наших глазах атомная бомба перестала быть секретом одной страны. Потом водородная бомба, и ракетные атомные подводные лодки, и глобальные ракеты. Да, мы поняли, но вчуже, а осознание оставили ему, следующему поколению. Как трудно мне было уговорить себя не накладывать руку на секрет инвертора, этого абсолютного оружия. Убедить себя, что на Земле уже в сотни раз больше оружия, чем нужно. Что максимум через три года инвертор появится на вооружении всех армий, и вновь установится „равновесие силы“! А Дмитрию это решение ничего бы не стоило. Что же, теперь мы сравнялись, приятель… Ты осмелился принять сотрудничество пришельца, я осмелился отказаться от его оружия. Надеюсь, что послезавтра Илья Михайлович не найдет там инвертора…»

Так думал Зернов, дослушивая соображения своих сотрудников, прощаясь с ними, то здесь, то там вставляя уместное замечание. Он последним вышел из конференц-зала и привычно двинулся в свой кабинет — приближалась полночь и с ней очередная запись в дневнике.

Загудел внутренний телефон:

— Докладывает узел связи. «Дача» просит соединения.

— Соедините… Дача, Первый слушает.

— Товарищ Первый, докладывает Кашицын! Учитель просит разрешения переговорить.

Капитан Кашицын был старшим в охране Десантника.

Зернов усмехнулся — представил себе, как Линия девять «просит».

— Да, разрешаю.

Пауза. Затем знакомый голос с наставительной интонацией:

— У аппарата?

— Первый у аппарата, — сказал Зернов.

— М-да, я вас узнал. Итак, приходится прощаться. Ми… — Было слышно, что Кашицын поправляет: «Товарищ Первый!» —…Товарищ Первый. М-да. Прощайте, не поминайте лихом, как говорится. Я ухожу, и…

— Не совсем вас понимаю, — мягко перебил Зернов. — Не желаете сказать что-нибудь по делу?

— Дела закончены. Эскадру отзывают. Прощайте.

Качество линии спецсвязи было великолепное. Зернов слышал, как легла на стол трубка, простучали шаги, затем донесся голос капитана Кашицына:

— Товарищ Первый, разрешите доложить…

— Отставить. Где он?

— Вернулся к машинке… стой!! — вскрикнул Кашицын, в трубке загрохотало.

«Уронил трубку», — понял Зернов. Через несколько секунд капитан закричал в телефон:

— Разрешите доложить, Учитель лежит без сознания, машина рассыпалась пылью! Товарищ Первый!..

Зернов распорядился: Учителя привести в сознание, «пыль» не трогать, ждать группы из Н. Выслал на дачу врача и следователя — с детектором и «посредником», на всякий случай. И долго стоял у окна, прежде чем достать дневник.

Линия девять снова исполнил обещанное. Инвертор перебросил его в неведомые просторы Космоса и самоуничтожился, рассыпался серой пылью, как и остальные аппараты Десантников после определенного числа срабатываний.

Во имя спасения

Прожекторы Холодного погасли. Извержение продолжалось во тьме. Слабый свет маяков освещал поверхность спутника, покрытую кипящей жидкостью. Фонтан жидкого гелия бил в пустоту, вздымаясь над густым облаком грозной кислородно-водородной смеси. Из облака вылетали, мигая аварийными лампами, балоги в скафандрах — экипаж покидал Холодный. Взрыв мог ударить в любую секунду.

Планета потрясенно молчала. В эфире слышались голоса пилотов спасательных ракет. На экране было видно, как они ложатся в дрейф вокруг Холодного и подбирают экипаж спутника. Командор Пути отметил, что экраны очистились — «молоко» испарилось с обшивки. Незнакомый голос предупредил, что за его предусмотрительностью идет ракета со спутника Сторожевого. Тогда Джал быстро проверил скафандр и поднял Тафу. Пришлось проверить и его скафандр. Пилот не шевелился, только дышал, похрипывая.

В корабле было светло. Никто из команды не пришел встретить командора Пути. Выбравшись из путаницы ракетных дюз, Джал увидел четыре фигуры — Тачч, Нурры, Клагга и безжизненного пита. Они молчали. Нурра и Машка — из осторожности, Клагг — с перепугу, а пит — потому что в нем не было Мыслящего. Джал распорядился:

— К кормовому люку, порученцы! Живее!

Надо было спешить, пока не пришла ракета со Сторожевого. Идти туда, в лапы к Диспетчеру и Десантнику, было вовсе ни к чему.

— Господин начальник Охраны, поручаю вам пилота. Отправите в главное хозяйство. Идите в корабль.

Клагг отсалютовал, подхватил Тафу и поскорей прыгнул в коридор. Мелькнули его башмаки, дурацки растопыренные в полете.

«Вот и все», — подумал Севка. Они вышли в Космос, уцепились за решетку временного причала. Нурра деловито закрепил свою ношу, первосортное искусственное тело, за карабин на поясе, чтобы не улетела в пустоту. Проговорил:

— Вот сейчас и ахнет…

Действительно, корабль и Холодный, окутанные смертоносным облаком, приближались к краю планетной тени. Мрачная радуга космического восхода уже играла на броне. Корабль, как стена, вздымался за спинами, а впереди был Космос. Молчаливые звезды. Севка толстыми от защитных перчаток пальцами достал «поздравительную пластинку». На ней было одно лишь слово: «Иду». Мимо причала плавно, как лифт, скользнула спасательная ракета, на секунду ослепила оранжевым маяком — и сейчас же над темной стороной планеты появился другой, двойной опознавательный огонь. Оранжевый с белым, сигнал Охраны.

— За нами, — сказала Машка.

«Иду. Иду. Иду!..» — бежало по пластинке.

«Хвалился, что можешь забрать в любую секунду, — подумал Севка об Иване Кузьмиче. — Длинные же выходят секунды…» Он сунул пластинку в карман, выключил радиостанцию скафандра, прижал свой шлем к Машкиному, а Нурру придвинул рукой и сказал:

— Лучеметы наизготовку. К Сторожевому не пойдем.

Сквозь толстые скорлупы шлемов он вдруг увидел, что Машка-Тачч смотрит мимо него и пощелкивает челюстями, как от сильного изумления. Он оглянулся — пит ожил! Это не могло быть обманом зрения, Облегченный скафандр для искусственных тел позволял видеть, как пит характерно потягивается, хлопает веками — получил Мыслящего… И уже неуловимо быстрым движением, недоступным балогу, отстегнулся от штанги причала, прижал свой шлем к Севкиному и сказал:

— Я пришел. Вы уйдете через одну восемнадцатую.

Гулкий металлический голос. Два изумленных лица перед глазами — в пузырях шлемов, сквозь которые мутно светят звезды. И неподвижное лицо пита. Глянцевитое, начищенное, мертвое. Вот что значило «иду», подумал Севка. Вот так Учитель… Значит, мы сейчас уйдем и не узнаем, что будет дальше. А пит заговорил снова:

— Где Мыслящий Номдала?

— Кого-кого? Ты у меня поговоришь! — рявкнул Нурра.

— Ты — Нурра? — спросил пит. — Твое полное имя?

— Нурра, сын Эри… Благодетель, что ему надо?!

— Мы — Шорг. Во имя спасения, — раздельно произнес пит.

Нурра с неистовой яростью бросился на Учителя-пита. Стал трясти. Тот невозмутимо повторял:

— Где Мыслящий Номдала?

— Шорг, Шорг! — вопил Нурра и тряс его.

— Отпусти нас! — проговорил пит.

Приближающаяся ракета Охраны осветила их прожектором, ослепила. «Нурра сошел с ума», — подумал Севка и стал отдирать его от Шорга. Безумец немедленно бросил пита, налетел на Севку, схватил за горловину скафандра, прижал к себе и заорал:

— Во имя спасения! Это Шорг, вождь Замкнутых!

— Молчи, — сказал пит. — Слушай, мальчик. Сейчас вы вернетесь на Чирагу. Пусть вас ничто не удивляет. Вас будут расспрашивать. Расскажите все, что видели и знаете.

— Конечно, как же иначе? — удивился Севка. — Но…

— Заложи Номдала в «посредник» и передай его Нурре, — сказал пит. Севка повиновался. — Нурра, пересадишь Номдала в командора Пути, когда инопланетные уйдут.

— Если успею, — проворчал Нурра. — Охранюги…

Прожектор светил в полную силу. Наверно, «Рата» подтягивалась к самому причалу. Севка не мог ее видеть — они опять стояли, сдвинув шлемы. Он спросил:

— Номдал тоже Замкнутый?

Пит зашевелил челюстями, но Севка уже не слышал его слов. Время и пространство сдвинулись. Пронзительно-голубой свет прожектора стал оранжевым, и в нем обнаружились объемные изображения. Странно изогнутые, словно сделанные из жидкого теста, перед Севкой проплыли: Великий Диспетчер — неподвижный, хмурый, в снежно-белом комбинезоне; Великий Десантник — хищно настороженный, в желтом комбинезоне с черным квадратом лаби-лаби на груди. Лицом к лицу с ними стояли Номдал, Нурра, Тачч и вождь Замкнутых. Тачч сжимала в руке страшное оружие, распылитель, и все это не было изображением, но действительностью, в которой Севке и Машке уже не было места. Севка лишь подумал: «Распылитель? Это же на спутнике! Ведь пробьет кожух — и всем им конец…» Севку и Машку заволокло белым туманом, закружило винтом, и они исчезли. Потянулось ничто и нигде, потом кончилось, они вдохнули хвойный ночной воздух, ногами ощутили землю и услышали тихий шум деревьев и перестук ночной электрички.

Странное время

Они стояли перед клумбой анютиных глазок и держались за руки. Было очень темно. Совсем как в ту ночь, с которой начались их приключения. Чуть белела веранда, светились пятнышки белых анютиных глазок, и, когда отстучала электричка, стало слышно жужжание пчелы на клумбе. Совсем как в ту ночь.

Пчела пожужжала и смолкла — заснула. Откуда-то доносились неясные звуки. Не то голоса, не то повизгивание. А Машкина рука была теплой и шершавой, как всегда.

В свободной руке ее была расческа. «Как же так? — подумал Севка. — Что же, мы все дни так и простояли у клумбы, и Машка держала расческу?» В этот момент она бросила расческу, придвинула лицо и поцеловала Севку. И он ее поцеловал, и некоторое время они стояли неподвижно, щека к щеке, и было очень странно и чудесно. Она отодвинулась первой и прошептала:

— Сколько же времени прошло?

— Не пойму, — прошептал Севка.

Он оторвал подошвы от земли, подкрался к веранде, влез на край фундамента. Нос его прижался к пыльному стеклу. За стеклом было совершенно уже темно, пришлось долго щуриться и вертеть головой, пока удалось рассмотреть светлый прямоугольник раскрытой книги. Мать спала спокойно, и… Севка придержал дыхание. Книга шевельнулась, захлопнулась и исчезла. Заскрипела старая раскладушка — мать поворачивалась на бок.

Совсем как в ту ночь. За несколько секунд перед тем, как они прикоснулись к белому туману, мать проснулась и положила книгу, думая о нем, Севке… И еще — расческа. Он спрыгнул на землю.

— По-моему, это все еще сегодня.

— По-моему, тоже…

Они поискали в траве расческу и пошли, держась на некотором расстоянии друг от друга.

Вот старая ель. Ого, какая здоровая стала муравьиная куча! Смотри-ка, георгины! В темноте они казались бархатно-черными. Но сегодня их еще не было. Из цветов были анютины глазки да табак. А теперь — георгины. И запахи другие — не ранним уже, а поздним летом пахло в саду. Густая летняя роса брызгала по коленям.

Значит, прошло много дней. Может быть, несколько недель. Сколько — Севка и Машка не знали, потому что они побывали там, оставаясь здесь. Сейчас они уже помнили, как отцветал табак и распускались георгины, а сегодня днем Севка налетел на забор и погнул велосипедную раму. В том «сегодня» велосипед был цел.

Кто-то привел здешних Машку и Севку навстречу тамошним, на то же место, откуда они уходили. Позаботился, чтобы с ними была расческа. Поняв это, они внезапно, зверски захотели спать. Вдруг как подушкой ударило по голове. Впору лечь прямо в мокрую от росы траву. Севка был уверен, что на обратном пути заснет совсем, но шел, потому что по вечерам всегда провожал Машку до дома.

На гуровской даче был полный свет во всех окнах. Ходили неизвестные люди. Во дворе стояли две «Волги». Машка остановилась и внимательно рассмотрела суету.

— Сегодня разговаривать не пойду, — предупредил Севка. — Спать хочу невыносимо.

— Я туда и вовсе не собираюсь. Вот еще! — строптиво сказала Машка. — Его-то уже нет, ушел… Жалко, честное слово!

По сухой, теплой дорожке пошли к Машкиному дому. Скворчат не было слышно — выросли. Севка в полудреме оглядывался. Темнота складывалась в странные фигуры. Вот медведь на шести ногах… Севка спросил:

— Как ты думаешь, там удастся?

— Трудно им, — буркнула Машка. — А тебе, наверное, тоже было трудно. Я тебя здорово подвела?

— Я бы один там пропал, — сказал Севка.

— Ничего бы ты не пропал. Просто одному всегда тяжелей.

Они оба были правы. Очень хорошо было идти по твердой, теплой земле и держаться за руки.

У меня девять жизней

Часть первая

Глава 1

Мягко закрылся люк. По баросфере дунул кондиционированный ветер. Колька приподнялся и прижал брови к рамке иллюминатора.

За стеклом была лаборатория. Он различил кессоны на потолке, оранжевый мост кран-балки и пыльные, стекляшки окон. На иллюминаторе сидела сонная муха, загораживая половину плаката с синей кошкой и английской надписью, неразличимой на таком расстоянии. Колька попробовал вспомнить эту надпись и не смог, хотя плакат висел уже три года. Шеф привез его из Англии и сам повесил над генератором, чертыхаясь и вспоминая какого-то дядюшку Поджера.

Шеф остался за белой чертой. Бугроватое веснушчатое лицо поднято к баросфере. Но что увидишь сквозь десятидюймовую нержавеющую сталь? Шеф давит толстыми пальцами микрофон и старается дышать потише, потому что в кабине слышен каждый шорох. Трение микрофона о рубчатый вельвет куртки доносится как раскатистый гром, далекий грохот, покрывающий дребезг колоколов громкого боя у дверей в лабораторию.

«Очистить площадку. Экипаж, к старту».

Колька спустился на руках, сел в кресло люкового наблюдателя и растер рубец над бровями. «Щучья кость», — бормотал внизу Володька. Самое скверное из его ругательств. Колька посмотрел на его толстый затылок в плотных завитушках. Закрыл глаза. Открыл глаза. Муха доползла до края стекла и замерла. «Улетай, щучья косточка», — сказал ей Колька. Закрыл глаза. В момент старта муха превратится в прах, в синеватую молекулярную пыльцу. В ничто.

Ему стало нехорошо. Еще с позавчерашнего вечера, когда разрешили выход в Совмещенное Пространство. Только он осознать не смел, как ему нехорошо. Когда поймешь, что ты трус, становится легче. Важно понять это не слишком поздно.

Капитан поднял голову, всмотрелся.

— Готов?

— Как штык, — сказал Колька.

— Ну и хорошо.

Они сидели треугольником. Володька и Рафаил — рядом, в широкой части кабины, а Колька над их головами, у самого люка. Люковый наблюдатель. Он один мог видеть то, что снаружи. Кессоны, муху, силовой кабель, решетки энергоприемников, закрывавшие баросферу со всех сторон.

«Экипаж, доложите готовность».

— Пятиминутная, — Рафаил, согнувшись пополам, возился с контрольным автоматом.

Колька закрыл наружные шторки и стал смотреть на матовый, уже отпотевший колпак «Криолятора», как курица на гипнотическую меловую черту.

«Криолятор», плоская бочка с замороженной энергией, странническая сума, в которой сейчас пять гигаватт-часов… Как представить себе пять гигов? Дети, сколько водички можно вскипятить на той энергии, которая одним выстрелом вернет вас из Совмещенного Пространства? Странническая сума, тучки небесные, вечные странницы… А если не выстрелит?

«Первый — готов. Второй — готов».

— Третий — готов, — это его собственный голос.

«Я не боюсь. Я волнуюсь, я же не железный».

«Начать проверку по молит… по программе», — поправился шеф и слегка прокашлялся: «хахх».

«Волнуется», — стереотипно подумал Колька.

В кабине потемнело — Рафаил накрыл ясные поверхности аппаратов мягким чехлом. Натягивая и застегивая шлем и пристегиваясь к креслу — автоматически, холодными пальцами — Колька понимал, что необходимо сию секунду разозлиться и покончить с мерзким ощущением дурноты, с вязкими, цепляющимися пальцами. «Ты же спортсмен, парашютист, горнолыжник… Ну! Время!» И тогда, как раз вовремя, он понял, что боялся не аварии. Боялся подохнуть в этой стальной бомбе — лучше сто раз разбиться под открытым небом.

Вот теперь он разозлился как надо, и как надо было с самого начала, а «молитва» была короткая, и они проверили все быстро, как всегда, только прежде «молитву» читали до закрытия люка, а на местах экипажа стояли в станках собаки, которые слушали «молитву», покорно заглядывая им в глаза, а Колька совал им по четвертушке кусочки напиленного сахара, и собаки пытались вилять привязанными хвостами. Шеф не сердился за сахар, хотя англичане не зря прозвали его Рыжим Тигром.

— Полная готовность, — сказал Рафаил.

Они услыхали, что шеф поднес микрофон ко рту.

— Счастливо, пираты… Мы вас ждем. Счастливо… — он помолчал. — Стартуйте.

— Есть!

Колька увидел, как взлетела вверх тяжелая пломба — капитан выдернул до отказа рукоятку Генератора Совмещенных Пространств — микрофон грохнул ударом и, теряя сознание, Колька подумал: «Это кабель связи оборвало, это правильно…» — и жизнь кончилась.

…Сначала жизнь кончилась. Он воспарил над жизнью и увидел ее с высоты двух столбов, у подножья которых что-то копошилось и стонало.

Потом он понял, что столбы — его ноги, а внизу шевелится и стонет Володька, а может быть и он сам.

Потом он опять потерял зрение и только ждал, когда, наконец, грудь с животом отвалятся вместе с болью, потому что так долго невозможно, и еще потом боль отошла вбок и он продолжал дышать осторожно, чтобы она не передумала и не вернулась.

Потом звякнуло и зажглось табло «переход выполнен». Колька машинально потянулся к шторке иллюминатора, попробовал — шторка свободно двигалась — температура за бортом меньше пятисот градусов… Он посмотрел в мутное стекло, вскрикнул: «Давление за бортом!» и попытался сверху дотянуться до стартовой рукоятки, но проклятые ремни держали прочно, а стрелки тензометров стояли на нулях. Увидев это, Колька очнулся и посмотрел на ребят.

Они сидели, одинаково склонясь влево, как стрелки. Колька не успел дотянуться до них, как капитан сел прямо, а Володька шевельнул плечом и поправил очки.

Теперь могло быть совмещенное-рассовмещенное пространство-распространство. Дружки были здесь, и Колька видел их лица в зеленоватых провалах обзорных зеркал. Рафаил кивнул, Володька улыбнулся, растягивая толстые губы, и два затылка нырнули к приборам. Начался регламент прибытия. Несколько десятков секунд Кольке нечего было делать, и он был вынужден сидеть спокойно, удерживаться, чтобы не задавать вопросов и не орать от нетерпения. Начало было отличное. При опасных забортных условиях контрольный автомат включил бы Генератор на возвращение без их участия.

Наконец, Рафаил скомандовал: «Обзор!», и Колька открыл иллюминатор. Осветился мутно-зеленый кружочек, и Колька всполошился заново, как будто не трогал шторку минуту назад. Плекс мутнеет при забортном давлении в полторы тысячи атмосфер, но приборы показывали норму.

— Охлаждение снизим, — сказал Рафаил.

Колька наудачу повернул регулятор. Капитан отстегнулся, влез коленями на кресло, и они стали ждать. Володя невозмутимо диктовал в бортжурнал — сначала энергия, потом температура, давление, запас гелия в «Криоляторе», температура клапана «Криолятора». Затем он сказал: «Странно…» и позвал Рафаила вниз. Они с трудом поменялись местами. Колька все пытался рассмотреть что-нибудь снаружи, таращился, как через салатный лист. Теперь было видно, что плекс силового окна чистый, а на наружном кварцевом стекле — влага, густым зеленым слоем.

Рафаил проговорил снизу:

— Эй, на мачте… Похоже, нас мелко разыгрывают.

— Что? Кто разыгрывает? — спросил Колька.

— Рыжий Тигр пространств. Мы на Земле.

— Не шути, — сказал Володька.

— Не шучу. Подвинься-ка… Ясно. Ничего не видно. Старик отсоединил кабель и закрасил стекло парижской зеленью. То-то веселье…

— Брось, — сказал Колька. — У меня чуть селезенка не лопнула.

Глава 2

Предание говорит, что теория Совмещенных Пространств была заложена поздней ночью, в операционном зале большого ускорителя под Серпуховом. Шестнадцатью часами раньше профессор Большаков — тогда его не звали еще Рыжим Тигром — в очередном приступе ярости выгнал лаборантов и сам спаял и собрал диковинную приставку к ускорителю. Затем положил на стол остаток припоя и умиротворенным голосом попросил: «включить машинку». Позже он клялся и божился, что совершенно ничего не предвидел, и самое приставку спаял, чтобы утишить нервы и посрамить косоруких лаборантов. Так или не так, однако два грамма оловянно-свинцового сплава со следами канифоли исчезли со столика. И в ту же ночь в операционном зале, поглощая в невиданных количествах черный кофе, Большаков дал основные формулы теории СП.

Теоретики взвыли — надобно спасать святая святых физики, принцип сохранения энергии-массы. Вещество не могло исчезнуть никуда. Следовательно, огрызок припоя переместился куда-то. Большаков объяснил куда — в пространство, недоступное нашим приборам и органам чувств. В пространство, втиснутое между ячейками нашего пространства-времени. Ему отвечали: все может быть, и ваше «совмещенное пространство» тоже имеет право на существование. Но теория ваша базируется на искусственных приемах, на математической эквилибристике… Рыжий Тигр — тогда он уже был Тигром и академиком и почетным доктором десяти университетов — Рыжий Тигр рявкал: «Эквилибристика?! Займитесь лучше квантовой теорией! Вот уж где полно рецептурных приемов… чистый Феррейн!» Скандал… Новый Генератор Совмещенных Пространств, построенный уже по всем правилам инженерной физики, выбросил в никуда последовательно: брусок победита, морскую свинку в стальном боксе, батарейный радиопередатчик, ампулу с меркаптаном. Скептики пытались поймать сигналы передатчика и унюхать меркаптановую вонь. Безрезультатно… И Большакову разрешили построить баросферу — защитную скорлупу для сверхмощного генератора СП, приборов и подопытных животных. Чтобы послать их в Совмещенное Пространство и вернуть обратно.

Из сотен людей, знакомых с Большаковым, вряд ли два-три знали, что он притворяется чудаком. Это было его второй профессией, дополнительной к физике пространства. Остальные считали его чудаком искренним — это помогало. Он явился на прием к послу в вельветовой куртке, в его кабинете не было письменного стола, но помещался огромный, красного дерева, на восьми ногах, обеденный стол «ампир». Комиссия, собравшаяся за этим столом, утвердила проект баросферы, не заметив главного: аппарат мог поднять двух-трех человек взамен трех собак или дюжины кроликов, регламентированных проектом. Рыжий Тигр смотрел далеко вперед. Кажется, он предвидел результаты первых опытов с баросферой. Собаки-то возвращались невредимыми, но объективная приборная информация была смертельно скучной, казалось, что СП состоит из раскаленной магмы и безводных океанских глубин. Вот чего искренне не выносил Большаков — скуки… Он пламенно мечтал о неведомых формах жизни, о монстрах, о колмогоровской «мыслящей плесени» — прекрасная идея!

Чтобы увидеть, зафиксировать, донести до науки информацию об этом гипотетическом, но несомненном мире, нужны были наблюдатели — не мертвые приборы, не кинокамеры. Магма, из которой биосферу выбрасывало на Землю, могла оказаться мыслящей… Между тем, на «тигрятниках», теоретических семинарах Большакова, звучали те же скептические голоса: теория — не истинна, аппарат уходит в недра нашей планеты. Рыжий Тигр молчал, ждал. После двадцать седьмого опыта, на очередном семинаре поднялся Рафаил Новик, бледный до смуглоты, очень спокойный. Он сказал: «Наша группа — Бурмистров, Карпов и я — готова к выходу в СП. Доктор не возражает. Товарищи, надо посмотреть своими глазами, правда?»

…Втиснутые бог знает куда, в неведомое пространство, растерянно переглядывались. Рафаил Новик, Владимир Бурмистров, Николай Карпов. В отсвечивающем конусе иллюминатора проявились зеленые и черные пятна, еще через секунду они превратились в зеленую неподвижную лиственную массу. Ослепительные пятна на свету и чернота в тени, и сверху густо-синие клинья неба. Опять спустились к приборному щиту: температура, давление, влажность воздуха, состав атмосферы, проба почвы, радиация. Все как на Земле. Теория рухнула — на другой планете, в нашем или чужом пространстве, не могут в точности воспроизводиться земные условия! Оставалась последняя проверка: бывают сверхтонкие отличия, неуловимые анализом. И Рафаил распорядился: «Контейнер…»

Через хитроумный массивный герметический шлюз они вытолкнули контейнер с двумя белыми мышками внутри. Пятнадцать минут мыши обнюхивались, карабкались на стенки контейнера — чувствовали себя как на даче. Затем они исчезли из поля зрения — взобрались на перископ.

Сказав «а», следует сказать «б», то есть, открыть люк и выйти. С минуту они совещались, но дело было ясное — теория теорией, а здесь Земля, и надо выходить, чтобы убедиться непосредственно. Сняли шлемофоны. Колька поджал губы и подвернул маховичок. Потихоньку. После первого оборота червяк расклинился и вертеть стало легче. Он вертел и считал обороты. На девятом рукоятка освободилась, и, нащупав коленом рычаг, он толкнул посильнее. Крышка люка отвалилась наружу. Тогда Колька высунул руки из горловины, ухватился за скобы и рывком поднялся по пояс над внезапно сверкнувшей сталью баросферы.

Глава 3

Он окунулся по пояс в густую банную жару, поднял голову и увидел небо. Над лесом густое синее небо, литое из синего стекла. Ему в детстве снилось, что бывает такое небо.

Он зажмурился и посмотрел вниз, вдоль выпуклой стены аппарата, и увидел траву, густую и короткую, и прозрачную воду, перетекающую прямо поверх травы. В потоке сверкали блики, слепя глаза, и он понял, что солнце стоит над головой и печет ему затылок. Он вывернулся в люке, глянул вверх — солнце опалило лицо, как пламенем электросварки — и опять повернулся, как в танце, и заглянул вниз, покруче, под баросферу. Там лежал узкий серп тени. На гребне дрожало отражение солнца.

Колька крикнул: «Хлопцы, жара тропическая!» и выскочил на верхушку аппарата. Неуместный восторг охватил его. От восторга он подвывал и, утвердившись на монтажной площадке, скрестил руки, как капитан Немо. Мимолетно подумал, что в тропиках водятся хищники. Леопарды-людоеды, каково?

Баросферу, метрах в сорока, окружала густая стена леса, никакого опасного движения там не замечалось. Вода полосой текла из леса, прямо в траве, и уходила под деревья за Колькиной спиной. Пролетела птица. Нормальная птица — с двумя крыльями и хвостом… Вот вам и Совмещенное Пространство! Солнце в зените, Центральная Африка, Цейлон, Борнео!

— Ах, море черное, песок и пляж, — затянул он.

Из люка вылез Володя с беретом в зубах:

— Покройся…

— Рафа, эй, капитан! — прокричал Колька. — Эй, ждем тебя!

Из люка глухо донеслось: «Да погоди ты, Свисток». Володя озирался, разочарованно распустив губы. Был он толстый, домашний, берет стоял на его голове колом, очки светились. А кругом, в мареве, молчали джунгли, как немое цветное кино, и лишь в одном месте чернел туннель в подлеске. В глубь его глаз не проникал: солнце светило слишком ярко. Жгло сквозь куртки и рубахи, как утюгами. Володька смотрел на солнце в кулак и приговаривал: «Секстан бы, или теодолит…»

Рафаил наконец высунул голову и ответил с сердцем:

— Толку ли в твоем секстане!

Помолчали. Проследили, как птица взмыла над деревьями и пошла набирать высоту — кругами.

— Сюрприз, — сказал Рафаил, — сюр-приз, что значит — в награду..

Птица ушла в немыслимую высоту, исчезла, растворилась…

— Вот так сюрпризы. Один за другим. Коля, бортчасы ушли в нуль.

Колька отмахнулся:

— Квантовые часы ушли влево? Предохранитель сгорел. Вернемся, сменим.

— Не поленись, Колюня, погляди. Ты ж у нас механик. Мы поснимаем и спустимся за тобой.

Колька без всякой охоты полез вниз, в кондиционированную прохладу и свежесть. Проскользнул к главному пульту. Генератор молчал в своей рубчатой коробке. Колька машинально дотронулся до полированной поверхности криолятора и отдернул руку — кожух был ледяной и покрылся изморозью — как будто… как будто в него только что подлили жидкого водорода. Именно так — Колька мог поклясться, что сию минуту кончили заливку, но это было за полчаса до старта… Он машинально посмотрел на счетчик, твердо зная, что стрелка должна показать какой-то расход энергии — полчаса до старта, полчаса здесь, а энергия утекает…

Стрелка стояла на нуле — уверенно, чуть влево от риски, как час назад.

— Так, — пробормотал Колька и щелкнул по стеклу. Стрелка дрогнула, но осталась на нуле. Собственно, нуль соответствовал пяти и трем десятым гигам в «Криоляторе».

— Чудеса, — сказал Колька и принялся пока что за часы.

На белом табло во всех семи окошках дрожали оранжевые нули, даже в крайних справа, секундных. Предохранители целы.

Колька гордился этими часами. Они работали по принципу Мессбауэра и были точнее всего на свете.

«Тик-так, тик-так, не стучите громко так, — мурлыкал Колька, орудуя с тестером. — Слышит все король мышиный — ну, часы! — напев старинный…»

Когда он поднял голову, ребята сидели в кабине и смотрели на него. Володька обмахивался беретом. Раф спросил:

— Что?

— Чуть не сжег тестер, вот что. В накопителе — обратное напряжение.

Володька уронил берет.

— Я сам чуть не упал, — сказал Колька.

— Как это могло получиться? — твердо спросил Рафаил, как бы делая выговор самому себе за нерадивость.

— Не знаю. В часах — трое суток обратного времени. Не знаю, сколько еще сбросило. Полная емкость, в общем.

— Они испортились, — сказал Володька голосом и словами Клавдии Ивановны, своей матушки. Она говорила: «пробки испортились».

Рафаил фыркнул в его сторону и скучливо приказал: «Тестер…». Когда он начинал говорить таким нудным голосом, выкатывая глаза, и покрывался пятнистым румянцем — лучше было с ним не спорить.

Колька снова взялся за тестер. Но Володька сказал тихо:

— Пустое. Начало отсчета мы все равно потеряли.

Он был прав. Колька задвинул тестер и едва успел подумать, что о самом простом люди иногда забывают, как Рафаил свистнул и показал свои часы — тринадцать двадцать две. Получалось, что старт был всего тридцать две минуты назад, а они здесь провели уж никак не меньше получаса. Где же переходное время?

Колька быстро посмотрел на свои часы — тринадцать двадцать семь. Чудеса. В двенадцать они с Рафаилом поставили часы по сигналам времени.

— Сколько на твоих, Вов? — спросил Колька.

— У меня же нет часов.

Кольке опять стало нехорошо. Не от страха, от предчувствия чего-то лютого. Часы. Зачем нужны часы? Теория — ладно, теория потом. Зачем в баросфере квантовые часы? Для науки и чтобы не пропустить время возвращения, не потерять баросферу в СП. Через полтора часа после старта часы дают обратный старт. Такой же сигнал может еще прежде выдать счетчик энергии, если запас упадет до пяти и двадцати пяти сотых гига. Но сейчас на счетчике — он посмотрел еще раз — пять и три… Ничего не потеряно. Значит, время на самом деле остановилось — энергия не утекает. Если только не испортилось разом все: часы пружинные, часы квантовые и счетчик.

Едва он додумал эту мысль, как Рафаил поднял изжелта бледное лицо и кивнул — смотрите. Стеклянная палочка-щуп ударялась о твердое. Замерз жидкий водород в «Криоляторе».

«Вот оно, лютое», — одним вздохом подумал Колька. Он свисал, перегнувшись через ручку кресла, глаз не мог отвести от этой чудовищной картины. Нули, стрелка, лежащая на упоре, и заиндевевшая стеклянная палочка. «Центурион», — сказал Володя. Они подумали о Центурионе — крапчатой дворняге, первом пассажире баросферы. Его вынули из станка полумертвым, истощавшим до жалости. Доктор Левин пожимал плечами: «Собака голодала не меньше пяти суток — мое заключение. Простите, другого не могу дать…» Значит, Центурион просидел пять суток в СП, пока часы выбирали обратное время. С тех пор собакам стали давать галеты… Обратное время… Чепуха какая-то, нет-нет, чепуха, все проверить хорошенько, как следует…

Баросфера резко наклонилась. Колька повис на маховичке затвора, мимо уха свистнул рычаг — крышка откинулась, дважды подпрыгнула на амортизаторах. В следующую секунду Колька перехватил рычаг и выглянул из люка — бульдозер, слон, землетрясение?

Никого не было рядом с баросферой.

— Землетрясение, — сказал он вниз ребятам. — Ставьте отвесы… — Он поддал ногами и выскочил наружу, не выпуская рычага. Из-под баросферы летели струйки черной земли. Солнце жгло еще злее прежнего.

— Вот я вас! — крикнул Колька. Из-под края сферы показался собачий зад, от него конусом летела земля, собака успела обрыть баросферу кругом, так что яму не заливало водой.

— Эй!

Не глядя, он присел, сунул руку в люк и вынул из стенного кармана пистолет. Собака вскарабкалась на вал и села столбиком, глядя вверх крошечными красными глазками.

Что-то в ней было не собачье.

Земля больше не летела из-под аппарата.

Колька поманил ребят к себе, помахав пистолетом снизу вверх. Пока что рядом с первым зверем уселись еще три таких же — черных, остромордых, с короткими лапами. Их было видно прямо от люка, и Рафаил, высунув голову, сказал:

— Кроты какие здоровые!

— Подстрелим одного?

— Сначала снимем. Постой. — Раф исчез в люке.

— Сидеть, кроты собачьи. — Колька пригрозил зверям пальцем. Тотчас первый крот сиганул под баросферу, остальные за ним.

— Где они? Удрали? — Раф оглядывался, держа камеру наготове, по пояс в люке, как командир торпедного катера. Ему не было видно, что кроты снова копают под баросферой.

Растерянный Колька по наитию крикнул: «Эй!»

Все повторилось! Первый крот вылез задом, за ним трое остальных, и Рафаил заснял всю процедуру. Он осторожно опустился вниз, пока кроты сидели и таращились на Кольку, как змеи на заклинателя, а Володя выбирался из люка.

— Дрессированные кроты, — приговаривал Рафаил. — Надеюсь, кроты не едят кинооператоров, — он снимал, стоя в воде по щиколотку. (Колька взвел пистолет на всякий случай). — А ну, Коля, теперь погрози.

Колька не успел поднять палец. Кроты опрометью бросились вниз, и вдруг срывающимся криком завопил Володя: «Рафка! Рафка-а! Назад!»

Он стал искать глазами и мельком заметил, какой Рафаил маленький и курчавый, и его слепило солнце, а Володя выбирался из люка и взмахивал руками, и лишь тогда Колька увидел, что по краю леса, в тени, плавными прыжками проскакивает что-то огромное, как паровоз, поднявшийся на дыбы. «Горилла, — подумал Колька, — не может быть такая горилла». И вдруг она свернула к ним, и придвинулась, как слишком крупный план в кино, ярко, бешено освещенный солнцем — сверкнули желтые зубы — и Колька выстрелил в морду и в зубы три раза подряд в упор, а морда уже нависала над ними в яростной и жалкой улыбке, и он выстрелил снизу.

Мелькнула в воздухе огромная лапа, солнце ринулось за ней, Колька инстинктивным рывком перевернулся в падении, согнул ноги и упал на бок после удара о землю. Еще рывок — и он лег плашмя в воду, свернув голову, чтобы нос был над водой. Пистолета в руке не было. Володя хрипел и булькал рядом — захлебывался. Колька заставил себя выждать и прислушаться: «Шлеп-бух, шлеп-бух» — это зверь уходил от них, невидимый за баросферой, а булькало все отчаянней, и он вскочил, выхватил Володьку из воды, обмякшего, поставил на колени — он задыхался, выпучив глаза, что-то шипел без голоса. Колька привалил его к баросфере, рванулся вокруг аппарата, к Рафаилу, и увидел одновременно, как обезьяна уходит в лес, настигаемая крошечными собаками-куколками, а Раф валяется на боку, с подвернутой рукой, а нога в разорванной штанине изогнута наоборот, и под коленом торчит острая белая кость. И кровь расплывается в воде.

— Вовка, ко мне!

Он знал, что Вовка встанет и придет.

— Быстрее! Держи голову и плечо. Ничего, сейчас ногу поставим…

Вовка стоял на коленях, держал. Очки были заляпаны зеленой грязью. Слава богу, очки не потерял, запасных-то не водится у него. Сжав зубы, Колька потянул ногу и повернул. Кость ушла в рану, нога выпрямилась. Он пощупал ногу — кость встала на место. Хорошо хоть так.

— Ничего, поднимем в кабину. Держи спокойно. Я принесу линь. Зашинуем ногу и поднимем. Голову от солнца береги.

— Он не выдержит перехода, — пробормотал Володя, но Колька его не слушал. Главное — действовать и поднять Рафку в барокамеру.

…Он спрыгнул на кресло и наклонился к счетчику. Нуль, черт его побрал… Одной рукой тянул из ящика капроновый линь, другой искал распорку люка, а, черт, она с другой стороны — выдернул из пинцетов, сунул за пояс, замер. Снаружи что-то произошло. Стало тихо не по-хорошему. Одним дыханием, лётом, Колька выпрыгнул наверх.

Володя по-прежнему жарился под солнцем, сверкая очками, как слепец, но за его спиной стояли трое коричневых людей, а еще двое — стояли наклонившись по бокам Рафаила. Они смотрели, но близко к Рафаилу не подходили. Свободной рукой Володя делал отстраняющие жесты, как бы отгоняя мух.

«Ух, ты», — пробормотал Колька и спрыгнул. Он бессознательно выбрал линию поведения «не боюсь я вас», и спрыгнул чисто, как с параллельных брусьев. Так же бессознательно он рассмотрел каждого туземца и отметил отличную выправку, странную униформу — короткие трусы, шапочка и нагрудник, все из легкой зеленой кожи. Луки — полированные, концы выше голов, наконечники стрел граненые. Трое мужчин, стоящих в головах у Рафаила, были с круглыми черными бородками и в усах. Справа с боку — безусый юноша, а спиной к баросфере стояла женщина, тоже с луком и колчаном, поджарая, коричневая и мускулистая.

Колька сумел поклониться любезно и спокойно, с некоторым даже подобием улыбки. Старший — он стоял в середине — сейчас же ответил поклоном и доброжелательной улыбкой, и каменная рука, пережимавшая дыхание, чуть отпустила и сжалась снова, потому что Рафка хрипел теперь и пристанывал тихо и невыносимо жалобно.

— Стоят, смотрят, — бормотал Володя.

— Спа-акойно, — сказал Колька. — Держи крепче. Как будто их нет, понятно?

Он еще надорвал мокрую штанину на Рафиковой ноге и попытался приладить распорку, как шину.

— Чертова баня, вдвоем надо, — руки тряслись, распорка ускользала, как живая.

Коричневые руки взяли распорку за концы и приложили ее к ноге — не снаружи, как хотел Колька, а изнутри. Он боковым зрением увидел, что женщина взялась ему помогать, и начал быстро мотать линь, как будто боялся, что она передумает. Лицо женщины было юное и напряженное. Губы сжаты.

Он обрезал линь. Осталось еще метров шесть — достаточно, чтобы поднять наверх Рафаила. Пропустить под плечи и тянуть вдвоем за оба конца…

— Берись, несем к баросфере…

Рафаил все хрипел. Колька старался не смотреть в его лицо.

— Под мышки бери! Я — за ноги.

Он подсунул руки под колени так, чтобы левой рукой поддерживать еще и шину, но вдруг женщина схватила его за плечо и заговорила. «Ба-лям-ба-лям-ба-лям» — услышал Колька. Он одурел от жары и от напряжения.

— Не понимаю…

Старший мужчина что-то сказал — предостерегающе, но девушка не обернулась. Она выпустила Колькино плечо и кошачьим движением двумя руками рванула на Рафаиле рубашку и майку — никто двинуться не успел. «Смотри!» — сказала девушка на своем непонятном языке.

Рафаил хрипел. Поперек его груди был красно-синий отпечаток огромной руки — два пальца зацепили живот справа от пупка и ногтями пропороли кожу. Под солнцем кровь чернела, а живот был белый, как парафин.

Девушка повернулась к старшему, что-то сказала. Старший кивнул, и сейчас же двое мужчин отдали ему луки и побежали в лес, а девушка осторожно запахнула на Рафаиле рубашку, неуловимым движением пощупав ткань — двумя пальцами. И опять принялась за Кольку.

Теперь он понял. Женщина говорила, показывая на веревку и баросферу: «Его нельзя поднимать туда. У него внутреннее кровоизлияние, понимаешь?» Она подбежала к баросфере, постучала по металлу и очертила руками круг: «Где ты его положишь в этой бомбе? Разве там хватит места?»

Тут старший опять подал голос. Казалось, он отговаривал девушку, а она стояла на своем. Колька смотрел на них с тем же ощущением понятности; ему казалось, что старший говорит: «Ты что лезешь не в свое дело? Может, этот светлобородый белый — доктор?», а девушка отвечает: «Нет-нет, он осел, не доктор, не увидел опасной травмы, как ему отдать бедняжку — погубит… не дам!» Она выдернула из-за нагрудника какой-то амулет и показала старшему, и тот сделал жест — бог с тобой, тебе виднее…

Вовка следил за ними, приоткрыв рот, но не забывая заслонять Рафаила от солнца. «Стушевался Бурмистров, — думал Колька. — Решать надо мне, похоже…»

— А ну, подожди, — сказал он девушке и полез по скобам. Девушка за ним — дикой кошкой. Они вместе заглянули в люк. На счетчике — пять и три, часы в нуле — время еще есть… а место… он еще прикидывал, как поставить подножку, уложить чехлы, примотать Рафаила остатками линя, а сам уже понимал, что Володя прав. Рафаил погибнет при переходе. Надо быть очень здоровым человеком, чтобы выдержать переход.

Он посмотрел, как там Володька. Сидит, держит Рафку. Из-под баросферы вновь летит земля. Это надо прекратить. И надо решать, прямо сейчас.

Девушка брезгливо рассматривала всю техническую красоту в кабине. Как пьяного, как спящего у магазина. Оглянулась, покачала головой. Нельзя, мол, раненого сгибать в три погибели.

— Пошли, — сказал Колька.

Девушка серьезно посмотрела на него и спрыгнула вниз. «Поняла, удивительное дело все-таки…» Он достал коробку с медикаментами. Аптечка — Рафкино хозяйство. Эх, Рафка, Рафка. Он подошел к Володе.

— Давай подержу, ты разомнись. Сполоснись, вода чистая.

Вовка послушно разогнул ноги, набрал воды в горсть и стал смотреть, как она вытекает на куртку и брюки.

— Вовка!

— Да-да…

— Бурмистров! — прошипел Колька.

— Да-да, простите…

— Мы остаемся. Будем добираться транспортом, когда он поправится. Согласен?

— Уже сменил концепцию, — отчетливо произнес Володя.

Колька похолодел от гнева. Как это по-интеллигентски — затевать дискуссию — в такую минуту!

— Концепции, дискуссии, — выпалил он. — Человек при смерти, ты сам говоришь, он не выдержит перехода!

Он шипел, чтобы не орать над головой Рафаила. Девушка тревожно смотрела в лес. Это все было нелепо, совершенно ни на что не похоже. Неистовое солнце отражалось от баросферы и слепило глаза, чуть слышно стонал Рафаил, а они с Володей спорили, отстаивая мнения, противоположные тем, что выдвигались пятью минутами раньше. И неожиданно Володя сдался.

— Не выдержит. Вот идут с носилками. Но учти, Коля, не следует рассчитывать на транспорт…

Шлепая по воде, подбежали двое с носилками — палки, переплетенные лианами. Третий — тот, что оставался и ходил вокруг с луком наизготовку — тоже подбежал помочь. Девушка попыталась перехватить у Кольки голову — он, не стесняясь, оттолкнул ее локтем. Тогда она просунула руки под лопатки Рафаила и сказала: «О-о!» Все пятеро разом подняли, перевалили Рафаила на носилки. Откуда-то набежали еще двое парней. Снова «О-о!», носилки поднялись на плечи и поплыли к, темному пятну лесной дороги.

— Веди его, — Колька показал девушке на Володю. — Веди, веди. Я догоню.

Она опять поняла. Колька подумал: «Ах ты, золотой ты человек», и в который раз за сегодняшний день зашустрил по скобам вверх, прихватил НЗ, ключ от люка, запасную обойму к пистолету, коробку спичек, складной нож и захлопнул люк снаружи. Затянул затвор, запер люк, но ключ не положил в карман, а спрятал под шторку иллюминатора — чужому не найти.

Он спрыгнул в воду — с обоймой в кармане, а пистолет-то потерялся. Ну, зачем брал обойму? Чертыхаясь, побежал за процессией.

Девушка с Вовкой отстали от носилок, она вела его за руку — он спотыкался и прижимал очки к глазам. А в свободной руке девушка несла пистолет, нацепив скобу на палец, так, что дуло смотрело на нее снизу. Колька осторожно снял пистолет, с пальца, улыбнулся небрежно и закрыл предохранитель. Снова провалилось, ухнуло сердце — они голые, они не видели огнестрельного оружия. Где мы? «Не рассчитывай на транспорт». Баросфера последний раз мелькнула за деревьями.

Они бегом догнали носилки, подставили плечи. Девушка пошла с другой стороны носилок. Тогда Володя пробормотал, не оглядываясь:

— Пока тебя не было, она Рафаилу что-то совала в рот. Он съел, я отстал нарочно.

— Ладно, посмотрим, — сказал Колька.

Эх, что там было смотреть… Качалась безжизненная рука друга, пружинила чужая земля, мерно продвигались носилки.

Глава 4

После получасового перехода по узким и широким просекам носильщики вышли на поляну, закрытую сверху сплетенными ветками. Здесь было прохладно. Сухо, но совсем рядом журчит вода. Под ногами — та же густая, короткая травка. Колька осматривался быстро и невнимательно, проецируя все увиденное на белое Рафкино лицо. Он ощущал мучительную беспомощность. Над головой выкликало: «Э-хе-хе-хе-е-е!», и опять, уныло: «Хе-е-е…»

— Раф, ты меня хоть слышишь?

Нет, не слышит. На шее бьется жилка. Свет падает зеленый, рассеянный, и лицо кажется совсем мертвым. Но жилка бьется.

Старший охотник перехватил Колькин взгляд, нагнулся к раненому, распахнул на нем рубашку, потянул с плеча вниз. «Надо раздеть, — подумал Колька, — жара…» — и стал тянуть с Рафкиного тяжелого тела куртку и рубашку. Синяк от обезьяньей лапы побагровел и почернел. Майку, разорванную девушкой, Колька разрезал на плечах и оставил лежать под лопатками, но охотник потянул и вытащил тряпку. Показал на ботинки. Пришлось снять с Рафаила ботинки и брюки. Охотник показал, чтобы сняли трусы.

— Это зачем? — спросил Колька, набычившись. — У нас так не принято.

В этот момент прямо из деревьев вышел огромный, голый и безбородый человек — раздвинул листья, как портьеры и встал над Рафаилом. Ростом он был с Кольку, то есть метр девяносто, но очень мощный, выпуклый. На нем были коричневые плавки. Он задумчиво постоял, затем присел на корточки, не обращая внимания ни на охотников, ни на белых, и прихватил ручищей бритый подбородок. Глаза у него смотрели, не мигая. Свободной рукой — сухими, длинными пальцами — пробежался-потрогал синяк, покачал сломанную ногу. Поморщился. Еще раз потрогал синяк, бросил короткую фразу и отошел. Охотник сейчас же, еще настойчивее, чем прежде, показал на Рафкины трусы. Пришлось их снять. Теперь Рафаил лежал совсем голый и жалкий. Белый, как сало. Бритый опустился на колени и мокрой зеленой губкой стал обтирать Рафаила, а охотники вдвоем его поворачивали на носилках. На Кольку с Володей не обращали внимания.

Вовка смотрел, посапывая. Очки он, как всегда в трудные минуты, прижимал к глазам.

— Знахарь, — прошептал он. — Это необходимо прекратить, он простудит Рафаила.

Колька вздернул плечи — простудит! Но прекратить, очевидно, следовало.

— Ду ю спик инглиш, парле ву франсе, шпрехен зи дойч? — Колька обращался к знахарю — ни малейшего эффекта. Тот молчал. Над головой поскуливало и кряхтело: «э-хе-хе…»

— Эй! — Колька потрогал литое шоколадное плечо. — Не надо, оставь… Оставь, говорю!

Никакого впечатления. Бритому подали нож — р-раз! — и он вскрыл шину на сломанной ноге, брезгливо побросал обрывки линя и распорку за ручей. Колька своими глазами видел, как белые концы линя начинали шевелиться и уползали в траву.

Серый зверек прыгнул, унес распорку, и вдруг охотники подхватили носилки и двинулись с ними в стену деревьев, в листья, отводя их свободными руками. Потеряв голос, Колька бросился следом, ухватив древко носилок.

Бритый угрожающе зарычал.

Охотники попятились. Голова Рафаила вынырнула из листвы. Володя стоял, растопырив руки.

Бритый неспешно, играя мускулами, подошел вплотную — Колька подобрался, рука в заднем кармане, — с отчаяньем соображая, что стрелять нельзя даже в воздух. Охотники уронят носилки.

Знахарь стоял перед Колькой, трогая себя за подбородок. Бицепс надулся на его руке — страшно было смотреть, и глаза как бы надулись, огромные, бычьи, с зеленоватыми белками — глядели и не видели. Цепкие пальцы отпустили подбородок, взгляд вышел изнутри на свет, а глаза дрогнули и ожили. Пробежали сверху вниз и снизу вверх. По грязной, потной морде, по куртке, наполовину высохшей и с разорванной подмышкой. Остановились — глаза в глаза.

За три секунды, что они так стояли, глядя в глаза, промчалось бешеным галопом разное: под левую руку, перевернуть, рвануть — не встанет; а! носилки опустили: как смотрит, как смотрит, дьявол… Мелькнула история о знахарях, какая-то Евгения Александровна, умеющая заговаривать опухоли, якутские шаманы, негры, лечившие Ливингстона.

За спиной Володя крякнул чужим голосом и хрипло спросил:

— Ду ю спик инглиш?

Тогда знахарь перебросил тяжелые глаза на него. Шагнул и, внезапно просветлев, пискнул: «У-у!» Володя отшатнулся — гигант подскочил к нему, заглядывая в очки, лучась от любопытства. Он восторженно оглядывался, прокричал несколько слов. Из-за зеленой завесы донесся женский смех и сердитый мужской голос. Гигант насупился и так же внезапно забыл о Володе. Уставился на Рафаила, нетерпеливо притоптывал и тискал пальцами подбородок. Носилки стояли на траве. Решительным движением Колька втиснулся между Рафаилом и бритым. «Будут отнимать — стреляю над головой», — думал он лихорадочно. «А дальше что, дальше?!»

Из листьев за спиной бритого вышла женщина. Встряхнула кудрями. Она была совсем голая, глянцевитая, острые груди блеснули на солнце. Она что-то говорила бритому, а Колька задохнулся ужасом — она шла, как соблазн из постыдного сна, кудрявая ведьма, что, что они хотят сделать с Рафой?

— Володька, что делать? — прохрипел он.

Знакомый голос сказал:

— Адвеста!

«Это она же, охотница!» — понял Колька. Без лука, без зеленой одежды. Что-то она говорила ему, укоризненное, успокоительное; двумя пальцами брезгливо потянула за куртку. Настойчиво показывала на ручей. Растянула на пальцах две пары коричневых плавок, таких же, как на бритом знахаре. Разгневанная Колькиной непонятливостью, подбежала к Володе и стремительно потерла пальцем по груди, показала палец — поднесла к Володиному лицу — и сердитыми прыгающими пальцами попыталась расстегнуть на нем куртку…

— Простите, простите, да минутку же! — взмолился пунцовый Володя.

От его голоса Колька вдруг отрезвел. Понял все. Они к больным в грязной одежде не пускают. Надо вымыться в ручье, надеть плавки, тогда пустят. И на охотнице такие же плавки и что-то вроде колпачков на сосках.

— Кольк, я понял, — в ту же секунду сказал и Володя.

…Выжав на себя губку ледяной воды, он не то, чтобы успокоился, но соотнес себя с реальностью. Выбора у них с Володей нет, без помощи аборигенов им, с Рафаилом на руках, не добраться до цивилизованных мест, это первое. Второе — знахарь. Поскольку они с Володей не понимают в медицине, приходится доверять знахарю, присматривая за ним неотступно. После уж попытаться вступить в переговоры, упросить, чтобы помогли, дали лошадей, носильщиков — посмотрим… Хорошо хотя бы, что коричневые знакомы с гигиеной. Он зябким шепотом изложил свои мысли.

— Да-да, единственная возможность, — прошептал Володя. — У них удивительно интеллигентные лица…

Они понесли Рафаила вместе с охотниками. Просунулись через зеленую стену. Там было прохладно, листья шли по кругу желто-зеленой стеной, под низким потолком. Посередине — два низких стола желтого блестящего дерева. На дальний положили Рафаила. Охотники ушли с носилками, и четверо людей с двух сторон придвинулись к столу По левую руку, вместе с бритым, встала кудрявая охотница, очень тонкая рядом с его спиной, широкой, как палуба авианосца. Они так подошли и наклонились, таким движением, что привиделись халаты, марлевые маски. Будто вспыхнула бестеневая зеркальная люстра над столом и матовые блики пробежали по резиновым перчаткам. И Колька, уже дрожащий от от возбуждения и страшной усталости, узнал эту уверенную повадку. Над Рафаилом, в желтом свете лиственных стен, стояли врачи.

… Они осматривали Рафаила, перебрасывались звучными фразами. Работали спокойно, медлительно. Иногда замирали, прикрывали глаза, думали. Вторая женщина обтирала Рафаила губкой. Из стены проговорили несколько слов. Люди не оглянулись, только бритый удовлетворенно покачал головой и показал большим пальцем через плечо. Бородатый торопливо вышел, вернулся, и тогда началось. Колька подошел поближе. Из стены стали появляться желтые корзиночки, бородатый ставил их в ряд на уступе зеленой стены, и пока Колька смотрел, как он их ставит, кудрявая девушка согнула Рафкину правую руку, что-то сделала изнутри на локте, и — Колька чуть не вскрикнул — из руки торчала тонкая трубочка, и с ее конца капала кровь.

Володя взял Кольку за плечи, держал. Бородатый вынул из корзиночки что-то розовое, живое. Передал охотнице. Оно вяло трепыхалось, пищало — непередаваемо мерзкое, гнусного телесного цвета — живой клубок. Мерзкий безглазый живой клубок. Его поднесли к струйке крови.

Колька шагнул к столу вместе с Володиной рукой. Клубок жрал кровь и чавкал. Бородатый держал наготове еще один клубок, а бритый смотрел, поглаживая подбородок, а охотница кормила эту мерзость Рафкиной кровью, одного за другим, по нескольку капель, и они чавкали, пищали и шевелили какими-то обрубочками вместо лапок. Облизывались. Их клали обратно в корзинки, розовых, поросших редкими черными волосками. Они были разные — и размером с крысу, слепые, и побольше, с глазками. И глазки смотрели.

Был бред. Колька молча стоял, дрожал, ему нужно кидаться к столу и кричать: «Я их перебью, пусти, пусти, я их…», а Володька чтобы висел на нем и умолял: «Коля, ну что ты, Коля, они же добра хотят, смотри, крови почти нету… Коля, ну что ты…»

Он стоял, смотрел. Мерно шлепались клубки на донца корзинок. Режущий формалиновый запах исходил от них. Было страшно. Дальше, дальше, дальше отступала надежда на предвидимое привычное. Такое, где санитарный самолет, бетонный блеск аэродромов, дорога домой. Не было дороги.

…Кудрявая выдернула прутик. Залепила ранку.

— Теперь все, — прошептал Володя.

Нет, это было не все… Корзиночки с кормленной нежитью ставили направо по стене, а слева брали еще корзиночки, вынимали розовых, держа их за шкирки, и скармливали им с разных лопаточек слюну, обрезок кожи, снятой с раны, волосы. Затем бритый посмотрел на Кольку, Володю, распорядился. Женщины отошли к стене — возились с корзинками, — а мужчины взяли последний анализ и передали женщинам три последние корзинки. Если бы хоть тень улыбки мелькнула у бритого — Бог знает, что было бы с Колькой…

…Корзинки стояли вдоль стены, с откинутыми крышками. Рафаил спал, — незаметно его обморок перешел в сон. Бородатый и пожилая женщина возились со сломанной ногой — тянули, поправляли, ощупывали. Колька прошел к ним, посмотрел — они знали дело. Мускулы на ноге были расслаблены, бородатый вертел кость, как хотел… Это Колька знал хорошо — что обычно мышцы отчаянно сжимают сломанные кости, и приходится вводить расслабляющее. Это он знал. Сам ломался не один раз.

Вовка ходил за ним, заглядывал в лицо, беззвучно шевелил губами. Они вместе приблизились к корзинкам — непреодолимая сила тянула Кольку посмотреть. Кудрявая что-то совала в корзинки, там все чавкало и пищало. Бритый отдыхал, опустив руки. Улыбался благодушно, по-профессорски.

Розовые теперь жрали орехи. В первой корзинке лежал маленький, безглазый, не отрываясь от продолговатого ореха в половину себя величиной. И Колька видел, как у него набухли выступы над мокрой крошечной пастью. Набухли, протекли прозрачной жидкостью. И открылись голубоватыми глазками и вытаращились, а пасть урчала и пожирала орех.

Володя замычал и пошел куда-то, по кругу. Колька прыгнул, догнал его:

— Вовка, ты держись, ты меня не бросай, Вовка…

Володя мычал, тряс головой. Глаза у него были закрыты.

Колька помог ему сесть и упрямо пошел к корзинкам.

«Погоди меня», — промычал Володя.

…Пятая корзинка — растут руки. Кожистые, красно-коричневые руки с ноготками. Одна лапа отстает, она еще бесформенная, лишь конец распятерился… Шестая корзинка — ничего не растет. Клубок не жрет, лежит тихо. Десятая корзинка — под глазами, прет выпуклый бугор, а ниже то ли был, то ли вырос нос пуговкой. Глаза большие, смотрит вкось. Жрет, и трясется от жадности. Двенадцатый — растет хвост, о Господи!

Кудрявая девушка стояла над четырнадцатым номером и внимательно подсыпала орехи из такой же желтой корзинки.

Существо жрало двумя ртами и росло, бесформенно, во все стороны, заполняя плетенку, выпирая наружу…

Он вздохнул в бредовой муке. Пахло формалином. Уродцы притягивали взгляд, зачаровывали. Он что-то сообразил и, не совестясь — не до того — рассмотрел девушку, за ней бородатого с ее напарницей, и бритого. Если они и отличались от европейцев, то лишь цветом кожи и волосами. Удлиненные лица, короткие носы. Глаза большие, темные; обильные, жгуче-черные волосы. Все четверо — правильного, мощного телосложения, длинноногие. Несомненные земляне… Как-то им удалось в современном, жадном до сенсаций мире, не попасться под объективы исследователей? Затерянный мир, черт возьми, ах, черт их возьми, посмотри, они же берут анализы! А красавцы какие, но эта лучше всех…

Он бормотал вслух свое, Володя ответил:

— Не одеты — чепуха. Методика, знаешь, чудовищная, где-то они выращивают… этих.

По голосу было слышно, что он перебарывает тошноту.

…Опыт закончился. Остальные трое подошли смотреть своих уродов. Вынимали их из корзинок, вдумчиво наклоняя головы. По очереди говорили, опять кивали головами и передвигались к следующему. Так они просмотрели все корзинки, числом двадцать шесть — Колька их сосчитал машинально.

Затем вернулись к Рафаилу и начали сначала. Ощупывали, осматривали, обмеряли пальцами низ живота. Девушка пристукнула ребром ладони справа по его ребрам — перебилось дыхание. Все важно кивнули.

— Повреждение печени, — неуверенно сказал Володя. — Надо бы оперировать, по-видимому.

— Дадим? — спросил Колька.

Замолчали. Бородатый тонкими ремешками крепил к столу сломанную ногу, а девушка сжала Рафкины щеки, открыла рот. Прежде чем Колька подоспел, бритый высыпал горстку в открытый рот и тычком поднял челюсть. Рафаил, не просыпаясь, зажевал и глотнул.

«Ну вот и все, молодые люди. Теперь ждите результатов», — пророкотал профессор. Эх, если бы это! — да как узнаешь… Переводчика бы хоть самого захудалого… Колька от тоски охнул, подошел к Рафаилу, взял его холодноватую руку. Поманил Володю. Встали с двух сторон. Володя взволнованно озирался. Первой их поняла девушка. Ловко, танцующими движениями, показала, что Рафаил будет спать здесь, а Володя и Колька пойдут куда-то и тоже лягут спать.

— Куда нам идти… — вздохнул Колька, и внезапно началось еще одно действо, уже совершенно неожиданное.

Бритый профессор приступил к Володе и знаками попросил внимания. Как будто забыв о существовании Рафаила, он мастерски сыграл пантомиму. Показал, как Володя ходит, придерживая очки, и близоруко всматривается в мелкие предметы. Как спотыкается; протирает очки, роняет их, протирает. Когда он успел все подметить, оставалось неясным, однако пантомима получилась отменная. Бритый гигант стал короче и толще. Он улегся, вытянул могучие ноги и изобразил, что у него берут анализы — ткнул себе пальцем в локтевую вену, затем в губы.

Вовка следил за ним, приоткрыв рот. Когда он отвлекался, чтобы взглянуть на Рафаила, бритый восклицал: «Э! Э!», привлекая его внимание.

Полежав, знахарь сжевал воображаемое снадобье. Еще полежал спокойно. Бодро вскочил, совлек воображаемые очки, высвободив сначала одно ухо, затем другое, и шмякнул очки о землю. Посмотрел направо — налево, зоркий и довольный. И, наконец, не сомневаясь в успехе, он ухмыльнулся и взмахом руки пригласил Володю на стол.

— Большое спасибо, — изнемогающе, но вежливо сказал Володя. — Очень признателен, пока что я воздержусь. Нет-нет, понимаете?

Но Колька, глядя на эту пантомиму, не то простодушную, не то издевательскую, обмирал. «Идиот! — взревело внутри. — Отдал шаманам!!!»

На призрачной грани ужасных поступков, беспамятно, он склонился к Рафаилу, искал пульс на руке, и услышал Володин голос:

— Колюня, мне кажется, наверное. Синяк-то, посмотри на грудь!

…Синяк побледнел. Он обровнялся цветом, потерял четкие очертания. И распухшая нога стала тоньше, и на ней тоже бледнели синяки — вся она была сплошной синяк… Бородатый потихоньку потянул ослабшие ремешки на ноге. Подтянул, завязал, и Рафаил пошевелился и открыл глаза. Посмотрел в потолок и снова закрыл.

Бритый придвинулся, странно улыбаясь и поводя рукой. Его самодовольное, властное, коричневое лицо было последним, что видел Колька.

Глава 5

Он всегда просыпался мгновенно, перелетая границу сна и яви, как прыгун через планку. И как прыгун всегда знает, где земля, планка и каждая точка его тела, так Колька знал уже в первую секунду пробуждения, где он, и что ему предложит наступающий день.

Твердое и острое врезалось в бок. Он подумал: «Бодуэн де Куртене, первый том», и ошибся. Это был пистолет. Он вскочил и протянул руку за прыгалками, надеясь, что пистолет ему снится, и он проснется сейчас в своей комнате на пятом этаже общежития, под портретом Эйнштейна, и отпрыгает свои сто пятьдесят подскоков.

Рука ушла под жесткие листья на пол-локтя. Колька выдернул ее и спрятал подмышку. И проснулся второй раз, со всей стремительностью и определенностью, свойственной его характеру. Значит, все обстоит именно так. Они втроем в Совмещенном Пространстве, это вовсе не сон, как мнилось ему во сне…

Втроем! Где Рафаил?

Володька еще спал, зажав очки в кулаке. Толстый, белый, с курчавым черным волосом на груди и животе. И в коричневых плавках.

Колька посмотрел, послушал, как он сопит, и решил пока подумать и оглядеться на свежую голову. Все равно — если уж они оставили Рафаила на целую ночь, то можно повременить еще четверть часа. И не разберешься в этой лиственной каше без провожатого.

Он опустился на лежанку, механически попрыгал — пружинит. Как поролоновый матрац. Лежанка состояла из листиков, плотно спрессованных, как табак в сигаре. В отдельности они были жесткие — Колька отщипнул один, — а вместе — такие, как надо. Отличный матрац.

Круглая хижина, в которой они спали, была вся живая и зеленая. Не светло-зеленая, как в умеренном климате, а густо, сине-зеленая. Тропики! Колька осмотрел кусок стены под лежанкой. Ветки были не видны за листьями, все листовые пластины ориентировались одинаково, под углом к горизонту, чтобы вода стекала наружу. Крыша была выпукло сложена из крупных листьев, длиной в полметра каждый, черепицей — поверх тонких коричневых ветвей. Колька поискал следы садовых ножниц — нет, не видно. Листья совершенно целые, круглые на стенах и овальные на потолке. Живые.

Чудеса.

Он посмотрел на часы — девять. Чего девять, где девять? Пустое дело. Он нутром чувствовал, что солнце сию минуту встало — воздух свежий, утренний. С другой стороны, он может ошибаться, ведь здесь тропики. Но какие тропики, чьи тропики? Где мы есть, черт побери?

Это было главное. Надо выяснить, где они есть, и возвращаться. Если поступать правильно. А если надо неправильно? А как тебе надо, Свисток?

— Сойти с ума, — сказал Колька и прошел по хижине, протискивая ступни в траве, чтобы она  щекотала между пальцами. Присел, потрогал траву — живой ковер. Землю не нащупал, а длина травинок — всего три-четыре сантиметра. Из-под лежанки на него глянули тем временем черные круглые глазки, хитро поблескивая.

— Кыш! — глазки скрылись за листьями.

Если так, как хочется, если честно, то возвращаться немедленно ему не хотелось. Однако рассуждения бессмысленны. Хочешь — не хочешь, а как только Рафка станет транспортабельным, они тронутся в дорогу. Ох, Рафаил, Рафаил… Пожалуй, коричневые знают дело, если все это не приснилось. Да какой уж сон. Горилла, кроты и клубки формалиновые. Что за мерзость! Как это понять, чтоб на Земле было такое, в полной неизвестности? А ты больно спокоен, Колька-Свисток. Надолго ли? Он знал, что не надолго хватит спокойствия.

…Он зевнул самым прозаическим, земным зевком и заспешил. Надо торопиться к Рафаилу, а сверх того зверски хотелось есть.

— Вовка, подъем! Подъем!

— Ну что, что — сейчас…

Володя потянулся и вскочил, как встрепанный, и уставился на свою лежанку. Одновременно снаружи послышались мягкие шаги и рычание. Колька схватился за пистолет.

Вход в хижину обозначивался только перерывом лежанки, и стена там была такая же густая, как везде. Они смотрели на это место и слышали, как снаружи кто-то ходит и рычит. Колька не вынес ожидания и двинулся поверху, по лежанке, чтобы выглянуть наружу. В пистолете оставалось всего четыре патрона. Нечищен После вчерашнего.

В дверь просунулось веселое коричневое лицо. Старший охотник! Колька опустил пистолет. Бородач выглядел сегодня по-другому. Веселый, улыбается скуластым лицом, в шевелюре торчат сухие былинки.

— Здорово, приятель, — сказал Колька.

Охотник глядел на него одобрительно и улыбался так, что борода лезла в стороны, как у сибирского кота.

— Адвеста! — провозгласил охотник и ткнул пальцем в Кольку. Очевидно, лестный эпитет. Он ухмылялся и тряс головой. — Адвеста, хум! — Он отступил на шаг и ткнул себя в грудь.

— Джаванар, Джаванар!

— Его зовут Джаванар, прекрасно, — констатировал Володя. — Представимся, Коля?

Охотник не унимался.

— Колия, — задумчиво произнес он. — Колика… Воло-дия, Володика… Э? Хум! — Он улыбнулся снова и вытянул из-под плавок бумажку. «Знакомая бумага какая», — подумал Колька и осторожно принял листок. Мелкая фиолетовая клеточка. «Парни, что случилось? Где вы ходите? Раф».

— Предчувствия не обманули старого капитана, —  торжественно продекламировал Колька. — У-ру-ру! Всей команде по чарке рома!

— Адвеста хум ушарана! А-хум уш-ша-рана!

— Действительно, волшебники, — радостно и озабоченно говорил Володя. — Надо спешить. Наш долг, прямой долг, изучить страну, и вообще… Но прежде всего — к Рафаилу. Как ты думаешь, мы сумеем наладить общение?

— После, после! И сумеем, чего там, язык корневой, нашего типа. Джаванар, хум! — заливался Колька. — Видишь? «Хорошо, хороший».

— Ах, Коля, мы будем перед тобой в неоплатном долгу. А мы насмехались над твоим увлечением лингвистикой!

— Ах, что вы, Клавдия Ивановна…

Этот мамин сын то и дело выдавал целые фразы Клавдии Ивановны. Колька иногда шалел от удивления, хотя иногда и завидовал ему так, как может завидовать сирота, родства не помнящий.

Джаванар самозабвенно наблюдал за ним. Самозабвенно и исподтишка, стеснительно. На бумагу покосился как бы с испугом. Колька и Володя это заметили, но мысль о том, что здесь неизвестна письменность, была совершенно уж дикой.

— После, все после! Вперед! — кричал Колька.

У выхода Володя уронил записку. Тотчас из-под лежанки метнулась черная крыса, на лету подхватила бумажку и исчезла.

Они вздрогнули. Джаванар засмеялся, и на полсекунды открылось другое лицо — острое, настороженное удивление. А, Бог с ним! Рафаил здоров, пишет!

Они вышли из хижины, как вернулись во вчерашний день. В жару. Та же круглая поляна, окруженная ровной стеной деревьев, тот же лиственный свод высоко над головами, в нем ухают, кашляют… Обезьяны? Здесь почему-то было темнее, чем в маленькой хижине, намного темнее, пожалуй. Колька присовокупил это наблюдение к наличному комплекту чудес, и, поправив пистолет за поясом, всмотрелся в противоположный край поляны. Под темной аркой аллеи маячило светлое пятно, рокотало басисто, как электробритва. Джаванар не взглянул в ту сторону, а повел их налево — умыться в ручье. Мочалки росли над водой, нанизанные на гибких прутьях, как шашлыки. Плоские путанки из мыльных серо-зеленых водорослей. Мылят хорошо, но без запаха. Володя, решившись на смелые гипотезы, проговорил, задыхаясь от холодной воды:

— Вчера… были… дезинфицирующие мочалки.

Умылись. Полотенец этикет не предусматривал, по-видимому. Джаванар плескался и фыркал вместе с ними, и Колька заметил, что к его спине и правому боку пристали травинки, а на груди висит амулет — сухой красный жук с толстыми лапками. Охотник попрыгал, блестя шоколадными мышцами. Нагнулся, пошарил за ручьем, извлек три веточки хвоща с жесткими иглами, вроде нейлоновых ершиков.

— Вот это — жизнь… — сказал Володя. Он вечно терял расчески. — Еще поесть… и побриться. Представители эс-эс-эс-эр, как-никак!

В Колькином животе трубы давно трубили атаку, а сознаваться не хотелось. Дружка-то еще не навестили, стыдно как-то. Но Володя разошелся — показал Джаванару на свою щетину и с интересом уставился ему в лицо.

— Сейчас вылетит птичка, — пробормотал Колька.

Джаванар полез в кусты за ручьем, как в комод. Из-под его рук опрометью выскочил зверек, сиганул в воду. Поиграв могучими лопатками, охотник показал Володе корешок толщиной в мизинец. Ополоснул в воде, отломил кончик и стал подбривать бороду, ощупывая кожу под волосами. Корешок он осторожно держал, растопыривая свободные пальцы. Волосы так и сыпались. Колька принял корешок, побрил Володю, а тот, в свою очередь, почистил ему щеки и шею под бородкой, причем едва не испортил всю красоту, засматриваясь на Джаванара.

Неподалеку чернел гладкий ствол, уходящий вверх, за лиственный купол. Охотник подбежал к стволу, отбил по нему дробь ладонями. Сверху насморочным басом отозвалось: «Э-хе-хе-ее-е». Джаванар отошел и уселся, поджав ноги. Сейчас же сверху полетели оранжевые мячики, мягко плюхнулись на траву, потом зеленые — покрупней, и, наконец, по стволу вниз съехала здоровенная обезьяна, притормаживая задними руками. Подмышкой она держала мохнатую рыжую дыню, и деловито регулировала скорость — черная морда нахмурена, губы трубкой…

Парни смотрели на действия обезьяны без симпатии. Она съехала вниз, прыгнула на сомкнутые ноги и свободную руку. Из аллеи, где еще раньше кто-то рычал и шевелился, послышалось совсем нехорошее рычание. Джаванар и обезьяна не реагировали — охотник принимал дыню. Обезьяна была в пушистых шароварах на задних руках, вылитый Тарас Бульба. Вручив дыню, она показала свою казацкую натуру, ринувшись галопом по ручью, с тучей брызг позади, а потом к аллее, к рычащему врагу. «У-а-уу!» — невидимая кошка густо и беспомощно мяукнула, и Тарас, удовлетворенный, проскакал к дереву и исчез наверху, за листьями.

— Щучья ко-ость! — удивлялся Володя.

Колька заметил резонно:

— Погоди, то ли еще будет, — и начался завтрак. Лицо пощипывало, припахивало от щек лосьоном, у Кольки ныл палец — роговой край ногтя оплавился, как пластмасса на огне. Он заметил это, когда стал чистить оранжевый плод — тяжелый, с ванильным запахом, а по вкусу вроде меда с маслом. После трех оранжевых медовиков не дышалось от сытости, но в зеленых плодах оказалась кислая жидкость, чуть хмельная. Скусываешь кончик груши, и пьешь, как из бокала, и можно есть снова. Чудеса… Дынные дольки были вовсе ни на что не похожи. Несладкий рахат-лукум. Именно за дыней на Кольку накатил первый приступ злости — он хватанул слишком много, склеило челюсти. Любое посягательство на его свободу немедля выводило Кольку из равновесия. Отделяя тянучку от зубов, он мрачно прошепелявил:

— Шейчаш шкончаемша в штрашных муках. Друг-то не ешт…

— Слишком вкусно для отравы, — сказал гурман Володя.

— Оптимишт, — выдавил Колька и заторопился к Рафаилу.

Джаванару он уверенно назвал адрес: «Рафаил», но сам был недоволен собой, и не уверен в себе, и к тому же испугался крыс. Эти гнусные твари, ненавистные ему с детдомовских времен, бросились на объедки и плодовую кожуру, стоило лишь встать с травы. Джаванар спокойно ушел в аллею, а Володька запыхтел от прилива мыслей, прижал очки к глазам и уже скосился поверх правой оглобли.

— Ты мне теорий не выдавай! — предупредил Колька. — Теоретики!

Володька закрыл рот.

Тут Джаванар вышел из аллеи с леопардом у левой ноги. Леопард смотрел на Кольку и Володю янтарными глазами и облизывался, а Джаванар помахивал рукой: идите сюда, идите… Затем охотник скрылся в аллее, зверь аккуратно повернул за ним и пошел на тонких ножках, нагло задрав голову. Парни двинулись следом, на приличном расстоянии.

Володька внезапно сообщил:

— Знаешь, это гепард.

— Ну и пес с ним.

— Коля, почему ты хамишь?

Молчание.

— Перестань, пожалуйста. Между прочим, гепарды приручаются лучше, чем остальные дикие кошки…

— Прекрасно, прекрасно. Сейчас мы увидим еще одну дикую кошку, воспитательницу быстрорастущих кроликов.

— Мне казалось, что она тебе понравилась.

— А тебе?

— Мне она тоже понравилась.

— Вот именно, — сказал Колька. — Не люблю, когда непонятное кажется слишком хорошим.

Володя наставил на него доброе, толстощекое и толстогубое лицо.

— Послушай, Николай. Я понимаю твое состояние. Ты, с твоей нетерпеливостью и действенностью, должен страдать от вынужденной пассивности.

— Четко анализируешь…

— Благодарю. Пассивное ожидание не для тебя, сам знаешь. Но я думаю, что придется ждать еще.

— Волга впадает в Каспийское море… Ладно. Рычать не буду, я не гепард. Я сомневаюсь, Вова… — говорил Колька, тщательно замечая дорогу. — Больно мы легко распрощались с теорией СП, здесь не Земля все-таки, как хочешь — не Земля…

Володя отвечал философски:

— Следовательно, ты ставишь под сомнение все биологические науки и кибернетику заодно. Боюсь, что для таких смелых допущений мы не располагаем фактами.

Он был, наверное, прав. «В любом пространстве, на любой планете, природа хоть чем-нибудь отличалась бы от земной», — в сотый раз напомнил себе Колька.

Он невесело осклабился.

— То-то и оно — не располагаем… Там, где недостает фактов, действует интуиция, а злость — лучший стимулятор интуиции ученого и воина.

— Демагог. Кажется, мы пришли.

…Рафаил лежал на прежнем месте и улыбался. От шеи до пяток он был упакован в чехол из живых веточек с листьями, так что на свободе оставалась голова, ступня левой ноги и правая рука. Он улыбался, собрав лицо в складки.

— Улыбается, — сказал Колька. — Здорово, командор!

Володя сразу подошел, присел и — деловым тоном:

— Рафаил, как ты себя чувствуешь?

Бледное лицо зашевелило губами.

— Право, не знаю. Запеленали меня. Больше сплю, — улыбка была бледная и равнодушная. — Где мы, ребята?

— Но как ты, как ты? Перелом болит, грудь болит? — спросил Володя.

— Не болит. Негры тут… ну, да — вы знаете. Нарисовали, что через два дня встану.

Володя ужаснулся.

— Что ты, что ты, с таким переломом! Коля, это недоразумение, правда? Что ты, Рафаил!

— А, перелом! Я думал, вывих, — равнодушно прошептал Рафаил. — Они долго…

Замолчал.

— Рафа, что — долго? — мягко спросил Колька.

— Ну, да… смотрели, гнули. — Он прикрыл глаза. Было видно, что собирается с мыслями. — Перелом, говоришь? Ты уверен? Карпов, а ты?

— Еще как уверен…

«Наркозное опьянение», — определил Колька. Рафаил хмурился, соображал с видимым трудом.

— Карпов, — приказал он. — Осмотри ногу. Смелее, ветки раздвигаются легко. Что видишь?

Колька робкой рукой нащупал горячую голень. Она — правая ведь? Нет, не она… Почему не вздута, где отек? Пальцы натолкнулись на грубый; свежий шрам, а под ним, прямо под кожей, на твердой полосе берцовой кости прощупывалось характерное утолщение. Костная мозоль на месте перелома — муфта, как говорят хирурги. Колька прямо затрясся. Такого не бывает, понимаете? Такую муфту при таком переломе надо наращивать три месяца, в лучшем случае! О Господи, он сам, сам эту кость ставил на место неполные сутки тому назад… Сжав зубы, косясь на Рафаила почти безумными — он это чувствовал — глазами, Колька осторожно покачал  ногу. Она была целая. Будто не ломалась.

— Как новая, — с идиотической бодростью сказал он. — Полная консолидация.

Володя, пунцовый от волнения, отталкивал его — рвался посмотреть. Колька машинально поправил веточки.

— Не помню, — шептал больной. — Помню, что Земля, нулевое время. Сколько времени прошло? Амнезия, противно…

— Двадцать один час, — растерянно доложил Володя.

Рафаил прошептал: «двадцать… один…» и вскинул вдруг пронзительные, прозрачные глаза:

— Карпов! Лжете, говори правду!

Подавшись к нему всем телом, Колька убеждал:

— Раф, мы сами не понимаем, святая правда — сегодня двенадцатое ноября, вчера мы стартовали, понимаешь?

Командир перевел глаза на Володю:

— Бурмистров, правда?

— Честное слова!

— Что же они, волшебники?

Володя поднял плечи.

— Кто они такие? Они н-не н-носят одежды.

— Не знаем, Раф. Пока не идентифицировали. Но как они с тобой объяснялись? — волновался Бурмистров.

— Рисовали, уже шептал командир. — П-стите… Пр-остите, р-ребята… Я п-посплю…

Володя зашептал:

— Как его сразу… Николай, что же будет? Уверен ли ты в отношении его ноги?

— Говорю — уверен!

Колька был ошеломлен, все как бы сдвинулось в его голове. Слишком много чудес за одни — неполные — сутки! Сейчас уже феномен с квантовыми часами и невытекающей энергией, мучивший его, как дурной сон, казался совершенно неважным. Как на рентгеновском снимке он видел эту спасительную муфту, и она заслонила все остальное. Может быть, в этом было его личное: он действительно валялся три месяца, наращивая такую костную мозоль после такого же перелома. Нет, розовые в корзинках — не шаманство, нет… Бритый и охотница и остальные двое — не шаманы. И пусть их власть над Рафаиловой плотью только подтверждает их земную сущность, пусть Бурмистров говорит, что лишь земные врачи могут врачевать землян — ему все равно. Рафаил теперь транспортабелен. Сейчас же, сию минуту он пойдет и подготовит баросферу к старту. Здесь недалеко, за сорок минут обернется.

Он поднялся, крепко потер виски. Здание науки и все такое прочее. Они вернутся в баросфере и ни на какой транспорт рассчитывать не будут.

Он отдыхал, он мог себе позволить пять минут отдыха — решение принято, предстоит еще действие. И увидев, как Володя придвинул свое лицо к неподвижному лицу Рафаила, он внезапно вспомнил то утро, четырнадцать лет назад, когда он впервые их разглядел и понял.

Он дождался их в проходном дворе — культурных деток — в проходном дворе, под облупленной кирпичной аркой. Прижал к стене. Они смотрели с нервной дрожью, но без страха. Толстый мальчик в очках защищал живот руками. «Бляди», — сказал Кила, детдомовский кореш, а Колька приказал: «Заткнись!» и спросил: «Очкарь, что у тебя в пазухе?» — «Белые мыши, для живого уголка». — «Покажи!»

Очкарь достал красноглазую мышку, показал с ладони.

Второй культурный мальчик — кудрявый маленький еврей — смотрел на обидчика пристально и высокомерно, как бы отталкивая взглядом.

«Беленькая, сволочуга!» — сказал Кила и вдруг ударил снизу по руке Володьки. Мышка шлепнулась в свежий поток мочи на асфальте. Пробежала к стене, под кирпич. Колька наклонился и увидел, что вместо глаза у нее выпуклая капелька крови, а Раф сказал звонким голосом: «Фашисты!»

Он тогда сплюнул и приказал своим: «За мной…», и они поскакали через заборы к детдому… Так было — четырнадцать лет назад.

— Вова, ты меня слышишь? Я иду к баросфере, ты побудь с Рафаилом, хорошо? Разведаю дорогу.

Он пошел. И будто дождавшись этого, из листьев стены вышел седой человек. Поднес руки к выпуклой груди, приподняв красного жучка — поздоровался. Он улыбался очень обаятельно и эффектно, но Колька своими обостренными чувствами схватил какую-то морщинку около рта, прищуренное нижнее веко, что-то еще, и понял: седому не хочется улыбаться.

Крупными шагами седой подошел к ним и представился:

— Брахак.

— Очень приятно. Коля, Володя, Рафаил.

Брахак кивнул. Он определенно знал уже их имена. Перехватив Колькин подозрительный взгляд, он усмехнулся совсем невесело и снял со стола овальный, светлый, в полметра древесный лист. На нем были два портрета, цветных, очень похожих — Володя и он, Колька.

— Володия, Колия, — показал Брахак.

Так, понятно. Под портретами обнаружилась записная книжка Рафаила, из которой, очевидно, и был выдран листок под записку. Володя едва кивнул Брахаку и тотчас схватил записную книжку, принялся писать. Заглянув через его плечо, Колька прочел: «Мы, экипаж баросферы…» Правильно. Если что, отчет останется для науки. Но мы постараемся отчитаться лично.

Он повернулся к Брахаку. Значит, ты наш толмач и гувернер, так сказать. Очень уж ты вовремя появился.

Брахак был похож и на Джаванара, и на бритого врача. Борода короткая. Рост сто девяносто три — сто девяносто пять сантиметров, а вес… (Колька прищурил глаза, как обычно при мысленном взвешивании) — килограммов девяносто. Сложен без изъянов. По фигуре Колька дал бы ему лет тридцать пять — сорок. По лицу и седине — лет шестьдесят пять. Коричневые глаза, малоподвижные и холодные, и старая, мудрая, тонкая улыбка. И много мелких морщинок у глаз.

Он тоже рассматривал Кольку. Прищурился на пистолет. Со слабым вздохом отвернулся, достал еще один овальный лист и подал вместе с ярко-розовым мелком — обаятельная улыбка, крупные, ровные, желтоватые зубы. Хорош… Что же, за улыбкой не постоим. Колька поклонился, улыбаясь, и нарисовал довольно неуклюжий круг с площадкой наверху. Показал на себя и на рисунок. Поймет?

Брахак понял. Предупредительно взял лист, положил его и показал рукой — пошли.

Джаванар на «медицинской полянке» натаскивал гепарда. Глянцево отсверкивая в солнечных пятнах, зверь прыгал через поводок — Колька не заметил прежде, что Джаванар водил гепарда на поводке. А еще говорят, что у страха глаза велики.

Увидев Кольку с Брахаком, охотник собрал поводок и потрепал гепарда по круглому затылку. Зверь терся о его ноги, спина дугой. Ай да кот.

А солнце поднялось уже порядочно. Джаванар, пока они гостили у Рафаила, обмундирился, надел охотничью форму, пояс с ножом. Еще один охотник лежал на траве, смотрел снизу на Кольку.

Брахак мягким басом распорядился. Джаванар захлопотал, заулыбался, принес одежду, сложенную стопочкой. Безошибочно — только его одежду, и даже его башмаки — желтые «Бати» на ребристой подметке. От всех вещей несло анисовыми каплями.

Он обулся, взял нож, спички, пистолетную обойму и вернул остальное. Охотник покамест принес еще зеленый пояс с сумочкой. Колька сложил туда барахлишко, подпоясался.

Брахак, Джаванар и охотник тихо разговаривали в стороне. Тихо пел тонкий, вибрирующий женский голос. Тихо стояли в безветрии просторные шатры деревьев. Ах, они были хороши! Казалось, что из влажной земли медленно вздымаются чуть наклонные, сжатые зеленые струи, и все больше расширяясь, все быстрей уходят косо ввысь, перьями, выше и выше. Далеко вверху, как белки, перепрыгивали обезьяны, вспархивали птицы. Чудовищными гроздьями красовались оранжевые плоды. И чисто-чисто, далеко просматривался зеленый воздух… «Как отлично живут, — подумал Колька. — Ведь живешь, неба не видишь месяцами, кирпич да бетон…»

Тем временем наискось поляны прошел еще один охотник. За ним плелась большая красношерстая обезьяна с дубиной, притороченной к спине. Пыталась ухватить охотника за колчан, охотник смеялся, отмахивался.

— Э-э, Адвеста-а! — позвал Джаванар.

Пошли быстрым шагом. Очень быстрым шагом. Дорога обозначалась особой травой, низкой и жесткой — голой земли нигде не было. Длинная аллея, поворот направо. Оба охотника сняли луки с плеч, взяли наизготовку по стреле. С гепарда сняли ошейник. Он собачьей рысью пошел по краю леса, слева. Так… Колька снял пистолет с предохранителя.

— Колья, — сказал Брахак.

Он вздрогнул от неожиданности.

Старик улыбнулся пошире — не пугайся, мол, не съем.

Чувствовалось, что он привык к почтительному отношению, его внимание льстило Кольке, оказывается.

«Смотри», — показал Брахак влево. Он посмотрел. Брахак показывал, чтобы он пригляделся внимательней. Он посмотрел усердно, как на тест-картину при психологических испытаниях. Тогда Брахак показал направо, и Колька увидел разницу. Справа, откуда они пришли, все тот же плодовый лес — тридцатиметровые деревья. Чистый, спокойный, как дворцовый сад. В ручье, мимо которого они как раз проходили, прогуливалась шоколадная антилопа. А слева был дикий лес, вот в чем дело! Он отвесно, как водопад, обрывался на просеке — яростно переплетенный лианами, как и полагалось джунглям в Колькином представлении. Ярусы этого леса различались неотчетливо в хаосе баллистических лианных кривых, в фейерверочных вспышках гигантских соцветий — дичь, без топора ни шагу. Земля прячется в колючих кустарниках, она придавлена палыми стволами, и корни теснятся в ней и вылазят наружу, как змеи из гнезд…

Просека была незримым забором, отгораживающим джунгли. Теперь он видел, что тысячи мелких зверьков обгрызают что-то, копошатся у края деревьев. Частой сетью носятся птицы — ласточки, пожалуй — и уходят с добычей вправо, в землю обетованную. Там, значит, у них птенцы. Когда его укусила муха, он понял, что в правом лесу нет кусачих мух — чудеса, чудеса… Из джунглей выбежали змейкой три собаки и бросились к охотникам. Через полминуты они убежали дальше, обласканные, улыбаясь по-собачьи, и опять скрылись в джунглях. «Неужели патрулируют, охраняют окультуренный лес?» — подумал он и вопросительно посмотрел на Брахака. Тот улыбнулся. Ах, плохо без языка…

Впереди открылась поляна. Колька удивился своей ошибке в расстоянии — это была другая поляна, без баросферы. Он подумал, что охотник от медицинской полянки повел не в ту сторону — там много аллеек. И вдруг по сердитому, властному голосу Брахака он понял, что баросферы нет. «Вот и случилось», — подумал он и почувствовал себя таким несчастным, таким маленьким, и пустота гулко загудела в его сердце — он был совсем один и совсем маленький под огромным Солнцем.

…Охотники бросились вперед, ударили ножами по земле. Колька в оцепенении сел прямо в траву, вяло удивился — почему нет воды на поляне. Что они роют — охотники? Он еще посмотрел — трава была редкая, совсем редкая — и вдруг вспомнил: кроты! И бросился рыть голыми руками. Здорово же ему досталось вчера, если он забыл о кротах, но как зверюги ухитрились зарыть шар три с половиной метра диаметром и шестьдесят тонн весомо Смешно, право! Он рыл уверенно, ему уже был смешон собственный испуг — у голых, конечно же, нет шестидесятитонного крана.

Он ушиб пальцы — металл. Оглянулся — Брахак исчез. Охотники смотрели виновато, сидя на корточках. Колька в самозабвении счастья похлопал Джаванара по коленке — ничего, парень, живем! Бедняга просиял, и Колька с раскаянием осознал, что он-то их сторонится. Хорошие какие люди!

Он зарылся руками по плечи, пытаясь определить, где верх, где низ. Для старта это безразлично, кресла можно крутить в подвесках под любым углом, лишь на автомате надо поставить отвес… Только не перевалилась бы она набок, тогда оба люка окажутся на глубине. Как бы не осела при рытье, бомба… Вес-то изрядный.

Джаванар коснулся его головы и показал: «В тень, в тень, голову напечет». Колька отмахнулся — весь потный, горячий, в колючей земле. Прикрыв голову руками, ждал. Старик ушел, наверное, за лопатами, мотыгами. На свою сторону, конечно. Колька теперь понимал, что сверхгорилла, будь она неладна, явилась с той, чужой стороны. Он старался не думать о «Криоляторе» и отвлекал себя рассуждениями — вот смотрите, сию секунду парень трясся, где его баросфера, а когда нашлась, стал беспокоиться о следующем беспокойстве, а если энергия окажется на месте — начнет волноваться, чтобы не утекла до послезавтра…

Любопытно, зачем ее зарыли? Инстинкт, убирают все, лежащее на земле? Падаль, например. «Если такая гориллища подохнет, — думал Колька, — тоже работка приличная ее закопать. Сколько она может весить? Скажем, три метра ростом. С учетом большей массивности, можно принять, что вдвое выше среднего человека. Семьдесят килограммов в кубе…»

— Ой, — сказал Колька. Получалось триста тонн горилльего веса, и он со скрипом сообразил, что в куб возводится коэффициент разницы в росте — двойка. То есть надо семьдесят килограммов помножить на двойку в кубе, будет пятьсот шестьдесят килограммов. Все равно — прилично. Еще как прилично…

Из леса вышел Брахак, волоча за ногу гигантского крота, как плюшевую игрушку. Крот притворялся, что потерял сознание от грубого обращения. Его коллеги топали следом и взволнованно пищали. Старик прошагал к баросфере и сунул зверя мордой под скобу. Крот уставился на него красными глазками — нос наполовину в земле. Брахак сдвинул ноги, взмахнул правой рукой — крот, виляя широким черным задом, бросился окапывать баросферу. Подковыляли еще два и нырнули следом за вожаком.

Брахак вернулся в тень, присел под деревом. Колька ждал — с чудным чувством, которое он не мог бы выразить, хоть вы его зарежьте. Если бы старик приказал дереву выкопаться из земли и перебраться на другое место, он бы не удивился, ей-богу…

Через полчаса кроты обнажили наполовину матовый шар с красными буквами «Пространство-1». Колька перебрался через метровый вал, кишащий жирными червяками, съехал вниз по скользкому металлу. Хозяева остались стоять у дерева.

Люк оказался над самой землей, но в удобном положении. Рафаила не придется поднимать, можно будет очень просто снести по откосу и вдвинуть в люк на носилках. Он отвалил крышку и, повинуясь внезапному импульсу, поманил людей к себе. Брахак взял у охотника шапочку и пошел к нему. Колька жестом пригласил его внутрь. «Пойдешь, не забоишься?»

Брахак, странно улыбаясь, потрогал холодную сталь, кивнул. Колька полез первым — вперед ногами. Со спинки своего кресла перебрался на Рафкино, так что приборы «Криолятора» оказались у него под носом.

Нуль. Расход энергии — нуль. Кожух покрыт инеем по-прежнему. И часы сияют нулями… С точки зрения чистой науки это означало, что время остановилось и стоит, ждет. Чего — неизвестно. Полтора часа минимум есть в запасе — можно нести Рафаила и стартовать. Он посмотрел назад, над своей спиной — Брахак просунулся по пояс и оглядывался, опираясь на спинку его кресла. Колька быстро повернул Вовкино креслице на цапфах, чтобы можно было сесть.

Сели рядом, словно собираясь стартовать. Колька выставлял отвесы, а Брахак медленно поводил глазами — рассматривал Генератор, кожухи, приборы, рукояточки. Пенопластовую обивку. Цветные линии в главном регистраторе. Заглянул в обзорное выпуклое зеркало. Иней колупнул пальцем, растопил между пальцами. Он был много старше кудрявой девушки — вчерашней спасительницы, и опытней, наверное, в миллион раз. Лицо его оставалось почти невозмутимым. И, тем не менее, по нему читалось, как по букварю, крупными буквами: «Ах, бедные вы люди.» То же самое, что думала вчера девушка. Но затем — неожиданно и непонятно, как упавший в воду, Брахак с отчаянием оглянулся, увидел Кольку и вспомнил про него, и насовсем ушел в себя. Опять величественная ровность, и тончайшая, ироничная улыбка…

«Ой, дела, — думал Колька, запирая на ключ люковину, — и здесь свои дела». На этот раз он ничего ровным счетом не понял. Но стало еще тревожнее на душе.

Глава 6

Они вернулись к полудню. В лечебнице слабым голосом гудел Рафаил:

— …не более. А я говорю, что биологическая цивилизация не менее естественна и закономерна, чем наша. И вот — доказательство…

Володя прижимал очки к глазам, косился и притоптывал. Слева у лежанки потихоньку возилась вчерашняя амазонка, закрывала корзинки и прятала в стену. Дураки спорили. Колька хмыкнул, галантно поклонился. Девушка вполоборота посмотрела на него — длинными коричневыми очами. Соблаговолила дружественно улыбнуться.

Колька тотчас же спрятал глаза нет, этого нельзя. Тоже мне, селадон нашелся, обаятельный пришелец, светловолосая бестия…

Брахак проскользнул за стену вместе с девушкой, а ребята в ожидании уставились на Кольку. Он сказал: «Порядок. Положение не изменилось», и Рафаил вдруг засопел и заснул, выставив нос. «Как он?» — спросил Колька. «Ничего». — «Это что — снова анализы делали?» — «Делали. Лекарство дали». — «Понятно…»

Было очень тихо, даже обезьяны молчали. Было прохладненько, особенно после душного жара на просеках. «Видел что-либо интересное?» — Колька пожал плечами. О кротах и прочем он расскажет дома. «Стрелять не пришлось?» — «Нет».

За стеной бубнили потихоньку — мужской голос и женский. Рафаил, упрятанный до подбородка в зелень, выглядел совсем здоровым. Зарос он, как горилла.

Колька высчитывал в уме: двадцать минут он шел от баросферы. Если даже энергия начала расходоваться немедля после его ухода, до критического уровня полных три часа. Да кто ей велел — начинать расходоваться немедля? Судя по опыту с Центурионом, у них впереди двое-трое суток… Вот спешим, спешим, всю жизнь спешим — до чего обидно! Вот стартуем, уйдем, а второй раз сюда не попадешь… — сказал он себе. — Карпов, кончай вола вертеть! Решение принято? Действуй!

Крякнул, отвел Володю к выходу и изложил план: он сейчас отыщет Брахака, как-нибудь объяснится, попросит помочь доставить Рафаила к баросфере и усадить на место. Уложить, вернее — спинки двух нижних кресел они откинут, получится койка. Володя займет верхнее кресло, а он, Колька, устроится на чехле «Криолятора» — не сдохнет, он здоровый.

— Договорились, Вова?

— Я не согласен, — отвечал Бурмистров. — Рискованно, рискованно… Рафаил еще очень слаб. Кроме этого, мы не собрали практически никакой информации, Коля, мы даже координат не определили!

Ну да, он все еще уверен, что мы на Земле… И Колька совершил очередную ошибку. Вместо приказа начал уговаривать:

— Рафаил сейчас говорил дело. Это все биоцивилизация, а где на Земле биоцивилизация, где ты видел?

— Преждевременные суждения. Я бы повременил квалифицировать это как цивилизацию.

— То есть, как? Дрессированные обезьяны, гепарды, а гектары культурного леса, — он загибал пальцы, — а медицина? Умывалки, расчески, бритье…

Вот-во-от! Цивилизация не в расческах состоит, и не в жратве на деревьях.

— Так. Давай определенно.

— Культура. Прежде всего письменность, то есть система фиксации накопленных знаний. Ты заметил, как Джанавар удивился записке?

— Джаванар, — поправил Колька. — Культура культурой, а производительные силы как же?

— Я вообще протестую, — горячился Володя. — Я утверждаю, что так называемая биологическая цивилизация не может существовать в земных условиях! После первого каменного рубила путь определен — ручной труд, затем машины, закономерно…

— А, это я проходил… Известно. Только я не пойму, кто запретит человеку сообразить, что вырастить дерево, или там корову, или такую хижину легче, чем бегать за пищей, высунув язык, или строить дома своими руками. Если есть условия, конечно. А здесь имеются такие условия.

— Пойми, это — тупик, — внушительно парировал Володя. — Такая цивилизация не создает культурных ценностей, что еще не так важно. Всеобщая сытость лишает граждан стимула к движению, понимаешь?

— Предположим, лишает стимула, создается тупик, и так далее. Я готов не применять слова «цивилизация», оставим спор о терминах. Подойдем практически, Вова… Я вот из-за чего спрашиваю. Мы примерно знаем, что на Земле нет ничего, подобного этой… псевдоцивилизации. Отсюда я вывожу, что теория СП истинна, и мы не на Земле, а в Совмещенном Пространстве.

— Глупости! — взорвался Володя. — Глупости! Ты представляешь себе, что вероятность такого полного подобия равна нулю? И что мы знаем о своей планете? На Амазонке миллионы квадратных километров не обследованы, заперты, как в сейфе! И животные, и огромные племена могут еще столетие укрываться — непроходимые джунгли, сотни километров болот вокруг, с самолета ничего не различить под деревьями. Живут, и все!

— Бурмистров открывает затерянный мир, — сказал Колька. — Вот почему ты на транспорт не рассчитываешь… Что же… Эх, был бы у нас хоть транзисторный приемничек — сразу бы и определились. Да, положеньице…

Замолчали. Лишь только пауза затянулась, сквозь стену прошел Брахак и направился к ним. Подмышкой он нес, как портфель, серо-сизые, овальные листья, и был похож на академика Плоткина вдумчивым благообразием, седой гривой и портфелем. Если можно представить себе голого академика.

Колька рассеянно хихикнул. Брахак-Плоткин чуть-чуть прибавил улыбки. В руке, прижимающей к боку листья, он держал мелок. Подошел, присел на лежанку, заботливо посмотрел на Рафаила.

Колька быстро спросил: «Договорились хоть, что он за человек? Вождь? Шаман?» Володя так же быстро ответил: «Аб-со-лют-но неясно…»

Брахак пристроил листья на колени, стопочкой, и зачирикал по ним белым мелком.

«Как бы отобрать у него мел поделикатней?» — думал Колька. Но ему помешали — затопотали шаги на бегу, приближаясь, и высокий голос прокричал:

— Ра-аджатам, го-ониа-а!

Брахак поднялся, разводя руками. Колька по инерции прыснул — так именно пожимается Плоткин, когда шеф громит его за приверженность к детерминизму — но вдруг понял, что дело серьезное. Старик бросил листья и заспешил к выходу.

— Сиди, не поднимайся, — сказал Колька и побежал за Брахаком.

От выхода свернули направо, по узенькой аллейке-туннелю; в конце была еще одна поляна — охотники отвязывают здоровенных собак, огненно-рыжих, в зеленых нарядных ошейниках. Аллейка, поляна — на траве, как серая скала, лежит слон, опустив клыкастую голову. Охотник сидит на желтом бивне, говорит, покачивая шапочкой. Слон внимательно слушает. «Эге, слон, — отметил Колька. — В Южной Америке слоны не водятся».

…Поляна, не совсем закрытая сверху. Центр купола прошит граненым стволом, вроде бы старинной пушкой, направленной в зенит. «Что они, зенитную оборону имеют?»

— подумал Колька, увидев кучку людей, прильнувших к основанию ствола. Солнце сияло над самой верхушкой, и пришлось обойти поляну, чтобы увидеть на многометровой высоте узкие раструбы, венчающие ствол. Они казались маленькими, как цветки душистого табака, а на самом деле…

— Ого, — сказал Колька. Раструбы, наверное, имели по два-три метра в длину. И вот что еще. В круглом просвете виднелись и другие высокие деревья — за краем поляны. Их верхушки пригибались и трепетали, там дул сильный верховой ветер, но граненое дерево стояло неподвижно.

В звездообразной кучке людей виднелся затылок Брахака. Он стоял перед деревом на коленях, набожно склонив седины, дальше по кругу Колька увидел — черную бороду Джаванара, всего их было восемь человек. Кто-то из них пел тихим, неприятно визгливым голосом. «Во — дикари! — с удовольствием подумал Колька. — Настоящие дикари, язычники. Заснять бы на пленку… Полуденный молебен для руководящего состава». Он потихоньку стал пятиться, чтобы не оскорблять чувства верующих своим присутствием. Сотрясая землю, пробежал бритый доктор и бесцеремонно сунул голову между двумя молящимися. Простучала пятками целая толпа мужчин и женщин, окружила дерево вторым кольцом. Стояли, наклонившись, и слушали. Вроде бы экстренный выпуск о полете на Венеру…

Странно. Охотников между ними не было. Один Джаванар. Остальные в плавках. Вот все поднялись с колен, мягкий бас Брахака произнес несколько слов, пауза, еще несколько слов. В толпе загомонили-зашумели. Смолкли. Торопливо начали расходиться, на Кольку поглядывали без улыбки. Худой, очень темнокожий человек, стоя на коленях, громко пел одни гласные: «А-и-а-уу…» Прошел Джаванар, оправляя амуницию. Колька присунулся к дереву, он прямо горел от любопытства. Ствол, в полтора обхвата, был четко восьмигранный, как чудовищная головка болта, а в полуметре над землей были овальные отверстия — аккуратно, на оси граней. По дереву густым слоем сновали черные муравьи — вот почему оно казалось синим…

«Колья!» Поляна опустела, к дереву подходил охотник с гепардом на поводке, в полной амуниции, с луком, а Брахак звал, показывая на аллею — скорей, пошли. «О-ам-м, о-аи-и-а», — пели у дерева.

Брахак торопился. Колька пошел спортивным шагом, чтобы не отстать. По дороге отметил, что слон поднялся, переминается с ноги на ногу, на спине — ременная сетка. Собаки исчезли со своей поляны, в траве прыгали черные молнии — крысы подбирали остатки корма. А в медицинском доме орудовали пушистые серые звери, размером с крупную таксу. Под надзором молодого охотника они хрустели зубами, подрезая стол вместе со спящим Рафаилом.

Володя стоял рядом в полной растерянности и вскрикивал: «Да что случилось?», и его тонкая рука, протянутая к охотнику, выглядела ужасно беспомощной — как росток на толстой картофелине…

Пушистые звери, стрекоча, как жатки, продвигались вдоль ствола, пришлепывая по траве плоскими хвостами…

Кудрявая девушка, снова в охотничьей одежде, кормила Рафаила каким-то снадобьем — он жевал, не просыпаясь…

— Что происходит, наконец?

— Спокойно, — сказал Колька. — Сейчас разберемся.

Вовка смотрел на него с надеждой.

— Брахак рисовал, двигая лопатками. Две параллельные линии, а по бокам — кудряшки… Колька сообразил — карта! Линии — просека, вокруг нее лес. Так-так, вот поляна с баросферой, — уширение, вот боковая аллея — смотри, четко изображает… — а вот и прямоугольничек и намек на человека в его контуре. Рафаил лежит, понятно.

— Разбираешься, Вовка?

Тот посопел утвердительно.

Еще просека уходит вглубь от просеки-границы. Далеко, на край листа. Кружочки — много кружочков, человечки, еще, еще… Понятно. Основное поселение, как видно. Этого надо было ожидать. Поселок, город. Далеко отсюда.

Брахак поднял голову, проверил их реакцию.

У входа протяжно, густо фыркнуло какое-то животное. Брахак рядом с изображением Рафаила нарисовал слона. Стер человечка пальцем и мгновенно повторил его на спине у слона, и тремя движениями разместил трех слоников по дороге в город. Вот оно что — предлагается эвакуация, не так далеко, полдня пути — четверть круга солнца…

Да что — предлагается. Рафаила уже опустили на землю вместе с ложем. Ждут лишь их согласия, и одежду притащили, накрест перевязанную ремешком.

Девушка сказала что-то звонкое и решительное. Стесненно вздохнул Володя.

Колька выпрямился. Он затосковал вдруг неслыханной тоской, немыслимой, невыносимой, как боль перехода. Долг — долг — долг! Вот он твой долг — возвращение…

Он сказал:

— Не выйдет. Нет! — И взял мел, и провел стрелу напрямик — к баросфере.

Брахак кивнул, но девушка схватила его за локоть. Она беспомощно оглядывалась, и Колька понял, что она тоже наедине с решением; и, вынужденный смотреть на нее, он закряхтел про себя, заранее зная, что будет дальше, и не мог отвести от нее глаз. Она подняла руку, блеснув гладкой кожей и, глядя Кольке прямо в лицо, показала на больного.

«Нет, не сохранишь, не убережешь, — говорила она, не говоря ни слова, — нет… Вот смотри, что с ним будет. Он будет спать, а вы — будить его, но он будет спать — вот так, и холодеть, и жизнь будет утекать из него — вот так, смотри! — и он умрет. Не отдам!» — она вцепилась в носилки, косилась светлыми от ярости и отчаяния глазами, и Колька сказал ей внезапно:

— Опять заманиваешь? — непонятные для нее слова, но она поняла и качнула головой — справа налево, так что кудри разлетелись из-под шапочки.

Брахак стоял как гладиатор, и смотрел непроницаемо, важно — отстранялся. Когда девушка умолкла, он с видимой неохотой взял мелок и летящими движениями набросал просеку-границу, силуэты обезьян, прыгающих через просеку на эту сторону. Показал на носилки — беритесь, нечего, мол…

И тут, в первый раз за сутки, все решил Володя. Он сказал:

— Мы доверили им лечить Рафаила. Теперь нельзя на попятный. Пошли.

Девушка нагнулась к носилкам, махнула — берите тоже. Брахак с каменным лицом наклонился, и они вчетвером подняли спящего и вынесли в жару и духоту, в резкий запах слонового тела. Охотники быстро прикрутили носилки к ременной попоне, топча слона, как стог, а слон беспокойно сворачивал, хобот и пытался подняться раньше времени. На спину к нему сел охотник с луком, второй помог влезть Володе, а сам остался внизу. И серый холм поднялся, тронулся вперед, а за ним охотник и девушка с луками наизготовку, и Колька с пистолетом. Пошли под деревьями, в тревожной тишине, навстречу охотникам, бегущим с луками, в полной амуниции. Когда они проходили мимо ночлега, с дерева съехал Тарас Бульба и запрыгал рядом со слоном, держась руками за бивень.

…Они шли быстро в полуденной жаре. Лес молчал. Только слон вздыхал, тревожно попискивая, растопыривая уши. Володька сидел неподвижно, вцепившись двумя руками в попону.

Люди шли, едва поспевая за слоном — миновав полянки, он плавно, как классный автомобиль, набрал скорость. Девушка бежала легкой побежкой. Они шли длинной, бесконечно-прямой просекой. Далеко впереди сливались в темное пятно кобальтовая лента неба, пронзительная зелень солнечной стороны, и черно-коричневая полоса тени. Было так жарко, что Колька старался не прикоснуться рукой к телу — вытекала струйка пота. Даже Тарас Бульба не выбегал на солнечную сторону — трусил слева по сухой канаве или прыгал на руках с ветви на ветвь, строя слону дружелюбные гримасы.

Колька чувствовал себя листом, гонимым ветром. Все прямо, прямо, справа солнце, а слева — тень, и куда их занесет? Вон бежит впереди, мелькает — маленькая судьба в зеленом мундирчике. Это еще ничего, с решением такого судьи ты бы примирился, Свисток…

Пеший охотник улыбнулся Кольке, на ходу оглядывая его любопытными глазами, без стеснения. Борода у него была короткая, еще клочковатая, нестриженая. Любопытные глаза — это все так, и чересчур вдумчивые — у всех здесь такие глаза — но… вот оно что! Охотник рассматривал пистолет. Первый человек посмотрел на технику не пренебрежительно. Остальные пренебрегают и боятся. Колька помнил, как охотница и Брахак рассматривали баросферу. Нет, не боятся. Другое у них отношение, но нехорошее, это уж факт.

Он перевел предохранитель, проверил, нажав на спуск, и протянул парню пистолет. Тот принял, стал рассматривать затвор, пластмассовые накладки на рукоятке. Его коричневые длинные ноги сами находили дорогу. Парень потрогал защелку, нажал, вытянул магазин. Осмотрел, вложил обратно — ловок! Вернул пистолет. Посмотрел на Кольку оценивающим взглядом. «Знаком с оружием, интересно? Вряд ли, ствол держал на себя, — думал Колька. — Жаль, нельзя бабахнуть для пробы. Где я читал, что слоны пугливы? Боятся мышей, нервные…» Лицо охотника было нервное, городское… Длинное слово «биоцивилизация» цвякало своими «ци-ци». Слоны в Бразилии не водятся. День прошел, завтра надо будет вернуться к баросфере… Пожжем поляну при старте, пожжем. Если успеем. Транспорт у них есть, и связь у них есть. Он пытался вообразить, как может действовать дерево-радиостанция, и бросил это дело. Голова от жары стала чугунной, ничего не придумывалось. Митогенетические лучи — волны Гурвича? Он не был уверен, что хорошо помнит про эти волны и все поля и волны на свете. Пот щипал глаза; дышать было нечем.

Охотник поглядывал с сочувствием, и, желая приободрить, спросил:

— Колия?

Колька не протестовал.

— Ахука, — сказал парень и достал из-за нагрудника свой амулет. Небесно-голубой жук.

— Хороший, — сказал Колька.

В этих навозниках или жужелицах был свой смысл. У Брахака и Джаванара они красные, у этого… Ахуки — голубой. У девчонки какой жук? Колька плохо запоминал цвета. Темно-синий, кажется…

Жарко. Душно. Три полосы сходятся впереди. Мотается слоновый хвост. Как там, на спине — не видно. Торчит Рафкина босая нога. Идет Ахука механически — бодрым шагом, весь мокрый, ноги блестят. Где-то далеко позади угадывается собачий лай, еще какие-то звуки, но все вязнет в раскаленном воздухе, как в топленом жире. Над головой небо белое от жары, и плавает кругами птица.

Какая угроза вынесла их в поход, под такую жару? Гигантские гориллы? Брахак рисовал вроде обезьян.

После часа пути устроили привал. Подбежала девушка, полезла на слона, как мальчишка на крышу. Володька доложил, что больной спит. Тарас Бульба с хрюканьем накидал кучу всякой еды, и слон первым протянул хобот и взял оранжевое яблоко, но есть не стал — загнул хобот на затылок, угостил погонщика.

Колька тоже не стал есть. Выпил три зеленые штучки кряду. Прилег. Стало малость получше. Все это было очень похоже на сон. В Новосибирске сейчас… Да-да, что-то сейчас и в Новосибирске. Сей-час. Сейчас прошли сутки. Под багровым небом, на коленях, подняв веснушчатое отекшее лицо, академик Большаков орет громыхающим басом: «Радж-тааммм, го-о-ониа-а, Колюня».

— Колюня, вставай, вставай. Дальше поедем на лошадях. Устал?

…Он влез на лошадь, покрытую толстой, мягкой зеленой попоной. Покорно пожал плечами, увидев, что попона эта — лист с прожилками, сухой и мягкий, как поролон. Похрапывали в такт четыре лошади, под ним с Володей и две под охотниками. Девушка покачивалась на шее слона — тонкий, прямой силуэт на фиолетовом небе.

Последующий путь был виден смутно и не отложился в памяти. Что-то гнало их вперед, и они гнали слона, гнали лошадей. Изредка останавливались, ополаскивались в ручье, слон из хобота поливал свою спину вместе с Рафаилом и девушкой. Они проезжали поперечные просеки, поляны, перешли вброд быструю мелкую реку. С последними лучами солнца стал слышен шум многих голосов, музыка. Закачались в сумерках зеленые стены. Колька помог снять Рафаила, затащить его и уложить, и сам рухнул и уснул.

Глава 7

Он проснулся от боли в холодных ногах. Помнилось, что ночью было свежо. Посмотрел на часы, завел их, послушал — тикают звонко, девять часов, как и вчера. Тик-так, тик-так, не стучите громко так… В той же позе спал Бурмистров, те же зеленые, слабо светящиеся стены. Напротив, на лежанке, огибающей хижину, лежали аккуратно свернутые вещи Ахуки — конечно, он тоже вчера пришел сюда.

Колька не стал будить Володю. Морщась от боли в икрах, принялся подробно исследовать жилище. Он все еще надеялся отыскать каркас, обрешетку, хоть что-нибудь рукотворное — тщетно. Установил, что стена состоит из трех слоев зелени: внутри мелкие, гладкие, светящиеся листья, затем войлокообразная серо-зеленая путанка, и снаружи, почти в метре от внутренней поверхности, нащупались крупные листья, чешуей.

Похоже было, что все три разновидности листьев сидят на общих стволах и ветках. Довольно неприятное открытие: внутренний войлочный слой был сплошным муравейником. Здоровенные крупные муравьи сновали, прятались от света, когда Колька раздвигал листья. И каждый раз напротив его рук оказывалась лупоглазая крапчатая лягушка — сидела на войлоке, растопырив пальцы с круглыми присосками… Почему-то муравьи не трогали лягушек. Симбиоз! Внизу, под основанием лежанки, проходил туннельчик. Стоило заглянуть в него, как с двух сторон выпрыгивали крысы, таращились на Колькины руки, а в самой глубине кто-то что-то грыз, похрюкивая… Наконец, Колька обнаружил муравьиный город под травяным ковром на полу; а на потолке — сотни, если не тысячи зеленых богомолов, а между ними еще лягушек, сине-зеленых, под цвет листьев. Вот так зоопарк! Сразу зачесалось все тело, будто по нему ползают насекомые. Он осмотрел себя, лежанку — нет, наружу муравьи не выползают… И тут обнаружились еще штучки: под колчаном Ахуки находилась подзорная труба, серьезное сооружение с трехдюймовым, по меньшей мере, объективом! Не решаясь без хозяина ворошить вещи, Колька разглядывал окуляр и объектив, присаживался на корточки. Стекла были отличной шлифовки, оправы — полированные, серебряные. Несомненно, работа не европейская…

Проснулся Володя, окликнул — появился Ахука. Взбудораженный, очень решительный. Взволнованно стреляя глазами, промассировал Володе икры. Колька оценил это мероприятие и тоже занялся массажем. После завтрака был еще сюрприз — явился Брахак. Свежий, подбритый, поглаживал круглую седую бородку. Как-то он ухитрился их догнать? Он чопорно покосился на неизменного Тараса Бульбу, который сидел за спиной Ахуки и делал вид, будто ищет у него в голове. Ахука быстренько спровадил лохматого приятеля на дерево, за писчим материалом — мел у него и у Брахака был при себе.

Воистину, они были мастера на все руки! Первым делом Брахак растолковал, что Рафаил будет спать сутки, а потом встанет на ноги: солнце описало полукруг на листке и вновь поднялось над линией горизонта и над изображением спящего. Тут же Брахак показал мимически: Рафаил поднимается и идет неуверенно, хромая… На лице Брахака были характерные Рафаиловы складки — от носа по щекам.

Колька улыбался, кивал. Насчет Рафаила надо решать с девушкой, это он усвоил твердо.

Разыгрывалась очередная сцена. Брахак величественно изобразил любопытство и стал как бы расспрашивать Володю, показывая на очки. Тот пожимался и хмыкал — опять очки… Брахак принялся за пистолет, потом за голубого жука Ахуки — у меня, мол, красный. И хлопал себя по уху — не понимаю и не понимаю. Игра была виртуозная, но чувствовалась некоторая принужденность, что ли. «Неохота ему Ваньку валять, не тот возраст», — невольно приходило в голову. И правда, дело пошло веселей, когда подключился Ахука. «Каспу!» — воскликнул он, указывая на свою голову. «Каспу, каспу», — подтвердил Брахак. Так они назвали части тела, дерево, обезьяну, крысу. Колька успел кое-что запомнить, но первым понял их намерения Володя.

— Николай, это по твоей части. Предлагают изучить язык.

Эх, разве успеешь? Даже с гипнопедией двух недель не хватает, чтобы мало-мальски начать объясняться… Колька поджал губы — пустое дело. Ахука страстно перехватил лист и летящими, торопливыми движениями нарисовал Рафаила, встающего со своего одра, и тут же Володю, беседующего с ним, Ахукой. Для убедительности он затушевал солнце оранжевым мелком. Володе и себе придал вид глубокомысленный и заинтересованный. Бурмистров показал на изображение солнца, обвел над головой полукруг и поднял один палец — правильно, дескать, я вас понял? Одни сутки? Брахак любезно покивал. Правильно, правильно!

Брахак был любезен дипломатически, Ахука сверкал раскаленными очами и только что не тянул гостей за собой. Ему не стоило большого труда убедить Кольку, что Рафаил спит, очень крепко спит, и прежде надо пойти учиться, а после к больному. Кольку подхватило и понесло ожидание чуда…

Карпов Николай, двадцати шести лет, аспирант, третий член экипажа баросферы «Пространство-1», был человеком увлекающимся, как бы в противовес флегматической внешности — массивному телу, пшеничным волосам, особенно светлым в бороде, и бледно-голубым эмалевым глазам. В детстве он увлекался хулиганством, в университете — парашютным спортом, дзю-до, горными лыжами. Занявшись языком для кандидатского минимума, неожиданно увлекся лингвистикой, научился читать прилично на трех языках и кое-как на четвертом, испанском. Однажды шеф сказал ему: «Правильно, Карп. Обязан человек рыдать от некоммуникативности этого мира. Рыдать и преодолевать». Он тоже верил в чудеса. Ах, как это хорошо, отлично — верить в чудеса! Колька из последних сил старался удержаться в роли человека с пистолетом, временного капитана экипажа, ответственного за безопасность. «Анализ, внимание к каждой мелочи, пусть даже подозрительность», — напоминал он себе. Грубейшая, в сущности, ошибка — отдаляться от Рафаила… «Да, но что мы увидим, сидя рядом с больным?»

Они пошли, конечно. Успокоились рассуждением, что хозяева, пожелай они устроить подвох, так же легко управятся с двумя здоровыми, как и с одним раненым. Пошли на восток, по извилистым аллейкам. Впереди Брахак, они двое, и позади Ахука. Здешний лес просматривался насквозь. Разделенные небольшими интервалами, стояли круглые, сужающиеся к крышам зеленые дома. Казалось, необозримое стадо черепах расползлось по лесу и замерло, притаившись. Травяные дорожки петляли между домами, из-за метровой зеленой брони не доносилось ни звука — тишина… Под пальмами — гигантские, с ровными краями тени. Еще, и еще, и еще дома, одинаковые, группами, кучками, как замаскированные перед атакой танковые полки. Колька шел и думал, что в земном лесу эти зеленые холмы непременно оказались бы танками, и под броней, глубоко, скрывались бы напряженные и печальные танкисты. Курят, и смотрят вверх, в люки, в умирающую зелень масксетей… Да, очень тих был этот город. Шуршали шаги редких прохожих, и еле слышно доносилась музыка — струнная или духовая, не разберешь. По окраине их ведут, что ли?

Ахука посмеивался тонким, кудахтающим смехом. Вдалеке взлетели тоненькие женские голоса — выпевали что-то жалостное. Охотник с голубым амулетом, владелец подзорной трубы, смеялся, тряс клочковатой бороденкой.

Запал проходил. Кольке становилось жутко.

— Эх, Бурмистров… Не сваляли мы с тобой дурака?

Володя казался совершенно умиротворенным. Сосредоточенно надув губы, он вертел очками во все стороны, чтобы ничего не упустить из вида. Он выглядел удивительно дико в этой обстановке — толстый, очкастый, неуклюже переваливающийся на белых ногах. Пальцы, которыми он прижимал очки, были тонкие, мягкие, словно без костей.

Из ослепительной солнечной дымки выныривали мощные мускулистые люди, в неизменных плавках под цвет кожи — горячего коричневого оттенка. Проходили мимо, не оборачиваясь. Бурмистров провожал каждого близорукими глазами, любопытным поворотом шеи. Едва не сунулся в какой-то дом, попытался задержаться у широкого, мелкого ручья, в котором копошились твари, похожие на бобров, а дальше, под нависшим цветущим деревом, паслась маленькая антилопа. Он рассмотрел и рыжих белок, там и здесь сигавших по ветвям; огромных стремительных пчел.

Эх, насколько легче было бы с Рафаилом! Бедняга, это ж надо — такое невезенье с проклятой гориллой… Колька волновался все больше. Володя вертел головой, а впереди уже голоса, струны — чудо приближается. Если будет чудо…

— Вовка, очнись ты, наконец! Как будем, дадим себя гипнотизировать?

— Э, разберемся, — беспечно заявил Бурмистров. — Ты не помнишь, кто говорил, что шум — признак не технического прогресса, а несовершенства техники?

— Балда, о Господи! — изумился Колька. — Нашел, о чем думать! Подумал бы, зачем местное начальство приставило к нам… — он кивнул на Ахуку. — Подумал? Этот, передний — крупный деятель, я чувствую, а вот задний… штучка.

Ох, неожиданный человек был Бурмистров! Вдруг из него выскочило:

— Я должен принести тебе извинения. Твоя гипотеза, пожалуй, оправдывается, — и, еще неожиданней: — Как, по-твоему, нас ведут задворками?

— Наверное, задворками, — заинтересовался Колька. — А что?

Оказывается, Володя тщательно обдумал этот вопрос. И решил, что впечатление задворок, окраины, создается хаотическим расположением жилищ. Мы привыкли, что улицы, площади — городские порядки, в общем — обязательная принадлежность, города. Прямые линии и так далее. Но земные города строятся непременно на открытой, расчищенной площади.

— По-моему, — резюмировал Володя, удовлетворенно озираясь, — здания, строенные не в открытом поле, а выращенные в лесу, должны располагаться более или мене хаотически.

— Ну, пускай хаотически. А при чем… этот? — он остерегался называть имена.

— Аналогия та же. Много домов — город. Должен быть в городе горсовет, мэрия, совет вождей… Легкомысленно! Здесь можно предположить и иное. Например, что города нет, как единого целого. И мэрии нет. А этот ходит за нами из чистого интереса.

Пожав плечами — посмотрим, если времени хватит, — он с некоторой завистью подумал, что Бурмистров и в мыслях не держит баросферу, предстоящее обучение — положился на него и спокоен. Он подумал еще, что за двое суток им ни разу не удалось поговорить как следует, а жаль — у Бурмистрова незаурядные способности к охватывающему анализу…

Аллея оборвалась, впереди открылся простор. Сотни лиц были обращены к ним. Казалось, здесь их ждали. «Наконец-то», — подумал Колька. Парадоксально, но в эту минуту он стал спокойнее — наконец-то нормальное человеческое поведение, собрались в толпу, смотрят.

Они шли к центру обширной поляны, перекрытой на большой высоте перистыми ветвями. Почва приподнималась к центру ровным, отлогим конусом; с его вершины вздымался граненый ствол поющего дерева, массивный, как обелиск. Он был вдвое, втрое толще дерева на вчерашней поляне. Еще несколько могучих деревьев поддерживали купол, стройно членя воздушное пространство, наполненное багрянистой дымкой. Ровная тень заливала поляну. К комлям деревьев были прислонены яркие цветные картины, другие стояли прямо в зелени, и Колька вдруг задохнулся, рассмотрев этот огромный зал, плюшевую зелень травы, неожиданные вспышки картин. Группки коричневых тел стекали со склона, как капли, вызывая на губах вкус кофе с молоком.

Поднимаясь к вершине холма, он старался как можно больше разглядеть и запомнить. Некоторые рисовали, обратив к ним лица с характерным замкнутым выражением — вскидывали отсутствующие глаза и опять опускали их к рисунку. Группы в пять-семь человек сдержанно беседовали. К одной компании обезьяна подтащила гроздь бананов. В нескольких шагах от спорящих грохотали струны — человек сидел и играл на басовом инструменте, вдохновенно задрав бритую блестящую голову. Слушатели сидели перед ним, кивали и раскачивались в такт. Дальше опять спорили. Необыкновенно могучий парень с выпуклыми, как у культуриста, мышцами что-то спросил у Брахака — тот сдержанно повел рукой. Культурист пошел с ним, улыбаясь.

Колька старался не упустить ничего. Легкий туманный простор, картинка сверкает у ствола, женщина поднялась на цыпочки. Тонкая, как стебель коричневого пламени, с круглыми гладкими бедрами и большим темным ртом, приоткрытым в улыбке.

Володя оглянулся на нее: «Тоже без украшений, удивительно!»

Последняя картина была выставлена у входа в пещеру, почти на вершине конуса. Овальные листья кто-то выложил чешуей и нарисовал целое панно — два глаза и лоб, в ослепительных солнечных тонах. Песочное и светло-голубое с пунцовыми бликами…

Володя озирался, с обычным простодушием прижимая к глазам очки. Перед панно остановился, затем попятился. Люди наблюдали издали — кто где стоял. Культурист радостно заулыбался.

— Прекрасно передано настроение, — заявил Бурмистров. — Полагаю, Колюня, ты вдохновил художника на эту картину… Интересно, на чем она выполнена?

— Почему — я?

— Голубые глаза, борода песочного цвета… а, это листья… Оч-чень любопытно, знаменательно…

— Глупости, — смущенно возразил Колька. — Это абстракция.

Культурист, захлебываясь от восторга, бросился к ближайшему художнику и попытался отвлечь его от работы — безуспешно. Крутом потихоньку стали посмеиваться. Брахак неодобрительно смотрел на суматоху. Объяснил жестами, что культурист — автор панно. Колька сказал: «Очень приятно», — сделал было автору ручкой, и осекся — тот уже рисовал Бурмистрова на листе.

— Что же — нас позировать сюда привели? — сказал Колька в воздух. Вдруг стало неприятно торчать голышом на вершине холма, под бухающее, глубинное уханье огромного инструмента — бритоголовый все играл и играл, раскачиваясь: «Баба-бам-м… ба-ба, ба-ба-бам-м, ба-ба…»

Из пещеры вышел белый человек.

Внезапная тишина. Только музыка гудела на одной глухой струне, «ба-ба… ба-а-мм… ба-ба…»

С удивительным чувством облегчения они переглянулись — загадкам конец — переводчик, вот оно что! Белый прикрывал глаза старческой узловатой ладонью. За его спиной стояли двое коричневых с решительными лицами.

— Ну же, заговори с ним! — прошептал Володя.

— Ду ю спик инглиш? — отчетливо прозвучало на поляне. Колька сделал паузу. — Парлата иль испаньола? — пауза…

Вместо ответа белый старик поклонился, сделал приглашающий жест и бочком, как краб в глубину, скрылся в пещеру. Мужчины с решительными лицами — за ним, как свита.

Ахука выскочил вперед и повторил жест белого.

— Ну, чудак! — сказал Колька. —  Побежали?

— Пошли, — близорукий Володя страх как не любил ходить в темноте.

Пещера оказалась освещенной. Едва глаза привыкли к новому режиму, стали различаться стены узкого туннеля и три зеленых силуэта впереди. Фигуры людей и полоса дороги были, как водой, оолиты слабым зеленым светом. По отлогому спуску люди плыли вниз, погруженные в этот странный свет, плыли быстро, бесшумно, и впереди открылась ярко-оранжевая невысокая арка, и в нее по-рыбьи бесшумно нырнул старик с сопровождающими.

— Отличный кондиционер, воздух сухой и чистый, — донесся до Кольки голос Бурмистрова. Точно из-под воды.

— Странно здесь, Вова…

— Свет? Элементарно, бактерии. Но воздух… феноменально.

Передние исчезли за оранжевой аркой, поворачивая направо. Зеленая сумка у Кольки на боку стала рыжей.

Поворот. Старик свернул в оранжевую глубину, направо.

Акустический фокус. За поворотом тишина сменилась гулом хора на спевке. Длинный прямой туннель, по всей длине сидят люди. Поют. Слева — то же самое. Насколько хватает глаз, бесконечным рядом, сидят голые люди на пятках, поют.

…Таким было первое впечатление: длиннейший оранжевый туннель с низким круглым сводом, и такой же длинный ряд людей, сидящих с очень прямыми спинами перед невысоким парапетом. Храм? Повремени, Карпов, два урока получены: с бритым знахарем и с деревом-радиостанцией… Мгновенно пролетела эта мысль — белый старец едва успел переступить ногами. И так же мгновенно и точно, как различаются подробности на крутящемся диске земли в затяжном парашютном прыжке, Карпов увидел остальное.

Каменный парапет протянут вдоль туннеля. Перед ним люди, за ним — ряды метровых глыб неправильной круглой формы, как бы слипшихся боками. Нить гигантских рябиновых бусин, нависающих над парапетом. Уходит далеко, не видно конца. За глыбами, у задней стены стоят двое — смотрят.

Старец оглянулся, выбросил руку, показал на ближнюю глыбу. Провозгласил: «Нарана! Нарана!» Выскочил вперед Ахука, кивал — иди за ним, иди. На Кольку внезапно накатило оцепенение, будто он, лежа на упругом столбе воздуха, летит вниз с трех тысяч метров, считает медленные секунды и держит твердое кольцо под перчаткой.

Он почему-то сжимал пистолет. Сквозь хор человеческих голосов прорывались невыносимо-визгливые, не людские, почти ультразвуковые вскрики. От режущего запаха подступал кашель. Туннель уходил вглубь далеко в чуть мигающем оранжевом свете.

Старец не белый — ошибка, опять ошибка… Он — здешний житель, в полутьме посветлел. Не будет тебе переводчика, и не будет долгожданной упругости земли в конце падения… Не будет! Он вырвался из оцепенения и шагнул вперед, вплотную к парапету, и увидал как раз на уровне взгляда бесконечную оранжевую волнистую полосу этих визжащих шаров, а около своих колен — неглубокий желоб, в котором покоились шары, на треть погруженные в оранжевый кисель, густой на вид. Вокруг глыбы кисель трепыхался мелкими, густыми волнами.

Из-за плеча выдвинулся Володя и проговорил тонким, педантичным голосом:

— Увеличенная модификация существ-анализаторов, я полагаю?

Он придерживал очки двумя руками, лишь этот жест выдавал его волнение, — будто не его тошнило вчера в лечебнице…

— Они, голубчики, — пробурчал Колька. — Существа…

Режущий формалиновый звук, розоватые, мясистые тела в редких черных волосках, мерзкие ротики-щелки, жрущие оранжевый светящийся кисель — сквозь пение слышался шелест. Чавкают, слившись боками. Белые муравьи, просвечивая оранжевым, суетятся на бугристых телах — облизывают…

— Логическое завершение, — бормотал Володя. — Живая магнитофонная станция. — Добросовестно добавил:

— Я полагаю. Попробуем их сосчитать… и размеры этого… м-м… вивария. Приблизительно…

— Ну, ты держись, в общем, — ответил Колька. Вперед, разведчики, во имя Науки… Воняет здесь тошно — кондиционирование!

Ахука смотрел на них, сочувственно выставив бороду. Старец вернулся и делал неловкие приглашающие движения. Колька сказал ему:

— Веди, веди, старый краб!

Шар, около которого они стояли, ответил внезапным визгом: «О-и-и!» Это было ужасно, в сущности. Неподвижная безглазая глыба что-то говорила по-своему, пошевеливая впадиной-воронкой на лицевой поверхности… Старец тут же подскочил и глухим басом, с оттенком подобострастия пропел что-то успокоительное. Воронка умолкла.

— Нарана, нарана! — экзальтированно повторил старец.

Пошли, пробираясь по довольно узкому проходу за спинами людей. Они сидели на пятках, не оглядывались. Перекликались с этим, тихо, протяжно распевая гласные, а это визжало, отвечая. Некоторые сидели по двое, иногда мужчина с женщиной. У всех были сосредоточенные, усталые лица, а туннель все тянулся и тянулся, показывая впереди ряды голых выпрямленных спин с тенями между лопатками. А слева повторялся шар, без конца шар, шар, шар, побольше — поменьше. Воронки повыше — пониже. В нескольких местах за этим, сгибаясь под изгибом свода, ходили люди. По одному, наклонившись, осторожно переставляя ноги. Что-то искали там, сзади, невидимое…

Пришли в тупик, к глухой стене. От двух крайних мест поднялись грустные парни, поклонились, поднеся руки к груди. Машинально отметилось: жуки нового цвета, фиолетовые. Бледный старец сказал несколько слов, один парень подошел к Кольке, второй — к Бурмистрову Пригласили сесть.

Сели в метре друг от друга. Володька, торжественно бледный, перед своим шаром, Колька перед своим. Край желоба закрыл чавкающие ротики, перед самым лицом оказалась оранжевая тьма воронки.

Старик, Ахука и Брахак расположились во втором ряду. Колька покосился — старик сидит, приоткрыв рот, жилистая шея вытянута от избытка внимания.

— Йе… — пропел парень с фиолетовым жуком.

Парень как парень. Глядит так, как все здесь глядят, будто все на свете знает.

— Йе…

Он догадался, повторил звук.

— Уу-у…

Повторил и это.

— А-о…

Пожалуйста… Как в музклассе, пой себе «ре» третьей октавы. Сольфеджио.

Учитель быстро запел, обращаясь к воронке. Та шевельнулась, ответила тонким визгом: «И-иуиа-айе-е» в разных тонах. Потом еще, но приятней, без визга. Вроде пастушьей жалейки: «И-у-у-ту…» Колька почувствовал — от него ждут, чтобы он поговорил на своем языке. Он посмотрел на учителя. Тот кивнул, заламывая густые брови.

— Ну что я вам скажу… Жила-была курочка… то есть, баба. Была, понимаете, у нее, эта — курочка-ряба. Ну что, хватит?

Воронка опять запела — длинно, грустно, замедленно, как солнечные полосы тянутся на закате. Кольке становилось все спокойнее — сидишь, ни дать ни взять заклинатель змей. Пение!

— Каопу, — сказал учитель. Колька понял — нужно повторить. Он повторил сразу правильно и подмигнул Ахуке. Тот медленно улыбнулся. Старец закивал, восторженно сжимая руки.

— Каопу, — повторял учитель и пропел два звука: «У-у, а» в «до» и «ми». Колька тоже повторил и пропел. Вот как — предмет можно обозначить и словом, и пением без слов.

«Э, нет — эта штука посложней магнитофона, Бурмистров», — легко подумал он, и в этот самый момент с ним случилось нечто, чего он никогда потом не мог объяснить и понять. Слова полились рекой в его мозг. Воронка их выпевала, учитель произносил, а он, Николай Карпов, впитывал все легче и легче, с наслаждением легкости и удачи. Слово влетает, как ласточка в гнездо, и ложится на место, как кирпич в стену, голова приятно согревается, и так весело, хорошо на сердце! Он чувствовал, что дважды повторять не надо, запомнит и с одного раза, и учитель перестал повторять слова. «Ходить. (Ходить вообще — понял Колька). Ты. Я. Я хожу. Я сажусь. Я встаю. Ахука, встань! Сядь. Он сидит. Ты сидишь. Он говорит. Брахак говорит. Брахак, скажи! Ты — человек. Я — человек. Брахак, кто ты? Я — человек. Он — человек».

— Колья, скажи, кто ты? — спросил учитель.

— Я — человек… — проговорил он и спел то же самое: «и-о», в звуках «до» — «соль», и чуть не заплакал от счастья. Он — человек. Он говорит и поет!

«Ходить, голова, ты, я, камень, спина — кто они?»

«Слова» — подумал Колька.

— Слова, — пропела Нарана.

— Слово? — спросил учитель, показывая на пистолет.

— Пистолет, — ответил он по-русски.

— Пьистолльет, — повторил учитель. — Я не (пауза) это слово.

Колька заполнил паузу по-русски, «знаю».

С этого понятия началась группа абстракций — «знать, изучать, действовать, запоминать, верить, соотноситься…» — в бешеном и все нарастающем темпе на Николая Карпова обрушивались слова. Но он был и сам не промах, о учителя, Николай Карпов брал английский по кембриджской программе… Краешком-краешком мозга он успевал оценивать их методику; успевал гордиться собою — он запоминал мгновенно, прочно, и отвечал Воспитателю все более сложными фразами. Наконец, иссякло и удивление, он перестал ощущать себя, а слова, летящие из оранжевой воронки, четырехзвучные-четырехнотные слова, стали видимыми. Они мерцали и окрашивались, вращались в оранжевой мгле. Выплывали многорельефные фигуры, серебристые и переливающиеся радужной пленкой, и форма их и мера были геометрически совершенными, причем буквам соответствовала горизонтальная плоскость, а тону и продолжительности звука — две вертикальные, и эта чудная геометрия озвучивалась голосом Воспитателя, повторявшим слова на раджане. Но голос отставал от мягкого цвета фигурок, и они говорили свое, и оказывалось, что мир также устроен геометрически совершенно, стоит лишь сущностное понять и выразить символами, вот так! Ах, что такое жизнь, обладание, смерть и рождение и счастье? — звуки, звуки, четырехмерные, вечно переменная вибрация времени…

— Мысль потешная! — беззвучно расхохотался он. — Ты разве не сущностна, разве ты — четырехмерный звук? Как мне называть тебя?

— Нарана, — был ответ, что означало «Великая Память».

Смех мелькнул в потоке слов, как фонтанчик на гладкой поверхности. Было счастье запоминать слова, слушать молча и запоминать и помнить их, ибо высшее счастье не в действии, но в памяти, и в ней же истина.

— Погоди, — взмолился он. — Говорю тебе, путаешь ты, смущаешь!

Что-то мягкое, неслышимое подступало к нему, вдруг его схватили за плечи. Голос извне приказал:

— Поблагодари Нарану и Воспитателя! И встань!

Он улыбался. Пропел, улыбаясь: «Пришелец без касты благодарит и уходит». Кровь, горячая, как неразведенный спирт, отливала от мозга. Он был еще беспечный, легкий, как верхнее фермато Карузо — полетность, волшебная вибрация, перламутровые плечи Коломбины!

— Встань, встань! — твердил голос Ахуки.

Он отвалился на руку и со счастливой улыбкой посмотрел на них: Ахука и Брахак. Их лица были неподвижны — серые каменные маски. «Ого, одуреешь от такого!» — весело подумал он и воскликнул:

— Хорошо ли я владею речью, друг Брахак и друг Ахука?

Они воткнулись в него глазами, — да что с ними? Он повернулся к Володе. Как будто ничего… Переминается и крепко потирает колени. Это из-за него, Кольки, волнения!

— Что беспокоит тебя, друг Ахука?

Краска стала возвращаться на лицо охотника, Брахак сделал успокоительный жест. Черт побери, что произошло? А где старец, Хранитель?

— Хранитель Великой Памяти ушел, — медленно, с тем же сверлящим взглядом, отвечал Брахак: — Как твое имя?

— Ко-ля, ты ведь знаешь, друг Брахак! — и, по-русски: — Володь, да посмотри на меня! Они же меня не узнают!

Сейчас же к нему присунулось лицо Бурмистрова — вплотную.

— Повернись… Ф-у-у… Ты — прежний, — выдохнул Володя.

Ахука засмеялся коротким, невеселым смехом.

— Не-ет, внешностью ты не переменился, пришелец… Вставай же, я тебе помогу. — Взял за плечи, поддержал. — Обошлось, во имя Равновесия…

Колька не спросил, что обошлось. Он охнул, нестерпимые мурашки бежали по ногам, кололи иглами. Закряхтел и Володька, растирая колени:

— Ох, сколько мы времени просидели, Николай?

Разминаясь, постанывая, он взглянул на часы. Шестнадцать пять?! Без минуты было десять — просидели шесть часов! Как миг единый…

— Идите за мной, поспешайте, — приказал Ахука.

Так быстро, как позволяли затекшие ноги, они пошли к выходу. Подгонять их не приходилось — они слишком давно не видели Рафаила, и ощутился гнет подземелья, пригибал голову. Душно, тяжко… Мимо поющих, визжащих, шевелящихся оранжевых глыб, мимо неподвижных людей, скорее на волю… Мысли — прочь, всё прочь, дайте глотнуть воздуха! Но что за чудище, это же гигант немыслимый, не зря они его боятся… показалось им, что со мной беда. Рисковали, значит. Но игра стоила того, ай да Великая Память!

Ахука взмахнул рукой: не отставайте. На них уже начали оглядываться сидящие. От Уха Памяти поднялся человек и загородил им дорогу. Длинный, ясноглазый, костлявые плечи подняты. «Привяза», — нетерпеливо подумал Колька.

— Ахука, — проговорил костлявый, — надо ждать беды.

— Пропусти, мы торопимся.

— Наблюдающий Небо, остерегись!

— Остерегись ты, Потерявший имя! — Ахука, как зверь, оглянулся и рывком обошел незнакомца. Тот грустно улыбнулся, и Колька постарался запомнить его тощую фигуру. «Чудак печальный и опасный», как сказал Пушкин, — возьмем его на заметку. А вот и подземелью конец. Без удивления он понял, что зеленый свет в переходном туннеле адаптирует зрение, солнце не слепило глаза после выхода на поверхность. Вот так… Они перестали удивляться, и только покивали друг другу…

Наверху было жарко. По склону играли другие музыканты, и люди были другие. Вот Брахак. Губы сжаты, как ребро линейки. Жестом отозвал Ахуку. Их разговор был тих и краток, но кое-что удалось подслушать.

Брахак советовал Ахуке охранять пришельцев этой Ночью. Высказался и вернулся в подземелье — мрачно, не попрощавшись.

Все это было неприятно; опасно, быть может, но в бедной Колькиной голове уже стонало: хватит, перестаньте, я человек тоже — дайте вздохнуть! Ахука почти бегом ринулся с холма, в беспощадном темпе привел к лечилищу и выговорил одним духом: «Я произношу важное: без меня лечилища не покидайте — вернусь до заката».

— Останься, Ахука! — почти взмолился Колька, а Володя жалобно протянул руки — куда там… С дерева съехал Тарас Бульба, держа под лапой колчан, лук и другое снаряжение, и Ахука исчез.

Володя посмотрел ему вслед и нырнул в лечилище.

Колька еще немного постоял на поляне, жмурясь от головной боли и соображая: Брахак спросил, как его зовут; Ахука назвал костлявого «потерявшим имя» — возможно, общение с Великой Памятью чревато распадом личности? Да их там сидело несколько сотен, что же они, глупые? Нет, положительно не следовало отпускать Ахуку!

Глава 8

Рафаил лежал тихий, розовый. Бритый. Володя стоял над ним с застывшей на лице счастливой улыбкой. Больной спал, посвистывая вздернутым властным носом. Хоть здесь все спокойно. Колька рухнул на лежанку, взялся за виски.

— Бурмистров, болит голова?

— Кажется, болит. От голода, по-моему, а здесь пусто.

…«Йе-и-о», — провизжали голоса, завертелись оранжевые пятна. Кудрявая девушка стояла рядом с ним, протягивая ему сверток, вроде блинчика с мясом. Колька пробормотал: «Прохладного полудня…»

— Прими это и съешь. Это бахуш.

Он, морщась, разломил сухой лист обертки. Внутри были сушеные белые черви, какие попадаются в яблоках, но крупные, парафиновые — гадость.

— Оч-чень вкусно, похоже на снетки, — сказал Володя. — Ешь, ешь! Это не черви, — он хрустел «бахушем» вовсю.

— Ну, другая гадость, — он нерешительно попробовал, и вдруг набросился и пожирал хрустящие соленые штучки, как собака жрет траву весной — с бессознательной жадностью. Голова пошла проясняться после трех глотков, спадала боль, как газ из воздушного шара.

— Сушеные брюшки насекомых, по-видимому, термитов, — заметил Володя.

Повеселевший Колька спросил:

— А «снетки» — тоже термиты, энциклопедист?

Кудрявая пробежала, принесла свернутый кульком лист с кучей плодов. Колька, морщась от уходящей боли, смотрел, как она бежит. Умеет бегать, эстетика движений что надо… Ох, что за аппетит, чертовщина!

Они ели так, что треск стоял в лечилище. Остановиться было невозможно.

— Сиги, — пробормотал Володя, — необыкновенно вкусны с белым столовым вином, смотри нумер 1250.

— Это сиги, а снетки?

— «Привозятся в Петербург только мороженными. Это — самая мелкая рыба…» — и дальше: — «их совсем не потрошат, промыв только как можно лучше, осушить на салфетке…»

— Ох-ха-ха, — заходился Колька, — отлично! «К каждой книге приложен следующий мой штемпель!»

Хорошо. Будто они сидели в уютной кухне Клавдии Ивановны, и Вовка, забавляясь, цитировал на память целые страницы из книги «Подарок молодым хозяйкам, или средство к уменьшению расходов» — толстый золоченый корешок красовался на полке, рядом с эмалевыми вместилищами для круп…

Девушка наблюдала за ними внимательно.

— Ну, посмеялись, и к делу. Задаем вопросы, Вова? Х-м… — он сморщился от усилий и заговорил на раджана, слушая свой голос:

— Прохладного полудня тебе… — ничего, получалось на раджана. — Мы не знаем твоего имени.

— Дхарма мое имя, — тихо, певуче, с легким придыханием на горловых звуках. — И вам прохладного полудня, спрашивайте…

— Как ты знаешь, что мы желаем спрашивать тебя? — он говорил почти свободно, ай да Великая Память! Чудо состоялось, гляди-ка…

Дхарма склонилась к больному, тронула его ладонью и распрямилась, как пружинка — пришлось отвести от нее глаза.

— Как я знаю, — повторила она рассеянно. — Тебя и Володи-я обучала Нарана. Спрашивайте.

— Спрашиваю: кто и из какой касты поможет нам, сопроводив к железному дому? Мы хотим отправиться туда с возможной поспешностью.

Она посмотрела еще внимательней.

— О, да ты воистину Адвеста… Тебе ведомы касты?

Он покраснел. «Адвеста» — шустрый, ловкий. Прилепили кличку! Но действительно, названия каст сами поднялись из памяти: Управляющие Равновесием, Воспитатели, Врачи, Наблюдающие Небо, Художники, Певцы, Кузнецы… Он повторил их по-русски — Володя поспешно чиркал карандашом, записывая — следовательно, их обучали в разном объеме…

— Отвечаю тебе, — говорила Дхарма. — О вас печется Брахак, Управляющий, и Ахука, Наблюдающий Небо. Жара спадет через одну дюжинную и, взяв Птиц, они вас сопроводят.

— Понял, Вова? Одна дюжинная два часа. Каких-то  птиц они возьмут — технический термин, по-видимому…

Спрашиваю дальше.

Опять на раджана:

— Ты Врач, Дхарма? — она кивнула. — Спрашиваю: позволишь ли ты теперь везти Раф-фаи в железном доме? Далекий и трудный путь.

— Он здоров, — послышался тихий ответ. — У железного дома Врач даст ему бахуш. Вези.

— Мое лицо обращено к тебе, как к звезде восхода, — он автоматически воспроизвел формулу наибольшей благодарности. — Спрошу я, почему ты сама не хочешь… х-м… взять Птиц, когда спадет жара? Брахак и Ахука — где они? — а ты с нами. Мы же спешим к железному дому.

— Я — Врач, — она указала на Рафаила. — Врач неразлучен с больным.

— Что, что она говорит? — спросил Бурмистров.

Колька перевел.

— Все может быть… Впрочем, она в тебя влюбилась.

— Молчи, балбес! — прошипел Колька.

— Смущаешься, как девственник, — констатировал Бурмистров. — Но извини, извини… Послушай, Николай, мы уяснили себе конкретную обстановку — предлагаю перейти к систематической информации.

— А ну тебя, Колька старался не смотреть на Дхарму. И так ему хотелось поговорить с ней по-русски, казалось, что поймет. И очень уж легкомысленно одета — поясок, нашлепочки. Нет, этого нельзя!

— К делу, — сказал Володя. — Я приготовил вопросник.

Действительно, у него было все готово. Он читал свои наметки вслух. Колька переводил, Дхарма отвечала. Народ именуется Раджана, как и язык (пение у Памяти называется «нарана-на». Городов, точнее поселений, имеется дюжина дюжин, приблизительно. Доподлинно это известно Наранам…

— Вовка, спроси — сколько Наран?

— Не отвлекайся, Николай… Четвертое: едят ли они мясо? Каких животных разводят на мясо?

Ответ был краткий, с оттенком брезгливости — не едят.

Дальше следовало спросить: кто ваши боги? Но слова «бог» и какого бы то ни было понятия, аналогичного высшей силе, в словаре не оказалось. Религия, вера, культ, поклонение — тщетно… Колька с досадой покряхтел. В языке не было даже вечной антитезы — «верю — не верю».

— Кто создал людей? — нашелся Бурмистров.

Ответ был странный: «Людей создало Равновесие». Неясность должна была разрешиться ответом на следующий вопрос:

— Кто создал Равновесие, Врач Дхарма? — спросил Колька.

— Раджаны, — ответила девушка с явным удивлением.

— М-да, — сказал Володя, — кольцовка… Спроси-ка, кто создал касты?

По-видимому, девушка теряла терпение. Ответом был вопрос:

— А разве в вашем Равновесии все Головастые делают одно?

Очень кстати разговор прервался. Опрокинулась корзинка, и на траву вывалился «нардик» — розовый клубок — с писком пополз, таращась мокрым глазом посреди спины…

— Вовка, слушай… Они поклоняются этим вот, я точно тебе говорю. Наранам! В них все дело, я точно говорю, давай о них выспрашивать, а? Понимаешь, слово, «нардик» — производное от Нараны!

Но Бурмистров помотал головой. Он чиркал в записной книжке, стенографируя, и бормотал вслух для контроля:

«…переводимое „каста“ означает профессию — предв. сочетание „тха“ перед существительным — аналогия с прописной буквой, означает имя собственное, либо понятие…»

— Не только перед существительным, — поправил Колька.

Володя кивнул. Он был в своей стихии: факты, факты, точное знание! Бледное лицо Рафаила, казалось, выражало торжество, и Колька вспомнил его слова: «Мы привыкли считать, что первооткрыватель должен быть суперменом. Это ошибка. Он должен быть ученым. Перед лицом непонятных фактов супермен теряет психическое равновесие, оспаривает факты оружием. Или другим однозначным методом. Настоящий ученый, и только он, сохраняет спокойствие в самой сложной ситуации. Ему некогда паниковать.»

Девушка поставила корзинку с нардиком на место.

— Переводи, Николай: «Кто создал землю, животных и растения?»

Он перевел. Ответ был туманный: «Предлежащее Равновесие». Отвечая, Дхарма смотрела на Кольку — длинными, мохнатыми, мрачными глазами — так, что становилось жутко. Хотелось откинуть голову: взгляд из-под высокого выпуклого лба, коричнево-красный рот — она была чуждо, дико, непонятно красива, и Колька сказал по-русски:

— Эй, а ты бы не смотрела так, а?

— Говори со мной по-нашему, Адвеста…

Володя продолжал вылавливать факты:

— Попроси ее нарисовать план местности, всей страны, вернее.

— Правильно, — обрадовался Колька. — Дхарма, можешь ли ты художничать? Можешь… — Он с трудом подбирал слова. — Покажи нам, как лежат на земле поселения, реки, большая вода.

Она встряхнула кудрями, ответила:

— Я только Врач, Адвеста. Обо всем Равновесии знают Нараны, Наблюдающие Небо и Хранители Птиц. Я же знаю великую реку Рагангу. На востоке и на закате Большая вода.

Далеко на полночь есть высочайшие горы, но все это вне Равновесия. Там не живут Головастые.

Бурмистров слушал, постанывая от внимания. Быстро спросил:

— Какое расстояние от северной до южной границы Равновесия?

— Дюжина, шестикратно помноженная, шагов, — перевел Колька.

Пояснил, что «шестикратно помноженная» означает степень — двенадцать в шестой степени.

— …Степени, три миллиона шагов, примерно две тысячи километров, — записывал Володя. — М-да, обширный район, не спрячешь… Спроси, прежде они видели белых? А, она ушла…

Действительно, ушла. Без шороха. Нардик пищал в своем вместилище. Прежде им было невдомек — посмотреть и разобраться, что плетенка вовсе не плетенка, а лист, цельный и выросший заодно с крышкой. И стол, на котором лежал Рафаил, успел с вечера врасти в новый цоколь — следы обреза почти заровнялись…

— Что, Бразилия? — с натугой съехидничал Колька.

Володя слабо, тоскливо улыбнулся.

— Еще сегодня утром, Колюня — помнишь, Брахак нарисовал солнце?

— Помню.

— Оно перемещалось слева направо. По часовой стрелке.

— Ну и что?

— Северное полушарие. В южном солнце ходит против часовой стрелки. Позорная ненаблюдательность, знаешь…

— Ну, ты не казнись, — сказал Володя. — Я тоже хорош — корни в их языке похожи на хинди, честное слово. Я не специалист, конечно…

— Колюня, пожалуйста! Получив такой урок, воздержись от гипотез! Наше дело собрать факты, Колюня…

— Ты получил урок, Вова, а не я. Этого, — он обвел рукой, — на Земле нет, зарежь меня. Это СП. Повторяю, в Индии такого не спрячешь, а что язык похож на хинди — логично: одинаковая биолоция, сходные условия существования — пожалуйста! Не только облик тот же, но и язык. Да что головой трясешь? — сердился Колька. — Почему ерунда и антропоморфизм?

Поссориться не успели — вернулась Дхарма, опять раздала «бахуш». Колька спросил, что за твари? Она ответила: «Белые муравьи». Володя сказал, что белыми муравьями обычно называют термитов, которые с муравьями не состоят в родстве. Они — тараканы.

— Спрашивай дальше, Николай… а, вот что. Прежде они видели белокожих людей, огнестрельное оружие, тканую одежду?

Ответ был однозначным: не видели. Ни людей, ни железных предметов, ни одежды из тончайших лиан. Нет. Никто никогда не упоминал, и в песнях не пел, нет.

— Что, съел? — воскликнул Колька и, торжествуя, взял инициативу: — Дхарма, я спрашиваю…

Она перебила его неожиданными словами:

— Теперь называй меня «Мин», Адвеста.

— Другое твое имя?

— Другое, Адвеста. Для прангама.

Это переводилось: «Тот, кого я жажду».

Володя кашлянул деликатно. Колька мучительно побагровел — она отвела глаза, встала и наклонилась над Рафаилом. Колька сидел багровый, теребил бороду, как идиот. Он был вовсе не робок, и давно не был девственником, но эта жуткая простота бессознательно накладывалась на жуткую непонятность окружающего. И она была красавица, и не стеснялась видеть, что он тоже жаждет ее. «Так у них здесь, вот как у них, значит. Называй меня Мин. Или они все бляди, — думал он. — Либо она такая, вот попал, Господи…»

Она оставила Рафаила и вернулась к нему.

— О чем ты хотел спросить, Адвеста?

Он передохнул, сжавшись. Сам услышал свой хриплый вздох и поспешно заглушил его просьбой:

— Расскажи о Наране.

И заставил себя посмотреть на нее в упор, он же не трус, в конце концов! Он слышал, как рядом шепчет Володя:

— М-да, была бы единственно четкая проверка, Коля… Впрочем, результат далеко не мгновенный…

Он успел подумать: «Прав, сатана ученая!», и подумать, как это жестоко — забираться на такую высоту, откуда люди кажутся подопытными кроликами, и еще была мысль: эти наверняка распознают беременность через день-другой. Но дня-другого не было, ничего не было…

Они смотрели друг на друга в упор. Долгое время протекло после его слов: «Расскажи нам о Наране», оно было кажущимся, будто все часы во всех пространствах ушли в нуль и тикали впустую, с застывшими стрелками. И внезапно стрелки дрогнули и пошли. Она спросила:

— Что рассказать тебе о Наране?

— Все, что можешь. Мы… — он все еще говорил с трудом, — мы ничего не Знаем… о Наране. У нас подобного нет.

Дхарма вскинула руки и стремительно, крылатыми пальцами, ощупала его голову. От нее пахло анисом и чем-то еще, чудесным, а время опять замерло для Кольки. Она же всплеснула руками и прокричала с безмерным удивлением:

— Почему же вы — Головастые, а не пожиратели крыс? Почему — вы — люди?

«Дхарма, Дхарма», — позвали снаружи, от входа…

Часть вторая

Глава 1

Ахука был Наблюдающий Небо. Минуло три лунных месяца с той ночи, когда Великая Память приказала ему стать Охотником. Он повиновался с готовностью — Врач Дэви предупреждала его, да и он сам чувствовал, как сжигает его мозг бессильная ярость. Иногда, сидя в пещере Наблюдающих Небо, он поднимал голову и грозил Звезде оскаленными зубами, как волк. Да, он пошел в Охотники от бессилия, но уже с некоей мыслью, которая развилась в нем за эти три лунных месяца.

Прежде он думал, что Нараны подыскивают каждому подходящую дорогу.

Теперь он знал, что люди безразличны Наранам, как муравьи, бегающие у подножья дерева. Кому-то из них должно направиться за добычей, и выбор падает на самых суетливых.

Три луны назад Великие начали посылать людей на Границы. Одним из тысяч был Ахука, Наблюдающий Небо. Он расстался с Дэви, расстался с местом в пещере Наблюдающих и с привычкой проводить рассветные часы перед Ухом Памяти.

Слоны сбиваются в стада. Пожиратели крыс зажигают костры между камнями. Младенец прислушивается к ударам материнского сердца. Ученый приобретает чувство безопасности, созерцая и творя стройную картину мироздания — это его стадо, его костер и мягкое спокойствие материнской груди. Ахука потерял чувство безопасности дважды: первый раз, когда вопреки наукам о небе вспыхнуло новое светило, и второй раз, когда он понял, что Равновесие гибнет под лучами Звезды.

Ахука томился. Пять месяцев тому назад в полночной части небосклона вспыхнула Звезда. Она вставала каждый вечер, прежде чем заходило Солнце, и, мерцая, поднималась высоко, чтобы вспыхнуть с наступлением темноты невиданным, прозрачным, голубым светом, залить им дороги, вершины спящих деревьев, гнезда рабочих обезьян под широкими листьями. Звезда прокатывалась над плоскогорьем и садилась за Рагангой. Пять месяцев тому назад ее увидели все. Но прежде ее заметили Наблюдающие Небо, те, что работали в обсерватории Высочайших гор. Да, полгода тому назад они передали весть по гониям, и Ахука в следующую же ночь улетел туда, за полуночную Границу, в царство холода и света. Далеко за границей обитания простирались горы, уступами вверх, и еще вверх, и небо здесь было бледно-голубым, как свет новой звезды., Птица, свистя гигантскими взъерошенными крыльями, тяжело тянула вверх — воздух был уже разреженным, жидким и леденил тело. Ахука был тепло одет, впервые в жизни он натянул на кожу звериные шкуры. Едва опустившись рядом с чахлой гонией, Рокх набросилась на пищу, нетерпеливо оглядываясь, наклоняя огромную черную голову. Клюв ее был приоткрыт — Рокх задыхалась здесь, на высоте в четыре тысячи шагов. С ее спины сгрузили корзинки с нардиками, закутанные в мягкие теплые листья, и она взлетела, стоило лишь Ахуке крикнуть: «Домой!» Охотники, — странные и неуклюжие в мохнатых одеждах, проводили ее глазами и повели Ахуку к Наблюдающим Небо.

Тогда Ахука впервые кое-что понял. Здесь, где ближайшая Великая Память отстояла на четыре часа полета; где связь с ней по гониям была сложным и затруднительным занятием; где не было услужающих животных, и не было животных-строителей, и сотни разновидностей плодоносящих деревьев, и полусотни растений, создающих удобства. Где приходилось носить воду для умывания, а побриться было нечем (тогда Ахука и отпустил бороду). Здесь, где было только два — два! —  растения, приносящих съедобные клубни, и Наблюдающие Небо сами шлифовали себе стекла, а Охотники несли охрану без гепардов, обезьян и Птиц… да, здесь Ахука кое-что понял.

Прежде всего он понял, что далеко за границей обитания тоже можно жить — мерзнуть, страдать от однообразной пищи, но жить более плодотворно, чем там, в полуденной стране. По ночам к пещере обсерватории подкрадывались снежные барсы, и дежурные Охотники поражали их тяжелыми стрелами, а Наблюдающие Небо не отрывались от своих труб, направленных на новую звезду, беседовали и спорили. И ничего не сообщали Наране об этих спорах. Предмет их был удивителен — Наблюдающие Небо спорили о природе звезд!

Было установлено: звезды есть огненные планеты, подобные солнцу. Они неподвижны, ибо слишком удалены от Солнца и Земли. На Равновесие они не влияют по той же причине, их лучи слишком слабы, чтобы исказить его течение. Самые тонкие опыты с нардиками подтверждали это мнение — ни один нардик не отклонился в своем развитии под светом звезд. Под лучами Солнца нардики изменялись буйно и разнообразно, каждая разновидность на свой лад. По изменению десятка разновидностей можно было составить полную картину того, как Солнце в настоящую секунду влияет на Равновесие. Еще в воспиталищах каждый узнавал, что эта зависимость была установлена свыше тысячи лет назад Киргаханом, великим ученым. Он показал, что в период больших солнечных пятен нардик из разновидности «круглая ящерица» прозревает, пролежав полчаса под лучами великого светила. В то же время белые жуки гоний наполовину, сокращают кладку яиц, и большие муравьи гоний лишаются пищи тоже наполовину и потому начинают пожирать зеленых тлей третьего и пятого вида, что, в свою очередь, пагубно сказывается на гониях — приемные раструбы наливаются избыточным соком, который в обычных условиях отсасывается тлями. Киргахан же (к слову, даже не подозревавший о пятнах на Солнце), выразил мнение, что в будущем с помощью нардиков можно будет предсказать любое изменение Равновесия. А, предсказав, исправить вредное влияние Солнца на Равновесие. По традиции, Киргахан считался первым Наблюдающим Небо. Его пророчество сбылось, и его метод стал всеобъемлющим. Не только тончайшие изменения солнечного света, но и невидимые «ночные лучи» стали контролироваться Наблюдающими Небо. Тысячи нардиков в разные часы дня и ночи извлекались из пещер Нараны, их матери, и, урча и повизгивая, вбирали в себя лучи. Некоторые начинали расти, некоторые оставались неизменными, некоторые гибли. И в том, как они росли и за какое время умирали, и какие из них оставались неизменными, был глубокий смысл. Тысячи слов непрерывно сообщались Великой Памяти учеными:, о каждом открывшемся глазке, о каждом отросшем когте, о каждом орехе, съеденном каждым нардиком. И в каждом поселении Великая Память выслушивала все это — в двухстах поселениях пятьюдесятью тысячами ушей, выделенных для Охраняющих Равновесие. Нарана сопоставляла эти речи и связывала их с другим потоком сведений. О том, как ведут себя твари Малого Равновесия — насекомые, черви, пауки и моллюски. О том, как плодоносят и цветут деревья, как растут слонята в питомниках и дети в воспиталищах. Сколько детенышей наметали крысы, и сколько жуков-медальонов всползли на деревья и засохли, готовые к употреблению. Какие раны принесли патрульные собаки с Границы. Сколько белок, носорогов и нетопырей пересекло Границу. В каком округе появились жгучие мухи. Хорошо ли слышно по гониям. Охотно ли взлетают птицы Рокх. Сколько стариков пришли к Врачам и попросили смерти. В каком возрасте были умершие случайно, и сколько их было. Началась ли любовная игра у гепардов, в избытке ли пищи у домашних обезьян. Охотно ли работают Художники, и на чем они рисуют сегодня — на листьях ниу или на скалах. Поднялась ли вода в Реке Заката, и насколько. Появились ли новые гнезда вдоль Границы. Сколько крокодилов осмелилось подняться к левому берегу Раганги у излучины, что рядом с большим слоновьим питомником.

В этом потоке сведений нардики — искатели лучей составили часть малую, но более важную, чем все остальное. Вспышка на Солнце — и тысячи тысяч следствий начинают сливаться в следующие тысячи следствий и сами становятся причинами. Первой причиной великого нашествия крии были Солнечные лучи. Тогда Граница была прорвана, и крии продвинулись очень глубоко, прежде чем их удалось остановить и повернусь назад. Солнце давало благо, и Солнце приносило беды, но за тысячу лет Наблюдающие Небо не заметили, чтобы лучи от неподвижных звезд влияли на Равновесие. Ни одного раза! После Киргахана Наблюдающие Небо убедились в этом, а последующие поколения еще и еще раз подтверждали — звезды безопасны для Равновесия. Поэтому звезды не следует наблюдать — это вредно для Равновесия! Наблюдающие Небо должны изучать Солнце. Только Солнце, во имя великого Равновесия! Так считали Нараны. Во всяком случае, иных мыслей они не высказывали. И об этом Ахука еще не думал шесть месяцев назад, когда птица Рокх улетела, оставив его под синим небом и под буранами полуночных гор.

Бураны налетали часто. Наблюдающие Небо затягивали чехлами свои инструменты, — любой Кузнец сказал бы, что в этих инструментах слишком много меди и серебра, что инструменты еретические… но постой, Ахука!

Утишься, успокойся. Будь спокоен и гладок. Ты — ученый.

Спокоен и гладок, как рукоять ножа в ладони. Как тетива лука, звенящая в ожидании.

И он ждал. Ахука, Наблюдающий Небо, лежал в развилке древесного ствола и охранял пришельцев от потерявших имя. Он висел над перекрестием трех дорог, ведущих к лечилищу, неподвижный, как гепард в засаде, и его гепард тоже был здесь, он затаился в поросли молодых дынных деревьев и лежал тихо, подергивая кончиком хвоста, прислушиваясь к дыханию Охотника. Земля отвернулась от Солнца. Привычным взглядом Ахука отыскал яркую звезду, ту самую, что пять месяцев тому назад сияла над пораженным Равновесием. Сейчас она была просто самой яркой звездой небосклона, но дело было сделано. Равновесие погибало, сраженное ее бледным и ослепительным светом. Погибало! Равновесие — это дети в воспиталищах, и не больше трех детей на одного Воспитателя. Это Врачи — один на восемь человек, и все, что связано с рождением новых поколений. И услужающие животные, и животные-строители, и плодоносящие деревья, и растения, создающие удобства. Гонии, быстроходные слоны и лошади, боевые обезьяны, и гепарды. И Нараны…

Утишься и успокойся, Ахука. Твои дети еще не увидят гибели Равновесия.

«Не все ли мне равно? — спросил Ахука самого себя. — Мои дети? Я их не видел. Они растут в воспиталищах».

Теперь он сомневался во всем, что прежде считал незыблемым. Так ли необходимо, чтобы все дети росли вдалеке от родительских глаз? Пятью месяцами раньше он считал такой порядок разумным и неизбежным. Воспитатели должны воспитывать, а Наблюдающие Небо — смотреть в трубы, изготовленные Кузнецами, и облучать нардиков, выращенных Хранителями Памяти, и общаться по гониям, и есть плоды, и пользоваться дюжинами дюжин благ, даваемых Управляющими Равновесием. Каждому человеку — свое дело. Каждой касте — свой жук-медальон. Тогда почему твой голубой жук, Ахука, постукивает по поясу Охотника? Почему ты лежишь в засаде, как Охотник на тропе Большезубого?

Равновесие рушилось.

По совету Нараны Ахука стал Охотником.

Он усмехнулся, лежа на гладком толстом суку. В недобрый час Нарана послала его к Охотнику Джаванару. Теперь он умеет подстерегать и обрушиваться на врага сверху, и посылать стрелы, и натравливать гепардов и боевых обезьян. Он усмехнулся и повел глазами к большому ручью, журчащему перед крайним домом лечилища. Над водой притаился Тан, его гордость — боевая обезьяна, приученная к услужению. Три собаки лежат веером в траве перед домом Раф-фаи. Ждут. А пришельцы ничего не знают, и он забыл дать им бахуш, но Дхарма — Врач, и на нее можно положиться. Вот Дхарма, она стала Врачом при Охотниках сразу после воспиталища. Она выбрала рыжебородого пришельца Колия, и это хорошо. Самому Ахуке также нравится Дхарма, и рыжебородый ему приятен. Да, пришельцы… Другой мир! В одном их летучем доме больше железа, чем все Кузнецы перерабатывают за год… воплощенная ересь, бессмыслица, имеющая для пришельцев глубокий смысл. Это очевидно. Другой мир… Хотелось бы знать, где он, этот мир. Холодная планета, возможно — Утренняя звезда, ибо они прибыли одетыми, страдают от жары. — думал Ахука. Потом он подумал, что рыжебородый Колия, называющий Тана Таррасом, не расстается с поделкой из железа, многосоставной, тонкой, чистой, почти нечеловеческой по тонкости и чистоте. Ахука совершил дважды непристойный поступок, проявив любопытство и прикоснувшись к железу без необходимости, но вещичка и сейчас была как перед глазами — холодная, чистая, с бесшумным ходом. Позже он переломит себя и спросит у пришельцев, какой из наук служит этот предмет, состоящий, несмотря на малые размеры, из трех дюжин частей. Прищурившись, Ахука представил себе короткую трубку, спрятанную под желобчатой накладкой, удобную рукоятку, в которой находился прямоугольный предмет, содержащий восемь коротких палочек, наполовину из светлой меди, наполовину из тусклого железа. Он почувствовал прилив гордости при мысли, что первым оценил пришельцев по достоинству. Они — Большеголовые, хотя их Науки пользуются железом, хотя одна из заповедей и утверждает, что совершенство достигается только в живых Науках, а железо и прочие рукоделья уничтожительно влияют на живые Науки.

А может быть: палочки из меди и железа — семена? И пришельцы в своих мертвых, рукодельных Науках добились такого, что сеют медь и железо семенами? Это меняет дело. Это изменило бы дело, если бы было возможно, поправил себя Ахука, зная, что это невозможно. Солнце не даст прохлады, железо не даст побега.

Он запутался и рассердился на себя. Железо не даст побегов, а он говорит себе не истинное и притворяется бессмысленной корягой, подобно крокодилу на отмели. Он прячется здесь не затем, чтобы охранять пришельцев — потерявшие имя не сделают зла пришельцам. Только посадят их на Птиц и отвезут к железному дому. Не хочет он, Ахука, чтобы рыжебородый покинул Равновесие! И Дхарма не хочет, по другой причине, а он прячется здесь, ибо знает, что Брахак остался в подземелье Великой, и некому посадить пришельцев на Птиц. А завтра может быть и поздно, железный дом летает не всегда…

Величайший, тягостный стыд обжег его лицо — он хитрит и извивается, как безногая низшая тварь… Вот он, притворяющийся Охотником в засаде, говорящий не истинное!

Врачи говорят: «Носящий в себе Раздвоение должен оставаться целым, как плод». Сейчас Ахука мучительно ощутил Раздвоение и поспешил достать припасенный бахуш-ора. Мозг Ахуки яростно спорил сам с собой: «Он действует на благо Равновесия!» :— кричал Ахука-Охотник. «Хитроумный, так же полагает и Нарана, якобы действуя на благо Равновесия!» — насмешливо отвечал Ахука-мыслитель.

Он сжал зубы, терпел. Наконец подействовал бахуш-ора.

Он снова Охотник. Он лежит на дынном дереве, следит за тремя дорогами и слушает дыхание гепарда. Зеленоватый свет проникает сквозь листья домов, светится желтым трава на дорогах, прохожие скользят по световым полосам, беспечно улыбаются друг другу. Он, Ахука, видел все, и его дыхание не участилось, когда гепард Укха пополз к левой дороге. Тан соскользнул с дерева. На дороге желтели, покачивались три тела. Тяжкие, как носороги, поднятые на дыбы.

Не к добру ты, Нарана, сделала его Охотником! Он неторопливо съехал по гладкому стволу на землю. Лук и колчан стояли, прислоненные к стволу — две стрелы в пальцы, третью на тетиву взял Ахука-Охотник и свистнул коршуном: «Звери, ко мне!» Он выйдет на перекресток навстречу… «Кому ты выйдешь навстречу?! — прокричал Ахука-мыслитель. — Это нардики!»

Он остановился под прикрытием широкой ветви. Луна висела над деревьями. Она была желтая, как дыня, и казалась разрезанной пополам стволом большой гонии, возвышающейся вдалеке над холмом Нараны. Прямо перед Ахукой короткое колено дороги было высвечено лунным светом, падающим вдоль стен. На этой дороге и на темной дороге справа не было ни души. Но слева подходили трое, которых он увидел сверху, причем один был на свету, а двое — в черно-зеленой тени кровли.

Он почувствовал, что земля вздрагивает под их ногами. Втянув ноздрями резкий запах гепарда — Укха боится, жмется к ногам — он оттолкнул ногой глупую кошку. Прижал натянутую тетиву к щеке, в просвете между листьями поймал в прицел круглую безглазую голову, выпустил стрелу. Мгновенно поймал тупец второй стрелы и снова прижал тетиву к щеке.

Тварь, взмахнув длинной рукой, отбросила стрелу в полете — сверкнуло белое оперение. Гиганты не могли остановиться сразу, они скользили, упершись ступнями в траву, и между их массивными телами проскользнула согнутая белоголовая фигурка.

Ахука ослабил тетиву — перед ним стоял Хранитель Памяти. Он пересек поляну перекрестка и был так близко, что концом стрелы Ахука мог бы прикоснуться к красному жуку на его груди.

— Человек, уходи! — приказал Хранитель. — Ты слышишь меня?

Ахука молчал.

— Уходи! Ты должен знать меня, — утвердительно сказал Хранитель. — Со мной идут посланцы Великой Памяти; повинуйся!

Твари стояли недвижные, как скалы над Рагангой. Ни малейшего движения не было на перекрестке, и Ахука понял, что дороги закрыты от самого Подземелья. Бессознательно он начал думать не на раджане, а на языке Памяти. Пропел, обращаясь к Хранителю:

— Учитель, а ты с трудом говоришь на раджана!

— Ахука, сын мой! — безмерно удивился старец.

— Зачем ты ведешь их, учитель?

— Такова воля Нараны.

— Разве Нарана приказывает?

Таков совет Нараны. Уходи.

— Я бы ушел, — сказал Ахука. — Но с тобой нардики. Не дам я убить пришельцев, учитель.

— Дитя… — сказал старец.

Луна уже всплыла над кронами. Ахука видел мудрые, воспаленные глаза старого Хранителя, застывшую на его лице улыбку, и гигантских нардиков, застывших на дороге. «Они должны весить две дюжины дюжин горстей, — думал Ахука, — а обычные нардики весят одну горсть… быстро распорядилась Великая Память… воистину, ее возможности безграничны…»

— Дитя, — повторил учитель. — Пришельцы угрожают Равновесию, нардики отнесут их, посадят на Птиц, и они уйдут. Равновесие будет спасено.

— Ты волен был попросить их уйти.

— Они полны любопытства, сын мой. И ты полон любопытства… таковы ученые. Сын мой, не ставь знание превыше Равновесия… Забудь о пришельцах. — Он обернулся. — Веди их, Кхиру!

Дрогнула земля. Округлые гигантские тела миновали полосу лунного света. За ними пробежал один из младших Хранителей, бывший Кузнец, скрылся в тени. Ахука услышал, как испуганно пыхтит Тан, и, спохватившись, присвистел собак, карауливших вход в лечилище.

— Приходи ко мне завтра, Ахука, — сказал старец. — Нарана ценит, что первое предупреждение о Звезде передал ты. Сын мой, не говори с людьми об этом деле, остерегись. Нарана не остановится ни перед чем для спасения Равновесия…

Глава 2

— Дхарма! — звали от входа.

Девушка оттолкнула Кольку и длинным прыжком, как кошка, метнулась на голос.

— Что она хотела сказать? — спросил Володя. — Бешеная.

— Да уж, прыжочки, — выдохнул Колька. — Почему мы «большеголовые» она спрашивала.

— Это я понял — связывает Нарану с формой нашего черепа… А что она толковала о крысах?

— Ты же слышал. «Почему мы не крии или не пожиратели крыс?» Одурела совсем!

— Не так уж одурела, — сказал Володя. — Они предубеждены против нас, не имеющих живых информационных центров, как мы были предубеждены против них, не имеющих письменности. Заметим, — он стенографировал и говорил, — заметим, что предубеждения такого рода всегда, или почти всегда неоправданны… Но каков темперамент!

— Постой-ка, — сказал Колька. Он узнал басистый голос Брахака и пошел к двери, стараясь не шуметь ногами. Проклятые ботинки!

— …Опасно. Я не хочу брать сторону тех или других. Разбуди Раф-фаи, заставь подняться… посади, повтори утреннее лечение…

— Кому помешали они, Брахак?

— Смири свой нрав. Приготовь раненого в дорогу… Теплой полуночи…

Колька прошуршал на прежнее место. Догнать Брахака, поговорить? Нет, навязываться мы не будем…

— Что такое? — спросил Володя.

— А ничего. Флиртует.

— Энергичная женщина, — затем невнятное бормотанье. Сидит, пишет.

Именно в эту секунду Кольку и прихватило безошибочное ощущение: влип. Бессмысленное такое, но безошибочное. Во что-то он ввязался или ввяжется сию секунду — он понял это по острой, мгновенной зависти к Бурмистрову, который спокойно собирает информацию, не влипнет и спокойно уйдет. Может, поблюет после перехода. А я влипну. На какой секунде? Кабы знать где упасть, так соломки подостлать. Стоит советоваться с Дхармой, не стоит? Где же этот Ахука, интеллигент чертов? «Приготовь раненого в дорогу…» Хорошо, если к баросфере, а, может, и еще кой-куда.

Он бы меньше беспокоился, разгуливай вокруг вооруженная охрана или толпы любопытных, пускай враждебные, или еще какие. Любая определенность лучше, чем это — просторный пустой дом, крякающие лягушки в стенах, белый профиль Рафаила и непонятная женщина.

Становилось не то чтобы страшно, а неприятно, как во сне. Нажимаешь, оно подается во все стороны, как резиновое, не прорвешь, одна надежда — проснуться…

Да, надо вырываться отсюда.

Дхарма вернулась, смотрит. Он кивнул ей, Володе сказал: «Ты, значит, посиди, а мы потолкуем». Подошел, присел на лежанку с нардиками. Как обращаться — «Дхарма» или «Мин»?

— Мин, я слышал голос Брахака. Он говорил об опасности?

Она сидела, зажав руки между коленями.

— Опасно… сопротивляться тем… кто придет за вами… — мысленно переводил он её слова, — чтобы отвести вас… к железной дыне.

Неожиданно и фальшиво он осведомился:

— Разве мы мешаем кому-либо?

Она промолчала. Колька заглянул ей в лицо, и взгляд его отдернулся, как рука от раскаленного металла. Он отвернулся будто бы посмотреть на Рафаила, а глаза ее горели на нем, как два ожога.

Очень хотелось курить. Он шесть лет не курил. Сейчас руку бы отдал за сигарету. Смотрит! Сидит такая, какая есть — тонкая, гладкая и округлая, и коричнево-матовая, как старая скрипка — смотрит… Сопротивляясь неслыханному томлению, он злобно подумал что такие глаза надо под паранджой прятать, наглухо, насовсем…

Он разозлился — давно было пора. Злость отшибает сексуальные эмоции. Он хочет вернуться, и он вернется, тоже мне обольститель, светловолосая бестия… Злобно фыркнул на Бурмистрова — проверку придумал, экспериментатор! А ну, Карпов, прекратите эмоции… «Тик-так, тик-так, не стучите громко так». Вы еще не влипли, Карпов, и, будем надеяться, благополучно вернетесь в городок, под осенний мелкий дождичек…

Девушка молчала. Он спросил четким, официальным голосом:

— Кто желает нам зла, Дхарма?

Она ответила сдержанно:

— Раджаны никому не желают зла, Адвеста.

— О чем же толковал Брахак?

— Ученые Равновесия недовольны вашим пришествием…

— Постой, во имя Равновесия… — он перебил ее и осекся. За шесть часов в него вдолбили даже обиходные выражения: «Во имя Равновесия» — а он и знать не знает, какой в них смысл.

— Это ваше Равновесие, это… это охрана?

Он бы спросил: «Это полиция?», но слова не знал.

— Охраняют Охотники… — Она прищурилась на Кольку, подняла ладонь движением властным, ловким и очень выразительным: сейчас она объяснит именно то, что его интересует. — Охотники охраняют Равновесие от всего, живущего по ту сторону Границы. Он всего живого, с чем не могут справиться наматраны…

— Наматраны?

— Животные и растения, охраняющие Равновесие на Границе.

— А! Вовк, я тебе рассказывал.

Володя ухитрялся писать, балансируя блокнотом на колене — левой рукой придерживал очки. Дхарма теперь смотрела иными глазами, просветленными от любопытства, и вся ее фигурка выражала пронизывающий интерес. «Почему вы Головастые?» — задала загадку!

— Три солнца прошло, — заговорила она, — и три солнца я думала. Как все ученые, прослышавшие о железном доме… Охотники прошли на Птицах всю землю, Головастых нигде не встретив, — о-а, огромные кузницы построили железный дом! Таких нет на Земле… — Она как бы делала усилие, чтобы спросить, и не могла… — Врач Лахи думает, что вы рождены подобной Земле планетой, спрятанной за Солнцем…

— Изящная гипотеза, — пробормотал Володя. — Зеркальное отражение…

— Это говорил бритый, Врач, — быстро пояснил Колька. — Ахука — астроном, эх — куда же он подевался? Нет, Дхарма, мы не с планеты, спрятанной за Солнцем, мы… мы…

— Не знаем, как наша земля соотносится с вашей, — механическим голосом подсказал Володя.

Колька перевел. Девушка кивнула, пылая от смущения, как черная роза на солнце. Обычаи, что ли, запрещают им расспрашивать гостей?

— О Границах я скажу, Адвеста. Пришествие ваше означает, что Равновесие имеет иные Границы, сверх известных нам. Но первый закон Границы приложим и к железному дому: «Случайное полезно. Намеренное — вредоносно».

— Не понимаю.

— Я понимаю, — сказал Володя. — Продолжай.

— Намеренное вредно… А мы, Охотники, намеренно ввели вас в Равновесие, мы нарушили закон Границы, ибо не могли вас прогнать, ибо Раф-фаи был ранен, и никогда прежде Границы не пересекались Головастыми. Нам должно было вас прогнать, Адвеста…

— То есть как прогнать?

— М-молчи… — с тоской сказал Володя. — Продолжай, мы слушаем.

— Что же мы, слепни, чтобы нас прогонять? — возмущался Колька. — Дхарма, в законе нет мудрости, вредно случайное, а не намеренное!

Она снова, как четверть часа назад, поразилась до оторопи, но сдержалась. Только повторила, глядя расширившимися глазами: «Вредно случайное, а не намеренное…» Неожиданно Бурмистров добавил, масла в огонь.

— Разве мы — поедатели крыс? — спросил он и уставился на Дхарму.

Она ответила:

— Вы более вредоносны, Володия! Пожиратели крыс нарушают Малое Равновесие. Вы, железные Головастые, нарушаете представление ученых о незыблемом.

— Эге, подобрались к сути, — сказал Володя. — Что же вы считаете незыблемым?

Дхарма ответила одним словом, которое в переводе имело смысл: «порядок развития» или «степень развития».

— Поясни примером, — попросил Володя.

Она улыбнулась через силу:

— Умение производить поделки из камня или железа мы незыблемо полагаем нижним. Даже крии пытаются обтесывать камни. Умение выращивать и управлять мы полагаем умением Равновесия.

Опять Равновесие! Колька уже открыл рот, чтобы выяснить раз и навсегда, что подразумевается под этим понятием. Володя жестом остановил его.

— По этому пункту все, Николай. Оставь ее в покое. Не то мы делаем, ей мучительно трудно, по-моему…

— Жалостный ты мой. Почему ей — мучительно?

— Ты б не юродствовал, Николай…

Бурмистров был прав, Наверно. Рехнуться было впору от неизъяснимого чувства — этот мир вывернут наизнанку, как свитер двойного плетения. Фактура та же, но все узоры наоборот.

Девушка поспешила воспользоваться провалом в разговоре — отошла к Рафаилу, потом к нардикам. Из стены достала бесхвостого зверька с огромными глазами, перламутровыми, как у бабочки — посадила на лежанку. Зверек стоял на четырех тонких лапках, как статуэтка, без движения.

— Смеркается, — буркнул Колька. — Ладно, подождем. Давай, в чем ты там разобрался? Что же такое — «Равновесие»?

— Гомеостазис, — сказал Бурмистров. — Мы остолопы.

Гомеостазис, не более того… минутку, Коля. Я бы выделил два применения этого термина: обозначение состояния этого общества, и обозначение самого общества. Или сообщества, поскольку в него включается и животный, и растительный мир. Синтаксически — я не путаю?

— Ты молодчина! — простонал Колька. — Я вот остолоп, точно.

— Ничуть не бывало, — с невозмутимостью отвечал Володя, — Нас учили языку порознь и без словаря. Когда со мной отрабатывали понятие динамического равновесия, я сразу подставил термин «гомеостазис», а ты, очевидно, термин «равновесие». Затем ты переводил в своей терминологии, а я механически записывал. Так и шло, пока я случайно не прослушал сам фразу «Пожиратели крыс нарушают малый Гомеостазис». Понятно?

— Ты молодчина, Вовище!

Со стороны, наверно, они четверо являли собой странную картину. Тот, из-за кого заварилось все дело, лежал в наркотическом сне посреди круглого зеленого зальчика. У стены, ближе к его голове, неподвижно сидела коричневая кудрявая девушка, смотрела в пол. По диагонали зала, сидели с такой же неподвижностью два здоровенных светлокожих парня, и тоже смотрели в пол. Хороший признак — Колька снова мог смотреть на себя со стороны. Значит, стало полегче на душе. Он мельком подумал, что теоретическая находка никоим образом не облегчает их положения, но все-таки стало легче, даже много легче — смешно… Значит, гомеостазис — общество, которое находится в динамическом равновесии — все части сверхсложной системы уравновешены между собой. Это они молодцы, что рассматривают свое общество как равновесную систему — помнят всегда, что хвост вытащишь, а нос увязишь. Собственно, любое общество гомеостатично, если оно не разваливается, но много ли мы, земные, печемся о равновесии всех его частей? Текучка заедает… А тут — правильно. Пограничники, Охотники то-есть, пользуются общетеоретической формулой. «Случайное полезно, намеренное вредно», все правильно… Любое воздействие на гомеостатическую систему можно рассматривать как случайное, с той или иной вероятностью. Здоровая система легко переваривает случайное воздействие. Скажем, не всегда легко, но переваривает. А намеренное воздействие — оно ведь намеренное, и только у человека бывают намерения, причем он сам является сложной системой. Одна система воздействует на другую. Иными словами, нельзя разрешить Охотникам пропускать через Границу кого-то по своему выбору — через нее и так просачиваются случайные гости. Правильно… И последнее. Для «железных людей» могли бы сделать исключение, кажется, не посчитаться с гипотетической угрозой системе… Кажется-то кажется, и цивилизация могла бы не опасаться трех жалких пришельцев, но все-таки они правы. Наше появление имело ничтожную вероятность, а опасность представляют именно маловероятные события. Инстинкт любого животного говорит: «бойся непонятного»; весьма вероятный грипп не страшен, маловероятная чума смертельна…

«Но система, система! — возражал себе Колька. — Мощна ведь системища, двести городов. Нараны эти, пища с неба валится». И тут же находил еще одно оправдание для хозяев: чем система сложнее, тем больше вилка между затратами на ее сооружение и на ее разрушение. Сформировать мозг ученого стоит огромных затрат, а уничтожает его легко двухграммовая нуля — цена копейка — посылается в дыхательный центр, и готово. «Эффектом разбитого стекла» они окрестили этот парадокс на кибернетических семинарах, или «Эффектом стекла и рогатки».

…Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Они подняли головы. Из-под стен выпрыгивали плоскохвостые крысы. Дхарма подталкивала переднюю к столу — ногой, кончиками пальцев.

— Что, пора? — спросил Колька.

— Земля отвернулась от Солнца, пора.

Смеркалось быстро. Померк, погас внешний свет, пробивавший листья. Почернел прямоугольник входа. Зелень стен, медленно разгораясь, просияла холодные огнем. В желто-зеленом свете кожа девушки стала похожей на полированное лимонное дерево, губы почернели.

На секунду они встретились глазами. Он отвернулся, пошел осматривать стены. Володя помог Дхарме снимать с больного «одеяло» — крысы срезали ветки, ковыляя на задних лапах. Лупоглазый зверек неподвижно сидел в своем углу.

— Колюня, шрам начисто заровнялся, — усталым, радостным голосом сипел Бурмистров.

— Вот и лады, сказал Колька.

Он выглянул в черноту поляны. Увидел поверху, по кронам верхнего яруса неясные блики, высветления — поднималась луна. Огромные переливчатые звезды изредка мелькали между ветвями. «Ах, Белая Земля, почему свет твой так сладок и дурманящ?» — пропел в его груди незнакомый голос. Он встряхнулся. Из темноты волнами наплывала далекая музыка. Так мог играть только огромный мощный оркестр — казалось, что звуки катятся в глубине земли, как грохот отдаленного взрыва.

Он вернулся к столу, когда крысы утаскивали последние клочки «одеяла». Володя, едва не уткнувшись носом в Рафкину грудь, пытался найти следы страшных синяков и царапин, притоптывал в восторге — Рафаил выглядел как новенький. Плечи у него, что ли, окрепли? Колька решил, что ему показалось — свет уж очень обманчивый, бестеневой. Он расстегнул сумку с пистолетом, сдвинул предохранитель и проверил: «огонь», правильно. Сумку переместил на левое бедро, и два раза попробовал, чтобы сразу ловить рукоятку. Все это он проделал очень внимательно. Вынул обойму, добавил еще один патрон на место введенного в ствол. Девять выстрелов лучше, чем восемь, — подумал он, тут же вспомнилась надпись на плакате, которую перед стартом он забыл со страха:

«У меня девять жизней, у тебя — только одна: ДУМАЙ!» Он подмигнул лупоглазому зверьку — зверек оказался похожим на карикатурную кошку с того же плаката — глаза, ушки — забавно.

Поверх стола он видел, как Дхарма наклонилась над корзинками — кормить нардиков. Сморщившись от усилия, оторвал глаза от ее спины и ягодиц. Выругался про себя. Володька, вытягивая от интереса шею, заглядывал в корзинки. Дхарма сосредоточенно совала нардикам орехи. От корзинок потягивало формалином. Ровно дышал Рафаил. Колька снял с него руку и пошел наружу.

Это было правильно. «Правильное решение» — похвалил он себя. Он там и не нужен совершенно. Мин лучше знает, что делать. Золотая девчонка. Налетает на человека, как ураган. Их-то роль была совершенно пассивной — словно они попали в ураган, и всего работы было — стоять на палубе, привязавшись к снасти. И тогда он решил правильно. Послушался ее и решил остаться, а не тащить Рафку с его ногой и разбитой печенкой в свое Пространство. А что, Совмещенные пространства — побольше любого океана… Ну, вот он и пригляделся в темноте.

Поляна была замкнута по кругу, с единственным проходом влево — в сторону поляны Памяти. Кроме двери, из которой вышел Колька, светились зеленоватым светом еще три, то есть на поляну приходились еще две палаты этой странной больницы. Еще засветло он сообразил, что каждая палата имеет подсобное помещение, в котором держат нардиков и прочий медицинский скарб. Подсобка сообщается с палатой не дверьми, а чем-то вроде окошка — это он только что проверил. Здраво рассуждая, его приготовления были довольно-таки детскими. Объяснили же — придут, чтобы отправить к баросфере. Но был какой-то неясный пунктик, что-то вызывало опасения. Ахука скрылся, Брахак шепчется за дверью… Лучше он подождет здесь. Так будет надежней.

Позицию он выбрал между двумя парами дверей, но оси просеки. Если засада в соседней палате, то он перехватит ее в середине поляны. А пойдут по просеке — как на ладони еще издали.

«Вот будет номер, если никто не придет», — подумал он и бесшумно, по плотной, влажной траве продвинулся направо. Луна поднялась довольно высоко и висела над просекой, как большой желтый фонарь. Совсем рядом с ней, в ее серебристом ореоле, чернела вертикальная тонкая линия с метелочкой на конце — а, это большая гония на поляне Памяти… Из травы, в нескольких метрах перед ним, послышался урчащий звук, намек на рычание. Приложив руку козырьком к глазам, он увидел трех собак, неподвижно лежащих в траве. Одна повернула голову к нему и чуть слышно прорычала, будто приказывая ему не шуметь. Собаки явно дожидались кого-то с просеки. Охрана? Или, наоборот, не должны выпускать? Он прошелся к просеке и обратно — собаки следили за ним глазами. Не атаковали.

Некоторое время он просидел, поглядывая то в глубину леса, то на собак. Казалось, что трава на дороге светится. Из лечилища звуки не пробивались, далекая музыка стала едва слышной — лес гремел ночной песней, ровным хором — кваканье, треск, уханье… Собака опять повернула голову — Дхарма проскользнула к нему и положила на плечо горячую руку.

— Колия, — очень странно звучал шепот на раджана! — Колия, Раф-фаи немножко может ходить, а сидит совсем хорошо.

Он сказал:

— Ты сестра наша и мать, Дхарма!

— Пойдем в лечилище, Колия. Здесь собаки Наблюдающего Небо…

Нет. Он помнил испуганное лицо Ахуки и подрагивающий бас Брахака. Нет, он останется.

Рука скользнула по его плечу и, не удержавшись, он прижал ее щекой. Сестра моя, ты — как Белая Земля, как лотос над тихой водой Раганги! Рука погладила плечо, прошуршали тихие шаги. Он опять был один на поляне и унимал дрожь в руках и пение в сердце. Глубоко вздохнул, вбирая в себя густые, как мед, запахи ночи, и внезапно три тени мелькнули перед ним — собаки ринулись и длинными прыжками унеслись по теневой стороне просеки. Идут!

В эту минуту, когда дробное топотанье собачьих ног еще перебивало и глушило чьи-то тяжкие, редкие шаги, Колька заметался. Нет, какой там страх! — после всех событий он стал как слон, в толстой коже. Он чувствовал, что делает лишнее, глупое, и не мог остановиться, не мог, хотя знал: его суперменская отвага дутая. Он просто не хочет возвращаться так быстро — усердствует для самообмана… «Авантюрист, безответственная морда!» — рявкнул он на себя, но где-то в гаденькой глубине полюбовался своим спокойствием, эффектной позой — на колене, с пистолетом под рукой — и отважной готовностью к приключениям. Но вдруг наступила тишина под деревьями. Задрожала земля, и он понял, что ведут слона — за ним, везти к баросфере. Потом, мелькая и раскачиваясь в желтом лунном свете, у дальнего конца просеки появились бесформенные глыбы на коротких могучих ногах. Волной прокатился формалиновый запах. И бессознательно, выждав дистанцию, Колька поднял тяжелый автоматический пистолет и никелевой пулей, разворачивающей и рвущей плоть, ударил правого в голову, качнувшуюся на ребристом краю глушителя. Он вел мушку влево, нажимая на спуск, когда светлый круг ложился на черный шпенек — есть! есть!

Они шли. Быстро. Во всю ширину просеки.

Завыла обезьяна высоко над головой. Воплем загремел весь город.

Колька дал еще очередь и каждый раз видел, как отшатывается чудовищная безглазая голова, а они шли. Как во сне. Оставалось три патрона, но уже не было сил наводить пистолет. Колька застонал. Это было вне реальности, и он пытался проснуться. Шаги приближались с тяжелым шлепаньем. Как спасенье и счастье он увидел, что между чудовищами проскочила тонкая человеческая фигура и вскинула руки.

— Безумец, — проговорил человек. Чудовища стояли за его спиной.

— Зачем ты привел их? — сухими губами прошелестел Колька.

— По воле Нараны.

— Зачем?

— Чтобы вы ушли к железному дому.

Перехватило горло. Он просипел «ле-е…» — первый слог слова «зачем», но за него спросила Дхарма:

— Зачем привел ты нардиков? Пришельцы спешат уйти, они сами спешат.

— Возможно и так, о Врач… Однако Равновесие прекрасно, а железо несъедобно — ты слышала, как пугал он посланцев Великой?.

— Как и вы тщились испугать его — глупцы!

Колька молчал.

— Я спрашиваю Пришельцев: согласны ли вы уйти?

— Согласны, — выдавил Колька.

— Слово сказано. До рассвета вы опуститесь у железного дома.

— Хорошо. Но пусть Врач будет с нами. Наш друг все еще болен.

— Ваше желание справедливо, — ответил человек. — Врач полетит вместе с вами, если захочет.

Колька был еще сжат, заморожен ужасом, который вызывали в нем чудовища. Он обходил их взглядом, как мог. Знал, что это из-за Дхармы он не бросает пистолет и не кидается на землю, закрыв руками голову. Хорошо, что Володька не выскочил на выстрелы.

— Поспеши, — сказал человек. — Птицы ждут.

— Пусть уйдут эти.

Человек пропел на языке Памяти: «Возвращайтесь к Наране». Чудовища качнулись, растворились в лунной тени; мерно, глухо вздрагивала земля. Человек улыбался, как ни в чем не бывало. Когда он повернулся к свету, Колька узнал его — один из тех, кто сопровождал старого Хранителя Памяти. Жук на его груди казался черным.

— Поспеши. Птицы Рокх уже накормлены.

Они вошли в лечилище.

Розовый, очень живой Рафаил сидел на боковой скамье и громко смеялся.

— Свисток, дружище! Где бегал, что видал? И ты голый!

Он был слишком шумлив и весел. Колька покосился на Дхарму — она медленно прикрыла глаза — все хорошо.

— Все хорошо, Рафа. Отбываем. Выдворяют нас, как персону нон грата.

— Пинком в задницу, — сказал Рафаил. — Двери отворяют, бандитов выдворяют… У-ах-ха-ха!! — Он заржал с тупой жеребячьей радостью, рассыпая бахуш из кулечка: — У-ах-хаха-ха!!

— Что это?! — вскрикнул Колька. — Он болен!

Володя с мучительной гримасой помотал головой.

— А ты, болван, зачем пришел? — Рафаил обращался к посланцу Нараны. — Голый, черномазый! и девка голая!

Колька вдруг понял, что сидит на скамье, а девушка обнимает его и гладит по щеке. И быстрым, острым шепотом утешает:

— Он здоров, Адвеста, он здоров… Успокойся, успокойся…

— Обнимаются, — удивленно заметил Рафаил.

— Здоров… Я закрыла его лоб, Адвеста. Володия понял. Я закрыла память во лбу… К утру она откроется.

— Обнимаются… — бормотал Рафаил.

Человек, стоявший у входа, сделал нетерпеливый жест.

— Память во лбу? Володь, объясни, — изнеможенно попросил Колька.

С той же мучительной гримасой Володя стал объяснять, что Дхарма сделала Рафаилу нехирургическую лоботомию, то есть отключила каким-то образом лобные доли мозга. Без этой процедуры Рафаил не мог бы ходить от боли, а сейчас он чувствует боль, но не сознает, что чувствует…

— Так, — вздохнул Колька. — Дхарма… Уверена ли ты, что к утру память во лбу откроется?

Она погладила его по щеке. Он был так выжат, что не отстранялся — гладит нежной ладошкой, хорошо… Рафаил от возбуждения перешел к тупой флегме. Жевал сушеных термитов, икал. Бледный Володя сунулся в блокнот.

— Поспешите, — сказал человек с черным жуком. — Врач Дхарма, ты с ними?

Руки разжались. Девушка поднялась с колен и сурово спросила:

— Кузнец, почему ты распоряжаешься в лечилище?

— Я — Хранитель Памяти, — ровным голосом возразил человек. — По воспитанию я действительно Кузнец, но здесь представляю Нарану. Ты полетишь с больным пришельцем?

— Я — Врач, — сказала девушка.

— Ты полетишь вместо меня и передашь по гонии, когда все кончится.

— Хорошо. Колия, больного надо вести под плечи, я понесу лекарства. Иди, Кузнец…

Все. Больше она не смотрела на него. Утром они расстанутся. Колька поднял себя с беспощадным усилием воли — в этой драке не было гонга на перерыв, и секундант бросил его в последнюю минуту. Он подсунул плечо под Рафкину вялую руку, пробормотал: «Взяли…», и они поплелись к выходу. Волоча ноги, Рафаил хныкал: «Не хочу, не хочу, не хочу!» Человек с черным жуком повел их в черную молчаливую ночь, закрытую сверху куполом лунного света.

Глава 3

Получасом раньше Ахука попрощался со старым Хранителем Памяти на перекрестке трех дорог. Потеребил бороду пятерней, собрал животных на поводки, приласкал Тана, успокоил собак. Он не собирался задерживаться до утра в поселении и идти к Наране, как просил старик, и в то же время, не знал, куда себя девать. На Границу он решил не возвращаться по крайней мере еще несколько дней. У него есть дела поважнее, чем возня с пожирателями крыс. Отрад будет выжимать их из Равновесия… Он прикинул, что обезьянолюди прорвались вчера утром. Их отогнали сегодня к ночи.

Ахука еще помнил, как он впервые вышел с Джаванаром на Большезубых, и Охотник уступил ему первую стрелу по матерому самцу с клыками в локоть длиной… Нет, во имя Равновесия! Он еще может действовать. Привычное, собачье подчинение Наране — превозмочь! Он — человек, Головастый… Он дернул поводки — звери остановились. Тан сейчас же спрыгнул с дерева и попросил ласки и сочувствия, глаза у него слипались, как у человека. Обезьяны должны спать много…

«Рр-а-асс! Рра-асс!» В лечилище трижды и еще трижды ударил гром, сопровождаемый короткими пронзительными свистками.

…Впоследствии Ахука очень удивлялся своей наивности.

Услышав громы, он подумал, что их издали нардики, пугая пришельцев. Создание нардиков-гигантов само по себе было событием неслыханным и позволяло ожидать других небывалых событий. Намеренное исправлялось сверхнамеренным — высшим авторитетом Великой Памяти. Ахука вновь заколебался. Стоял на перекрестке, глядел в небо. Утренняя звезда была яркой, близкой… Не вернуться ли к месту ночлега, чтобы взять с собой трубу? Хотя бы узнать, откуда они — свою планету они могут отличить, наверное, от других звезд. О-ах, он потерял время, пока ткал, как паук, непрочную паутину. Великая порвала ее одним движением… — Во имя Равновесия, вот они!

Нардики возвращались. Шли навстречу лунному свету. Ахука увидел немигающие круглые глаза, сидящие в складке, примерно там, где у человека были бы соски. Увидел плоские горбы на спинах — как раз, чтобы уложить человека. Он побежал навстречу: спины пустые, рядом нет Хранителя Памяти… «Убили!» — вспыхнуло у Ахуки в голове. Возвращаются пустые — убили пришельцев! Три удара — три смерти! Опрометью  он бросился к лечилищу, делая огромные прыжки. Звери тянули его на поводках, рыжая собачья шерсть рдела под луной, то вспыхивали, то’ пропадали пятна на спине гепарда. Рушился мир. Погибало Равновесие. Хранитель, глубокий старец! Впервые в жизни Ахука слышал, как человек говорил не то, что думал.

…Он выбежал на поляну — пусто. Крысы-уборщики с писком катились в стороны. Не останавливаясь, ворвался в лечилище — стол срезан, людей нет… Собаки дергали поводки, визжали, торопили в погоню. Ахука припал на колено, чтобы объяснить собакам работу, и увидел палочки из светлой меди. Грызуны бросили их на поляне, испугавшись охотничьих зверей. Шесть палочек блестели в траве. Железных половинок не было, внутри пусто. Похоже на отрезанное колено бамбука… Приказывая собакам искать след пришельцев, Ахука сопоставил шесть громов и эти шесть палочек из железной поделки Адвесты. Вспомнились странные раны на голове и теле того крии, который ранил пришельца. О-о, железо не дает побегов… «Вперед, рыжие!» — послал собак Охотник. Одна, за другой, бесшумно, носом к земле, они опять бросились на просеку. Трубочки Ахука спрятал в охотничью сумку, перевесил на спину лук, подтянул сапожки и побежал за зверями. Собаки его дожидались у первого поворота — пришельцы свернули, не доходя до больших дорог. Продвигаясь быстрой побежкой, Ахука миновал главный ручей, снабжающий водой все поселение. Неугомонные бобры возились в воде, несмотря на позднее время. Здесь снова ждали собаки. Ахука сам увидел на траве отпечатки лошадиных копыт. След вел на полдень. Трава еще не успела подняться, лошадь только что прошла вдоль ручья, свернула на большую дорогу. Ахука пробежал по следу четырежды дюжину дюжин шагов и увидел лошадь. Хранитель ехал навстречу. «Пришельцев довезли до Площади песен и посадили на Птиц вместе с Дхармой. Ближайшее место из пригодных для взлета птиц Рокх, — соображал Ахука. — До Площади песен надо сделать шагов трехкратно помноженную дюжину. Увидеть следы Птиц, а потом бежать в питомник — еще вдвое… Он отстанет безнадежно». Он круто повернул и догнал Хранителя.

— Где пришельцы? — прямо спросил Ахука. — Здоровы ли они?

— Взлетели на Птицах. Они согласились вернуться в железный дом, — дневным, оживленным голосом ответил Хранитель.

— Ты ведешь лошадь в питомник. Я направляюсь туда и заодно отведу ее. Я облегчу себе дорогу.

Хранитель медлил. Ничего удивительного не было в том, что Охотник спешит добраться до питомника.

— Почему ты спросил меня о пришельцах? — осведомился Хранитель.

— Кару-Кузнец, ты меня не узнал… Я стоял у трех дорог со старшим Хранителем, когда ты провел нардиков к пришельцам. Я испугался их и послал в них стрелу, — добавил Ахука наивно.

Усаживаясь на лошадь и провожая Кару глазами, он сообразил, что второй раз за ночь утаил свои мысли в ответ на прямой вопрос. Он думал об этом, когда приказывал Тану собрать собак и отправиться с ними в стан Охотников. Тан хныкал и ластился к нему. Он думал об этом, пока скакал через поселение к питомнику и отводил лошадь на выгон, и бежал к домам, в которых держали Птиц.

Уход за птицами Рокх не доверяли животным. Птиц нельзя было, как слонов и лошадей, переводить с выгона на выгон — они должны жить на одном месте постоянно, от рождения до старости. Иначе их не заставишь возвращаться домой. В период дождей им надлежало находиться под крышей, так как перья мокли и не давали им взлететь. Поэтому каждая Рокх имела свой дом, как человек. Грызуны убирали из домов помет, обезьяны приносили пищу ко входу, но все прочие работы делали люди — вносили пищу в дом, осматривали и подрезали перья, учили глупых птенцов командам и выводили Птиц на прогулки, когда им не приходилось летать с гонцами. По старой традиции каждый, оседлавший Птицу, именовался гонцом — некогда Рокх поднимались только со специально приставленными искусными наездниками малого роста и веса. Теперь Птицы поднимали рослого мужчину и еще полторы дюжины горстей груза. Правда, их приходилось кормить каждые три часа полета.

В питомнике бодрствовали всю ночь, как и в подземелье Памяти. Дома Птиц светились не изнутри, а снаружи, над входами ветви нависали широкими козырьками, под которыми, возились Хранители Птиц, перебирая орехи. Многие дома пустовали — на Границе было неспокойно, и Птицы работали, перевозя Охотников. Рокх охотнее летает ночью, чем в полуденный жар, но все равно слишком многих нет на месте… Да, за последние месяцы Равновесие действительно изменилось. И это лишь первые признаки… Ахука пробежал на край питомника, к Наседке. В узкой пещере, похожей на подземелье Памяти, в черном жидком перегное лежали яйца Рокх — три локтя в длину, два в ширину. Они высовывались из перегноя, белые, как облака. Подземелье Наседки, пожалуй, было единственным местом в каждом поселении, куда не пускали посторонних, ибо птенцы, еще запертые в скорлупе, запоминали слова и бессмысленные звуки — все, что слышали — и, выросши, отзывались на знакомые звукосочетания.

У входа к Наседке Ахука нашел старого Хранителя.

— Во имя Равновесия! — взмолился Хранитель. — Ты будешь в третьей дюжине попросивших Птицу за эту ночь, а до утра еще далеко!

«Да, это необычная ночь», — подумал Ахука, но ничего не сказал.

— На шестой пост от Раганги, — вслух размышлял Хранитель Птиц. — Часом раньше я послал туда целых четыре Птицы, Охотник! Твоя будет пятой, почти полдюжины — не много ли для одного поста?

Ахука улыбнулся шутке и опять ничего не ответил. Четыре Птицы! Знал бы ты, кого они унесли, Хранитель… Знал бы я о пришельцах хоть что-нибудь значащее… Болтовня, бессмысленные выкрики, будем болтать, как дикие обезьяны — о песнях, о Художниках — только бы не о своей Науке! О Хранитель Птиц, скажи мне — почему раджаны говорят о Науках только с Великой Памятью? Ведь ни один из нас не осмелился спросить пришельцев — где их Земля?

— Груз есть у тебя, Охотник? Э-э, да ты — Голубой жук! — с уважением сказал Хранитель. — Не часто Наблюдающие идут в Охотники. Но ты умеешь управлять Птицами?

— Я — Охотник, — скромно проговорил Ахука. — Груз лишь тот, что со мною.

— Восемь горстей, — определил Хранитель. — Остальное ты возьмешь пищей для Рокх и накормишь ее, где пожелаешь! Хорошо?

— Я очень спешу, Хранитель. Лучше я накормлю Рокх в слоновьем питомнике у излучины. Зачем перегружать твою прекрасную Птицу?

Ахука знал, что бессмысленно торопить Хранителя. Птица с лихвой вернет время, затраченное на подготовку — сейчас соразмеряется длина пути, и срочность, и состояние каждой Птицы, и время ночи. В некоторых случаях о выборе Птицы советуются с Нараной, а путь дальних перелетов всегда выбирает Нарана, учитывая погоду на всем пути.

— На шестой пост от Раганги… привезешь мне клык Большезубого? Трех лучших Рокх послал я туда сегодня — полетели трое, не умеющие управлять Птицами…

— Привезу, о почтенный, — сказал Ахука. На шутку следовало отвечать шуткой.

Хранитель встал — он обдумал все и выбрал Птицу. Они прошли в середину ряда и свернули к дому, перед которым лежала аккуратная кучка орехов.

— Накорми свою Птицу, гонец.

Ахука недавно стал Охотником, и не успел привыкнуть к птицам Рокх, к их тяжелому запаху, к большим круглым глазам с бессмысленно-мудрым старческим взглядом. Изогнутый клюв длиной в локоть и черный роговой язык вызывали в нем трепет — одним движением челюстей Рокх может перекусить руку взрослого мужчины. Но храбро он насыпал орехов в сумку, лежащую у входа, и приблизился к Птице. Первые несколько орехов должно скормить с руки — он взял орех двумя пальцами и вложил в клюв. Рокх глотнула. Она лежала на брюхе, плотно свернув крылья, так что их суставы, покрытые мелкими жесткими перьями, приходились Ахуке выше пояса. Маховые перья были длинными и такими же жесткими, и Хранители внимательнейшим образом проверяли каждое перо и их сцепление друг с другом. Ахука скормил горсть орехов и опустил корзину перед Птицей — быстро, жадно Рокх брала орехи, не отрывая от лица Ахуки круглого внимательного глаза. Стоять возле нее было жарко, огромное легкое тело было много горячей человеческого. Когда она проглотила последний орех, люди вышли из дома. «К-р-р-р», — гортанно выдохнула Рокх. Из соседних домов отозвались другие Птицы. И вот она поднялась на ноги — голова сравнялась с головами людей — и двумя шагами выбралась на дорогу перед домом.

Наблюдающий Небо стоял в позе гонца, вытянув сомкнутые руки в направлении ветра. Луна светила ему в лицо — о-ах, Белая Земля, почему свет твой сладок и дурманящ? Протягивая руки, он прощался с Равновесием, с густой, веселой жизнью, кипящей вокруг питомника. Вот прыгают на дорогу тонконогие обезьяны, обремененные орехами. Белки-змееловы затеяли игру между домами — летают, распушив хвосты, возбужденно крякают. Мелькнула пятнистая кошка, за домами в кустах ворочаются и жуют черные буйволы и ворчит на них собака-наставник; нетопыри мечутся в лунном свете; в домах звонко, как падающие капли, тенькают дятлики, приспособленные для чистки Рокх от насекомых. О-ах, прощай, Равновесие… Прекрасно ты, но усложнено сверх меры и погибнешь, если мы не упростим тебя. Прощай.

— Заснул ты, гонец? Птица ждет.

— Задумался я, прости, Хранитель…

Не меняя позы, он напряг мышцы живота и промежности, чтобы развеселить кровь. Хранитель поставил на шею Птицы Немигающего — зверек прихватился, выпуклые глаза блеснули, как изнанка раковины. Ахука развел ладони; «кр-рокх! кр-рокх!» крикнула Птица, по всем домам прокатилось: «кр-ро! рок!», и медленно, с шорохом развернулись необъятные крылья Птицы — почти на всю ширину дороги. Обнажилось тело, покрытое серым пухом, перекрещенное через спину упряжью. Ахука поставил ногу на предкрылье и осторожно улегся на спину Рокх. Хранитель подал ему лук, отошел к дому — Птица подняла крылья и побегала. Свистнул ветер. Они уже летели. Тяжко вздымая крылья, так что они смыкались высоко над спиной Ахуки, Птица уходила вверх, сначала над питомником, потом над жилыми домами, все выше и выше, подбирая ветер под грудь… Ахука был неопытным гонцом, но еще в воспиталище его научили определять на глаз расстояния, и когда Птица поднялась трижды на дюжину дюжин шагов, он, постукивая пальцем по левому уху Немигающего, заставил Рокх описать плавный полукруг и лечь в полет вдоль Закатной дороги, ясно различимой при лунном свете, как тонкая черная полоска. Вправо и влево простирались серебристые вершины обитаемого леса, и теперь Ахука мог не заботиться о направлении. Немигающий поведет Рокх прямее, чем летит стрела. И самой Птице легче лететь, придерживаясь полосы восходящего воздуха над дорогой. Крылья больше не поднимались к небу. Рокх парила в прохладном воздухе, поддерживая скорость редкими мощными взмахами.

Человек теперь грелся о жаркую спину Птицы, а поверху его обдувал ветер полета. Он лежал, продев плечи в упряжь и вытянув ноги. Чувствовал грудью, как сокращаются мышцы Рокх — плавно, усыпляюще — и знал, что уснуть нельзя, и нельзя пропустить слоновий питомник у излучины.;. э-э, нё ври, друг Ахука. Он усмехнулся, опустив щеку на спину Птицы. Как недовольно сморщился Хранитель, когда услыхал, что Птицу накормят в слоновьем питомнике! Самые ревнивые люди — птицеводы, и, конечно, Хранитель воображает, что в слоновнике и орехи с гнилью, и вода несвежая… Ах, если бы и ему служение Равновесию казалось бы столь же простым, и нужным делом… Пришельцы! Железные дома, громыхающие метательницы железа, запись слов — надежда, надежда… Он попробовал представить себе их мир, в котором Птицы… — он задремал, проснулся — Птицы выходят из железных домов и подымают в когтях огромные железные яйца, наподобие упавшего на Границе. Столь гигантская Птица не подняла бы своего веса, не говоря уже о грузе. «Ах ты, легкомысленный, прыгающий, щелкающий языком», — укорил он себя. Он, Головастый из Головастых, делает то же, что и все Ученые, думающие о пришельцах. Боится хотя бы поразмыслить над природой силы, перенесшей железное яйцо с пришельцами на Границу. Прячется. Уходит. Ибо в Науках нет места для этой силы и нет ее объяснения. Он умеет лишь вычислять вечные орбиты планет и строить пространства лучей Солнца — даже о природе Звезды он ничего не знает и боится знать… А Звезда несет гибель Равновесию!

Он уткнулся губами в перья, чтобы не вскрикнуть, не испугать Рокх. Воистину, неподходящее время и место он выбрал для полной откровенности с собой — на рассвете ему предстоит действие, сейчас он должен вести Птицу. Он заставил себя отогнать мысли. Но еще долго, половину пути до питомника, не мог Ахука успокоить мыслящую половину мозга и заставить ее уснуть.

…К питомнику он прилетел уже вполне уравновешенным, как и подобает гонцу. Большая дорога проходила в стороне от слоновьих выгонов и домов людей. Птица начала снижаться вдоль старой слоновьей дороги к Раганге — прежде по ней возили на слонах грузы, а ныне водили животных купаться. Луна еще не зашла, и была не только видна с высоты Ахуке, но и освещала белую полосу дороги, широкую излучину Раганги, охватившую питомник с трех сторон. Хорошее место выбрали предки для слонят — Большезубые боятся воды. Ветер тихо шипел в крыльях, когда Птица плавно скользила к домам питомника, и спокойствие окрепло в Ахуке. Равновесие плыло, покачиваясь, от горизонта до горизонта. Приближались, подступали ровные верхушки плодовых деревьев, чешуйчатые кровли домов, запах воды, и огненных цветов ниу, и ванильный запах слоновника. Белая Земля стремительно летела над Рагангой, и в какой-то миг выбросила лимонную дорожку, прочертившую реку от берега до берега. Ниже, еще ниже — прошумели кроны деревьев, и Птица понеслась над просекой. Ахука услышал плаксивый визг слоненка, поднял голову, всматриваясь в лес, чтобы не пропустить поворота и, наконец, прикоснулся к затылку Птицы. Одним взмахом крыльев она остановила полет, ударила когтями о землю. Ахука спрыгнул, потянулся, взял Немигающего на плечо и пошел к домам, сопровождаемый Птицей. «Потерпи, Рокх», — сказал он ей. Самая прожорливая тварь Равновесия — Птица Рокх. Даже землеройка ест меньше, если считать на горсть веса…

В слоновнике тоже не все спали. Сменялись Охотники, охранявшие подступы к питомнику. Дежурные Хранители наблюдали за работой ночных обезьян, подтаскивавших пищу для слонят. Где-то Врачи принимали тяжелые роды у слонихи, и на темной дороге, плясал и горячился жеребец — молодой Хранитель мчался в ночь, от избытка сил, неведомо куда. Он вздыбил жеребца перед Ахукой и поздоровался с радостным удивлением:

— Э-э! Привет тебе, гонец, во имя Равновесия! Только что мы проводили пятерых гонцов, а вот и полудюжина! Отвести тебя к домам гостей, Охотник?

— Пять гонцов здесь было? — переспросил Ахука. — Не обсчитался ли ты?

Юноша засмеялся во весь рот, как самой остроумной шутке. Он качался на попоне от смеха, а конь его вздрагивал и косился на Рокх, важно шагающую по пятам за Ахукой.

— Я не войду в дом; Птица голодна, мне же следует торопиться.

— Хорошо. Я принесу ей орехов. Будешь ли ты пить и есть, Охотник?

— Нет.

Юноша уложил коня под деревом и вошел в дом. «Пять Птиц, — думал Ахука, — кто же пятый?» Он знал совершенно точно, по интонации молодого Хранителя он понял, что все пять гонцов прилетели вместе, и вместе же улетели. «Кто был пятым? Случайный попутчик? Нет… В питомнике Рокх ничего не знали об этом гонце на шестой пост, а ни один разумный гонец не присоединится к стае, если ему надо спуститься где-то по пути. Рокх не захочет отделиться от стаи».

— Вот, корми свою Птицу, Охотник… Не позволишь ли мне полетать на ней немного? — он снова захохотал, приплясывая и поднимая руки. — Охотник, Охотник! Так прекрасно петь стихи в такую ночь! Поскачем со мной — на первом посту девушки затеяли праздник Белой Земли!

Ахука на стал объяснять ему, что кормленная Птица должна взлететь немедленно, да юноша и сам это знал. Просто он был очень молод.

— Ты испытал себя для работы в питомнике, Хранитель?

— Нет еще. Наверно, не останусь в питомнике. Я люблю петь и беспокою слонят. И я беспечен.

— Кого ждала твоя мать — Певца или Управляющего Равновесием? — Ахука видел, что юноша не обижается и даже рад его расспросам.

— Никого! — засмеялся юноша. — Никого! Слыхивал ли ты о подобном? Я сам узнал об этом, когда закончилось мое Воспитание!

— Может статься, твоя мать и очень мудра…

Юноша благодарно посмотрел на него, и Ахука спросил о том, что его интересовало:

— Не скажешь ли, куда направлялись гонцы?

— На шестой пост, Охотник, но я видел только одного из них — Птицы сели на Большой дороге. За пищей приходил один из них, почтенный Управляющий Равновесием, — весело рассказывал юноша. — Мы удивились, неужто он был младшим из пяти гонцов?

Почтенный Управляющий Равновесием… Неужели старый учитель Ахуки доверил кому-то Нарану и полетел сопровождать пришельцев?

— А куда летишь ты, Охотник?

— На шестой пост… но ты смешлив, как ребенок! Как выглядел тот почтенный?

— Обыкновенно, как все… Улетаешь, Охотник?

— Да. Теплой полуночи, друг.

Ахука направил Птицу против ветра и улегся.

— Теплой полуночи и меткого выстрела, Охо-отни-ик!

Они снова летели. Прошумели деревья, исчезла тонкая фигура певца, отражение Белой Земли замелькало в воде, затопившей пустующий выгон; питомник уже оставался позади, и снова Рокх взбиралась наверх по невидимому наклонному стволу, к звездам, которых не мог видеть Ахука — Немигающий отражал небосвод в своих огромных глазах. «Откуда же взялся пятый? Это не был старший Хранитель Нараны — певец запомнил бы его маленькое, скрюченное тело». Ахука летел и чувствовал себя опустошенным, как выгон, с которого увели слонов, чтобы на нем выросла новая трава и молодые побеги. Но вырастет ли в Ахуке новая поросль знания, когда схлынет волна сомнений и беспокойств?

…Давно уже осталось позади облако холодного воздуха над Рагангой. Сухой, легкий воздух донесся до ноздрей Ахуки, и он проснулся, прислушался к тихому «ц-ц-ц-ц-ц…» Немигающего. Так привычно, славно было в ночном полете, над пряными запахами плоскогорья, под чистым летним небом — а как тяжко летать в период дождей… «О-a, мы одеты привычками, как черепаха собственным скелетом, — подумал Ахука. — Брось свой скелет, черепаха!»

Он размял пальцы, поднял руку и отбил короткую дробь по грудке Немигающего. «Ц-ц-ц-ц…» Зверек задергал передними ногами, он как бы вскапывал шею Рокх. Это был приказ Птице: вверх, вверх, еще вверх! Она замедлила полет, набирая высоту. Тогда Ахука сам, своими ладонями приказал ей убыстрить полет до предела. И глупая тварь сделала первый шаг к гибели. Защелкала перевязь на спине Ахуки. Горизонт рывками пошел вниз, отрываясь от бесстрастного лика Белой Земли.

Время перевалило за полночь. Уже почернел под крыльями Птицы обитаемый лес — там, под деревьями и на дорогах, для немногих бодрствующих уже зашла Белая Земля. Прищурив слезящиеся глаза, Ахука смотрел вперед, мимо взъерошенной головы Птицы, и увидел: пять светлых точек висели в ровной черной пелене.

Теперь — вниз, вдогонку, и не свободным полетом, но всею мощью крыльев… Это был второй шаг, и Птица уже задыхалась, но понеслась вниз, к стае Рокх, и Ахука тоже задыхался от ветра. Они догнали стаю при последнем свете, при крае лимонного диска… Все складывалось удачно для Ахуки! Пятый гонец подвернулся вовремя, он летел впереди, за ним Раф-фаи, Толстый, Адвеста, и последней — Дхарма… Раф-фаи лежит под попоной — все, все предусмотрели слуги Нараны!

Влево, влево, Птица… полукругом… и быстро. Теперь вправо. Когда Рокх наклонила крыло при повороте, он увидел справа и внизу лицо Дхармы — узнала, хорошо! Продев руки в упряжь, Ахука скрестил их над головой в знак бедствия — Дхарма ответила, повторив знак. Теперь она последует за ним, что бы не случилось… хорошо!

Он выровнял Птицу, подвесив ее над стаей, между Адвестой и Дхармой, прикинул расстояние и легким движением послал Птицу вниз, с поворотом влево, между Толстым и Адвестой, и дальше вниз и влево, под прямым углом. Сделано. Теперь летели две стаи, по три Птицы в каждой, причем одна из стай продолжала путь к посту, а другая, ведомая Ахукой, спускалась на Большую дорогу. Птицы неумелых пришельцев следовали за передней Рокх.

Птицы любят следовать за стаей.

А люди любят следовать за стаей?

Сели на дорогу. Ахука свистнул ночным обезьянам — он был голоден. Усталые Птицы прилегли на животы вдоль обочины. В бледном, диком свете неба едва различалось бледное тело пришельца. Он боязливо слез со спины Рокх и топтался на дороге, ухая. Над дорогой висело, наклонившись, Семизвездие.

— Ты заболел, Ахука? — послышался неуверенный шепот Дхармы.

— Нет. Пробирайся сюда, к Адвесте.

— Птица твоя больна? — спрашивала девушка.

— Почему ты не пришел, Ахука? — Это пришелец.

— Я пришел, Адвеста… Сядь вот здесь. И ты, Дхарма, — он еще раз свистнул обезьян. — Ешьте, друзья. Я не ел и не пил с утра.

Он знал Дхарму, ее стремительный и неудержимый характер. Она должна быть неудержима в любви, как и в работе. И велико ее стремление к пришельцу, — подумал Ахука, ибо девушка молчала. Не призвала его к ответу — молчала. Слышно было, как она скусывает хрусткую верхушку маину.

— Выпей маину, Адвеста… не хочешь? Он укрепит твои силы.

Пришелец задрал бороду к небу, глотая сок маину, и хрипло вскрикнул. Дхарма прыгнула к нему.

— Что, что, Адвеста?

Непонятные слова говорил пришелец. «Полышая медыветьса», — повторял он, указывая на Семизвездие, а затем сказал на раджана:

— Все же это Земля!

Синей долгой вспышкой эти слова проникли в память Ахуки. Как он мог усомниться в том, что пришельцы — земляне? «О, недогадливый! — ликующе звенело в его мозгу.  Они живут подо льдами, на, краю земли, где Птицы не в силах летать. Он останется и вернется к себе с нашей помощью!» Он знал — эта мысль еще прорастет, оденется вторыми и третьими выводами, как строительное дерево обрастает ветвями и листьями.

— Да, это необычайная ночь, — пробормотал Ахука.

— Пора догонять стаю, — сказала Дхарма.

— Подожди… Мы поем одну песню. Слушай, Адвеста, и отвечай: сколько может ожидать вас железный дом? — он услышал короткий вздох девушки, — нет, не ошибся он!

— Не знаю, Ахука. Думаю, что не более одной ночи. Если уже не поздно.

— Я хотел бы, чтобы вы остались в Равновесии, — осторожно сказал Наблюдающий Небо, — чтобы остался хотя бы Адвеста…

— И мне хотелось бы, Ахука, но это невозможно, если уже не свершилось.

Ахука переспросил:

— Но как это уже могло свершиться?

— Ах, черт, — сказал Колька. — Как да как… (Пришелец проворчал непонятное — услышал Ахука).

— Сила, друг… В железном доме заложена сила, перемещающая его в пространстве, ты понял меня?

— Понял.

— Сила эта вытекает со временем, а для возвращения она нужна вся, без остатка. Потому мы и спешили вернуться. Теперь мы не знаем, достаточно ли силы сохранилось в железном доме.

Дхарма как бы очнулась и решительно произнесла:

— К стае! Раф-фаи летит без Врача.

— На посту сейчас два Врача, — возразил Ахука. — Колия, не стал бы я просить о маловажном! Присутствие твое спасет Равновесие. Ты вернешься в свою страну позже, на птицах Рокх — мы поднимем их достаточно для самого дальнего путешествия. Оставайся, — не решаясь произнести последний довод, он положил руки на плечи Дхармы и Адвесты, как бы соединяя их.

— Да, я понимаю, — сказал пришелец. — Верю и понимаю. Нет.

Их плечи выскользнули из ладоней Ахуки. Уже разлучены были эти двое, пережили они и оплакали разлуку, и к Птицам подошли порознь, как уже разлученные. Вывели Птиц на дорогу. Тогда лишь Ахука опустил ладони и пробормотал:

— Гроза идет с заката. Я поведу стаю.

Глава 4

Перед рассветом на поляне поста сели три Птицы. Брахак тщетно вглядывался в небо — Дхарма и Адвеста отстали. Он считал долгом своим, введя пришельцев в Равновесие, самому вывести их оттуда. Потому он и взял Птицу, не сказав Хранителю о направлении полета — во второй Рокх для сопровождении пришельцев могли и отказать.

Как поступать теперь? Поразмыслив и вместе с Врачом осмотрев Раф-фаи, Брахак решил доставить пришельцев к железному дому и ждать там, ибо Раф-фаи придется нести на носилках. Слона к Границе подпускать не следовало: Большезубые ночью ревели в джунглях.

Брахак посоветовался с толстым пришельцем, и услышал приятное: пришельцы также торопились к железному дому. Быстро были собраны носилки, и в сопровождении старшего Врача, огромного Лахи, их понесли к Границе. Лахи вышагивал рядом, побрякивая тетивой. Бахвалился:

— Э-э, я — прозорлив! Э-э, я был первым, лечившим белокожего Головастого! И он здоров, друзья мои Охотники, он здоров!

Толстый поспешал за Брахаком, выспрашивая, что могло приключиться с Адвестой. Брахак отвечал благожелательно: по Большой дороге есть гонии, Дхарма знает, где они расположены. При несчастье она бы передала весть по гонии на пост. Скорее всего, Адвеста догонит их еще по дороге к железному дому. Причина задержки? Птицам случается закапризничать. Дхарма могла сбиться с дороги — она летит без Немигающего… Хищные птицы? Нет, никто не рискует напасть на Рокх. А, он спрашивает уже о Немигающем? Дальний, утомительный путь не съел его любознательности! С ними было затруднительно говорить на раджана о предметах науки, но пусть его — отвлечется от волнений и беспокойства… Немигающих вывели Ученые дюжину поколений назад. Сродни летающим белкам, но глаза у них подобны пчелиным и улавливают направление на Солнце и звезды сквозь облака. Да, Володия понял — глаза Немигающих многосоставные, из трехкратно помноженной дюжины частей, твердым веществом покрытых…

Носильщики неторопливо шли по просеке Границы, но Адвеста и Дхарма не показывались. И на поляне, где солнце уже прихватило поверху блистающую поверхность железного дома, их не было — втайне Брахак рассчитывал, что Дхарма приведет Птиц прямо на поляну.

— Я понимаю пришельца! — крикнул Лахи. — В своем Равновесии он не встретит такой девушки, хо-хо-хо!

С этими словами он подступил к Раф-фаи, осмотрел его и вложил в его рот пробуждающие лекарства. Весельчак Лахи был лучшим Врачом из всех, кого знал Брахак. Потому он и пригласил Лахи на шестой пост, когда стал там старшим Управляющим Равновесием.

— Охотники… — гудел Лахи. — Охотники, где ваши раны, где знаки доблести? Какие раны залечил Лахи на пришельце! Не стыдно ли вам, Охотники!

Своими огромными руками он разминал мышцы больного, терпеливо ожидая действия лекарств. Брахак поглядывал на просеку. Второй пришелец прижимал к глазам свои круглые стекла. Управляющий Равновесием, давно уже оценивший пришельцев по достоинству, лишний раз подивился непостижимой любознательности этого — толстого, слабосильного, хотя и молодого еще человека. Вот он медлительно вынимает из сумочки свою Белую Память, сшитые вместе прямоугольные листы древесной кожи. Брахак наблюдал за ним, пытаясь оценить свое отношение к пришельцам. Прежде он изучал их реакцию на Равновесие.

— Лахи, ты сообщил Наране свои наблюдения над больным?

— Несомненно, — сказал Лахи. — Я, и Ка-Имра, и Роан. Только Дхарма не говорила с Нараной… — он отошел от больного и взглянул на распростертое тело с самодовольством. — Ты хочешь узнать, что я увидел под этой бледной кожей, друг Брахак?

Управляющий Равновесием сделал утвердительный жест. Врач подбоченился.

— Скажи мне прежде, о Управляющий! Не испытываешь ли ты чувства брезгливости к пришельцам как к существам с болезненным и непонятным мозгом? А, угадал! Так знай, что их мозг в целом не отличается от мозга середины десятой дюжины наших поколений. Насколько я, жалкий Врач, могу провидеть этот мозг.

— Ты ошибаешься. Я принадлежу к первой четверти десятой дюжины.

— К концу первой четверти. К концу. А Дхарма, — Врач взглянул на небо. — Дхарма принадлежит к началу второй четверти, и мозг ее совершенней, чем твой, Брахак. Но вторая четверть — уже середина, не так ли? О, закатные песни!

— Ты хочешь сказать…

— Да, я хочу сказать, что мозг пришельца совершенен, но, повторяю, насколько я могу судить. Для твердого суждения мне потребовалась бы дюжина дюжин пришельцев и помощь Нараны.

— Выброс, отклонение! — возразил Брахак.

— Возможно. Но взгляни на толстяка — какой лоб! Я пожертвовал бы Праздником Дождей, чтобы дать нардикам отведать его жидкостей… Не выброс и не отклонение, друг Брахак, нет-нет!

— Поздно спорить. Они уходят.

— В железной дыне, — подхватил Лахи. — И оставляют нас перед величайшей загадкой всех поколений, — он оглушительно рассмеялся. — Смотри! Он открывает свою железную дыню кусочком светлой меди, смотри, Брахак… Ни у одного из нас не хватит смелости их остановить, и знаешь, почему? Потому что мы — трусы, Управляющий! Пусть их уходят, лишь бы мы оставались в блаженном покое Равновесия, но запомни, друг! Юнцы, подобные Ахуке и Дхарме, отныне будут пробиваться на полночь, пока не отыщут людей Железного Равновесия.

Лахи взмахнул ручищей и присел перед носилками — Раф-фаи открыл глаза. Из железного дома торопливо выбрался толстяк и сверху стал вглядываться в просеку. Охотники, посовещавшись, послали собак во второй круг поиска по джунглям. Утро кончалось. И, осознав это, Брахак подумал с тревогой, что Дхарма и бородатый пришелец слишком уж долго не появляются.

Глава 5

Если Брахак был в тревоге, то Володя Бурмистров был близок к отчаянию, — часы в баросфере начали отсчет времени. За сорок часов после Колькиного последнего визита они выбрали отрицательное время и уже показывали двадцать две минуты. А на счетчике энергии уровень опустился до пяти и двадцати семи сотых гигаватт — до автоматического запуска стартовых устройств оставался час, грубо говоря. Если прежде запас энергии не упадет до пяти и двадцати пяти сотых. Володя посчитал расход по секундомеру. Получилось лучше: при постоянном расходе энергии на охлаждение ее хватит часа на два, но жара-то усиливается… Он повернул рукоятку «климат» влево до отказа — обойдемся без охлаждения. Проверил уровень гелия в «Криоляторе» — тоже близко к норме. Проверил рукоятку автостарта. Положение «выключен», правильно. Он вдруг заторопился наверх, упираясь пятками во что попало.

В тени просеки смутно белела дорога, пустым-пустая. Он безнадежно вздохнул и опять заторопился, потому что Врач поднимал Рафаила на ноги. Разбитый бессонной ночью, жарой и волнением, Володя смутно, почти галлюцинативно воспринимал окружающее. Он спускался по твердым, холодным скобам баросферы, а в глазах крутились птичьи клювы и головы, и от тела его воняло Птицей, а рот, казалось, был набит перьями. Мешал ключ от люка, зажатый в кулаке. Где-то на предпоследней скобе он сорвался и ударился пятками о землю, ушиб локоть, потерял ключ, едва выбрался на траву из ямы. И безнадежно заглянул в глаза друга — при мысли о вчерашнем идиотическом ржанье становилось совсем худо.

— Вовик, — произнес Рафаил. — Это что, возвращаемся?

— Он здоров! — рявкнул огромный Врач. — Получай его, пришелец!

Володя всхлипнул от неожиданного счастья. Рафка стоял на неуверенных ногах и смотрел на свою безволосую грудь.

— Обрили, негодяи… Поесть найдется что-нибудь? Ноги как ватные.

— Друг Брахак! — воскликнул Володя. — Он есть хочет!

— Прежде всего он съест бахуш, — распорядился Врач. — Скажи ему, пускай съест все до конца! Не садись, прохаживайся, пришелец!

Володя подставил ему плечо и с восторгом стал смотреть, как он хрупает солеными термитами.

— Что он говорит? Ты понимаешь, что он говорит? — спрашивал Рафаил.

— Ну, более или менее… Говорит, чтобы съел до конца, это у них универсальное укрепляющее, по-моему.

— Вкусно, пива бы к нему… Вовка! Сколько же времени я провалялся? Трое суток?! Да ты что? А язык за сколько выучил? А Карпов где?

— Отстал, то есть задержался немного в пути.

— Задержался? Нет, погоди, как ты язык выучил?

— Поешь, тогда объясню, — сказал Володя. — За папу, за маму, за дядю доктора. Дядя доктор говорит — можешь присесть. Не переедай.

Рафаил с блаженной улыбкой повалился в траву. Набил рот оранжевыми маслянистыми ниу. Тем временем к Брахаку подбежал Охотник.

— Вести по гонии, — заулыбался Управляющий Равновесием. — Адвеста, Дхарма и Ахука летят сюда, к железному дому. Через… (непонятное) опустятся на поляне.

— Не понимаю, когда это будет?

— Раздели сутки дважды на дюжину.

Успеваем! Но буквально через десяток секунд в нем опять сорвалось нетерпение — сколько-то времени потеряется на прощаньях, рукопожатиях, а у Рафы ноги еще слабые. Погрузить его в баросферу надо — и пускай сидит. Володя уже обдумал и решил, что посадит Рафку в свое кресло — сам он сядет, к Генератору, а Свисток — на обычное место у люка. Плохо! Придется и ему тогда заранее сесть на место, не протиснется он мимо Рафаила в нижнее кресло, к Генератору… Пожертвовать этими минутами на погрузку? Опять выходило нехорошо.

Он сверился с часами, уже выставленными по бортовому времени: ноль часов сорок одна минута. Примерно сорок минут в запасе — не густо, ой как не густо! «Ладно, не рвись, — одернул он себя. — Автостарт устанавливается с пятипроцентным запасом энергии. Стартовать можно еще и при пяти гигаваттах ровно. Не рвись, Бурмистров!»

Он одергивал себя и успокаивал Колькиными словами, и ему страшно не хватало Кольки-Свистка — хваткости его, ловкости, злости. Колька был из тех, что садятся в поезд на ходу, а Володя всегда прибегал на перрон за полчаса. Иногда за сорок минут. А Колька и на подножку вскакивал, шага не прибавляя…

— Он и сегодня пожалует за тридцать секунд до старта, — сказал Володя, — Друг Брахак, я бы хотел ввести Раф-фаи в железный дом.

Обращаться прямо к Врачу он остерегался почему-то.

— Лахи, ты слышал пожелание пришельца?

— Э-э! Раф-фаи войдет своими ногами в железный дом! — Лахи сидел на корточках перед Рафаилом и огромными пальцами проверял — спелы ли плоды ниу и маину. — Вставай, о новорожденный объедала! А ты, человек со стеклянными глазами, перекладывай мои слова для него! Пусть он встанет, вста-анет! — заливался Лахи. — Иди, иди! — он помогал себе жестами. — Не приближайся к нему, стеклоглазый!

Рафаил ковылял по траве и впрямь как годовалый младенец. Виновато улыбался. Спохватившись, Володя поторопился влезть наверх, чтобы подать ему руку, но Лахи установился на земляной куче, как подъемный кран, и одним движением забросил Рафаила на площадку. Тогда Володя спустился в кабину, и здесь его помощь пригодилась. Лахи спустил Рафаила прямо на командирское кресло — за руки. Володя направлял. В ноль пятьдесят одну минуту Рафаил откинулся на холодную спинку и прикрыл глаза.

— Чудеса действуют на меня несколько расслабляюще, Вовик… Как прохладно дома, хорошо…

— Оденься! — сейчас же забеспокоился Володя. — Простуду схватишь, после болезни-то!

Предупредительные хозяева оставили тючок с вещами на площадке. Володя принял их внутрь, развязал, помог Рафаилу натянуть шерстяные брюки, куртку, носки. Затем примерился и увидел, что сумеет пролезть к нижнему креслу. Тогда он пристегнул товарища ремнями и натянул ему на голову берет.

— Ноль часов пятьдесят семь минут. Вот-вот должны прилететь…

— Вовк, ты представляешь, какое невезенье? — послышался снизу сонный голос.

— Действительно, очень обидно, — искренне ответил Володя и высунулся в люк.

Летят, летят! Брахак, Лахи, оба Охотника смотрели в небо. Володя, улыбаясь облегченно и радостно, нашарил бинокль и припал к нему, стукаясь очками об окуляры. Три Птицы, видные чуть сбоку и снизу, качались в туманных стеклах.

— Свисто-ок! — завопил он. — Колька!!

Лахи захохотал, как слон. Далеко, далеко еще… Но Птицы летели стремительно и точно, выходя как раз на верхнюю кромку леса, чуть правее центра поляны. Стаю вел Ахука, Наблюдающий Небо. Они потеряли час из-за грозы, обходя ее широким полукругом над скалами приморья, на всем пути не щадя Птиц. И над самой почти поляной Птица Ахуки вскрикнула, судорожно вытянула крылья — Немигающий дробно застучал лапами… Последние триста шагов Ахука летел на мертвой Птице, как на планере — Володя не узнал об этом никогда. Он махал из люка — скорее, прямо в баросферу, ждем! Устремив внимание на Кольку, Володя не заметил, что Ахука спрыгнул с Птицы еще в воздухе — это произошло за его спиной. Но перед ним уже садился Карпов — мелькнула красная от загара спина, светлая шевелюра, и без малейшего перехода он ощутил мягкий, могучий удар по голове — люк грохнул — он сидел в кресле люкового. Где наушники?! «Кольк-аа!!» — он поднял руки, но вращающийся диск кремальеры отбил ему пальцы, грянул звонок автостарта, и последняя мысль, мелькнувшая в оглушенном сознании была страшная и простая — автостарт включил он сам, пяткой, когда выбирался наверх и упирался во что попало…

…Людей спасло то, что они сбежались к Ахуке. Тепловой удар, высушивший живую и мокрую только что траву, швырнул за деревья мертвую Рокх и свалил с ног Брахака. А яма, пыхнувшая багровым пламенем, была пуста — валил густой пар от потрескавшейся глины, сохранившей отпечаток сферы и глубокие вдавлины монтажных опор. Вот и вся память.

Колька стоял над ямой один, как прокаженный. Огромными глазами смотрела на него Дхарма — она еще лежала на спине Рокх и смотрела на него, застывшего над ямой.

Ему и прежде было знакомо бессилие свершившегося, бунт против необратимости времени, бессильный, невидящий красный туман в глазах. Так было с ним на повороте трассы под Эльбрусом, когда он на долю секунды позже, чем надо было, заметил заструг и, уже зная, что поздно, вывернулся всем телом, и гибкие стальные лыжи разогнулись и бросили его за трассу, и он услышал хруст собственных костей. И с яростной завистью он смотрел на доктора Борю — широкого, красно-рыжего, скользившего по насту от контрольного пункта, чтобы поднять его из снега, наложить шины и отвезти на долгие месяцы в больницу. «Терпишь?» — спросил доктор. «На десятку опоздал, понимаешь?» — сказал Колька и заплакал от ярости.

Одна десятая секунды — пять сантиметров снега при скоростном спуске. Здесь он опоздал на десять секунд, ему хватило бы их, чтобы пробежать по траве, вскочить на верхушку сферы, а крышку, захлопнутую маломощным соленоидом, он вырвал бы из гнезда. Десять секунд. Оттиски опор в сухой рыжей глине. В правой ближней опоре была выемка, она отпечаталась, как выступ — Колька помнил, что выемку прорезал сварщик Чибисов для термометра, две недели назад, а он закрывал полированную сферу асбестовым листом. Десять секунд! Синий кот с плаката поднимал палец: «У меня девять жизней, у тебя — только одна». Вот и свершилось. Из-за десяти секунд. Из-за чего? Он смотрел на носки своих ботинок, блестящие от ходьбы по траве.

Из-за того, что он не законтрил рукоятку автостарта. Вот и все. Он виноват сам.

Вторая жизнь зашевелилась вокруг него. Поднялся из травы Ахука. Тонкая коричневая девушка спрыгнула со спины огромной Птицы и невесомым бегом пролетела по траве. «Ты опалишь ноги», — произнес кто-то на чужом языке. Это был он сам, Колька Карпов, в своей второй жизни. «Да, трава горячая, — ответила девушка. — Они улетели совсем?» Он опустил голову. «Пойдем на пост, Колия?» Он стоял, как столб. Никто больше к нему не подходил. Охотники повели загнанных Рокх по просеке. Ахука вызвал кротов — закапывать свою погибшую Птицу. Брахак развалился в тени, будто ждал чего-то. Да, вот что ему осталось — чашеобразная яма в рыжей глине… Но уже шевелилась и сыпалась земля под ногами — кроты принялись подрывать и обрушивать насыпь вокруг дымящейся ямы. Час-другой — и следа не останется. Зарастет травой. Прощайте.

Девушка стояла рядом с ним, переступала — горячо. «Пойдем, Дхарма». Колька подхватил ее на плечо, вынес за горячий круг. Она держалась за его шею нежными, шершавыми руками. Может быть, и любит. Шея обгорела, пойдут пузыри, волдыри. Он опустил девушку на траву. Потом, все потом, сейчас надо быть одному.

— Пойдем на пост. Но лучше я буду один.

Часть третья

Глава 1

Он слонялся просто так, ноги были вялые, будто во сне. День, два, сколько их еще, бесцельных? Привязывалась чепуха — первый день его мучила нелепая фраза: «Сейчас люди бродят во сне, а проснутся голыми». К ночи он вспомнил: голубые томики, серебряные прямоугольники вдоль корешков — Голсуорси. Длинный ряд, он еще удивлялся, кто их читает. Кроме «Саги», нельзя его читать. Голсуорси… Потом разнокалиберный Александр Грин, Грэм Грин, и еще какой-то Грин, окошко в сад и стол библиотекарши Нади, толстой, рыжеватой, с мягким библиотечным полушепотом.

Охотники тренировались в стрельбе — залетела стрела с плоским наконечником. Николай Карпов подобрал ее и вырезал четыре зарубки, по числу дней. Пошел в дом, подпрыгнул и оставил стрелу висеть в крыше, на плоском наконечнике. Он видел себя будто нарисованным на иллюстрации в книге — подпрыгивает, вешает стрелу с зарубками.

К закату на стреле оказался наук величиной в сливу. Оплел толстыми нитями, как мачту снастями.

При нем оставались: башмаки с шерстяными носками, станиолевый пакет с эн-зе, пистолет, семь патронов, вощеный коробок спичек, складной ножик — малое лезвие переточено на отвертку. Одежда сгорела на баросфере. Еще часы. Герметические, антимагнитные, пылевлагонепроницаемые, на гибком металлическом браслете. Шмякнуть бы их о дерево, чтобы не тикали… Шмякнуть тебя о дерево, идиота: ключ не спрятал как следует! Если бы он спрятал ключ не под шторку, а в щель датчика, Бурмистров, разиня, так и сидел бы на травке. На десять, на десять, на десять секунд он опоздал! Счастье твое, друг Ахука, ох и счастье твое, что ты смотал удочки…

Первую ночь он проспал похмельным сном. После Нараны, разговоров, нардиков, человека с черным жуком, черной мглы, качающейся под крыльями, после ртутной капли металла, блеснувшей в зелени лесов, после отпечатка в потрескавшейся глине. Вторую ночь пролежал с открытыми глазами. Как в желтой воде, проплыла Дхарма. Пристроилась напротив входа, за Колькиной головой — он повернулся к стенке. Листья стен светились с изнанки. Оторванные от черешка, переставали светиться. Он лежал, смотрел на стрелу в крыше. Ночь шумела иными звуками, чем в поселении: кряканье и стрекотанье покрывалось густыми мелодичными воплями, уханьем, кашлем. Ближе к рассвету трижды прокатился низкий рык, невыразимо-страшный, отдающийся внизу живота. Ушла Дхарма, проговорив: «Спи, Адвеста». Вскоре после ее ухода стрела медленно втянулась в крышу и была по кускам сброшена на пол. Крысы подобрали обломки. Больше рыканье не повторялось до утра. Какой же силы рык, если в доме он был слышен так ужасно… Колька лежал и думал, что девушка ушла вовремя… Он полез бы на нее со страха. Он чувствовал себя бесконечно несчастным, смердючим, отмыться бы под горячим душем, жарко здесь!

Но утром — было это в третий день одиночества — он поднялся с четким намерением. Он должен определиться. Прежде всего определиться, выкорчевать из себя надежду на возвращение, и заняться делом. Ахука говорил, что он нужен Равновесию.

Это было четко: если он не избавится от пустых надежд, то сойдет с ума. Он уже знал, как это будет: пойдет на рыканье, пойдет-пойдет… И он вымылся с головы до ног и голову отмылил мочалкой. Снял плавки, лег в ручей, намылился еще раз. Глядя в лезвие ножа, подбрил бороду, оставив ее только на подбородке. Выполоскал рот. Почистил ногти ножом. Срезал ветку и отшомполил пистолет до блеска, смазал его комочком солидола, застрявшим в магазине. Застегивая охотничий пояс, он уже не видел себя извне, иллюстрацией к скверной книжке, уже не хотелось бормотать-говорить. Он видел ствол гонии, розовый под восходящим солнцем, неправдоподобно-густую зелень поляны, а над головой — внимательную обезьянью рожу. Тарас Бульба сидел на стволе и показывал ему банан: вертел желтую колбасину в задней руке. Нет, есть не хотелось. Он пошел к гонии напрямик, оставляя дома по левую руку. Гония закрылась и, потеряв направление, Колька забрел в лес, под деревья ниу с огромными светло-серыми листьями. За полосой деревьев — кусты, цветущие неистовым лиловым цветом. В кустах хрюкало, пыхтело, и прямо в ноги выскочила собака, остроухий рыжий пес, подбежала молчком, грозно оскалилась, и пыхтенье в кустах затихло. Бежать нельзя, подумал Колька. Собака наступала на него, вздыбив холку, а он босой, не отобьется… «Рыжик, Рыжик!» — пробормотал он. Собака бросилась — он отшиб ее пяткой — из кустов высунулось что-то огромное, рогатое — хрюкнуло. Собака истерически взлаяла, и рогатый полез из кустов. Носорог! Он тянулся, как грузовик с лафетным прицепом, огромный, серый, складчатый, с внимательными человечьими глазками, а пес орал на него, загоняя обратно. Носорог еще наполовину был в кустах, когда заметил человека. Он опустил рог, рванул — лепестки взлетели фонтаном. Колька ужасным прыжком отскочил к дереву, схватился за ствол — вплотную к его руке проскочила туша и с топотом, под острым углом к земле развернулась и атаковала снова.

Тактика была несложной — перебегать с одной стороны ствола на другую. Но по шестому или седьмому разу он понял, что этот грузовик одержим манией убийства и будет атаковать, пока не добьется своего. Собака надрывалась в лае, Колька ругался, а носорог разворачивался с легкостью белки и нападал. Перебегать от ствола к стволу не удавалось, из пистолета его не уложишь… P-раз! Носорог кинулся, и вдруг с дерева к нему на шею прыгнула обезьяна и закрыла ему глаза руками. Колька, обмирая, смотрел — четырехметровый зверь грохнул об землю, перевернулся, обезьяна отскочила. Носорог прямо с кульбита ринулся на нее. В лапе обезьяны оказалась палица и непринужденно, как матадор шпагой, она влепила плюху между свирепыми глазками — носорог ухнул, развернулся как-то вяло и, сотрясая землю, умчался за обезьяной в кусты… Треск, хрюканье, тишина… Подбежала, виляя всем туловищем, собака — припадала к земле, просила прощения.

— Уж нет, ты меня прости, — сказал Колька. — Глупый еще.

Он был мокр, как мышь. Впору снова лезть мыться. А, вот она, гония… бегом отсюда, пока не опомнились… «Николай Алексеевич, — проговорил в голове четкий голос. — Николай Алексеевич! Не вы ли собирались ночью в львиную пасть?»

Он побежал и наскочил на Брахака, тоже бегущего — навстречу.

Брахак улыбался. Огромный, в нагруднике, в сапожках, с луком. Взял Кольку за руку. Заботливо посмотрел в лицо, покачал головой на взрытую полянку.

— Друг Адвеста, здесь не срединное Равновесие, здесь внешний лес. Не должно тебе покидать пост без Охотников.

— Я понял, спасибо, — сказал Колька.

— Носатый не ушиб тебя, Адвеста?

— Обезьяна его увела, туда.

— Наставник, — объяснил Брахак. — Опасные животные находятся во внешнем лесу с наставниками. Носатые, дикие слоны, черные быки. Если встретишь собаку без ошейника в лесу Равновесия, знай, что при ней опасное животное из травоядных. Хищные не допускаются в Равновесие, а тех, кто прорвался, сопровождают крикуны. Дхарма научит тебя голосам крикунов.

…Опять затянуло глаза туманом. Наставники, крикуны — бред… Дома-черепахи ползли навстречу. Затошнило. Тот же четкий голос крикнул: «Голодны вы, Николай Алексеевич! Голодны!» Брахак подхватил его под мышки.

— Э-э, ты голоден, Адвеста!..

Жесткая рука потрепала его по загривку, как собаку. Ко рту поднесли зеленый маину — он глотнул. Выпил один плод, второй, набросился на пищу. Как-то он оказался в лечилище. Дхарма сидела перед ним на корточках и кормила из рук.

Он откашлялся, встал — Брахак и Дхарма смотрели тревожно.

— Вот что, — сказал Колька по-русски. — Спрашиваю вас, друзья, — сумел перейти на раджана. — Дхарма — Врач, ты, Брахак — Управляющий Равновесием. Есть ли на посту Наблюдающие Небо?

— Ахука в поселении, — сказал Брахак.

— Должен я узнать, — настойчиво говорил Колька, помогая себе руками. — Рисунок, изображение, покажите мне Землю… Рисунок, понимаете?

— Ниу мне, — сказал Брахак. Дхарма исчезла, вернулась. Листья, мел. Заодно — бахуш для Кольки. Брахак посмотрел на него — не в глаза, в лоб, — и одним стремительным движением обвел неправильный треугольник, основанием к себе. Еще посмотрел — левее острого угла появился овал. «Большая вода!» — вокруг треугольника и овала много волнистых черточек. «Высочайшие горы!» — основание треугольника замкнулось широкой полукруглой полосой. «Великая река восхода!» — от линии гор, от вертикальной оси треугольника двойная линия влево… слилась в одну и метелкой впала у левого угла в «большую воду». А «Великая река заката», начавшись немного правее, извилистой линией протянулась до правого угла и уткнулась в линию берега ниже мыса, похожего на коготь. «Правая сторона, — соображал Колька, — Ведь правая, а закат, запад — слева. Конечно же, он рисует вверх ногами, как бы стоя лицом к солнцу в полдень…»

Он смотрел из-за плеча Брахака. Теперь он обошел его вытянутые ноги, посмотрел с противоположного края на лист и увидел Индию. Точно такую, как на школьных картах: остров Цейлон, и вмятина в правом боку, сверху — полукруг Гималаев, слева — Инд, справа — Ганг. Или справа Инд, слева Ганг…

«Недурно, Николай Алексеевич». «Что за дьявольщина, — подумал он. — Голоса слышу. Почему имя-отчество? Никто меня не зовет по имени-отчеству…»

— Съешь бахуш, Адвеста, — приказывал настойчивый тонкий голосок.

А, девушка Мин… Он осторожно, стараясь не просыпать, разломил лист обертки и высыпал гадость в рот, не отрывая взгляд от карты.

— Равновесие! — провозгласил Брахак и эффектнейшим полетом руки прочертил Границы. Он сменил мелок на розовый.

От океана, по «Великой реке заката», потом вдоль гор и к югу, по второй великой реке, еще на юг, до середины полуострова, и опять на запад, извилистой линией, под мыс-коготь.

— Это Раганга, — показал Брахак на извилистую линию. — Ты сейчас здесь, Адвеста…

Человечек стоял посреди Индии, на границе Равновесия, на широте северного берега Бенгальского залива.

Вот так Равновесие — четверть площади Индии!

«Масштаб», — подумал он и перевел:

— Размеры Равновесия, друг Брахак?

— С полуденной Границы на полночь — дюжина, пятикратно помноженная и на семь умноженная, шагов.

То же, что говорила Дхарма, но точнее.

— Два вздоха, — извинился Колька. Совершенно спокойно, даже бодро взял чистый лист, мелок, и, тщательно отсчитывая нули, возвел двенадцать в пятую степень, а произведение умножил на семь. Грубым счетом, миллион семьсот тысяч шагов.

— Длина шага, друг Брахак?

Все точно — шаг есть шаг. Брахак вытянул пальцы, вытянул руку в локте и отчеркнул ногтем в том месте, где прививают оспу.

— Мужской лук, тетива — три локтя, или два шага с половиной, — сказала Дхарма.

Шестьсот пятьдесят миллиметров, прикинул Колька, и снова на листе перемножил. Тысяча сто километров, теперь нет и малейшего сомнения. Полуостров Индостан. Ай, лихо! Значит, оба были правы, и Бурмистров, и он. Действительно, Земля, и действительно, Индия, и в то же время не Земля и не Индия… Лихо, лихо… Устроить проверку? Дюжину Птиц нагрузить орехами и двинуться на этой эскадре смертников на северо-запад, через Памир в Среднюю Азию?

«Лучше на север Равновесия, в Дели. Прямо в аэропорт, — насмешливо прошелестел голос и добавил: — Николай Алексеевич…» Тогда Николай Алексеевич прищурил глаза и увидел заштрихованный квадратик, рядом с ним слово «Дели», подчеркнутое, потому что столица, и красненькие червячки железнодорожных линий, четыре? Нет, пять.

Он открыл глаза. Современная столица Индии находилась бы в северной части Равновесия, действительно… Питекантропов он найдет в Средней Азии, или еще кого похуже. Пожирателей крыс… или этих — гигантопитеков, именуемых «крии».

Он потянулся — конец, конец сомнениям! Изоморфное СП, одна из вариаций ее величества эволюции. Лихо!

Не чересчур ли вы веселитесь, Николай… х-м… Алексеевич?

А чего, сказал Колька. Привяза ты, зануда, карту наизусть помнишь. Хмыкаешь! Ты попал бы сюда, окочурился бы, полны штаны… Слова говоришь, «изоморфорное», а мне тут жить надо, с людьми, понял?

Отлично понимаю… Х-м, простите. Вы не любите по имени-отчеству. Но я опасаюсь, что наше совместное решение, гипотеза, так сказать… насчет «вариаций ее величества»…

Тясязять, передразнил Колька.

…Еще не конец сомнениям, понимаете? Вспомните, что весь дух современной пауки, тясязять, запрещает вам постулировать изоморфное эс-пе, Николай… х-м.

Да чего привязался?! Ну, знаю, зна-аю, понял? ЗНАЮ, что влип, я не чутьем, я заранее знал, влипну, а жидки смоются, понял?

«Поскребите мерзавца — обнаружится антисемит». Помнишь? Ты мерзавец, Карпов…

Привязался. То веселюсь, то — мерзавец. Держаться-то мне, МНЕ… Пойми, интеллигент: чтоб держаться, злость необходима и веселье.

Последнее слово осталось за ним, он бы сдох, если бы последнее слово осталось за тем, за тясязять, и тут же слышались голоса на раджана: «Я отсеку». — «Дождемся Лахи». — «Я отсеку, опасно».

Тонкая прекрасная рука протянулась, повисла в зеленом воздухе, и нежно, двумя пальцами поцеловала его в губы. Он глотнул, его пробило ознобом, и вдруг кончилось — он выбежал из лечилища, кинулся в траву и заплакал.

Глава 2

Он слонялся. Ноги были вялые, не свои. Лист ниу с нарисованной схемой Индии и белым человечком стоял на лежанке в его доме. Он заходил в дом, бесцельно рассматривал рисунок, уходил. С ним здоровались приветливо, будто со своим. После того утра — с носорогом и Николаем Алексеевичем — он понял, что к нему, как к носорогу, прикреплены наставники. Рехнуться не дадут, имеют они такую власть. Открыли было его мозг, включили понимание, и отсекли, чтобы не рехнулся. Теперь он был покорный и пристыженный.

Все чувства были притуплены, кроме стыда. Копнули поглубже, и выскочил мерзавец.

Но, вместе с тем, безысходность кончилась. Покорность не требует перспективы: день прошел и слава богу. Исподволь он копил впечатления, бессознательно, как белка собирает орехи на зиму. Не торопился, не рвался, даже не скучал. Почему-то важнее всех проблем был вопрос Дхармы о Головастых, но и об этом Колька размышлял вяло и равнодушно. Слонялся, смотрел, запоминал. Не выходил за пределы лагеря, случай с носорогом заставил понять, что в лесу он так же беспомощен, как любой из здешних был бы беспомощен на улице Горького в часы пик.

Лагерь на раджана именовался Постом. «Шестой Пост от Раганги», по-русски его следовало называть пограничной заставой. Три десятка Охотников, Кузнец, Строитель домов, четверо Врачей. Сколько при них собак, гепардов и боевых обезьян — неизвестно. Животные прибегали, уходили в лес, непрерывно вились под ногами, исчезали куда-то метать детенышей, устраивали шумные пиршества, когда из-за Границы забредал олень. Они строго отличали животных Равновесия от приблудных. Лошади паслись в болотистом урочище, как в загоне. Забором служили черные, светлоногие буйволы — ленивые громадины с отвратительным характером, до рогов облепленные красной лёссовой грязью. А над мирком Шестого Поста в кронах деревьев летали обезьяны. Угрюмые боевые — в зеленой перевязи, с бочкообразной грудью и руками-бревнами. Тонкие, вытянутые умницы, с лукавыми мордами — услужающие. Наглые длиннохвостые бездельницы, размером от крупной белки до пятилетнего ребенка — крикуны, пристающие к хищникам, как радиоактивные метки… А центром Поста была гония, поющее дерево. Три-четыре, а то и все восемь Охотников, по числу «ушей гонии», постоянно восседали вокруг синего ствола и пели на языке Памяти. Они передавали сведения о всех событиях: о смене муравьиных троп, о молодом поколении стрижей, учившихся летать над просеками, о том, что собаки ночью завывали и не хотели униматься, несмотря на строгие приказы. Лани, собака Джаванара, принесла в зубах толстую соню с недоразвитой левой задней лапой — это сообщение удивило Кольку своей нелепостью — толстая соня! — и указано было в сообщении, что собака старшего Охотника выращена в питомнике Трех каменных столбов… Причем певец у гонии считался как бы вне общих правил — выходы на дежурство его не касались.

Хранителей гонии было двое. От темна до темна либо один, либо оба они, покрытые до ушей черными муравьями, возились у своего дерева. Поступки их были непонятны — они рассматривали муравьев или подкармливали их. Больше ничего. На окружающее не реагировали. Колька видел, как обезьяна уронила спелый плод ниу на спину Хранителю, и тот машинально, не отрываясь от своих шестиногих, очистил мякоть с лопатки. Потом Колька увидел, что и другие работают неистово.

Дхарма была занята весь день и добрую часть ночи. Вместе с гигантом Лахи, старшим Врачом, проверяли поочередно здоровье каждого Охотника и «кормили нардиков жидкостями». Врачи выкармливали нардиков из зародышей, привозимых на Птицах — через день прилетал особый гонец. Двое Врачей постоянно были на Границе с охотничьими отрядами, а сверх того, конечно — песни у гонии. Врачи пели так же дотошно, как Охотники — бесконечные подробности, описывающие тончайшие изменения нардиков, самочувствие пациентов, их настроение, работоспособность. Колька понимал не все и диву давался, глядя на эту ровную, пчелиную суету, неторопливую сосредоточенность… Большие, красивые, одинаковые люди, в одинаковых коричневых поясках. Только жуки разноцветные, знаки касты — а люди похожи до утомительности — рост, осанка, благообразность, мускулатура. Одинаковое поведение, одинаковые улыбки. Иерархия отношений была незаметна. Хотя Джаванара называли старшим Охотником, Брахака — старшим Управляющим Равновесием, и даже обращались к нему в третьем лице: «почтенный».

По логике вещей Джаванар был начальником заставы, а Брахак при нем — представитель правящей касты, вроде политработника. Дальше надстраивалась иерархическая лестница с Нараной, бездушным владыкой, на верхушке. Но логика той жизни оказывалась нелогичной в этой.

Система, состоящая из руководителей и подчиненных, целесообразна только для передачи-приема приказаний. В других случаях она просто бессмысленна. А здесь не существовало даже понятия «приказ», «распоряжение», и в языке не существовало императива. Было особое наклонение, Колька назвал бы его «косвенный императив к неразумным существам», оно употреблялось исключительно в разговорах о животных Равновесия. «Собака послалась мною, дабы прогнать болотную кошку». Другой пример: Управляющие Равновесием — почти все Охотники принадлежали к этой касте — получали приказы, по-видимому, приказы от Нараны, прямо по гонии. Колька слушал внимательно и убедился, что Нарана выдает несколько вариантов поведения. Например, после доклада о соне с недоразвитой лапой Нарана посоветовала либо напустить на сонь каких-то животных, либо заставить обезьян снять с деревьев какие-то плоды, либо ничего не предпринимать… Нет, владыка не станет советовать…

Натолкнувшись на эту мысль, Колька и начал присматриваться к взаимоотношениям людей на Посту. Проверка — если Нарана диктаторствует, то ей необходимы субдиктаторы, чтобы власть ветвилась, как дерево, достигая самых мелких веточек. Может быть, предположил он, Великая Память имеет двойную функцию: для простых смертных она — гибрид справочника со счетной машиной, а местному руководству, сверх этого, дает циркуляры, приказы и прочее?

Не получилось. Здесь, действительно, не отдавали приказов. Такой вещи, как расписание нарядов, тоже не водилось — к выступающему наряду сбегались все Охотники, Но-ре-ма играл на тааби, и кто-то уходил, а кто-то оставался. Старший Охотник Джаванар действительно распоряжался, но не Охотниками, а патрульными животными, и это занимало уйму времени. Джаванар спал два-три часа в ночь, и поэтому, а не почему-либо другому, прочие Охотники старались услужить ему, принести ему лук, выкупать его собак, пойти в наряд… То же с Брахаком. Когда он прибежал выручать Кольку от носорога, он был в охотничьей одежде — шел на Границу. Зачем? Он выращивал новую гонию на «Поляне железного дома» и в следующие трое суток приходил на Пост только поспать. Его титул «почтенный» оказался возрастным. Каждого, прожившего шесть дюжин лет, было принято называть «почтенный» — как у нас стариков называют дедушкой.

Наконец, Колька подумал о гигантских нардиках и отчетливо понял: системы принуждения здесь нет. Чтобы заставить Головастого поступить по-своему, Нарана создала роботов — на других людей не рассчитывала, следовательно. Таков был смысл разговора Дхармы с Кару — Кузнецом и Хранителем Памяти.

Все эти мысли формировались в Кольке исподволь, незаметно. На пятый или шестой день одиночества —. он сбился со счета — что-то засосало под ложечкой, как от голода. Он сидел на траве, перед рисунком Брахака, в своем доме, когда ощутил: интересно. Как же они организованы, их больше миллиона в Равновесии? Он посидел еще, прислушался, но сосущее любопытство не уходило. «Плевать, все равно ты не выдержишь, сдохнешь…» Он побагровел, услыхав этот знакомый, отвратительный, блатняцкий тенорок — свою шкурную сущность… «Да разорвись ты, лопни, я — человек, ученый, я Головастый!»

Дхарма работала в лечилище. Увидела, как он вбежал, и просияла. Оставила нардиков, пошла навстречу — улыбка красила ее необыкновенно, и шла она, как плыла… «Для тех, кого я жажду…»

Почему ты жаждешь меня, а не красавца Лахи?

Почему ты ночуешь в одном доме со мной? Как Врач ты считаешь, что мне нужна женщина?

Что ты «соединяла и отсекала» в моем мозгу, и как ты удержала меня на краю безумия?

Что поняла сейчас, сию минуту — вчера я приходил в лечилище, ты не подняла головы?..

Действительно, Николай Карпов очнулся. Сел чинно, пожелал «прохладного полудня». Осведомился, не мешает ли работать — нет, не мешает. Тогда он спросил, каковы обязанности старшего Врача.

Он опытней — пояснила девушка. Он помнит о нардиках и о людях так много, что запас нардиков на Посту всегда хорош. Не велик, не мал и годится для любого случая. И знания Лахи о лекарствах и их сочетаниях близки к совершенству, а сверх того, Лахи ничем не интересуется, кроме врачевания — ни песнями, ни рисованием, ни танцами.

— Он говорит тебе, что нужно делать? — спросил Колька.

— Да, когда я спрашиваю, — весело сказала девушка.

А глаза у нее сияли невыносимо, коричневым дымным пламенем…

Колька опять побагровел. Он опустил глаза под ее взглядом и увидел, что она сидит, немного раздвинув бедра, а под пояском выпирает раздвоенный лобок.

Он совсем опустил глаза — в землю. Дхарма вдруг спросила:

— Ваши женщины закрывают тело?

— Закрывают, — сгорая, пробормотал он.

Ах, это ощущение мокрого, липнущего, ожирелого тела! И сны жаркие, липкие, еженощные. Он понял вдруг, что видит сны каждую ночь, а просыпаясь, ничего не помнит. Сейчас вспомнился, выскочил сегодняшний сон: он плутал в двух пересекающихся коридорах с наклонными полами; бродил, нависая над грязным, как в общественной уборной, кафелем. За стеной, в другом коридоре, ходила Дхарма, прикрывала локтем торчащие врозь груди, и он искал входа к ней, чтобы она понесла от него и доказала шефу сходство Пространств. И всякий раз она была в другом коридоре…

Незаметно под рукой оказался бахуш, хрустел на зубах, как кедровые орешки. Колька смотрел в землю и мучился.

Когда-то и где-то был водянистый ноябрьский снег под шипучими шинами. Когда-то и где-то они ехали в институтском «рафике», сопровождаемые доктором Левиным, и возбужденно острили, что Рафу везет «раф» на верный штраф. Он был третьим номером экипажа, он был счастливчиком Карповым, элит-интеллигентом, специалистом высокого класса. Он был набит знаниями, как фундаментальная библиотека. Он знал все.

Здесь он почти ничего не знал. В нуль, в минус-время. Пусто. Он не знал, чем отличаются эти растения от индостанской флоры двадцатого века. Слон дул ему в бороду — какие слоны живут в Индий там? Ночью над просекой Границы повисал ковш Большой Медведицы. Скажи мне, интеллигент, таким же или другим видят созвездие люди на площадях Дели? А вот птица Рокх из «Тысячи и одной ночи». Отвечай, Николай Карпов, были птицы Рокх исключительно в арабских легендах, или арабы позаимствовали миф у древних индийцев? Ахука говорил о Новой Звезде: скажи теперь ты, знают ли твои современники-астрономы о Новых звездах прошлого? Что-то знают? Что именно, Карпов? Какими тысячелетиями датируют?

Он был пуст. Ничего не знал.

— Пустышечка, — пробормотал Колька.

Бахуш совершенно не походил на прежний. Темные комочки с мягким тминным запахом.

— Ты управляешь моим мозгом, — неуверенно сказал он. — И ты заставляешь меня видеть сны. Зачем?

Дхарма подумала. Вздохнула.

— В видениях ты лишаешься разума, Адвеста. Безумство в видениях сохраняет разум наяву.

— Ах ты, предохранительный клапан… Скажи, Мин, — она улыбнулась. — Скажи, почему я… почему я раздваиваюсь? Ты поняла меня?

Она подняла брови — с выражением тягостного недоумения.

— Это походит, — объяснялся Колька, — на два сознания в моем черепе. Впервые это ощутилось, когда Брахак рисовал мне Равновесие.

Недоумение сменилось страхом — с широко раскрытыми, посветлевшими глазами Дхарма спросила:

— Ты впервые ощутил раздвоение?

Он кивнул. Она пробормотала: «Во имя Равновесия…» и исчезла. Колька уже привык, что в сильном возбуждении Дхарма не ходит и не бегает, а прыгает, как белка. Через пять минут она привела Лахи.

Гигант хмурился. Прогудел «прохладного полудня», жестом велел Кольке лечь на стол и вдвоем с Дхармой проделал полные анализы, не жалея нардиков. Перед последним анализом — спермы — кивнул девушке на выход. Хотя с Охотниками так не церемонились. Колька это видел сам. Но, если честно, ему было наплевать на церемонии, и опять, как в предыдущие дни, стало наплевать вообще на все. Лишь его отвращение к нардикам как было, так и осталось — гнусные твари! Угрюмо он слез со стола, отвернулся, но любопытство пересилило. Пошел с Врачами смотреть, как растут кормленые нардики.

Длинный ряд корзинок стоял на лежанке. Уже в середине ряда Лахи перестал хмуриться и начал пошучивать. Наконец, разогнулся и объявил:

— Здоровье твое вне опасности, пришелец! Здесь, — он постучал по груди, — здесь нечто не совсем обычное. Дым ваших кузниц очень силен, остается в дыхательных пузырях… э, Лахи прозорлив!

Как ему объяснить с куревом? Лучше не пробовать.

— А ты, Врач Дхарма! Почему ты прыгаешь и кричишь, как оранжево-голубая морда? Пришелец твой здоров… — Дальше Лахи понес такую цветистую околесицу, что понять его было невозможно, а Дхарма покраснела и ответила, что ты, мол, сам — голубая морда по своей болтливости, неприличной ученому.

Голубые морды в оранжевых баках были у длинноруких услужающих обезьян, действительно, редкостных болтунов.

Колька тоскливо спросил:

— Как насчет раздвоения? Почему я раздваиваюсь?

Лахи чесался и хихикал, изображая обезьяну — оторопел, замер с рукой подмышкой.

— Э-э-э! Он не знает раздвоения!

Дхарма кивнула: о том и речь. Лахи казался шокированным, но опомнился очень быстро.

— Говорю я и утверждаю: все вы трусы! Молчаливы, как водные змеи, — прорычал он. — Удались, Дхарма, я же потолкую с Адвестой.

Конечно, Дхарма не ушла. Лахи грузно присел на корточки перед Колькой, взялся за подбородок и в точных выражениях объяснил, что мозг состоит из двух половин — знает ли это пришелец? Знает. У всех животных одна половина мозга работает мало, а другая много — и это он знает, очень хорошо. Головастому трудно обойтись одной половиной для ученого труда, особенная нужда в передних, лобовых частях мозга, в них складывается высшее мышление. Колька подтвердил, что и это ему известно. «Что же тебе не известно, пришелец?» — «Почему я раздваиваюсь».

— «Э-хе-хе, — сказал Лахи. — У нас другие лекарства. Когда мы, Врачи, даем Головастому бахуш-рит, в мозгу Головастого сливаются обе половины, и обе мыслят, но в неравной степени, и более или менее несамостоятельно». Это Колька не понял, пришлось переспросить. Лахи изменил формулировку: — «После приема бахуш-рит весь мозг Головастого мыслит. Но каждая половина выращивает свои мысли. Это и ощущается, как раздвоение…»

— Черт знает что, — сказал Колька.

Из интонаций Лахи было ясно — Врач извинялся за несовершенство своих медикаментов.

— Каков же бахуш, употребляемый вами, Адвеста? — почтительно спросил Лахи.

Колька сказал:

— Поймите меня, Врачи. В нашем Равновесии нет подобных лекарств. Наши врачи не умеют этого. Не умеют присоединять вторую половину. — Колька постучал по черепу.

Но Лахи пытался отспорить, объясниться:

— На твою голову бахуш-рит действует так же, как на мою и на ее, — он показал на Дхарму. — Не шутишь ли ты, Адвеста? Не шути, во имя великих рек! Ваше Железное Равновесие не пользуется раздвоением?

Эге, теперь и он казался серым — самоуверенный Лахи побледнел… Господи, знали бы они, что паршивый перелом у нас срастается два месяца!

И было это непонятно и жутко. Оба они, и Лахи, и Дхарма, смотрели умными, живыми глазами, и так были красивы, крупны — налитые! — и с болезненными усилиями заставляли себя выспрашивать, как милостыню просить. С мучительными усилиями — Лахи даже заводил глаза под лоб — страшноватое зрелище…

Но Дхарма была Дхармой, тигрицей, хотя имя ее значило «белка». Она сказала:

— Э-э, Лахи! Поиграем в обезьяну на дереве! — и молниеносно, пяткой, ударила его в грудь, сшибла на землю, и мигом оба они оказались на полянке.

Колька выскочил за ними буквально через секунду — какое там! Дхарма как игрушка-дергунчик лезла по гладкому стволу, уже на высоте десятка метров, Лахи за нею, а на окрестных деревьях бушевал обезьяний хор. Услужающие болтались на руках и хвостах и подбадривали хозяев: «И-хи-хи-хи!» — гремело наверху. На шатучем изгибе ствола Лахи поймал девушку за пятку, взорал басом, и еще через несколько секунд они спрыгнули мокрые, как выкупанные, побежали к ручью. Колька поплескался заодно с ними. На сквозном, темном фоне перистой листвы в ручье стояли две белые цапли, надменно поглядывали на людей. Вернулись в лечилище, посмотрели друг на друга — помрачнели. Да, люди — не цапли… Один выясненный вопрос рождал два новых. Почему они так боятся разговоров на отвлеченные темы? Лахи проговорил страдальческим голосом:

— Снабжены раздвоением, но не открывают его… Быть может, Нараны снабдили их раздвоением без их ведома?

— В их Равновесии нет Наран, — мрачно ответила девушка.

— О полуночная дорога! Пусть бросят меня полосатым, — пытался шутить Врач. — Равновесие без Великих? Что у вас заменяет Нарану, Адвеста?

Колька сформулировал:

— Рисованные слова: памятные рисунки, изображающие каждый звук в отдельности.

— Рисунки я видел у стеклоглазога, — сказал Врач. — Они заменяют память, а не высшее научение. Кто сделал вас Головастыми?

— Черт знает что… Кто сделал нас Головастыми? — Он поискал слово «эволюция». — Равновесие, Лахи.

— О-хо-хо-хо! — загрохотал Врач. — Я понимаю! Но в исходный миг времени кто научил вас изменять мозг?

— Я тебя не понимаю, — сказал Колька. — У вас что, не такой мозг, как у нас?

— Во имя первой Великой! Твоя голова, Адвеста, не отличается от… — Лахи оглянулся, — от тех, что сегодня еще пожирают знания в воспиталищах. Не понимаешь? Ты не был Врачом в своем Равновесии, твои знания неполны — пусть будет так… Дхарма!!! — рявкнул Лахи. — Принеси бахуш-рит, пока мы не потеряли разум!

Съели тминный бахуш. Дхарму била крупная дрожь, Лахи ворчал и нервно почесывался. Но облегчение проступало на их лицах: Адвеста не Врач, путается в своих словах, разговор окончен.

— Тхшорт снаит ш-то, — сказала Дхарма. — Т-хшор-рт снаит што!

— Смеющийся крепок, как буйвол, — похвалил ее старший Врач. — От смеха в нас нарождается бахуш! — Он пытался улыбаться, глаза были испуганные.

«Нет, шалите, не выпущу», — подумал Колька.

— Объясни, Врач Лахи, почему вы Головастые…

Он похвалил себя за ловкий ход. Спрашивать им невыносимо, как и получать неожиданные ответы. Другое дело — самим объяснять прописные истины. И правда, Лахи, уставившись бычьими глазищами, стал излагать.

Получалось нехорошо, получалось, что в древности первая Нарана научила малоголовых людей применять бахуш-ниса. Они послушались и на протяжении многих поколений ели бахуш-ниса, пока не стали такими, как сейчас, Головастыми. Более того, по совету Наран сравнительно недавно люди стали появляться на свет с «зеленым мозгом», то есть без врожденных навыков и без речи! И еще позже, в последней дюжине поколений, мозг приспособили к раздвоению…

— Следовательно, вы непрерывно и до сих пор изменяете мозг? — Колька выкатил глаза не хуже, чем Лахи. — Бахушем? Черт знает что, действительно…

Получалось скверно. «Если моя голова, — соображал Колька, — принимает раздвоение так же, как и у них, тогда был кто-то в предыдущих поколениях, приспособивший своих потомков, и меня в том числе, к раздвоению… Б-р-р-р-р!» Лахи и Дхарма наверняка его не разыгрывали — как она закричала: «Почему вы — Головастые?»

Здравый смысл летел кувырком, все летело кувырком. Две одинаковые планеты в пространствах-временах кое-как еще можно было смоделировать. Одинаковые белковые и генетические структуры — ладно, подобное в подобном… Но чтобы в одном случае мозг был выведен искусственно, а в другом нормальным эволюционным путем, и чтобы во всех подробностях результаты совпадали? Это было чересчур. Это было настолько чересчур, что появилась соблазнительная мысль. Здесь не Ш, не другое пространство, а другое время, наше прошлое.

«Вернуться во времени нельзя, — сурово напомнил тот Карпов, у которого имелся портрет Эйнштейна. — Нельзя. Нарушение причинности. Сверх того, здесь биологическая цивилизация. Не может ее быть в нашей эволюции. Не было.»

Едва он успел так подумать, как подействовал бахуш-рит, и Лахи начал задавать ему вопрос за вопросом, и бил в одну точку, страстно искал логики: что вам предшествовало? Колька рассказал об археологических находках, о первых кроманьонских стойбищах, давностью в тридцать тысяч лет, или сорок тысяч, он как следует не помнил, конечно. Важно было, что между последними «малоголовыми» — неандертальцами в нашей терминологии — и первыми «Головастыми» — кроманьонцами — не было никакой цивилизации, не было Врачей — наши предки камни обтесывали, да охотились.

Лахи слушал в исступлений, настолько его потрясла такая нелепость — без многовекового труда, автоматически, «Железное Равновесие» получило то, над чем они бьются дюжины и дюжины поколений!

Так понимал его Николай Карпов. Мягко тюкала успокоительная мысль: эти люди живут в мифе, созданном Нараной. Воображают, что умеют воздействовать на мозг, а на деле-то бахуш «работает», как ЛСД, как стимулятор временной шизофрении. Двойное сознание? Нет его, есть временное помешательство, утонченный морфинизм… Это успокаивало. Его гнусные штучки при «раздвоении» становились неответственными, с психа много не возьмешь — тик-так.

А излечение Рафаилово за трое суток — тоже миф? Тик-так?

Не будет покоя, не рассчитывай ты на покой… Теперь ты должен все понять до последней точки. Вот за что уцепись: они морально, и физически страдают, сталкиваясь с противоречиями. Рабочая гипотеза — их мир непротиворечив. Традиция их мышления не приспособлена к противоречивой информации.

А, чепуха… Диалектические противоречия наполняют Вселенную. Жизнь и смерть — что же они, бессмертные? Какой разум не ужаснется при мысли о небытии?

…Ах, други — где вы, други мои? Как бы славно мы поговорили сейчас, обсудили и разложили по ящичкам… Рафа, как рассудишь ты, мудрый маленький Рафа?

Он снова был раздвоен, но мягко, плавно и непугающе. И, накладываясь на огромную фигуру Лахи, плавно и мягко из памяти поднялась картинка… Рафаил в лабораторном халате, пальцы измазаны чернилами из самописки — спорит: «Я не думаю, что понимание диалектичности мира родилось из естествознания. Еще перипатетики обращали взор в себя, в психологический мирок, и наблюдали трагическое противоречие: высокий разум в безумном и жестоком мире… Вспомните Колиного Тимошку».

Помнят. Тимошка в спальне на полу расположился по-турецки. Еще не привык сидеть на стульях, еще хриплый — ларингит. Откуда его доставили; в какие края он заехал в трюме теплохода; где шла война, о которой он рассказывал? Мал был Колька-Свисток, не запомнил. Тимошка сипит: «Один солдат ей загнул салазки, понял, а второй ей туда бутылку — горлышком, от пива бутылка — она визгом, а он бутылку каблуком, понял? Загнал, — Тимошка облизнул губы. — Сигарету курит, понял, и каблуком. Посмотрел — а баба корчится — и в пузу ногой — бутылка, понял, лопнула, снаружи было слышно…» В углу напротив стоит няня Сима, вся белая, угол косынки в зубах…

Тогда ему было шесть лет — человеческий детеныш, что посеют, то и взойдет… Он закряхтел. Он всегда кряхтел или стонал, вспоминая Тимошку, «снаружи было слышно» и няню Симу.

Ладно, к делу… Рабочая гипотеза: раджаны создали свой мир постепенно, непротиворечиво, заботливо, чтобы разум не вступал в противоречие с действительностью.

Врачи молчали. Пуст был хирургический стол, выросший заново после того, как его срезали вместе с Рафаилом. И внезапно прозвенел крик: «Раджта-ам, го-ониа! — Люди, к гонии!» И Кольке почему-то стало страшно. Выбежал Лахи — с видимым облегчением — а Колька сидел и думал: все повторяется. Что повторяется? Все. Устал я, пусть повторяется.

…Дхарма проговорила: «Это Большезубые». Тут же ввалился Лахи с рычанием:

— Охотники идут за свежими ранами, у-а-рр! — повеселится старый Лахи. Наипаче огромные Большезубые прорвались между нашим Постом и Рагангой! Они жаждут крови слонят, а я жажду их крови!! Крови Охотников, — пояснил Лахи для Кольки.

Дхарма сказала:

— Не пойти ли мне, Лахи?

Колька с тенью интереса обернулся — как оборвет — ее старший Врач?

— О жадная молодежь второй четверти! — крикнул Лахи. — Твой желтобородый останется со мной, я скормлю его тело нардикам!

Колька вдруг попросил:

— Не возьмут ли меня на охоту?

— На Охоту! — поправил Врач. — Одевайтесь, вы двое, а я, старикашка, поплетусь и спрошу Джаванара о тебе, желтобородый!

Глава 3

Снять ботинки Дхарма не разрешила. Она была права — для ходьбы на мягкой подошве нужна привычка. Зато прочий Охотничий туалет Колька получил: шапочку, нагрудник, шорты, перевязь для лука и колчана. Сумка и пояс у него были свои. Пистолет он устроил на перевязи, в гнезде для большого ножа, и вытряхнул из сумки лишнее, оставив складной ножик да горсть орехов как эн-зе. От большого охотничьего ножа он отказался, но выбрал на складе у Кузнеца звенящий лук, с усилием натяга килограммов на тридцать пять.

— Лук для женщины, — мрачно заметил Кузнец. — Для тебя приготовлен другой.

Другой был на добрых пятьдесят килограммов, и Колька не решился его принять. Он видел, какие бицепсы и плечи у Охотников, и как они тренируются, каждую свободную минуту натягивая луки. Он вышел на место сбора, чувствуя себя ловко в подогнанном снаряжении. Кто-то загодя побеспокоился, выбрав для него одежду и оружие, и он подумал об этом с вялым удовлетворением.

Отряд состоял из восьми Охотников, Дхармы и пришельца. Все Охотники, кроме одного, были с красными жуками Управляющих Равновесием. Один, сухощавый и подвижный, с горбатым носом, был Воспитателем — фиолетовый жук. Сигнал к выходу был прост: Джаванар опустил свой знак касты за нагрудник, и все последовали его примеру. С этой секунды они были только Охотниками. Каждый вел на сворке трех собак. Джаванар и еще трое на отдельном поводке держали по гепарду — три десятка зверей были с Охотниками на поляне, однако стояла строгая тишина.

— Адвеста, держись рядом со мной, — сказал Джаванар.

Двинулись. Колька знал, что Охотники могут бежать часами, однако надеялся не отстать. В спортивных секциях он успел прихватить и бег на стайерские дистанции, и лыжные гонки. Он бодро затрусил в затылок с Джаванаром, примечая направление — на запад-северо-запад, к Раганге. Из отрывочных разговоров он знал о цели похода — четверка Большезубых, составив временную охотничью стаю, проскочила по берегу Раганги и держит путь к слоновьему питомнику. Колька хорошо помнил питомник, ночные повизгивания слонят и густой запах речной воды и навоза. Но туда было три часа лету на Птицах, то есть сто — сто двадцать километров речного берега — ищи их там! Не разумнее было бы подпустить их к питомнику и уничтожить без погони?

Отряд рассыпался по обе стороны от старшего Охотника, коричневые тела мелькали между деревьев. Языками пламени вспыхивала собачья шерсть под солнцем. Псы трусили галопом, не натягивая поводков, с удивительной сноровкой обходя стволы с той же стороны, что и Охотники. Так, на поводках, их провели через плодовый лес, окружавший Пост на тысячу шагов, изрытый оросительными канавками с медленной и прозрачной водой и густыми нитяными водорослями. Козочки, поедавшие водоросли, прыскали в стороны от собак, плоскохвостые крысы ныряли в воду. Вспархивали птицы. Обезьяны, возбужденно кашляя и вскрикивая, прыгали с дерева на дерево — пытались сопровождать отряд…

Плодовый лес кончился. Пошел обычный лес Равновесия, полезные и приятные деревья, среди которых плодовые были разбросаны островками. При таких островках жили обезьяны, так что по всему Равновесию путник мог найти пищу — в сотнях мест от поселения к поселению. Охотники остановили животных, вытянули поводки из ошейников и подпоясались поводками поверх нагрудников. Дхарма, с луком и колчаном, в зеленых штанишках до середины бедер и шапочке, была похожа на пажа из свиты барона-охотника. Она повернула голову и посмотрела на Кольку — белое оперенье стрел окружило голову нимбом. Она посмотрела с радостным ожиданием — хорошо, мол? Он улыбнулся, настраивая дыхание. Отсюда, как он понимал, и открывался настоящий переход, в хорошем темпе. Звери уже ушли вперед, быстро скрывшись в кажущемся редколесье, между чешуйчатыми, оливкового цвета стволами. Тихо свистнули Охотники — поочередно, каждый на свой лад, и из леса возникли боевые обезьяны. Неслышно прошуршала кора, скрипнул лист — восемь бурых, угрюмых орангов уже стояли между людьми. Мощные груди дышали с младенческой тихостью; грустные серые морщинистые лица с покорным ожиданием были обращены к хозяевам. Руки их были мощнее, чем руки гиганта Лахи.

Так же, как с собаками, шепотом распорядились Охотники, и обезьяны метнулись к деревьям и скрылись. Поход начался.

Теперь, не обремененная сворой, Дхарма бежала рядом с Колькой, но очень скоро ему стало все равно, кто бежит рядом и кто впереди — взят был хороший темп, чересчур хороший. Лук, притороченный за спиной, болтался, концы стрел цеплялись за волосы на затылке, не позволяли откинуть голову, а левой руке при махе вперед мешал пистолет. Приходилось неотрывно смотреть на дорогу, почва была неровная, ямки скрадывались травой, беспрерывные зигзаги между деревьями сбивали дыхание. Колька уже не оглядывался и не замечал ничего, кроме мелькающих впереди, почерневших от влаги сапог Джаванара и сине-зеленой травы под ногами. Нагрудник, заправленный на животе под пояс, не успевал впитывать пот и стал горячим и грубым. Перед вторым дыханием несколько минут Колька бежал почти ослепший, а потом оно наступило, и он перестал проклинать себя за эту затею и за все свои затеи — как вторая жизнь пришло второе дыхание, и девушка бежала рядом с ним, повернув к нему голову в зеленой шапочке…

— Девушка Мин, здравствуй, — прохрипел Колька.

— Говори со мной на… раджана, — так же, как при первом разговоре ответила Дхарма.

Больше он не оглядывался. За вторым дыханием наступило третье, и его легкие научились дышать, и он ощущал работу мышц, счастье, и свой уверенный упругий бег, как счастье, и брызги из травы по голым ногам, и жаркие удары солнца в просветы листвы, и не мог уже презирать себя за эту звериную радость бега и прохладное плечо, прикасавшееся к его плечу на поворотах. Ныряя из света в зеленую тьму чащи, отряд бежал по длинному, длинному, длинному спуску, в лощину, где вода хлюпала под ногами; потом по такому же длинному подъему-тягуну наискось по сухому солнечному склону. Здесь кончилось третье дыхание, и в самый момент, когда Колька снова ослеп, каблуки простучали по твердой земле — большая дорога и привал…

Привал! Легкие саднило и дрожали ноги. Он сдернул перевязь и лег на спину, задрав ноги, закрыв глаза, прямо в мокрую траву обочины. Он едва понял, что Дхарма оперлась плечами и затылком об его грудь — выпростав руку из-под головы, он погладил девушку по щеке и круглому гладкому подбородку и задремал. Таков был бег Охотников… Ох, вот он каков, бег Охотников. Жаркий ветер, и солнце, и тонкая рука под твоим плечом.

Он спал крепко и недолго — по дороге раскатилась дробь копыт. К отряду подскакали двое на светло-рыжих тонконогих лошадях. Охотники, женщина и мужчина. Соскочив с лошадей, они подошли к отряду, простертому в отдыхе. Против обычных правил вежливости никто не поднялся навстречу. Прибывшие, проговорив: «Прохладного полудня», также устроились для отдыха. Колька смотрел на них из-под сонных век. Женщина прилегла плечами на грудь мужчины, как Дхарма Он взглянул на Дхарму — она спокойно смотрела в небо.

…Конники привезли новости. Обогнав отряд на полчаса галопа, они Большезубых не обнаружили. Однако у гонии — условного места встреч — их ждал гонец с Птицей. Он пытался сверху найти «крикунов», сопровождавших тигров от Границы, и не нашел. Это значило, что ракши, Большезубые, держались прибрежной полосы, и не углублялись в лес, а крикуны не могли следовать за ними по земле. Колька не заметил, как Дхарма шепнула что-то старшему Охотнику, пока отряд совещался, опустошая плоды маину. Выслушав все мнения, Джаванар уставил бороду на Кольку.

— Адвеста, понимаешь ли ты положение?

Джаванар уже имел наготове лист ниу и мелок, где нарисовал план местности. Пост оставался на востоке-юго-востоке. На западе, километрах в трех, Раганга делала поворот наперерез маршруту отряда, описывая далее (вверх по течению) плавную дугу к северу и востоку. Где-то в начале этой дуги пробирались ракши, а в конце находилось поселение Трех скал — большое старое поселение, имеющее, конечно, слоновые стойла. Почему Большезубые здесь, а не дальше? Отсюда досюда берег голый. В других местах крикуны были бы рядом с тиграми. И вот что решил отряд: взять наперерез, на северо-северо-запад, прижать ракшей к берегу и убить их прежде, чем подойдут Охотники из Трех скал. Предстоит трехчасовой переход под полуденным солнцем — необходимое условие, ибо ракши не станут передвигаться в зной.

Разнежившийся, отмякший Колька с удовольствием принял это дело: если у вас соцсоревнование, нажмем, хоть кровь из носу. Прихватим ваших ракшей…

Он что-то говорил Джаванару, смеялся, когда слово «ракш» возникло перед глазами, напечатанное латинским шрифтом. Английскии язык, русские примечания — «Маугли», конечно же, он, читает, сидя в комнате Клавдии Ивановны, а та ему завидует, что он первый раз читает «Маугли», и сразу в оригинале! «Ракша» — дьявол, кличка Матери-Волчицы, стоп...

Киплинг дает подлинное слово на хинди. Потрясающее совпадение, и, конечно, это не совпадение — оставить, обдумается после. На раджана слово «ракш» не имеет мистического смысла, это специальный эпитет, означающий большезубых тигров. Или просто — Большезубых…

Колька спросил, как мог небрежнее:

— Мин, Большезубые очень велики… х-м, в вашем Равновесии?

— Десять локтей, — сказала Дхарма. — Клыки больше локтя. У вас тоже водятся Большезубые?

— О-a, еще как водятся, — браво сказал Колька. — Преогромные Большезубые!

Отлично. Вдобавок ко всему еще саблезубые тигры — махайроды. Позабавимся, подстрелим парочку махайродов на ужин. Взялся за гуж. Попал, как кур в ощип. Может и лучше — прихлопнет сразу, лапкой, и все разрешится само собой. А может, и не прихлопнет…

Он снова бежал вверх по косогору, снова в затылок с Джаванаром, а девушка Мин — рядом, под горячими и ослепительными лучами, бьющими слева и сверху в спину. Синьг-синьг, синьг — свистела птица. Изредка впереди мелькала собака, или оранг в неверном прыжке обрывался, повисал на секунду. Он бежал, как заведенный. Будто мог сбросить свою вину перед чем-то, только он не знал, какую вину выгоняет с горьким своим потом синьг-синьг-синьг косогору конец косогору конец… Он бежал, облитый горьким, выедающим глаза потом. Задыхался. Малиновая носатая птица перелетала с дерева на дерево, за отрядом.

…Много поколений тому назад Раганга вошла в Равновесие, и почти на всем протяжении стала естественной границей. Редкий крокодил ухитрялся подняться против течения, из приморских джунглей, из болот — беспощадные паразиты забирались в дыхало и губили зубастых. Ни хищных рыб, ни кровожадных пиявок — Раганга была чиста, и в пограничных Постах вдоль нее жили самые веселые и отчаянные Охотники, умеющие плавать, как молодые крокодилы. Участок пятого Поста примыкал к просторному лесу, приготовленному для заселения в ближайшие несколько лет — зоне шестого Поста. Мимо пятого, мимо его домов, нависших над Рагангой, мимо устрашающих запахов, осторожно перемахнув через старую слоновую дорогу, прошли Большезубые. Старый самец, с клыками длиной в полтора локтя без малого, молодая самка, его подруга, и два молодых самца. Они бросились на север, мучимые голодом — дикие слоны в их привычном охотничьем районе сбились в огромное стадо и ушли. Следуя за таким стадом, тигр не может насыщаться регулярно, ему приходится довольствоваться больными или отставшими животными, и на такой пир является слишком много голодных собратьев.

Каждый Охотник Равновесия знал повадки ракшей. Большезубых убивают, не рассуждая, таков долг Охотника — э-a, быстроногие! Но каждый профессиональный Охотник был по воспитанию Управляющим Равновесием, и понимал, что ракши обречены. Большое стадо диких слонов почти неприступно для ракшей. А малые группы они истребляют так быстро, что ежедневно им угрожает голод, и чем дальше, тем больше. Ракши режут потомство слонов, кочующих малыми стадами, и в джунглях выживают слонята с наследственной склонностью к большому стаду. И самое важное — Равновесие заинтересовано в малых стадах, для отлова и приручения, и поэтому беспощадно уничтожает каждого Большезубого, перешедшего Границу.

Колька выслушал эту лекцию на последнем привале перед началом Охоты. Похудевший килограмма на два, он валялся на траве, слышал неторопливые речи Джаванара и ел маслянистые орехи. Мягкие волосы Мин так славно щекотали грудь, усталость была приятной, тело будто невесомое. Орехи таяли на языке, бодрили, как крепкий кофе.

Между тем, уже сбегались собаки — к ногам, на сворку. Оранги, ворча, позволили снять с себя сбрую — на походе обезьяны несли тяжелые пальмовые дубины в лямках, за спиной, теперь взяли их в лапы. Стремительные гепарды ушли вперед — кошки не спугнут кошек. Наконец, лошади разведчиков были укрыты в зарослях, и отряд снялся, двумя группами, семь и пять человек — группа Джаванара заходила на след, группа разведчика Тала — в лоб, перерезая Большезубым муть. Продвигались без точного направления, но в любую секунду ждали сигнала от гепардов.

Семь человек Джаванара были равны по силе пяти людям Тала — на луки пришельца и Дхармы рассчитывать не приходилось. Это Джаванар высказал ясно. Колька понимал свою незавидную роль балласта на охоте, старался не мешать никому, не попадаться под ноги, и ждал, когда же станет страшно. Он боялся страха, как всякий нормальный парень, а страха не было: и когда они бесшумно и неторопливо пробирались к обрыву, и когда услышали жалобный тонкий плач гепардов… Нашли!

Пригибаясь под ветвями, летящим бегом, уносимый яростными собаками, промчался Джаванар — мелькнули зубы, неистовые глаза: «Вперед!» Жонглируя дубинами, пролетели поверху обезьяны. Сомкнув в прыжке пятки, Дхарма перепрыгнула ручей. Колька прыгнул тоже — упал… Вперед! Захрипели, зарычали собаки, пересекая две длинные борозды в траве. След! Справа и слева мчались Охотники.

Борозды оставили клыки старого самца. Не полагаясь на слух, он обнюхал траву вокруг лежбища, провел стаю К воде, напоил, и четыре зверя залегли в тени обрыва и чутко проспали полуденную жару. Старый ракш знал поступь и облик человека и носил на шкуре шрам от стрелы. Но тонконогие кошки, мяукающие над скалистым обрывом, его не встревожили — он лежал, устроив лапы между клыками, морщил широкий, бородавчатый нос.

А люди уже прыгали по камням над обрывом. Колька успел охватить глазами и запомнить навсегда огненную от солнца реку, и далеко на том берегу зеленый хаос, и диким пунцовым цветом облитое одинокое дерево. Вперед! Свежий, будто даже ледяной ветерок дунул от скал. Он бросился вниз, как в воду. Стараясь не отстать, прыгал по скальным ступеням. Джаванар, перелетал с камня на камень, как резиновый — зигзагами, вниз по обрыву, по жесткому кустарнику, на белый песок!

Когда Охотники успели оторвать от потока и послать в лоб четырех обезьян с их дубинами? Оранги спускались сверху, прямо на тигров и, всматриваясь в тень, грозно ударяли себя в гулкие груди и рычали. И снизу пронесся боевой рык старого ракша.

Он резал слонят. Это была его пища — нежные, вздрагивающие, тонкоголосые слонята, лучшая пища. На их округлые спины всегда падала тень огромных и угловатых взрослых слонов, огромных, как дерево, толстокожих и в складках. Но Большезубому они не казались огромными, напротив, все другие существа казались ничтожными, ибо он сам был огромен, ибо его крошечный кошачий мозг знал одну меру — высоту слоновой спины, высоту прыжка. И удар клыками под основания черепа, и поворот всем телом, повисающим на клыках, и хруст мыщелка, и слон рушится, как обвал, как грозовой ливень… Ракш презрительно заревел — вам ли, ничтожным, нарушать мой отдых?

Грохочущий, сверхъестественно-низкий рев сшиб Кольку с прыжка. Он упал на четвереньки. Его прошибло потом. Сползая последние метры с обрыва, он видел, как обезьяны обогнали людей и с трех сторон, деловито, крупными прыжками пошли к рыжей, захлебывающейся лаем линии собак. Махайроды были неразличимы в тени обрыва. Охотники рассыпались редкой цепью. Колька узнал Дхарму — она сдвинула шапочку на брови и держала перед собой лук и три стрелы. Ощутив свои руки пустыми, он вынул пистолет, догнал цепь, увидел впереди пять маленьких фигурок — отряд Тала — и тело обезьяны, почему-то отлетевшее, вращающееся, как бумеранг, с дубиной на отлете… Обезьяна упала в воду. И тигры вздыбились из тени — три оранжевых пламени, которые разворачивались и высоко взлетали. Когда прыгнул третий, Колька метнулся взглядом к первому — тот оскользнулся на песке, рыкнул — Колька выбросил руку, в кольце мушки ровно блеснули сабли. Ба-уах! — грянуло от обрыва и ширкнула гильза. Ба-уах-ах! Уах! Он бил и не мог отвязаться, потому что зверь летел медленно, как плавная птица, вперед белым брюхом — ба-уах!! — он взрыл песок клыками и разбросал лапы. «Еще два патрона», — подумал он, а Дхарма тонко вскрикнула, и он выпалил, не понимая, во что — ревущее, рыжее, в белых охвостьях стрел, у самых ее ног. Хрякали удары дубин — обезьяны добивали тигров, и это вдруг стало непереносимо, и он опустил пистолет и упал.

…Охота окончилась, все были невредимы. Но Джаванар улыбался неохотно, безрадостно — случайная удача не служит чести Охотника. То, что старый ракш не захотел отбиваться от обезьян, подставлять себя под точные и неторопливые выстрелы, старший Охотник рассматривал как унизительный свой просчет. Большезубый рассчитал лучше, чем человек. Он дал охотникам подойти поближе и махнул двадцатиметровым прыжком через головы собак, и было чистой удачей, что он споткнулся на рыхлом песке — Джаванар покачал головой, собирая псов на сворку. Чистой удачей была и гремящая железка Адвесты, никто не надеялся на его стрелы — хмурясь, он посмотрел на пришельца, на его белое обморочное лицо. Дхарма, закусив губу, поила его водой из шапочки. Гремящая железка — вдвойне унизительная победа…

Солнце быстро покидало песчаную косу, кипевшую возбужденными, рычащими охотничьими зверьми, изрытую, оскверненную кровью. Трое Охотников, ударяя дубинами, выламывали из черных, бахромчатых десен клыки, для своих друзей-Художников. Остальные, собрав собак и гепардов, подбирали, выдергивали из туш и осматривали стрелы. Снимали и прятали наконечники. Молодой Охотник — бывший Воспитатель — заставил трех обезьян перевернуть тушу старого ракша и рассматривал его раны, ковыряя их ножом. Окровавив пальцы, достал что-то из раны, сосредоточенно поднес к лицу.

— Железо, — проговорил он. — Смотри, куда вошел этот маленький наконечник, видишь? Через щеку в горло. В гремящей железке — сила дюжины слонов. Наконечник ударил с такой силой, что мягкое горло расплющило его, подобно молотку Кузнеца.

— Вижу, — неохотно сказал Джаванар. — Но убил его не этот кусок железа…

— Э-a, вот этот! Он вошел между глаз и остановился в спине, под кожей! — крикнул Тап. — П’анг, беги сюда, здесь — небывалое!

Они были молоды, их не смущало небывалое… Джаванару прежде не приходилось испытывать позорное чувство ревности к более совершенным поколениям. Как и все, он брезгливо удивлялся, когда Воспитатель рассказывал об отвратительных событиях, предшествовавших появлению первых Зеленых поколений. Когда он вырос, то узнал, что случались и убийства «детей с зеленым мозгом», но Воспитатели умалчивали об этом по понятным соображениям.

Так, он стареет и познает позор ревности к поколениям следующей четверти. Он улыбнулся П’анг, подруге Тапа, и направился к Дхарме и пришельцу. Мерзкое чувство — ревность, отвратительное, почти как пролитая кровь. Что делать? Охотник есть Охотник, братья мои Охотники… Мы — те же ракши, кровопийцы.

Он присел рядом с Адвестой, жадно глотающим маину, и впервые не мимолетно, а тревожно подумал: «Каков же мир, тебя породивший?» Он видел, что Дхарма с откровенной нежностью помогает Адвесте — нежность сияла на ее лице. Каков же твой мир, пришелец? Кто ты, владеющий мастерством Охотника и сохранивший отвращение к крови, подобно Воспитателю?

Глава 4

Охота на Большезубых была если не заурядным, то частым событием. Тем не менее, подробности погони и облавы, и характер ран, причинивших смерть, и прочее надо сообщить по гонии Великой Памяти; Охотники на Постах и в поселениях и в резервных отрядах должны получать самые свежие сведения о повадках ракшей, поведении охотничьих зверей Равновесия и о многом другом, непонятном пока Адвесте.

Колька сидел в стороне от гонии и слушал Джаванара. Когда он умолк, Колька возразил:

— Друг Джаванар, я плохо владею языком Нараны…

— Пустое, Адвеста! Дхарма поможет тебе.

— Разве Наране мало сообщений от одиннадцати Охотников?

— Они видели свое, ты — свое, Адвеста. И ты убил старого ракша.

— Да ладно, — сказал Колька. — Будет тебе… Скажи, друг — почему никто не стрелял в старого ракша, кроме меня?

— Мой выстрел был по ракшу. Я вел наконечник по его груди, но грудь была закрыта лапами, а горло — опущенной мордой. Челюстью. Ты не видел, как я припал на колено, чтобы при втором прыжке бить снизу, ты метнул железку и сбил ракша с прыжка. Ты бил его железками, пока не убил, а потом убил тигрицу, упавшую рядом с Дхармой. Так было. А Тап и П’апг промахнулись по вожаку, ибо расстояние было велико, и прыгнул он неожиданно. И два лука бездействовали — ждали прыжка четвертого Большезубого, которого убили обезьяны…

— Понимаю, друг. Я помешал Охотникам шумом своего… железного лука?

Джаванар покачал головой:

— Ахука предупреждал о твоей железке.

— Откуда он узнал?

— Узнал. Он тоже адвеста, — Джаванар широко улыбнулся, и Колька непроизвольно ответил ему улыбкой: — Прошу тебя, займи ухо гонии!

— Я не хочу, — вырвалось у Кольки, он заторопился, решившись на откровенность: — Слушай, Джаванар… Я не хотел, чтобы Нарана знала о моем участии в Охоте. — Он не рискнул сказать: «о моем железном луке».

— Этого нельзя, — очень мягко сказал Охотник. — Нельзя молчать о событиях Равновесия. Ты не хочешь говорить с Нараной?

Колька видел, что Мин ждет у дерева и сказал по-русски:

— А, ракш с вами со всеми! — и подошел к гонии.

Было снова утро. Начиналась вторая полудюжина лунных фаз, и приближались дожди.

В городе Синих Холмов старый Хранитель ждал, сжимая руки от сладостного трепета — только что рабочие кроты Нараны обрушили земляную перегородку, открыв новую пещеру для нового уха Памяти. Белые муравьи с шумом ливня текли в пещеру и покрывали своими выделениями ее своды и ложе Памяти, а на крайнем Ухе дрожал и наливался прекраснейший розовый пузырь дочернего Уха. Хранитель укоризненно оглядел подземелье — сотни людей увлечены обыденными делами, чудо свершается не для них. Даже младшие Хранители работали, отбирая отросших за ночь нардиков. Плоскохвостые слепые кроты тащили корзинки на поверхность по наклонным штольням.

В густой белой сетке грибницы, выстилавшей заднюю полосу ложа Памяти, сновали термиты, другие термиты сидели неподвижно, выделяя пищу Памяти — тончайший шелест падающих оранжевых капель звучал как музыка в ушах старого Хранителя.

Было раннее время утра, часть Ушей пустовала. Оглянувшись, Хранитель убедился в этом и заметил Ахуку. Улыбнулся ему щедрой, восторженной улыбкой и пожалел, что Наблюдающий Небо увлечен работой и не может разделить с ним торжество.

…В это мгновение Колька сел к гонии шестого Поста по Раганге и заговорил с Памятью.

Вызов пропела Дхарма. «Шестой пост. Нарану вызывает пришелец Адвеста», — пролетело по окрестным гониям, но одно только дерево — но Большой дороге — усилило вызов и передало дальше, к поселению, по цепи гоний, на Поляну Памяти. «Нарана отвечает шестому Посту, пришельцу Адвесте», — пропела гония чистым скрипичным звуком. Колька смотрел вверх, вдоль ствола — далеко, в кобальтовой сини, на черном стволе, подпирающем небо, плыли раструбы листьев-антенн.

— Говори все, что помнишь, и все, как помнишь, — сказала Дхарма.

…Треугольные в сечении корни-волноводы большой гонии уходили под поверхность Поляны Памяти, пронизывали рыхлый красноземный слой, и плотные, слежавшиеся глинистые наносы, и окаменевший муравьиный цемент, и примыкали к Немому Уху Памяти — материнскому телу, началу начал. Отсюда много поколений назад пошел рост Нараны — с ничтожного клубка запоминающей живой ткани, торжественно внесенного в подземелье.

Нарана помнила и это. Она была лишена зрения, но подробные отчеты Хранителей заменяли ей глаза и уши в обычном понимании — кроме четырех нот языка Памяти она ничего не слышала. Люди заменяли ей глаза и уши, а помнила она все, услышанное от людей, с незапамятных времен, начиная от Скотовода. Она помнила, как ее начальный клубок — «Безногий» — был отделен от Немого Уха в поселении Красного Ливня и перенесен сюда в корзине. Подземелье, десяти шагов в длину и шести в ширину, было уже готово — свежая грибница выстилала желоб, с нее капала пища, и колонии Мельчайших светились на своде, и термиты копошились по всему желобу. Она почувствовала, как открыли корзинку и опустили ее ртом в пищу, и услышала пение Хранителя:

— Вот белые муравьи, неистовые, почуяли запах твой. Бросив работу, побежали шестиногие, тебя покрыли белой пеленой и, прильнув, облизывают. Обретя соки твои, возвращаются к работе и создают твое Равновесие — вот уже первые дюжины вернулись на своды. В шесть и более рядов они пируют на твоем теле, Нарана. Вот уже соки твои вернулись в пищу и проникли в грибницу, и термиты, сонные без тебя, оживились и создают твое Равновесие. Хороша ли пища твоя и тепло твое, Нарана?

Так пел Хранитель много людских поколений назад. Она помнила это, и первое ощущение довольства своей пищей и своим покоем. Она знала, что отделена от материнского Немого Уха и обрела отдельную от него жизнь, но осознавала себя частью предыдущей Нараны, и предшественницы ее, и далее, вплоть до чуда Скотовода.

Хранители знали, что Нарана умеет смеяться — мгновенный сбой, едва заметный перерыв в пении по всем Ушам обозначал, что в Великой Памяти встретились противоположные по смыслу воспоминания, и она смеется. Никто не знал, какие это воспоминания, и никто не спрашивал, ибо вопросы об ее мыслительной работе были вредны Наране.

Торжественный день был сегодня — рождение нового Уха Памяти. Хранитель не удивился, когда она засмеялась два раза кряду и сама вызвала его к материнскому Уху, хотя и знала, что в такую минуту место Хранителя — в конце подземелья.

Про себя она звала его старикашкой. И засмеялась в то мгновение, когда ее Немого Уха достиг сигнал, в котором взамен символа касты значился символ «пришелец».

Ей, как и людям, не следовало обращать мысленный взор в себя самой.

«Великая Память любит меня», — думал Хранитель, подбегая к Уху. Он казался себе свежим и молодым по разуму, ибо не переставал трепетать и удивляться, когда видел дюжины дюжин Ушей в работе и суету муравьев вокруг действующих волноводов, и слышал обращение Нараны к себе самому. Он знал, что умрет с гордостью и восхищением перед нею, перед мозгом, обмысливающим миллионы мыслей одновременно и разнонаправленно, перед высочайшим из чудес Равновесия.

— Передаю тебе сообщение пришельца Адвесты, — сказала Память. — Он поет с шестого Поста на Раганге, слушай…

Ахука, пристально наблюдающий за стариком — свободной половиной мозга — прервал пение Памяти и приказал ей:

— Спрашиваю, что ты поешь старому Хранителю?

— Повторяю сообщение пришельца Адвесты с шестого Поста на Раганге, — услышал он. — «…Две борозды на траве, в локте друг от друга. Это было неподалеку от края обрыва…»

Он слушал сбивчивый рассказ Адвесты до конца. Открыл рот, чтобы поблагодарить Великую Память, но она пропела, добросовестно повторяя свою беседу с Хранителем:

— Советую тебе, Хранитель, озаботиться… чтобы пришелец не покидал шестого Поста… Никогда.

Э-a, желание Великой не было новостью для Ахуки. Другое было новым — собственная его мысль. Она была простой, страшной, и Ахука рассмеялся. И тут же мигнул свет и пролетела едва заметная пауза в мелодии — Память засмеялась в третий раз, как будто могла слышать его смех.

Он поблагодарил ее и удалился, унеся свою новую и страшную мысль.

Старый Хранитель, кряхтя и пожимаясь, вернулся к дочернему Уху.

А Нарана, наполовину свободная в этот час, продолжала размышлять и вспоминать о себе, выбирая для этого свободные объемы себя так же бессознательно, как человек при пении выбирает нужное положение нёба, языка и голосовых связок.

…Брама-Скотовод приставлен был к коровам. Был он угрюмым маленьким скотоводом, густо еще заросшим черным волосом, и мозг его был в половину меньше, чем у нынешних людей. Он прожил долго, четыре дюжины дождей. Помнил много. Он был случайным — способности его мозга сложились так удачно, что он помнил больше, чем собратья его из оседлого племени скотоводов. И прожил много. Он помнил травы и снадобья, вареные из трав. Помнил дни беременности, в которые надлежало давать снадобья коровам. И он любил пробовать снадобья разные с разными, и травы пробовал, на своих коровах. Хорошо кормил племя говядиной. А племя стояло в лощине Красного Ливня и коров укрывало в пещере. Во время дождей понесла матка от горбатого быка. Брама дал ей снадобье, запомнил, какое дал. Прежде таких не давал маткам. Такие годились от вертячей хвори у свиней. И выметала она теленка, безногого, безглазого и безшерстного. И без отверстий, кроме рта неедучего. Брама его заколол, а оно пищало. Разделывая его в пищу, нашел он внутри один лишь мозг серый. Рыхлый, а не плотный. Пошел к людям и поглумился: быть мору, теленок выметался без ног, глаз и отверстий. Заколол я его, и быть мору. Люди поверили Браме-Скотоводу. Вернувшись в пещеру, он увидел муравьев пещерных, белых. Всем муравейником они собрались к шкурке телячьей, не грызли, а облизывали, как муравьиную матку. Очень жадно. Уходя, возвращались и лизали. А корова была грустна.

Брама все запомнил. В новые дожди той матке дал снадобья, когда понесла от того же быка. Народился новый безногий, и Брама его не заколол. Ибо он видел, как муравьи лижут его и кормят, и он растет. Быстро возрастал, муравьиной пищи было мало ему. Брама велел, чтобы пещеру расширило племя. Его послушались, боясь мора. Брама собрал еще муравьев, сколько возможно, принес к теленку. Облизав его, шестиногие привели своих всех. Грибные муравьи были, приволокли грибницу. Лишь Браму пускали в пещеру, других заедали. Безногого же кормили, забросив маток своих. Стали вымирать, ибо маток не кормили, а молодь прежняя выросла. А Брама стал гладким и жирным. Племя его почитало, как хранителя безногого, от мора защищающего. А он видел, как муравьи иссякают. Кончалось его благоденствие. Тогда Брама-Скотовод на три дня покинул пещеру. Людям сказал: «Я буду три дня поститься». Прошел всю лощину, муравейники разоряя. Принес маток муравьиных в корзине, и устроил муравьям лазы. Чтобы, пробираясь ко рту безногого, они прежде маток кормили. И вновь благоденствие его упрочилось. Кормили муравьи и детву, и маток, и теленка, а он рос. Позже он расти перестал. Стал звуки издавать. Брама их слушал и запоминал. Повторял вслух. А теленок безногий за ним вслух повторял, как бы научая. Человеческие слова не повторял, только свои…

«Тогда речь была проста. Человечек с частью речи и родился, — подумала Нарана. — С частью речи и частью поведения. Воистину, Брама был случаен, коль скоро достало его слабого мозга на повторение звуков, издаваемых первой Нараной…»

…Только слова повторял, — вспоминала Нарана речи второго Хранителя, преемника Брамы-Скотовода, произнесенные столь давно, что потерян был и счет поколениям, умершим с тех пор. — Повторял бессмысленно. И возгордился Брама, задумав научить его пониманию смысла. Закрывал лазы к рту его и молчал. Открыв, пропревал слово со смыслом «еда». Из звуков, издаваемых безногим, составил это слово. Открывал шкуру у входа, пел слово со смыслом «холод» — в дожди. Со смыслом «жара» — в полуденный жар. Думал много. Мальчика взял помогать себе. Каждый раз, начиная петь, издавал слово со смыслом «говорю». Так же сам составил это слово и другие слова. Плакал радостно, ибо безногое отродье коровы повторяло слово со смыслом. Когда Брама закрывал лазы ко рту его, стало произноситься им слово «дай-еды». И многие годы учил так Брама, и стал пускать в пещеру людей, научив их новым словам, и они дивились и падали ниц. По созвучию со словом «говори» стали звать безногого «На-ра-на…»

Дойдя в воспоминаниях до своего имени, Материнское Ухо прервало их и отпустило в область бессознательного. Они пробежали там всю цепочку от незапамятного времени до нынешнего, не занимая сознание ненужными подробностями, интонациями речи второго Хранителя, ощущениями голода и телесного недовольства, которые были знакомы первой Наране в первые годы ее жизни. И Материнское Ухо вместе с остальными пустилось в труд Великой Памяти, во все времена поразительный для людей своей скоростью и безошибочностью. Оно ощущало свои мысли, как густой поток, мягкий и сладостный, и работа сотен других сознаний, вовне направленных, ему не мешала. Там, вовне, женщина по имени Тиами, Строительница, такое-то воспиталище, хотела, чтобы ее сын родился с наклонностями Художника. Хранитель гонии по Большой дороге жаловался, что дерево хиреет от нехватки таких-то личинок для верхнего питания. На первый и второй Посты второй дюжины обрушилось невиданное полчище летающих белок, а за ними идут хищники, и вся местность заражена уже вредоносными блохами… И Великая Память отвечала: «Тиами, Строительнице, можно родить Ученого любой степени, но не Художника или Певца. Хранитель гонии пусть обратится к Управляющему Равновесием со своей жалобой и советом: каждую шестую землеройку в округе скормить красным роющим собакам. Первому и второму Постам: свободные Управляющие есть в таком-то поселении; оттуда будет полезно привести хищных птиц и молодых охотничьих обезьян; такие-то растения пустить в рост на будущие две ночи и день…» Не то чтобы Врачи, Воспитатели, Управляющие Равновесием сами не знали, что им делать, им были знакомы все пути и все способы — Нарана не знала ничего, неизвестного людям. Но люди, каждый в отдельности, помнили мало, и потому не могли предвидеть всех последствий своих поступков. Кто из Врачей мог мысленно просмотреть всех предков и родичей Тиами и ее мужчины? Кто из Управляющих мог знать поголовье всех тварей в каждом кусочке Равновесия и влияние всех этих тварей на каждый кусочек Равновесия?

Никто.

Люди не в состоянии запомнить и познать даже дела себе подобных. В поселении Срединного полудня много свободных Управляющих Равновесием — так сообщала Нарана из этого поселения. Ибо сами люди не замечают того, что они свободны, они приходят туда, куда им нравится, и уходят тогда, когда пожелают, и там, где нужен один Управляющий, часто работают трое и четверо, и что бы они делали, предоставленные самим себе? Благополучие их началось в дни Скотовода, когда Нарана стала оракулом поселения Красных Ливней. Малоголовые расширили пещеру своими каменными рубилами, и, устав носить воду для муравьев, подвели к ней ручей. Когда второй Хранитель достиг старости, в поселении все были сыты, ибо Нарана, прародительница, запоминала все случайности и не боялась их — у нее не было прошлого и не было страха. Она помнила каждую ветку с крупными и сладкими плодами, и каждого теленка от каждой коровы, и всякое снадобье, вылечившее больного. Она росла. Ко дню смерти второго Хранителя она имела уже три Уха Памяти, и день и ночь сменялись у Ушей двенадцать Хранителей, рассказывая ей новости и выслушивая советы. А Нарана играла случайностями — она было молода и не знала еще истинной значимости случая и игры в случай…

— …Родилось Ухо Великой Памяти! — пропел старец. — Радость, радость! — Он восклицал, руки его дрожали, и он не заметил, как Нарана засмеялась в четвертый раз.

Она засмеялась, услышав голос «старикашки», почти забывшего свою речь. Но в то же мгновение по всем звеньям Нараны прошел сигнал. Просьба Немого Уха, координатора, о помощи. Решалась загадка железных Головастых — заново, в ее связи с новыми сведениями.

Пришельцы не знают существ, подобных Наране, употребляют животных в пищу. Для охоты они сооружают железные убивала, для путешествий — железные дома. Несомненные Головастые высокого уровня, приспособлены к раздвоению, но, по-видимому, не пользуются им. Требовалось решение, содержащее два ответа: где находится Равновесие пришельцев, и кто сформировал их разум. И впервые за все времена от Скотовода осознала Нарана свое бессилие.

Смолкли большие гонии. Одна за другой присоединялись к Наране Синих Холмов все Нараны Равновесия. Ужасом пораженные люди поднимались на ноги от Ушей Памяти — свет угасал, в подземельях наступала тишина. Такая тишина, что и дыхание людей казалось громом урагана. И так длилось время, до дюжины дюжин ударов сердца, пока не заговорила Нарана из поселения Водяной Крысы. Дав решение, она спасла разум своих сестер, гибнущих под гнетом неразрешимого… И свет загорелся, и заговорила речь Памяти, но в поселении Синих Холмов старый Хранитель лежал мертвым. Старческие его руки были прижаты к груди, к знаку Управляющего Равновесием.

Глава 5

«На охоте мы ищем утраченную доблесть», — вспоминал Колька чьи-то слова. Правильно было замечено. Добыв пятиметрового саблезубого тигра, Колька приободрился. Поверил, что не пропадет. И дело было не в удачных выстрелах, не в пистолете счастье, тем более, что оставался один лишь патрон. Тигров-то он не испугался! Дрожь в коленях и обморок не в счет, бесстрашных навовсе людей не бывает. Он не делал глупостей, как в первые секунды с ходячими нардиками. И стрелял метко — тоже приятно, конечно. Ощущение собственной доблести приподнимало: не пропадем! Он не придал особого значения словам Дхармы: «Я рада, Адвеста, что ты лишился сознания». Рада так рада. Они сидели в лечилище после разговора по гонии, очень уютно сидели и закусывали дыней.

— Почему же ты рада? — спросил он просто для разговора.

И вдруг у нее кровь прилила к щекам так, что они стали почти малиновыми, но с чернотой, как закатная туча, а глаза почернели совсем и что-то в них дрожало.

— Почему же?

Он свободно положил ей руку на плечо. Она встала вместе с его ладонью, и он встал, и в нем тоже пробежала дрожь от ее плеча, округло переходящего в шею. Он дрожал все сильнее, и она осторожно обняла его тонкими руками и прижалась к нему, а он слышал на спине ее руки и пальцы и дрожал. Его прямо трясло. Она мягкой шапочкой волос обглаживалась об его шею и подбородок. Он чувствовал ее всю, сверху донизу, в даль, в даль внизу, как сосну или речку, но было ужасно стыдно, что она его тоже чувствует и знает, как ему. Он простонал: «Сюда придут». Она молчала и осторожно прижимала его к себе, прижимала ладошками, и висок обглаживала об его шею. Тогда он понял, что ей безразлично, придут — не придут, и всем им здесь безразлично в этих домах без дверей и задвижек, и занавесочек… но это было невозможно, и она поняла и отошла, отхлынула от него. Тогда он сказал: «Идем домой».

Так у них было. Длинный жаркий день, зеленый дом и ледяной ручей в траве. «Ты научишь меня плавать?» — «Научу, маленькая». — «Хочешь, приведу лошадей и поскачем, на Рагангу?» — «Я плохо езжу». Смеется. Это было невероятно смешно, он смеялся вместе с нею.

«Все у нас обратное, Адвеста… Мы не плаваем, даже в наших полуночных поселениях, а вы не наездники. Все, все обратное!»

«Разве это плохо?» — «Не знаю. Хорошо». — «Хорошо». — «Ты научишь меня плавать?»

— Да, научу тебя плавать, а ты научишь меня остальному, но там, у себя, я знал бы, что скоро умру в вашем зеленом Равновесии.

— А ты не умрешь. Как — «там, у себя, ты знал бы?»

— Я думал, ты поймешь. Понимаешь, если бы я был там, а кто-то другой — здесь, то я знал бы о нем, что он умрет.

— А ты не умрешь. Я с тобою и ты не умрешь. Почему — знал бы?

— От тоски по дому. У вас этого не бывает?

— Обними меня, Адвеста. Бывает. Обними меня, рыжебородый. Солнце садится за Рагангу, день наш уходит.

А потом они вернулись к домам Поста, и Дхарма пропела, подняв ладони: «Друзья мои Певцы, темнеет ночь для песен!»

Пели на открытой поляне, под большими звездами. Темный ветер дул поверху, от реки. Когда певцы умолкали, доносилось повизгивание гепардов, возбужденных шумом, и мерное брякание струн, и беготня ночных обезьян в листве. Свежо и спокойно пахла ночь — остывающей листвой, плодами и чистой человеческой кожей. Но не было ему покоя. Земля поворачивалась под звездами, летела Бог знает куда. И как Земля вокруг своей звезды, ходила в танце вокруг Кольки девушка Мин. Как самый прекрасный зверь, как лошадь на бегу, как древесный лист нераспустившийся, глянцевый снаружи и бархатистый внутри.

…Утром явился Ахука — не поздно и не рано, когда Мин уже разбудила Кольку и они умылись и поели. И он немного привык к ней и к странной звенящей боли в сердце. Боль усиливалась, если он смотрел на Дхарму — усиливалась так, что перебивала дыхание. Но ей следовало поспешить в лечилище, девушке Мин, а ему не следовало таскаться за ней и мешать работать. Он приладился чистить пистолет, подкинул последний патрон на ладони. Мрачная штука, последний патрон… Он стал думать, имеет ли он право быть счастливым, и тут, вовремя, появился Ахука. Поздоровался. Косясь на еду, умылся, выполоскал рот. Сердито прогнал своего Тараса Бульбу — обезьяна тянулась погладить его по щеке. С Дхармой разговаривать не стал: «Лахи ждет тебя — прохладного полудня…»

Колька, как ни был смятен, начал удивляться. Впервые он видел такую неприветливость и сухость.

Ахука жадно ел. Пальцы его подергивались, словно он еще управлял Немигающим.

— Последняя железка, Адвеста?

— Последняя.

В ствол его… Обоймы — долой, крысам, пусть зубы обломают. Но Охотник поймал их на лету и спрятал в сумку.

— Адвеста, слушай меня. Ты нужен здесь, в Равновесии.

— Слышал уже, спасибо…

Это было сказано так, что Ахука стал подниматься с травы. Колька тоже. Он как вынырнул с глубины — задохся.

— Спасибо, спасибо, друг… спасибо. Вот он! Я! Подловил ты меня, Охотничек…

Ахука стал серым. «Здесь не орут, а я вот здесь, будь ты проклят!» — подумал Колька, не попадая пистолетом в сумку.

— Я виноват, и лицо мое испорчено, — говорил Ахука. — Я задержал тебя, и я виноват с моим малым знанием, смыслом и памятью. Но мы — Головастые, как и вы, и соки наши едины, друг. Наша пища пригодна и вкусна для тебя, и женщины наши понесут от тебя, а Врачи продлят и продолжат твое Равновесие. Ты — наш брат по памяти и смыслу, и владеешь знанием железа, недоступным нам, твоим братьям…

— Ага, железа захотел… — Колька всадил пистолет в сумку, шагнул по скользкой траве. — Шел бы ты прочь, Ахука. Иди, Бог подаст!

Он больше не хотел слушать, он вынырнул. Как неделю назад его прихватило страхом: где же я, Колька Карпов? Проснуться бы мне, дома бы проснуться… Но Ахука не отступал. Говорил что-то на чужом языке, с чужими придыханиями, кхакал. Уговаривал, Колька в тоске повернулся — пойти в лечилище, услышал что-то о качествах Дхармы и сполоборота ударил. Вполсилы. Смутно подумав: «Откуси Железного Равновесия».

Он не хотел поднимать Ахуку. Удар несильный; отлежится. Охотник смотрел, лежа на спине. С безмерным удивлением. Нехотя Колька протянул ему руку и вдруг сам покатился через голову от страшнейшей оплеухи…

С клокочущим, грозным рыком метнулась и побежала по стволу обезьяна.

— О, господи, — сказал Колька. — Я тебя чуть не пришиб, Ахука. Я думал — ты мне врезал, ногой… Вот так Охотник еще сидел в траве, держась за челюсть, и смотрел, как и прежде. Будто черта увидел.

— Мое лицо непорчено стыдом, — сказал Колька. — Я потерял память, но я — друг тебе, Охотник Ахука. Ты мне… — и запнулся.

В раджане не было слова «верить». Или «не верить».

— Я знаю, друг, — отвечал Ахука. — Успокойся, мы поговорим ближе к полудню или когда ты пожелаешь.

А на лице его было написано: «Так вот оно какое, Железное Равновесие!»

— Мы очень мало знаем друг о друге, Ахука…

Охотник сморщился, потирая челюсть.

— Мало знаем, мало, мало… Будь у Тана палица, тебе не помогло бы все искусство Лахи, — он наклонился к Кольке. — Будь у меня толика смысла вдобавок к самомнению, я понял бы, что в вашем Равновесии допускаются иные слова между мужчинами и женщинами. Не сердись, Адвеста.

— Да я не сержусь! — он вдруг расхохотался, до того все нелепо вышло. — Не сержусь, где ты пропадал столько времени?

— Были дела, — Ахука кивнул, сморщился и спросил: — Адвеста, ведь ты счастлив с Врачом Дхармой? Твоя плоть совпадает с ее плотью? — он морщился все мучительней. — Не сердись! Вижу, тебе невмоготу говорить о любви. Хочу я, чтобы ты понял: раджанам так же невмоготу говорить о противоречивом.

— Ага! — воскликнул Колька. — Это я заметил.

— Я сам понял это лишь после железного дома. И после Звезды.

Колька пришел в отличное настроение, даже залоснился от самодовольствия — именно так он сформулировал свое понимание здешней психики — боязнь противоречий.

— А скажи, Ахука, ты сам умеешь говорить и думать о противоречивом?

— Пришлось научиться. Легче это Наблюдающим Небо, нежели остальным.

— Почему?

— Третий язык содержит неразрешимые противоречия.

«Математика! — сообразил Колька. — Ясное дело, в принципе неразрешимые задачи! Астроном же, ясно…»

— Ладно, — сказал он. — Предположим, я понял. В какой связи это обстоятельство с тем, что Равновесие нуждается во мне?

— Равновесию угрожает гибель, — отвечал Ахука без малейшего пафоса. — Угрозу надлежит осознать, прежде чем пытаться отразить ее. Мысль о гибели Равновесия наш мозг инстинктивно отвергает как вопиющее противоречие, и большинство раджанов не могут осознать угрозу.

— Понял! Общаясь со мною, раджаны привыкнут… м-м… воспринимать несообразное?

— Проще и сложнее, — сказал Ахука. — Поскольку существуют иные виды Равновесия, мысль о распаде нашего Равновесия не должна казаться противоречивой.

— Вот это — формулировочка! Но в принципе понятно.

— Также есть практическая цель, — продолжал Наблюдающий Небо. — Я думаю, что раджанам придется построить у себя Равновесие, подобное вашему. Частично подобное. Ты — ученый, Адвеста, и ты передашь нам свои знания и умения.

— С этого бы и начинал, — сказал Колька. — А много вас так думает?

— Мало. Но кое-что уже сделано и подготовлено.

— За последние десять дней?

— За последние десять дней. Теперь я спрашиваю — ты согласен?

— А что мне еще делать, Ахука? Чем-то заниматься надо...

Наблюдающий Небо замялся. Колька с жестокостью к себе и к нему уточнил:

— Застрял я здесь, Ахука.

— Мое лицо испорчено, друг.

— А, к делу! Теперь не исправишь. Рассказывай.

Он думал с той же, облегчающей жестокостью: «У вас все сыты и все под одной крышей. Нашел чему учиться, дурачина…»

Но понимал — дело не такое простое. Надо разбираться. Он вздохнул и принялся разбираться. В новом качестве специалиста и консультанта по всем видам Равновесия.

Первое, что он понял — его подготовка никуда не годится. Обстоятельно понял, не в пример инстинктивному скулежу о Большой Медведице, индийском эпосе и прочих подробностях. Его мысль была скована привычными категориями, спеленут, как грудной ребенок. Как-то выручал тренинг, полученный на семинарах шефа. Старик вопил: «Фантазию развяжите, недоросли! Анализ, жестокость и фантазия!» Мало бил его шеф… Перед ним была система, прямо-таки классическая по своей законченности. Во снах вожделенных настоящий кибернетист видит такие системы, мысленно строит их, моделирует в уме и стонет — невыполнимы! Саморегулирующаяся сложно-динамическая система, выражаясь в терминах кибернетики. Цель действия — создание комфорта для людей, причем под комфортом надо понимать и пищу телесную, и все виды духовного удовлетворения. Каждый человек здесь обладает некоторой суммой знаний, достаточной для его деятельности — впрочем, Кольку интересовали Управляющие Равновесием, самая многочисленная категория. Только они влияли на гомеостазис неопосредствованно.

Управляющие Равновесием получают исходную сумму знаний в воспиталищах. Знания велики, каждый Управляющий должен помнить примерно дюжину в четвертой степени различных животных и растений, около двадцати тысяч в десятичном исчислении. Должен помнить места обитания, повадки, пищу, циклы развития, то есть справочные, табличные сведения. Затем, в минимальном объеме, физиологию питания — как та или иная пища действует на ту или иную группу живых существ. Строго говоря, эти сведения представляли собой язык, набор терминов для бесед с Нараной. Управляющий Равновесием должен знать каждую тварь и каждую былинку в лицо, чтобы назвать ее Наране. Должен знать любую тычинку, шерстинку, клубень, членик, ноготь и зуб и ствол — чтобы указать на него Наране. На все это в его памяти должны храниться стандарты, нормальные размеры, нормальные скорости роста, и все для того, чтобы доложить Наране о любом отклонении от стандарта. И все? Нет еще. Он должен уметь воздействовать на живое, чтобы исправлять отклонения — в первую очередь. Вот простой пример: гония хиреет, «голос ее ослаб», как говорят Хранители. Причину установить легко. Обычно гонии хиреют от недостатка личинок определенного вида, которыми рабочие муравьи кормят раструбы — звучащие цветы дерева. Легко установить и причину недостачи: землеройки, живущие у корней гонии, лакомятся личинками, пожирая их еще в земле, где муравьи не могут их обнаружить. Это знает каждый Хранитель. Он знает и все способы борьбы с землеройками, на которых можно напустить роющих собак, крыс или хищных птиц определенного вида. Но какой способ надо выбрать в каждом конкретном случае — этого Хранитель определить не может, ибо не может предвидеть, как его действия отразятся на других сторонах Равновесия. А отразятся они обязательно, и в больших масштабах, чем это может представить себе человеческий разум. Скажем, чтобы напустить на землероек хищных птиц, надо снизить поголовье мышей вокруг гонии. Тогда птицы, не насыщаясь мышами, выбьют землероек. Но, кроме этих крошечных животных они начнут поедать и других тварей, полезных Равновесию. Разрастутся какие-то растения, вредные для Равновесия — мыши не смогут ограничивать их развитие. Наконец животные, которые должны снизить поголовье мышей, начнут попутно уничтожать белок, сонь, летяг и прочих полезных тварей… И первоначальное простое действие распространится по Равновесию сложным путем, круговыми волнами на воде, многократно отраженными друг от друга.

…Здесь Колька сбился — слишком плохо он знал биологию. Но понял, что Управляющим Равновесием не обязательно знать все хитросплетения, всю «мышиную возню», как он назвал про себя это дело. Управляющий должен точно и исчерпывающе рассказать Наране о своих нуждах, а Великая Память проверит все цепочки, и все звенья всех цепочек, и выдаст человеку единственное решение, покажет ему простое действие, которое даст нужный результат и минимально повредит Равновесию в целом…

На этой стадии понимания, на которой настоящий ученый, Колькин шеф, например — Рыжий Тигр пространств — ощерился бы от жадного, злого и беспощадного к святыням интереса… Эх, где ты, шеф! Далеко, далеко, и лучше не думать об этом. Ладно. На этой стадии понимания Николай Карпов испугался. Получалось, что мыслят здесь Нараны, а люди им прислуживают, как лаборанты — отмеряют, осматривают, отсчитывают и льют в реторты из мензурок. Так получалось неопровержимо, но испугался Колька не этого, а своего инстинктивного отвращения к подобной системе. А испугавшись, заглянул в себя поглубже и оценил свои чувства, как религиозные. Реакция на оскорбление святыни.

К тому времени Ахука уже побежал по своим охотничьим делам. Ему тоже предстояло переварить кое-что, и немалое кое-что. Колька развалился в холодке и стал грызть себя за малограмотность. Погрыз. Дал пинка плоскохвостой крысе, подобравшейся слишком близко к его подошвам. Подумал, не повлияет ли пинок на Равновесие. Усмехнулся. Простая-простая мыслишка бродила в голове: а чем у нас лучше? Здесь хотя бы делают равную работу, а у нас малая часть думает, остальные исполняют. Даже коммунизма нету. И машин таких нет, чтобы смогли все наше Равновесие охватить анализом, а у них — есть. Живые машины. Хорошо это? Хорошо. Что ж ты пыхтишь, Свисток? Не знаешь? Ну то-то…

Глава 6

Когда жизнь становится слишком простой и нехитрой, человек стремится усложнить ее. Если он — настоящий человек. Когда сплетения жизни вокруг становятся непосильно сложными, даже настоящий человек пытается их распутать или обрезать. Загнать в пределы, доступные пониманию.

Колька не воображал, что он — настоящий человек. Случая не представлялось, пробного камня, на котором человек испытывается. Он ждал и ждал своего испытания, проходил через него, оглядывался и понимал — не то. Первым его шагом был аттестат с медалью. Детдомовские воспитатели прямо оторопели, когда Карпов, «Свисток», хулиган из хулиганов, в восьмом классе начал работать остервенело, после отбоя пробираться в комнаты для занятий, просить дополнительных уроков. Это было через год после знакомства с Рафаилом и Володей. Год он принюхивался, как дикий камышовый кот к рыбацким сетям, и — он! — сунулся за рыбкой и там и остался. Отличник Карпов. Жизнь стала неподъемно-сложной из-за двух интеллигентных мальчиков, из-за их разговоров, будто на чужом языке. За один год разломали его лихую и спокойную жизнь, в которой он был на своем месте, и все прочие — на своем, и голыми руками его не возьмешь, обожжешься, а милиция — ну что она, милиция? Там все понятно. А у этих было все — непонятно, «почему» у них было больше, чем воробьев на мостовой. Непонятным казалось самое простое. Вот почему ночью темно? «Потому что солнце заходит, гы-ы…» А ночью темно непонятно почему, оказывается. «Теоретически, — говорит Володя, — те-о-ре-тически должно быть светло всегда одинаково, а если ночью темно, то Вселенная конца не имеет, понял?»

Он добился, понял. Про Вселенную, про Эйнштейна, и что теория относительности «вся выводится из Пифагоровых штанов». И жизнь на шесть институтских лет стала опять простой и веселой, как электричка в субботу. Три последних года — лаборантом у шефа, потом дипломная работа и диплом с отличием, как по рельсам. Потом дикая, изнурительная, неистовая работа над генератором, и короткие ночи в лаборатории на ватниках, вповалку — уже светает и собаки взлаивают в виварии. Опять добился. Пустили в Пространство втроем.

Все это казалось испытанием, а было пробей?: проверкой на точиле, на котором он звенел, красовался и швырял искры звездочками. Сейчас он проходил испытание.

Куда делась его уверенность в суждениях, бравость! Здесь не было рельсов. Спасительная любовь, без которой он бы пропал, и та слагалась из «почему». Бывает ли у нас такое? Он не знал, не довелось узнать. Единственное «не знаю», за которое он благодарил свое прошлое.

«Почему ты полюбила меня?» — «Полюбила». — «Но почему — меня?» — «Потому что тебя. Ты — рыжий, как мой Уртам». — «Когда ты это почувствовала?» — «Почувствовала? Вот как я почувствовала. И так. Как мы с тобой сейчас». И опять обняла его, как ветер, дувший на обрыве над Рагангой. Была их вторая ночь, и в доме было так тихо, как никогда не бывает, как не бывает вообще. Он открывал глаза в сумрачный, тлеющий свет зеленых стен: свет был туманный. Он вытекал из листьев и, наполнив дом, уходил наружу, в лес, как теплый воздух на мороз. Клубами. Оставалась Мин около него и вместе с ним, и неестественная тишина, угрожающая отнять ее. Оторвать. Унести. Тогда она смыкала руки, и тишина становилась неслышимой, притаивалась до поры. А после он засыпал и во сне видел тишину и железные гремящие машины. Приснилось, что его вызвали к Наране отвечать, как в школе к доске. Опять он проснулся — Мин была рядом и проснулась тоже, словно не засыпала. Он спросил, как Нарана смогла научить их языку за один день. «Как нас научают языку Памяти за два три-дня во время Воспитания, так и тебя, одинаково». Помолчали. Действительно, она лежала без сна, дыхание было свежее, не сонное. «Ты не спала, маленькая?» — «Нет. Мы спим меньше, чем вы». — «Женщины?» — «Ты спи, Адвеста. Раджаны спят меньше, чем лью-ди». — «Почему?» — «У вас нет Равновесия, поэтому». — «Что же вы делаете ночью?» — «Поем песни, говорим с Нараной. Иногда работаем». Он в сонном оцепенении лежал, ощущая тяжесть ее головы на своем плече. Она умела быть совершенно неподвижной — чтобы не мешать ему спать — и такой живой одновременно, что сердце проваливалось. «А как учит Нарана, я не знаю, — прошептала она. — Часто я думала, когда заканчивала Воспитание — как она учит? Не знаю… Ах, Адвеста!» Она вдруг обняла его голову, прижала, спрятала. От чего спрятала? От какой опасности пыталась прикрыть?

Прошуршало что-то в траве. Он прислушался — стихло. Крыса. Тиканья часов не слышно, забыл завести. И о часах никто не спрашивал, не интересовался. Господи, что вы за люди такие?

— Мин… Ты же врач, ты же лечишь. Как же ты не знаешь о Наране? Может быть, Воспитатели знают, как она учит речи?

— Воспитатели — нет. О мозге знают Врачи. Воспитатели помогают Наране, говорят слова, которые она поет, когда учит речи. Нет, нет... Вот какая я была, — она показала пядью, какая была маленькая, — после дождей. Всем нам было четыре года, с малыми месяцами, но мы уже знали, что Великая живет в подземелье, под холмом посреди поселения. Ранним-ранним утром пришли к нам чужие Воспитатели, и ко мне приблизилась женщина и сказала: «Я научу тебя речи Памяти, белочка». Я рассердилась. Я ждала, что мне достанется научение со своим Воспитателем, а чужие поведут других детей — нас было трое у нашего Воспитателя. Но рассердившись, я не подала вида, мне хотелось поскорее увидеть подземелье Памяти и Художников с листьями киу вдоль больших дорог, а, может быть, и больших Птиц, которых мы еще не видели. И Воспитатели взяли нас на спины и побежали с нами через лес и по дорогам, а перед холмом Памяти мы пошли сами, каждый рядом со своим научителем. Художники сидели на траве и рисовали нас, на холме играли Певцы, но песен не пели. Входя в подземелье, мы оглядывались на них, они же улыбались нам и играли. Знаешь, Адвеста, я выросла и мне определили воспитание Врача, и тогда лишь я поняла, что речи учит Нарана, а не люди. Ты спишь?

— Нет, — сказал Колька.

Он думал о том, какой она была в четыре года, и о том, что даже фотографий здесь нет, и он никогда не узнает, какой она была маленькой и несмышленой, с коричневыми босыми ножками и серьезным взглядом. Он ее так всю любил, он ее маленькой рыжей белочкой любил, может, больше, чем сейчас и тогда на поляне, когда она Рафку не отдала ему, и больше, чем все на свете.

Он лежал счастливый, тихий, сомневающийся во всем, и потому — глубоко несчастный. Это мир, в котором уничтожение дюжины землероек, по два грамма веса каждая, рассматривалось как серьезная и опасная проблема! Ах, этот мир — вторая жизнь, и в ней еще меньше определенности, чем в первой… Он должен что-то решить про себя, как он будет жить, пойдет ли с Ахукой? И как еще распорядится с ним Великая Память — тоже неизвестно. И как у них с Мин будет? Он понимал, что она так же вольна уйти, как была вольна выбрать его. И кроме пистолета с последним патроном, кроме гарантированного последнего выстрела, ничего не было ясно… Он снова и снова задремывал, кто-то ясным, звучным голосом прочел стихотворение — он знал его давно, не любил, и слушал небрежно, подкидывая на ладони последний патрон:

Слова как пули. Девять грамм

Свинца на каждое. Молчи.

Рассвет-убийца, тать в ночи.

Сейчас в глаза заглянет нам.

Жить без тебя,

Спать без тебя,

Чужие губы целовать,

В похожую на гроб кровать

Одной ложиться —

Без тебя.

Отсюда — все.

Отсюда — врозь.

Знакомой болью губы сводит.

Как пуля в мозг,

Как в горло нож,

Как в сердце — гвоздь

Рассвет приходит.

И рассвет пришел. Перекликались Охотники, замычали буйволы в лесу.

Начинался день, в который — Колька знал это — он обязан добиться ясности, это было, как в горло нож, ясность! Он сделал зарядку, тщательно выбрился и попросил у Дхармы бахуш — для раздвоения. Сегодня ему понадобится полное напряжение разума. Он знал, что теперь — после охоты — перенесет эту штуку.

— Не всматривайся вглубь себя, — сказала Дхарма. — Нельзя присматриваться к раздвоению.

Оно наступило через полчаса — как раз пришел Ахука. Колька, встретил его вопросом: что угрожает Равновесию? Этот вопрос сам собой выделился, как главный.

Ахука улыбнулся, давая понять, что доволен таким началом. Уселся поудобнее. Посмотрел, как Тан неохотно лезет на дерево.

— Лахи, Врач, — проговорил Ахука, — пересказал мне ваш разговор… И думаю я, судьба Равновесия, — он обвел рукой окрест, — неким образом соотносится с судьбой вашего Равновесия, пришелец.

— Я тоже думал об этом, — сказал Колька. — Но безрезультатно.

Он понимал, отчего медлит Наблюдающий Небо. Ему необходима была уверенность в Колькином неравнодушии.

— Наблюдающий Небо, для меня судьба этого, — он повторил жест Ахуки, — не менее важна, чем для каждого из вас…

— А железный дом? — быстро спросил Ахука.

— Нет, — сказал Колька. — Нет, железный дом не вернется.

Точка. Не будет его. Чудеса не повторяются. Второй раз они сюда не попадут. Говори же, не сиди, как похоронах!

Ахука начал говорить. Сухо, четко, без видимого усилия. Было заметно, что не впервые он излагает эти мысли. А Колька совершенно оторопел от четкости своего понимания! Раздвоение было могучей штукой — без спешки и суеты он запоминал каждое слово, и одновременно в его мозгу работал аналитический центр, сопоставляя слова Ахуки с прежними разговорами и наблюдениями, отбивая выводы, как на перфоленту. Четко, с порядковыми номерами. Вот такие были выводы. Прежде всего, излучение Солнца создает помехи для Равновесия. Это — нормальное, необходимое воздействие. Излучение Солнца побуждает живые существа к изменениям. Дело ученых — поощрять полезные изменения и отсекать вредные. (Колька отметил: радиобиология). О силе и вредности солнечных лучей ученые судят по реакции нардиков.

Второе: ничто в Равновесии не может считаться независимым от могучих лучей Солнца, кроме Наран. Они в своих подземельях укрыты надежно, и потому в их памяти все сведения остаются неизменными.

Третье: полгода тому назад одна из звезд небосклона дала вспышку. Ее лучи, дотоле безвредные, приобрели гигантскую силу, значительно превосходящую силу солнечного света. Это было отмечено учеными, работающими с нардиками и сообщенно Наранам. Удалось скомпенсировать действие Звезды на растения и животных Равновесия. Но сильнейшие изменения претерпело все живое вокруг. Участились атаки хищников, грызунов и малоголовых людей на Границах.

Попутная заметка: в нормальный условиях Границы служат источником случайностей, источником возмущений. Дикие твари дают интересные, жизнеспособные помеси с животными Равновесия, побуждают их к активности, и не дают им «ожиреть психологически». Но Границы были рассчитаны на определенную силу воздействий. Бешеная энергия, пробужденная Звездой, закипела вокруг Равновесия, и раджанам приходится все большие силы стягивать к просекам Границ.

Четвертое: некоторое нарушение Равновесия само по себе не опасно, через год-другой атаки на Границы затихнут. Но они усугубляются другим, более существенным обстоятельством. Лучи Звезды были настолько мощными, что пронизали своды подземелий и затронули психику Наран.

— Так, — сказал Колька. — Этого следовало ожидать. Такой мыслительный аппарат должен быть повышенно уязвимым!

Как изменилась психика Великих? По мнению Ахуки, они потеряли меру вещей. Они посылали в охотничьи отряды на Границы Врачей и Воспитателей, в особенности последних, а это чрезвычайно опасно. Равновесие зиждется на тщательном воспитании людей, на умственном их качестве, на градиенте его роста. Воспитатели всегда рассматривались как последний резерв, а сейчас Нараны посылают их в Охотники тысячами. Отдаленные последствия плохого воспитания будут ужасными. Спустя несколько поколений захиреют науки, еще больше ухудшится воспитание и врачевание, и, в конечном итоге, Равновесие вырвется из рук Управляющих, плохо знающих свое дело. То есть рухнет система материальных благ, о которых сейчас Нараны заботятся в ущерб благам духовным.

— Так, — сказал Колька. — Я вот чего не понимаю: по вашему мнению, Нараны лучше разбираются в делах Равновесия, чем люди. Может быть, им и сейчас виднее? Поясню примером: собака не может судить о разуме человека. В состоянии ли вы судить о разуме Наран?

(Ого! — сказал он себе. — Где же твой тезис о примате человека над этой безногой и безглазой скотиной, потомком коровы? Где же твое отвращение к системе, в которой человек служит лаборантом при Наране? А, чепуха, чепуха… Твой главный тезис — примат разума в любой форме, будь то человек, Нарана, или другая мыслящая машина. Гуманного разума, конечно, ибо другой тебя не устраивает, что, в общем-то, глупо. Тебе нужен гуманный разум, поскольку ты — гуманоид, человек. Но более высокий разум имеет право не считаться с тобой, как с любой неразумной тварью. Дело лишь в том, что ты никогда не согласишься с его правом считать тебя неразумной тварью. А это уже из области эмоций.)

— В состоянии ли вы судить о разуме Наран?

— Я ученый, — сказал Ахука, — я не мог бы судить на основе недостаточного знания. Слушай, Адвеста… Одна из Наран, в поселении Водяной Крысы, оказалась неуязвимой для лучей новой звезды. Она живет в пещере высокой горы, на полуденном склоне, и лучи не осилили многошаговую толщу камня. Три дня назад я говорил с этой Нараной, и она подтвердила мои мысли. С высоты своего, полного понимания. Я спрашивал трижды. Она подтвердила, что другие Нараны потеряли меру вещей…

— Да, это впечатляет, — пробормотал Колька. Условия эксперимента налицо… Кстати, Ахука — почему тогда, после нашего пришествия, вы увезли нас от Границы? Чтобы доставить к Наране?

— Нет. Через Границу двигалось стадо малоголовых. Чтобы защитить от них Раф-фаи, пришлось бы убивать малоголовых. Мы увезли вас в поселение.

— Понимаю. Стадо тоже двинулось под влиянием Звезды? Не знаешь? А как представляет себе Нарана будущее Равновесия?

Ахука странно посмотрел на него. Оглянулся — может быть, случайно, может быть, нет — за деревьями хрипло заревели буйволы…

— Отвечаю тебе, Адвеста, звуками Нараны: «Приведи ко мне пришельца, он поймет меня. Тебе увиденное не передаст», — пропел Ахука на языке Памяти.

— Что-что? — Колька ничего не понял на этот раз.

Из лечилища выбежала Дхарма, за ней — Лахи, прокатилась стая собак, заорали обезьяны… Что случилось? Колька побежал вместе с Охотниками к болоту — пастбищу буйволов, откуда доносилось возбужденное, ревущее мычание.

Глава 7

«Слова, как пули — девять грамм свинца на каждое», — скандировал про себя Колька, подбегая к болотцу. Он был сильно взбудоражен. Он вдруг ощутил себя центром, вокруг которого обращаются непостижимо важные дела. Как ни стыдно сознаться, его раздражало безразличие раджанов к пришельцам — ну, пришли себе; ну, ушли, а один остался… Обращение Ахуки за помощью — какой, он еще не знал точно — и, главное, желание Нараны говорить именно с ним, подняло его в собственных глазах. Не одной Дхарме он здесь нужен! А, вот и они. Охотники, осторожно направляя собак, отводили огромных черных буйволов от дерева, косо нависшего над болотом. Дхарма внимательно смотрела вверх, вожак ее стаи, рыжий Уртам, носился среди буйволов, прихватывая их за лодыжки.

— Что видишь ты наверху, белочка? — спросил Колька.

— Там человек. Рогатые загнали его на дерево, — с веселым недоумением отвечала Дхарма. — Странный человек! Он — из новых Охотников, прилетевших сегодня. Зачем пошел он к Рогатым?

— За лошадью, — спокойно сказал Ахука. — За лошадью…

— Я понимаю! — смеялась Дхарма. — За лошадью он пришел, как в питомник… Думаю я, он болен, Ахука. Спускайся, человек! Рогатые ушли!

Человек на дереве зашевелился, медлительно полез вниз по столу. Ахука пробежал вперед, наклонился, чтобы лучше видеть его. Подошел Охотник, присматривающий за лошадьми, сердито закричал:

— Недомыслящий! Отчего ты не позвал меня, отчего сам пошел за лошадью? Буйволы тебя не знают!

Человек сползал по стволу, придерживая зубами тетиву лука. Ахука зло, напряженно смотрел на него. Обернулся к Брахаку:

— Узнаешь его, почтенный? Ты не верил мне. Узнаешь? Это — Акшах, один из «потерявших имя».

Точно! Тот самый человек, тощий и хрящеватый, который останавливал Ахуку в подземельи Нараны… «Чудак печальный и опасный», — вспомнил Колька. В самом деле оказался чудаком!

Брахак приблизился к нему и спросил величественно:

— Тебе нужна лошадь, Акшах? Вот Охотник, Хранитель лошадей.

Дхарма опять засмеялась. Действительно! Вместо того чтобы попросить лошадь у Хранителя, человек суется под копыта буйволов и вынужден спасаться от них на дереве! Кольке казалось, что разыгрывается спектакль, в котором участвуют двое актеров, знающих сценарий: «потерявший имя» и Ахука. Прочие веселились, не понимая трагического смысла действия, а Хранитель лошадей сердился, тоже не понимая, что сердиться не на кого…

Хрящеватый человек не ответил Брахаку — реплика «почтенного» не предусматривалась пьесой. Он медлительно посмотрел вокруг, нашел глазами Кольку и направился к нему. Правая рука на рукоятке ножа.

Опять-таки никто не понял, никто не увидел смысла в этом движении, не попытался остановить его. Колька увернулся от первого взмаха ножа — с окаменевшим, сонным лицом Акшах замахнулся еще раз. Колька вышиб нож из его руки. Хватило бы щелчка, нож улетел далеко и вонзился в землю. Кто-то вскрикнул. Подскочил Лахи, сгреб безумца в охапку, потащил в лечилище.

(Далеко, за неведомыми пределами. Далеко. Где-то далеко они едут по серому асфальту, шуршат колеса. Среди редких елей поворачивается дорога, и вместе с нею — отливающая перламутром стеклянная стена лабораторного корпуса. Осень. Дождь побрызгивает с бесцветного неба.)

Ахука говорит непонятное:

— Вовремя явился «потерявший имя»…

Он обращался к Кольке. Жаркое кобальтовое небо качалось над ними, под ногами свистела шелковая трава, и вместо бензина пахло цветущими ниу, однако все происходящее уже было когда-то: неуверенный, неумелый замах, и человек, который хочет ударить, и боится ударить, и роняет нож.

— Вовремя, Ахука? — спросил Колька. — Для кого?

— Для меня. А ты — настоящий Охотник, Адвеста.

Разговор был на пути к поляне гонии. Возбужденные Охотники собирались у дерева.

— Акшах не безумец. Он потерял имя, — рассказывал Наблюдающий Небо, остро блестя глазами. — Великая сделала его частью себя, своим продолжением, боевой обезьяной…

— Ого! Бывает, значит, — я так и думал!

— Теперь бывает, Адвеста. После Звезды. Великие потеряли разум и уподобляют себе людей.

— А почему: вовремя он явился? — спросил Колька.

Раздвоение бушевало в нем. Прежде чем он договорил и Ахука ответил, стало понятно, что Нарана пыталась и его, Кольку, подчинить себе — во время обучения, но Ахука с Брахаком прервали урок, и именно за вмешательство упрекал Ахуку «потерявший имя». Без разговора стало понятно и то, что Нарана вовсе на приказывала Акшаху убивать — как верный раб, он разгадал ее желание, прилетел на шестой Пост и с хитростью маньяка решил заранее подготовить лошадь для бегства…

— Вовремя, — зло улыбался Ахука. — Я привык к здешним Охотникам, и мне нужны Охотники. Не понимаешь. Но сейчас я буду говорить для всех. Поймешь.

…Вокруг гонии сидели все свободные Охотники, Врачи — кроме Лахи, и даже Кузнец был здесь, и Строитель домов. Брахак напряженно хмурился, поглядывая в сторону лечилища. Дхарма кивнула Кольке, показала на свободное место рядом с собой. Он сел. Ахука подошел к Брахаку.

— Его будут судить? — прошептал Колька.

(Там, далеко, они готовились к старту. Там слово «судить» имело тот же смысл — «вынести суждение о ком-то» — и тот же корень, но там оно имело априорный оттенок осуждения, порицания. А здесь не имело.)

Дхарма прошептала в ответ:

— Закон… «Поднявшему руку на Головастого — нет прощения».

— Да он безумен!

— Нардики покажут, Колия… Наверно, так, и мы будем лечить его.

Они были подавлены. Смех, постоянный спутник раджанов, не послышался ни разу, пока ждали Лахи. Самые веселые люди, Джаванар и Тал, сидели понурившись — происходило небывалое. Наконец, явился Лахи, ведя за руку подсудимого. Брахак проговорил, не вставая:

— Совет тревоги, — все наклонили головы. — Мы слушаем, Врач Лахи.

— Болен он, — сказал Врач. — Болен. — Общее движение, улыбки. — Он имеет нардики спящего. Он спит наяву. Имени своего не помнит, называет себя «Сыном Нараны»!

— Я Сын Нараны, — подтвердил четкий голос.

Охотники слушали с облегчением. Больного надо лечить и вылечить — что может быть проще? Для этого есть Врачи! Лахи жалуется: ему недостает работы — очень хорошо, теперь есть работа для него! Совет тревоги понапрасну собирали…

Поднялся шум, как в школе на переменке, загремели струны таоби. И прозвучал насмешливый голос Ахуки:

— Дети, оставьте своих игральных собачек! — а голос Брахака напомнил: — Совет тревоги продолжается.

— Наблюдающий Небо назвал нас детьми, почтенный! — весело прорычал Лахи. — Чего еще хочет Наблюдающий Небо?

— Расскажи Наране о болезни этого человека и узнай ее мнение, Врач Лахи.

Шум как обрезало. Лахи, передав больного Охотникам, сел к гонии. Акшах безотрывно, жадно смотрел на пришельца — Колька прошептал:

— Не пойму, чего Ахука добивается…

Дхарма, в свою очередь не поняв его, пояснила, что каждое разумное и выполнимое предложение обязательно принимается советом тревоги. Но Ахука знал, что он делает. Ахука остановил Лахи и проговорил спокойненько:

— Вызови Нарану поселения Водяной Крысы, Лахи…

— Прихоть, — сказал Строитель.

Врач комически оглядывался. Тал хохотал и хлопал Джаванара по спине. «Ловко, —  думал Колька. — Об этой Наране и говорилось, что она в глубокой пещере…» Тем временем Ахука надумал — или сделал вид, что надумал — новый фокус. Он попросил, чтобы участники совета съели по двойной порции бахуш-ниса. Зачем?

— Вам предстоит услышать несообразное, — пояснил Ахука.

Ага! Тут их пробрало всерьез. В тишине съели бахуш и внимательно слушали, как Лахи вызывает далекое поселение. Минуты через две гония передала стремительными, дробными звуками ответ Нараны: «Управляющий Равновесием Акшах не здоров и не болен. Он умер. В его голове иной смысл и разум, вложенный сестрой моей, что в поселении Синих Холмов», — громко перевел Лахи.

Замерли все. Приподнялась Дхарма. Тал уронил инструмент. Лахи схватился за подбородок. Даже Кольку, заранее знавшего о «потерявшем имя», потрясли эти жуткие слова — он, сидящий между вами, не Акшах, а нечто другое, поселившееся в его теле!

Наблюдающий Небо не торопился. Людям надо прийти в себя. Ахука лишь смотрел на Брахака. Колька понял этот взгляд: не верил с самого начала — и вот тебе… Брахак пожал плечами. Лахи спросил:

— Что знает об этом Наблюдающий Небо? Уберите шумных животных, Охотники!

— Что я знаю, — медленно проговорил Ахука, — того я не стану говорить при Потерявшем имя…

Костлявого человека увели Охотники. Он шел с беспечно-независимым видом — тощий, ясноглазый, с кожей, выцветшей от жизни в подземельях Памяти. И Ахука стал рассказывать то, что уже знал Колька: о вспышке новой Звезды. Раджаны слушали его с крайним напряжением. Не помогала и двойная доза бахуша: «Раджанам невмоготу говорить о противоречивом». Им и было невмоготу. Но Ахука говорил безжалостно, зная, что бахуш удержит их на краю нервного срыва. Бегая живыми глазами по лицам слушателей, он объяснял, что единственный выход — построить Равновесие, способное просуществовать без Наран. Построить Равновесие, и в будущем не подверженное таким случайностям, как вспышка Звезды, или наводнение, или просто затянувшийся период дождей — как было три дюжины лет назад. «Говорил я об игральных собаках, раджаны. Их челюсти — без зубов, и лапы — без когтей, но они ухитряются оставлять шрамы на коже ребятишек, играющих с ними в воспиталищах. Знаете ли вы, что Управляющие Равновесием в каждом поколении отсеивают игральных собачек, склонных к бешеной болезни, блошливости, злобному поведению? И знаете, что собачки заболевают и тем, и вторым, и третьим… Во имя Равновесия! Представьте себе будущее: от полуночи до полудня соберутся Советы тревоги, раджаны укрепят свой разум и решат заменить больных Наран материнскими почками от единственной здоровой. Есть другой путь: Великая, с которой сейчас говорил Лахи, сумеет найти лекарство от болезни своих сестер. Но кто уверит нас, что в следующем поколении не вспыхнет еще одна Звезда? Кто нас уверит, что безумие не посетит Великих снова, как бешеная болезнь посещает игральных собак?

Слушайте меня, раджаны. Рядом со мной сидит пришелец из Равновесия, давно прошедшего нашу дорогу — так давно и так тяжко, что прошлое ими забыто. Их новое Равновесие свободнее и прочнее прежнего — они вольны пользоваться живым и неживым по своему выбору. Они летают без Птиц и переговариваются без гоний, и накапливают знания без Наран. Живое употребляют они лишь в пищу и для одежды, но Головастым необходимо многое помимо пищи и одежды… И я спрашиваю вас: должны ли мы повторять их дорогу? Не сократить ли ее? Исподволь ввести в наше Равновесие рукодельные науки, избавиться от страха перед случайными изменениями живого…»

Ах, это было великолепно! Бесстрашие всегда великолепно. Лохматый коричневый человек с привычно прищуренными глазами астронома и мускулистым торсом лучника замыслил ни много, ни мало — замену одних средств производства другими. Он хотел изменить сущность, основу всей цивилизации! Но вместе с восхищением Колька испытывал странное чувство, новое для него. Вроде бы «антиэнтузиазм». Было непонятно одно существенное обстоятельство. Раджаны имели единственную догму: каждое действие должно быть продумано до конца, со всеми последствиями последствий. Ахука предлагал глобальное — в их масштабах — действие, с гигантским по сложности и непредставимым резонансом. Непонятно… И тут Колька ощутил… наверно, то же самое, что ощущали раджаны. Замутило, закружилась голова; раздвоенное сознание захлебывалось в противоречиях. С одной стороны было понятно, что действие необходимо — не ждать же гибели, сложа руки! С другой стороны, вмешательство, предложенное Ахукой, еще увеличит хаос. А что делать? Перенести Наран в глубокие пещеры и дожидаться нового бедствия? Собственно, почему должно быть новое бедствие, непонятно…

— Понятно, — возразил Карпов Карпову. — Нараны слишком молоды в эволюционном смысле и слишком сложно организованы: динозавры, состоящие из одного мозга. И обречены на вымирание, как динозавры.

— Да глупости, глупости! — горячился Карпов. — Да чепуха! Динозавры потому и вымерли, что мозга не хватало на гигантскую гору мяса. А животные с большим мозгом высокостабильны, от муравья до человека…

— Высокостабильны? — ехидничал второй Карпов. — Много ли известно об эволюционной предыстории человека? Кто знает, сколько форм приматов отсекла эволюция, прежде чем нашлись способные к выживанию? Ахука прав — рано или поздно Великие должны вымереть…

— Да чепуха! Эволюция слепа, как крот. А Нараны сами контролируют свое развитие, устраивают свой гомеостазис при человеческом посредстве. Они живут в симбиозе с хомо сапиенс, и опираются на его эволюционную устойчивость, на его социальную мощь, если хочешь знать…

— Эк тебя кидает! — снова ехидничал второй. — То с динозаврами сравниваешь, то говоришь о социальном симбиозе. Вертун… Много им помогла твоя «социальная мощь», когда вспыхнула Звезда, и Нараны, используя эту мощь, стали рубить сук, на котором сидят и они и люди? О главном-то молчит Ахука, для них это без слов понятно: нет у них ни моральных, ни физических сил уничтожить старые Нараны. Представляешь? Километровый мыслящий зверь, которому они поклоняются, высший разум, мозг в пятьсот тонн весом, и надо его своими руками убить, разрезать на куски…

— Б-р-р-р! Не надо этого… Замуруют пещеры и отроют новые, поглубже.

— А у кого хватит нравственных сил бросить Великих на погибель? А эгоистические соображения? Раджаны лишатся, и надолго, интеллектуального общения. Единственного общения, заменяющего им и лекции, и семинары, и зрелища, и беседы с друзьями о науке. Книги, научные и прочие журналы, зрелища — все это заменяют сейчас Нараны. Наконец, как они будут справляться с гомеостазисом, пока всё не устроится заново? Пойми, что путь, предлагаемый Ахукой, менее остр и опасен, чем замена больных Наран здоровыми. Исподволь разовьется новое производство, новые системы информации, и одна культура перейдет в другую…

Он поднялся. Собственное смятение он бы перетерпел кое-как, но его мысли были неответственными — ему не из чего было выбирать. Он больше не мог видеть, как мучаются раджаны. Каждый из них сейчас взвешивал, идти ли с Ахукой, или остаться. И они знали много, много больше, чем Николай Карпов, и много лучше представляли себе ответственность, лежащую на них отныне… Колька встал и ушел. Никто этого не заметил. Лишь Дхарма, странно-спокойная, поднялась, не выпуская его руки, и пошла за ним.

Глава 8

Ахука не был первым раджаном, познавшим одиночество. Изгои — преступники, изгнанные из пределов Равновесия — оставались один на один с диким лесом. Но Ахука был первым одиноким внутри Равновесия, и мысленно он называл себя «тхаванаг», одиноким. Он понимал, что начинает эту борьбу не из-за появления «железных людей», а вопреки ему. Его тянуло отыскать Дэви, уйти с нею на песчаные пляжи Раганги. Не думать. Отпасть от всего и быть с Дэви. Как Адвеста с Дхармой. Он хотел не думать ни о чем и быть с Дэви. Странное желание. Полгода назад он посчитал бы его болезненным. Теперь он понимал, что в Железном Равновесии люди соединяются в постоянные пары, боясь одиночества. Пожалуй, он понимал больше, чем человек может вынести.

Чрезмерное понимание лишает воли. Но Ахука не был обыкновенным человеком. Еще третьего дня, перед вылетом на Границу, он передал по гониям условный сигнал: «Куйте железо». Сигнал вызвал на полночь, к большим старинным кузницам, три дюжины людей, единомышленников Ахуки — Наблюдающих Небо и Кузнецов. Каждый из них приводил с собою еще нескольких, но Управляющих Равновесием среди них почти не было. Теперь с Границы выступил отряд, состоящий из полутора дюжин Управляющих, двух Врачей и, главное, с ними был Адвеста, пришелец. Помог случай с Акшахом.

Ахука искренне жалел «потерявшего имя». Он не поддавался лечению, его пришлось изгнать, и решение Совета тревоги было сообщено Наранам. Возможно, это решение разохотит Великих лишать людей разума.

…В устье дороги ржали лошади. Отряд забрал с Поста всех лошадей, кроме полудюжины дежурных. С Охотниками уходили и собаки, и гепарды, и даже боевые обезьяны. Поэтому половине отряда предстояло долгое путешествие верхом, с охотничьими животными, через весь северо-запад Равновесия. Ахука, Джаванар, Лахи, еще несколько Охотников и Колька с Дхармой должны были пересесть на Птиц в ближайшем питомнике.

В четвертый раз Колька собирался в путь. После совета тревоги Ахука спросил: «Пойдешь ты с нами, пришелец?» — «Говорили уже. Что перетолковывать?» Тогда Ахука объяснил, чего он ждет от пришельца. Колька должен обучить Наблюдающих Небо и Кузнецов сопротивлению материалов, теоретической механике, деталям машин.

Он долго, невесело смеялся. Где уж вам, это немыслимое дело — создать техническую культуру разом, на пустом месте! Буквально на пустом месте, в языке даже нет технических терминов. Чтобы выразить понятие «сопротивление материалов», Ахука составил такую фразу: «Расчет силы, прилагаемой, дабы согнуть и не сломать, пригодный для всех случаев вообще». Машины он именовал «железными многосоставными предметами», а поясняя слова «часть», развинтил ножом пустую обойму, с которой не расставался, как с амулетом. «Тебя надо было Адвестой называть, шустрым, — саркастически сказал Колька. — О расчетах целая наука имеется — за год не изучишь…» Ахука спокойно возразил, что в «третьем языке», математике, есть области, применяемые не в живых науках, но при расчетах движения небесных тел. Насколько он, Ахука, понимает, математика планет должна быть похожей на математику «железных составных вещей». Колька перестал смеяться. Спросил, как же они пользуются «третьим языком», неужели все расчеты в уме делают?

— В уме? — переспросил Ахука. — В раздвоении, а не в уме.

Хлоп! Как часто бывало, между ними выскочил барьер непонимания. Колька не мог себе представить сложных расчетов в уме, Ахука не знал письменности.

— А-ну! — сказал Колька по-русски.

— А-н-ну-у, — усмехнулся Ахука.

— Как понять твои слова: «В раздвоении, а не в уме»?

— Ты съел плод, — сказал Ахука. — Ты откусывал, жевал, глотал. Переваривал его, превращая древесный плод в свое тело. Твой мозг управлял кусанием, жеванием, перевариванием, но твой ум в этом не участвовал, правда? Ты ел, беседуя со мною. Руку за плодом ты протягивал, не думая о еде. Так мы делаем расчеты. Мы думаем: «надо посчитать то-то и то-то», а после перестаем думать. Всю работу делает раздвоение. Пока оно работает, ум занят другим. А как считаете вы?

Колька показал письменный расчет, мелком на листе ниу. И Ахука, забыв об удивлении, хохотал и веселился — потешные значки, забава! Этот крючок означает цифру пять?! А этот — три? Как вы их не путаете, со своим рисующим разумом…

— Видишь, — сказал Колька, — я не сумею быстро научить вас своим расчетам. Мы привыкли даже думать руками…

— Сумеешь, — уверенно отвечал Ахука. — Знаки просты для понимания.

С этим они и тронулись в дорогу, но Колька успел поставить опыт. Возвел «пи» в пятую степень — в уме, бессознательно, как говорил Ахука — и получил мгновенно цифру 307. Но это было нехитро. Он возвел в четвертую степень основание натурального логарифма — 2,81 — и так же мгновенно получил шестьдесят два и тридцать пять сотых — секунды не прошло. Он проверил подсчет на листе ниу и получил то же самое. Выходило, что раздвоение, действительно, позволяло считать в уме… то есть не в уме, а в подсознании и, более того, подсознательно производить разумные округления. Значит, дело не в тренировках, не в навыках: бахуш включает какие-то области мозга, заставляет их работать, а не дремать без толку.

…Уже сидя на лошади, он подумал, что судьба решила не давать ему передышек. Заставляет думать беспрерывно и подкидывает все новые проблемы. Теперь к новой теории СГТ, проблеме «где я», проблеме происхождения этого человечества, и непонятных свойств Наран, и сотне других проблем поменьше добавляется бессознательное мышление при раздвоении. Вспоминалось очень ясно — раздвоение помогало и в этом — что феноменальные эстрадные счетчики работают автоматически — бессознательно. Это упоминалось во введений в кибернетику как один из парадоксов мозга. В сущности, все, над чем он размышлял, кроме теории СП, так или иначе сводилось к мозгу. И проблема происхождения человечества тоже. Читай: «как произошел мозг».

«А, может, и повезло, — думал он. — Если бы не подбрасывали новые мысли, рехнулся бы я здесь, и только…»

— Вперед, друзья, — сказал Ахука. Колька послал лошадь за отрядом. Закачались коричнево-зеленые стены, потянулась дорога час за часом, и он преодолевал эти часы, и все слышал прощальные слова Брахака: «Я вырастил гонию на поляне железного дома. Если вернутся друзья твои, прямо с поляны пошлют тебе призыв, Адвеста. Прощай».

Сверкнула и осталась позади солнечная поляна. Просека была разделена вдоль волнистой хребтиной тени. Мягко стучали копыта, вскрикивали охотничьи звери, мерно, неторопливо продвигался отряд. И рысь иноходца понемногу, шаг за шагом, выкачала из пришельца Адвесты возбуждение и все мысли, кроме одной: не вернутся. Копыта стучали: «не вернутся». Стучали под ним, и далеко впереди. Он ехал колено в колено с Дхармой — вот она, твоя судьба. Сейчас и после и далеко впереди. Его не найдут никогда. Совмещенные Пространства обнимают всю вселенную, и отыскать его, жалкую крупицу живой материи, менее вероятно, чем выловить одну определенную рыбешку в мировом океане. Бактерию, вирус, атом, электрон… Оставшись в СП, он утратил координаты, он безличен теперь, как осенний лист, упавший в лесу… Но ребята стартуют. Они должны стартовать и уходить на поиски — для них он остался прежним, вопреки любым теориям. И они остались прежними, и необходимость поиска для них как в сердце гвоздь… Стартуют! Ничтожная, невообразимо-малая вероятность, тень надежды. Но как бы ни был мал этот шанс, его нельзя сбрасывать со счетов.

Ибо они придут с одним свободным местом в баросфере.

…Лошади фыркали, принюхивались друг к другу на ходу — Колькино бедро прижималось к бедру Дхармы. Так вышло. Так, значит, и вышло, что здесь Дхарма. И если даже в баросфере найдется для нее место, дело не изменится. Получится подтасовка. По какому праву он подтасует жизнь и вместо себя переместит в чужой мир Дхарму? Та же вивисекция, в худшем ее виде. Он-то здесь проживет, а она там не выдержит: климат, пища, городской воздух. Об этом и думать глупо…

Надо подумать, решить один раз и не дрыгаться. Она спасла Рафика. В сущности, спасла и его самого. «Останешься?» — «Останусь». — «Если придут за тобой, откажешься вернуться?» — «Я не подлец». — «Дурак ты. Бросать женщину подло по нашей морали, у них другая мораль». — «А мне-то что? Я перед собой подлецом окажусь, не перед ними». — «Виляешь. Ты не хочешь с нею расставаться, очень просто…» — «Не хочу — само собой. И не брошу». — «Решили, значит. Утешились своим великодушием».

…Он еще тысячу раз изменит решение. Будет надеяться и терять надежду. Будет выбегать с захолонувшим сердцем на каждый вызов к гонии — вернулись?! И будет представлять себе, что делают дружки сейчас, хотя никакого «сейчас», никакого совмещения времени нельзя предположить в Совмещенных Пространствах. Но безразлично! — сейчас, он знал — сейчас они стартуют, и кровь отливает от мозга при переходе, и синий клуб озона поднимается над асфальтом. Стартуют и возвращаются, и ждут следующего дня, пока спящий город отдает энергию «Криолятору». Стрельба по площадям. Вчера баросферу выкинуло из СП — попали в глубину, в магму. Позавчера было давление под пределом, и пустая черная вода стояла за иллюминатором. Сегодня будет ничто. Космос, лишенный времени-пространства, температуры, давления. Баросферу окружает лишь то, что испаряется с ее поверхности — ни звезд, ни лучика света…

Так начиналось величайшее, со времени Киргахаиа, событие в истории Равновесия. Впоследствии назовут его Поворотом Ахуки, будут обмысливать, строить предположения. Никто не будет знать, что в начале была дорога и кучка всадников, и среди них — смятенный, одинокий, потерянный Николай карпов, которого назовут Адвестой Рыжебородым, Пришельцем, Железным Адвестой, а долгое, долгое время спустя — Шестируким Властелином железа, а еще позже забудут и его вместе со всем, что было.

Дорога, питомник, долгий полет на Птицах. К исходу вторых суток они достигли цели. Холодный ветер нес запах льда, за коричневым островерхим хребтом алели на закате снежники Гималаев. Поселок был маленький, плохо обжитой, с высоты он был виден весь. Треугольник между рекой и дорогой. Но Равновесие везде одинаково. Здесь тоже пахло чистой водой и плодами. В воздухе плыл вечерний шум: трескотня древесных лягушек и обезьян, песни, ровный гул Раганги на порогах и мягкие шаги людей. Под быстро темнеющим небом светились бордюрные травы, обозначающие проулки. На пологом косогоре, недалеко от гонии высвечивался желтый огромный узор, похожий на виноградную кисть — каждая ягода была по четыре метра в диаметре. Он тянулся метров на триста к берегу Раганги — весь косогор выглядел гигантской декоративной клумбой. Но это была не иллюминация в честь новой жизни, как подумал Колька. Строились новые дома. Бурный рост стен и крыш сопровождается ярким желтым свечением, похожим на свет в подземельях Памяти. «Здесь тебе будет лучше, — сказала Дхарма. — Воздух сухой и прохладный».

Они повернули к косогору и пошли среди фундаментов этой странной стройки. Прежде Кольке не пришлось увидеть, как строятся живые дома.

Где-то наверху, над берегом, тихо шипели стволы-водососы, поднимающие воду Раганги на верхнюю точку косогора. Вся площадь была иссечена канавками-арыками, где-то в них еще возились роющие животные, обравнивая откосы. Но в основном арыки уже поросли травой, и в них паслись водяные козлики. Тонкие копытца стеклянно булькали в воде. За кольцами стен, еще не достигших метрового роста, суетились большие грызуны Строителей, что-то подгрызали, сверкая круглыми глазками, волоча трехгранные хвосты. Кое-где можно было увидеть и самого Строителя, коренастого, сурового, с замашками полководца. Он посылал грызунов, резко взмахивая ладонью, повернутой определенным образом. Один из них, освещенный снизу, как театральный призрак, тихо засмеялся и промолвил:

— Э-a, Врач Дхарма! И ты приехала ковать железо?

— Прохладной полуночи, — поздоровалась Дхарма.

Колька смотрел как зачарованный на хоровод гладко-черных зверей — размером с крупную таксу. Короткими прыжками они кружились по площадке будущего дома, взрыхляя и выравнивая землю, выдирая корни…

— Колия, пойдем, нас ждут, — позвала Дхарма, но Строитель, осторожно пробравшись между грызунами, подошел и улыбнулся Кольке.

— Спокойной полуночи, друг! Я пойду с вами. Послушаем, что скажут Наблюдающие Небо.

— Послушаем, — сказала Дхарма. — Иди с нами, если хочешь.

Строитель перестал улыбаться. Правда, лицо его сохранило улыбку — белели зубы под черной скобкой усов.

— Ты — с ним. Прохладной полуночи вам обоим…

Он легко повернулся и побежал вниз, к гонии.

— О-ах, я нагрубила ему, Адвеста. Он был хорош.

— Да? — сказал Колька.

Грызуны работали, как заведенные.

— Он был первым, — сказала Дхарма.

Она стояла подняв тонкие плечи и доверчиво смотрела на него. Наверняка, она понимала, что в нашем мире это происходит не так. Говорится по-другому. Она все понимала, боялась сделать ложный шаг, но поступала так, будто не боялась ничего.

— Идем, рыжая белочка, — сказал Колька.

Он устал. Переезд был трудный, долгий. А Дхарма — надо принимать ее такой, какая она есть. Позже он попробует ее понять, а сейчас ему нужно, чтобы она была рядом, когда он засыпает. Когда лягушки трещат в листьях и из дома выливается ночной свет.

Глава 9

Прошел месяц. Вторая жизнь, как казалось, прихватила и успокоила Кольку. Он по-прежнему был счастлив с Дхармой и старался быть с ней как можно больше, но работы тоже становилось все больше. Сразу после переезда ему пришлось приступить к «этим идиотским лекциям», как он выразился про себя. Он здорово волновался — как ни обзывай дело, к нему надо относиться добросовестно.

Добросовестно! Для начала он собрал группу теоретиков — Наблюдающих Небо — чтобы разобраться в их познаниях и выработать общий лексический минимум, словарь, что ли. Он предупредил Ахуку, что понадобится доска. Поэтому для занятий было выбрано уютное место, в тени, под гладким срезом скалы, черной, как настоящий аспид. Слушатели рассаживались на земле, а Колька топтался перед «доской», пробовал рисовать, стирать, и угрюмо сопел.

Он волновался и абсолютно не был уверен в успехе. Переводить с одного математического языка на другой нисколько не проще, чем с русского на язык ирокезов, в котором каждое понятие выражается одним словом, длинным, как поезд. Даже труднее — в человеческой практике лингвистические переводы привычны, а язык математики для каждой цивилизации единый. Как, скажем, обойтись без понятия о тригонометрических функциях? Без них мы не представляем себе математики, а раджаны, по. — видимому, обходились совершенно иными абстракциями. Задача осталась бы безнадежной, имей Колька дело с землянами. Их пришлось бы заново учить математике. Но раджаны владели трехъязычным мышлением, постоянно переводили с человеческого математического языка на язык Наран, то есть не считали свое математическое мышление единственно возможным. Кроме того, их память была не чета нашей, все уравнения, формулы и преобразования они держали в уме и проделывали в уме, как шахматисты, играющие «вслепую». Но оглядывая сотню лиц, обращенных к нему с доброжелательным и доверчивым ожиданием, Колька просто не знал, как подступиться к теме. Подбегали опоздавшие, усаживались, посмеивались — черные головы, черно-коричневые лица…

— Мы ждем, о Воспитатель! — прокричал кто-то, и остальные подхватили со смехом: — Да, мы ждем, о Воспитатель!

«А, шут с вами…» — пробормотал он и вычертил на скале оси координат. Назвал: икс и игрек. На оси икс дал параболу и написал формулу: икс равен игрек-квадрат. Оглянулся — молчат, смотрят. Тогда он нарисовал вторую параболу и опять дал уравнение: X = + С. Показал отрезок «С».

Молчат, смотрят…

Вспотевший от волнения Колька быстро повторил параболу в первом квадранте — уравнение, и в третьем квадранте — тоже дал уравнение… Секунда тишины, и ущелье едва не обрушилось от крика. Наблюдающие Небо орали на двух языках — Колька так и не понял ничего. Внезапно крик смолк. Тот голос, — что кричал «Мы ждем, о Воспитатель!», сдержанно произнес:

— Мы поняли, Адвеста.

— Что вы поняли?

Женщина, сидевшая в первом ряду, вскочила подошла к «доске», проговорила: «Два вздоха» и вычертила аккуратный эллипс с большой осью, совпадающей с осью игрек. Прищурилась, подбросила мелок и выписала каноническое уравнение эллипса. Колька обмер. Стало как-то даже нехорошо, томительно… Он доподлинно знал, что эта женщина никогда не видела алгебраических символов и планиметрических чертежей. Конечно, Наблюдающие Небо знали и умели рассчитать криволинейные траектории, параболы, эллипсы — но в каких-то совершенно иных абстракциях. И — нате вам! По четырем преобразованиям уравнения параболы они освоили единым махом символику алгебры и геометрии, и могли уже самостоятельно выводить уравнения других кривых. И поняли, что каноническое уравнение — наиболее характерно…

Так. Теперь ясно, что Ахука не зря замахивался на сопромат. Теоретическая механика для них труда не составит — всезнайки чертовы… И еще было обидно до невозможности: почему они так умеют, а мы нет!

Через полчаса он бросил эти глупости — удивляться, обижаться…

Вот что получилось. Он повторил те же уравнения в полярных координатах, чтобы наглядно показать тригонометрические функции. Его поняли играючи. Тогда он — уже по интуиции — ввел понятие массы и скорости и показал уравнение движения небесных тел. Повторилась та же процедура: пара минут молчания и яростный шумный спор, в котором послышалась новая нота — удивленно-пренебрежительная. В особенности пожилые недоумевали: почему механика оперирует абсолютами? Как можно понимать, что масса сосредоточена в центре тела? Они не могли представить математических выражений, в которых отсутствует неопределенность, свойственная любому природному явлению. Не бывает ведь абсолютно упругого тела или абсолютно равномерного движения…

Урок получил Колька, а не раджаны. На элементарном уровне он их ничему не мог научить. Снисходя к его слабому пониманию, они соглашались выучить земную математику, механику и прочес. Чтобы он мог пользоваться привычной ему терминологией.

К Колькиной чести, он не обиделся. Даже внутренне не разгорячился, не бросился доказывать: вот мол, и у нас имеется настоящая математика, это я вам детские, начальные вещи объяснял! Нет, ему пришло в голову неожиданное соображение. Что Кузнецы, собравшиеся к Ахуке, тоже не лыком шиты: напрасно он смеялся, когда узнал их планы.

Первая встреча с Кузнецами состоялась на следующий день. Теперь уже Колька был осторожен и вкрадчив, как кот, перебирающийся через лужу. Попросил показать уменье, посмотрел инструменты, рудные и стекольные печи. Техника была примитивная, конечно. Железо выплавлялось, как в двенадцатом веке — на древесном угле, в губчатых болванках. Медь варили в глиняных тиглях, восстанавливая тем же углем, и так далее. Но перед станком для точения стекол Колька остановился. На вид просто: кривошипная передача, которую вертят ногами, зажим… Постой-ка… Зажим был гидравлический, и этого Колька не разобрал, пока не объяснили: запаянная бронзовая пустотелая линза с ка: кой-то органической жидкостью внутри. На верхней стенке три лаики — державки. Стеклянная заготовка вкладывается в державки, когда линза нагрета — ее стенка сильно искривлена, и державки искривлены. После охлаждения они сжимаются и захватывают стекло. «Остроумно!» — удивился Колька. Резец был алмазный, устанавливался в суппорте, похожем на паучью ногу — латунном, трубчатом, с тремя суставами. У нижнего сочленения торчала маленькая рукояточка, с очень легким ходом. Нажал чуть-чуть — лапа ходит в суставе, но без этого суппорт неподвижен, как из целого куска откованный. Честно говоря, Кольке хотелось тут же разобрать суппорт и посмотреть его внутреннее устройство. Резец нимало не вибрировал, когда станок запустили, и — самое интересное — оказалось, что в суппорт вмонтировано какое-то устройство, задающее форму линзы! На таких же станках точили и корпуса астрономических труб. Станков было всего пять, но для штучного производства хватало, по-видимому.

Поодаль от печей Кузнецы налаживали изготовление наконечников для стрел. Это было уже массовое производство, по местным масштабам. Кузнецы собирали гидравлический пресс из кованых стальных деталей. На этом прессе они будут делать наконечники из железного порошка, — объяснили Кольке. Из железа в смеси с другими металлами. Такой прессованный наконечник затем кладется в печь и сваривается, после чего немного зачищается вручную…

Чего угодно мог ожидать Колька от раджанов, но это было чересчур. Металлокерамика, видите-ли! Один из самых современных способов производства — и наконечники для стрел… А он-то думал, что наконечники куются вручную, из прутка!

— От меня вам что потребовалось? — спросил он Ахуку. — Сами все умеете. Я лучших способов не придумаю.

Как при первом знакомстве, Ахука взял у него пистолет, разобрал. Разложил детали на куске «древесной кожи». Собрались Кузнецы, сели на корточки, кругом.

Кузнецы были молчаливы, с угрюмцей. В Равновесии все касты равны — Колька, в сущности, неправильно называл профессиональные группы кастами — но Кузнецы не пользовались уважением. Так уж пошло, видимо. Недаром они клеймили преступников, а не какая-либо группа. Они молчком собрались, молча крутили в могучих пальцах железки — части машинки, мечущей наконечники без стрел… Ахука ждал, пока все посмотрят.

Колька, сидя на корточках, под внимательными, сумрачными взглядами Кузнецов, выслушал слова Ахуки. Раджаны хотели немногого, по своим возможностям. Наладить производство огнестрельного оружия, бьющего дальше и метче, нежели пистолет. При незаурядном мастерстве и вдумчивости раджанов это было не так уж хитро. Смотря сколько потребуется ружей и в какой срок — десяток можно сделать вручную, для тысячи нужен завод.

— Через два года нам потребуется трехкратно помноженная дюжина, — отвечал Ахука.

Кузнецы кивнули. Колька сморщился — уж эта двенадцатеричная система отсчета! Две тысячи ружей, значит.

— Таких же, самодействующих?

Кузнецы перевели глаза на Ахуку, единственного Охотника, участвующего в этом странном совете. Тот подумал, ответил:

— Надо сделать лучше. Здесь семь наконечников наготове. Я предпочел бы дюжину — полторы. Слушай, Адвеста… Мы хотим заменить четырех Охотников одним, вот зачем нам нужны такие железки. — Кузнецы кивнули. — Чтобы один Охотник заменил четырех. Он должен стрелять вдвое дальше, чем они, и вшестеро быстрее. Во имя Равновесия! Иначе не стоило бы делать железки.

— Через два года? — уточнил Колька.

— Э-a! Боюсь, что будет поздно и через два года.

Молодой Кузнец с сердцем хлопнул себя по коленям:

— Говори ему все, Ахука! Закрыть Границы мы должны, закрыть от малоголовых. Мне, и ему, и ему — поздно уже учиться владеть луком. Оружие требуется нам, непривычным держать лук. Наши друзья Охотники будут готовы убивать через дюжину лет.

— Или никогда, — сказал другой Кузнец. — Об Охотниках вы потолкуете вечером, Гийкхаг. Дай сказать Адвесте.

Я подумаю, — отговорился Колька. — Завтра, друзья Кузнецы.

Кузнецы поднялись, попрощались, пошли по своим местам. Их движения были стеснены фартуками из древесной кожи, зацело выращенными на «кожаных деревьях». Один из них забыл на траве инструмент. Колька подобрал его и осмотрел — молоток, оказывается…

В эту секунду начался у него приступ «ощущения странности». Туманная, полуобморочная оторопь. Ты ли это, Колька Карпов? Голый, с облупленными лицом и спиной, сидишь под блестящими, жесткими, сине-зелеными листьями; в жарком как шуба, чуждо пахнущем воздухе; рядом с вдохновенно-взъерошенным коричневым парнем, остроглазым и бородатым. В руках у тебя тяжелый, зеркально полированный молоток. Закрой глаза — и все покажется сном, кроме этого молотка. Он чужой по всему. По шестигранному бойку, изогнутой трехгранной, как бы смятой рукоятке. Удобная рукоятка. Очень удобная рукоятка. Сладкий ветер тянет по мягкой, шелковой траве… Сон. Прессованные наконечники для стрел. Здесь проще наладить производство автоматического оружия, чем научить профессиональных охотников убивать — бредятина…

Вернулся Гийкхаг за своим инструментом. Колька выговорил с усилием:

— Ладно, Ахука. Я должен все продумать, — он протянул Гийкхагу его молоток. — Работа большая. Гремучего снадобья нужно два сорта…

— Почему — два? — жадно перебил Кузнец.

— Э-a, поговори с ним, — сказал Ахука. — Он разнообразный умелец.

И Колька, пересилив себя, не стал откладывать на завтра. Объяснил Гийкхагу, зачем нужен детонатор. За разговором они очутились снова среди Кузнецов. Колька говорил, рисовал, отвечал на вопросы. Его пистолет мелькал то там, то здесь — собирали, разбирали. Повели Кольку на вчерашнее место, к «доске», и попросили рассказать о станках, на которых делались детали машинки. Он ушел от кузниц на закате — страшно усталый, успокоенный.

…На следующий, третий день, у кузниц появились брусья из тяжелого желтого дерева. За ночь Кузнецы придумали водяную мельницу — вертеть станки. Начали сооружать ее, бросив остальные занятия.

Вот как пошло дело, и в нем пришелец Николай Карпов отыскал спокойствие. Враждебные чудища — Нараны — были далеко. Ему было приятно работать с Кузнецами. Не приходилось бегать и разрываться на части, даже не всегда требовалась его инициатива. Прежде чем он вспомнил, например, об измерительных инструментах, к нему явился кто-то из Кузнецов с вопросом: «Как вы в Железном Равновесии получаете одинаковоразмерные предметы?» Он набросал чертежик штангенциркуля с нутромером, а через трое суток была готова партия, пока что без мерных делений — единицы стандартных мер готовили Наблюдающие Небо. Колька читал по две лекции в день и работал над проектом токарно-винторезного станка. Поднимался на рассвете, бросал работу с закатом. Приходилось бросать, освещение было непригодно для письменной и чертежной работы. Он торопился. Кузнецы уже сложили по его рисунку печь-вагранку и готовили земляную форму; чтобы отлить станину из чугуна.

Простой, грубый станок, для трех шагов метрических резьб — сколько с ним было возни! Колька едва справился с чертежами за двадцать дней. Если бы не раздвоение, не справился бы и за три месяца, но теперь он мог вспомнить любую страницу из любого учебника, а все расчеты делал в уме, мгновенно. Однако две сотни деталей, составляющие станок, дались ему соленым потом, а как доставалось Кузнецам — и говорить нечего. Они строгали станину вручную, протаскивая по ней чугунную плиту с алмазной крошкой. Вручную пропиливали отверстия под подшипники главного вала. Сам вал обрабатывался на ручном станке почти две недели. У Кузнецов не хватало рук на все работы с металлом, деревом, получением пороха. Наблюдающие Небо взяли на себя рядовые кузнечные работы, шлифовку стекол, заготовку инструментов…

За месяц Колька лишь однажды отвлекся от своего станка. Насмешливо-торжественный Ахука явился за пришельцем, чтобы отвести его к «Дереву Знаков».

Он становился раджаном, Наблюдающим Небо: а в просторечии — «голубым жуком».

…Жуки сами влезали на дерево. Вся их жизнь проходила около Дерева Знаков — под корнями они откладывали яйца, личинки кормились его соками. Молодые жуки взрывали землю, выползали на ствол и расправляли крылья для брачного полета. Потом самки принимались поедать тлей, живущих на Дереве Знаков, а самцы расползались по веткам и умирали. Разноцветные, длинноусые, они усеивали ветви, как крупные ягоды. По ним ползали серые самки, отыскивая тлей.

Раджаны выращивали деревья, на которых росла одежда — коричневые листья, или многослойная зеленая кора-попонка. Сапожки Охотников произрастали на лианах, как цветы, вроде львиного зева…. Были еще «аптекарские деревья» и кустарники, целые плантации. Когда Кольке показывали эту растительность, он сострил: «живородящий универмаг». Но сейчас ему стало не по себе. Деревце было усыпано мертвыми жуками: красными, фиолетовыми, синими, сине-зелеными, голубыми и черными. Словно художник для забавы ляпал наугад кистью, в особенности по верхним ветвям — жуки стремились взобраться как можно выше. Ветер раздувал над вершиной бахрому усиков, похожих на крашеный тончайший ковыль.

Колька посмотрел на Ахуку, своего восприемника — нет, у него вид Дерева Знаков не вызывал неприятных ассоциаций… Ахука выбрал голубого жука, проверил, прочны ли усики, и завязал их на Колькиной шее. Свидетели — Дхарма, Лахи и Джаванар — поочередно поздравили Кольку, произнеся: «Прохладного полудня тебе во имя Равновесия».

…Теперь, за работой, Колька почти не встречался с Ахукой. Возможно, тот рыскал по стране, вербуя единомышленников — народа все прибавлялось в поселке Старых Кузниц. С вопросами приходилось обращаться к молчальнице Дхарме. И неожиданно обнаружилось, что у нее злой, наблюдательный ум. Авторитетов она не признавала еще пуще, чем Ахука. «Зачем нужны касты, жуки и прочее? Для счета. Чтобы Великие учитывали крыс отдельно от хорьков, а Кузнецов отдельно от Управляющих». Она полагала, что касты сохранились от древних племенных членений, ибо оказались удобными статистическими группами. Три свидетеля при посвящении в касту — тройная гарантия, что Великой не забудут доложить о «прибавлении семейства». Так звучали слова Дхармы в вольном переводе — понятия «семья» у раджанов не существовало. Многие даже не знали своей матери, об отцах о говорить нечего. Нараны знали родителей каждого человека и прародителей на много поколений…

Старые Кузницы не имели своей Нараны. Это казалось Кольке утешительным: враги далеко, а друзья — рядом. Но Великие незримо присутствовали везде. У низкорослых молодых гонии устанавливались очереди — круглые сутки Врачи, Воспитатели, Управляющие Равновесием, Наблюдающие Небо говорили с Наранами. Колька поджимался, проходя мимо поющих деревьев: здесь друзья общались с врагами. Его жизнь была бы вполне сносной, если бы не постоянное ощущение угрозы, как чужое дыхание за спиной…

Нараны! Огромные, неподвижные, наделенные непостижимой властью. Он чувствовал их ненависть на расстоянии, хотя не признался бы никому, что боится. А кто не боялся бы такого врага? Он мог спокойно дышать, пока в поселении нет своей Великой. Понимал, что долго это не продлится. Поселение растет, людей надо кормить, лечить, развлекать — без Нараны не обойтись…

Ровно через сорок дней после переезда он своей рукой набросил на шкив приводной ремень. Первые обороты. Завертелся шпиндель, жирно смазанный растительным салом. Медленно застучал резец по кованой неровной поверхности заготовки — на первом станке точили шпиндель следующего станка. И в час торжества Кольку позвали на Совет тревоги: его друзья-Врачи потребовали от Управляющих Равновесием привезти почку Великой в поселок.

Глава 10

День был хорош. Дул сильный, прохладный ветер. От берега Раганги далеко разносился визг металла под резцом. И все были веселы. На Совет пришли в огромных нашейных венках, вокруг гонии возились Художники — декорировали поляну к вечеру, к торжеству… Колька был угрюм, и ему было совестно, да что поделаешь? Визг резца, такой знакомый и привычный — в той жизни — вогнал его в тоску. Там станки стояли за стеной лабораторного зала, от их работы заметно вибрировал пол, и люди досадливо морщились, когда режущий, пронзительный вопль металла отзванивал в больших стеклах лаборатории. А после загоралось стартовое табло. Все звуки перекрывали колокола громкого боя. В иллюминаторах защитного бокса гасло фиолетовое пламя, и техник стартовой команды благоговейно откатывал дверь — баросферы не было, она ушла, чудо свершилось вновь… Стартуют! Они стартуют, вот они спускаются в кабину и закрывают люк, неуклюжий Володька и маленький, сосредоточенный Рафаил.

Он открыл глаза. Дул ветер, сверкали улыбки над венками из розовых цветов, стеклянно бормотала гония, и над всем этим царил металлический вой, летевший с берега. Совет тревоги собрался и ждал слова Врача Лахи.

Лахи был далек от торжественности. Улыбаясь во все огромное коричневое лицо, он сказал, что просит у Совета безделицу, сущий пустячок — через два месяца Врачам будет необходима Нарана, дающая несколько дюжин нардиков в сутки… Ибо многие женщины беременны, и хотя железные поделки способны творить чудеса — по словам Кузнецов — управлять развитием зародышей с помощью железа никак невозможно. Для этого — хо-хо — покамест нужны нардики, о почтенные!

Почтенные весело согласились, что без нардиков не обойтись. Посылать за Безногим решили в поселение Водяной Крысы через три дня — за это время Нарана отпочкует Безногого. Кого посылать, кого назначить старшим, Совет не решал — такие вещи обговаривали между собой Управляющие Равновесием. Люди уже приподнимались, когда Ахука попросил, чтобы за Безногим среди будущих Хранителей Памяти послали его и Адвесту.

Дхармы не было на Совете, вот горе… Конечно, Колька знал, почему Ахука затеял поездку: «Приведи ко мне пришельца, он поймет меня, но тебе не передаст увиденного», — сказала Нарана.

Случай удобный — посетить ее. Без охраны они его не отпустят после покушения. Но зачем, зачем — вот вопрос! Мало им, что врага тащат в дом, так еще его, Кольку, приспосабливают к этому делу! От того, что Нарана ему напророчит, будущее все равно не изменится. А Дхармы не было, она с утра запропастилась, и Кольке было очень одиноко и хотелось сказать: «Бросьте, никуда я не поеду!»

Он этого не сказал, и Совет решил послать его с Ахукой в числе Хранителей Памяти. Сам Ахука подошел к нему после Совета и, как ни в чем не бывало, промолвил:

— Ты храбрый человек, Адвеста.

Колька на стал его упрекать и — после драки кулаками не машут — не стал отговаривать брать врага в дом. Он только спросил, не будет ли там, в поселении, неприятностей с очередными «потерявшими имя»? Ахука посмеялся и ответил, — что Джаванар тоже будет в числе посланцев. Во-вторых, «потерявшие имя» легко добрались бы и сюда, к кузницам, если бы захотели. В-третьих же, Нарана из поселения Водяной Крысы здорова и понимает бесполезность единичных воздействий. Как раз она и предупредила Ахуку о возможных покушениях на пришельца.

Что ж, понимает так понимает… Они молча дошли до берега. Кольке не хотелось спрашивать, почему Ахука поставил его перед свершившимся фактом. Но у реки Наблюдающий Небо сам заговорил об этом.

— Я колебался, Адвеста. Следует ли человеку знать о своем будущем? — думал я и не мог решиться. На Совете же…

— Понимаю, — сказал Колька. — Следует или не следует, а узнать хочется. Но ты помнишь слова Нараны? «Тебе не передаст увиденное»…

— Помню. Если ты посчитаешь молчание необходимым…

— Понимаю, — снова сказал Колька.

Если будущее скверно, совсем скверно — вот тогда он будет молчать, и будет ясно, почему. В молчании тоже содержится информация.

— Мы увидимся через три дня, — сказал Ахука. — Прохладного полудня!

Он еще раз улыбнулся Кольке и убежал — влево по берегу, к новому питомнику птиц Рокх — тонкая, легкая фигурка скрылась в хаосе бурых скал. Колька некоторое время смотрел, как ветер завихряется между глыбами, гоняет пыль, потом отправился искать Дхарму. Не нашел. Бродил по поселку, слушал песни. Приласкал Тана, который сидел в тоске у дома Ахуки — опять хозяин улетел, ах ты, бедняга… Зверь пошел за ним, изнывая от одиночества, и вдвоем они прибрели снова на берег и натолкнулись на Джаванара. Охотник сидел на верхней точке косогора, перед телескопчиком.

Почему-то, увидев его, обезьяна заскулила, заметалась — Джаванар обернулся и прикрикнул: «К жилищу, серый! Наверх и к жилищу!» С обычной покорностью Тан вскарабкался на дерево, перепрыгнул, скрылся из вида.

— Хороший зверь у Ахуки, — сказал Охотник. — Смышлен и послушен. Что же, отправимся за Безногим, Наблюдающий Небо?

— Приходится, — сказал Колька. — Почему ты отослал обезьяну?

— Там малоголовые, — Джаванар захохотал, когда Колька оглянулся на кузницы. — На берегу за Рагангой, Адвеста! Левее скалы, похожей на сидящего коршуна.

— Не вижу…

— Э-э, посмотри в трубу, Маловидящий!

…Был странный день — заработал токарный станок, задул прохладный муссон, предвестник дождей, и решили ехать за Нараной, и впервые человек двадцатого века увидел воочию своих предков. Но, установив трубу на резкость и прижимая глаз к мягкой окантовке окуляра, Колька ощущал — было… Такое уже было — красный песок, грань скалы, тень, у самой воды стоят обезьянолюди, двое, мужчина левее, женщина правее.

…В круглой рамке тени они стояли, как будто одни на всей Земле, Как Адам и Ева. Они были одинаковые. Мужчина весь был покрыт серой шерстью, у женщины свисала до брюха безволосая сплюснутая грудь, но все же одинаковые, как кегли равного размера, они стояли и одинаково мрачно, пристально всматривались в дымы кузниц. Потом самец открыл пасть, показал черно-желтые резцы — зевал или кричал, кто мог разобрать, но было это, было, и не в мифической прапамяти, а так — было и все…

Он встряхнулся. Было, не было! И в этот момент обезьянолюди исчезли. Мелькнули тени, осыпались камешки, и берег опустел.

— Понравились тебе родичи, Адвеста?

— Да уж, хороши, — сказал Колька. — Таковы, значит, малоголовые.

— Трех пород они, — довольно мрачно ответил Охотник. — Эти — опаснее всех. Да, да, опасней, чем крии, ибо живут стадами… Ты видел, даже боевая обезьяна их боится.

— Боится? Они же большезубых тигров не боятся!

— Их нельзя убивать, — сказал Джаванар. — Их приходится оттеснять, оттеснять, понимаешь? Выжимать понемногу. Когда они вторгаются в Равновесие, их теснят облавой, тупыми стрелами бьют, и дубиной нельзя ударять сильно, нельзя убивать. Много боевых обезьян гибнет при облавах, понимаешь?

Он искусно показал, как обезьяна боится; присел, опустил руки, напряг шею.

— Понимаешь, Адвеста? Приходят они все чаще, дым их привлекает…

— Они знают огонь, — сказал Колька.

Джаванар кивнул: в том-то и дело.. Впрочем, он моментально забыл мрачных гостей и принялся весело рассказывать, что поселение Водяной Крысы славится бесподобными Певцами, и хорал в честь новой Нараны должен превзойти все ожидания.

— Порадуется твой слух, Адвеста! — пылко закончил Охотник.

И этот разговор кончился, и Кольке стало еще трудней. Невыносимо трудный сложился день. Едва не потерялось все, чего он добился — душевный статус, договор с самим собой — он был близок к той беспомощной ярости, с которой стоял над выжженной ямой от баросферы. Дхарма нашла его беспомощно сидящим у станка — взяла за руку, увела и успокоила по-своему, так что на следующий день он был человек как человек.

…Он ей говорил: «Ты палочка-выручалочка моя…» Она смеялась. Потом они лежали молча, потом у нее глаза опять делались такими, как наяву не бывает, а потом он снова говорил по-русски, и она смеялась.

Она вливала в него радость и крепость жизни — старое вино без конца переливается в новые меха и не делается из-за этого хуже.

Через три дня Колька вместе с другими посланцами прилетел за Нараной. На Поляне Памяти под вертикальной стеной утеса собрались Певцы, Художники и некоторое количество любопытных других каст. Немного, сотни две-три. Ученые относились к ритуалам пренебрежительно, не отказываясь от них по разумным соображениям: традиции экономят время. Певцы и Художники, напротив, страстно любили ритуальные действа, видя в них одну из форм искусства, и не упускали случая поучаствовать в любом событии, имеющем традицию. Они и составляли основную публику на древних праздниках Вечерней звезды, Дождей, Полнолуния, Зимнего урожая. Они же превратили дни научения детей в пышные торжества, на которых каждому ребенку преподносился его портрет — во весь рост, на листе ниу, покрытом влагостойким соком кримм.

— А на похоронах почему не собираются? — любопытствовал Колька.

— Сожжение — не событие в жизни, — академически отвечал Ахука. — Оно посмертно; что за толк лицедействовать перед трупом?

— А само сожжение? Остатки культа Солнца, насколько я понимаю?

— «Правый берег — левый берег», — отвечал Ахука поговоркой. — Отчасти так, отчасти — нет. Звери Равновесия не должны знать вкуса человеческого мяса, вот что главное. Э-a, разве у вас хищники нападают на людей?

— Иногда бывает, — сказал Колька, деликатно умалчивая о том, что именно в Индии свирепствовали знаменитые животные-людоеды.

Они стояли рядом, перед входом в подземелье Великой и ждали конца ритуала. Это был редкостный случай для Певцов — исполнение древних несен при передаче «безногого теленка». Со времен первой Нараны ритуал исполнялся не более двухсот раз, и теперь Певцы старались вовсю. Они разделились на две группы. Одни соответствовали Хранителям материнской Нараны, другие — будущим Хранителям новой. «Что несут в ладонях, прикрывая выдубленной кожей?» — спрашивали первые. «Грибницу свежую, сегодня выкопанную», — отвечала вторая группа. «Крепко ли, плотно ли сплетена корзина для Безногого?» — «Мы выбрали самые тонкие, крепкие, гибкие стебли лиан. Целую луну мы вымачивали стебли в долбленых бочонках, и женщины перемешивали дубило мешалками, из сердцевины пальмы вырезанными…» — заливались Певцы.

— Полная технология, — прошептал Колька по-русски. Ахука вопросительно посмотрел на него. — Долго еще, Ахука?

— Не знаю. В нашем поколении лишь однажды брали Безногого, но это было в другом месте, я не видел празднества.

Рокотали струны. Двенадцать Хранителей Памяти терпеливо ждали, стоя перед устьем туннеля, и двенадцать посланцев из поселения Кузнецов стояли парами напротив. Количество Хранителей с обеих сторон также определялось традицией — дюжина жрецов состояла при первой Наране. Колька с Ахукой несколько смущали Певцов — за Безногим должно проходить Управляющим Равновесием, и, сверх того, песни содержали упоминание о «коричневокожих, посвященных в таинство». Но Певцам, ревнителям традиций, приходилось мириться со многими упущениями. Взамен «плотно сплетенных корзин» ходоки принесли с собой обычные мешки из древесной кожи, выращенные на деревьях и, конечно, не подумали украсить свои головы коровьими хвостами, а руки и ноги — кожаными браслетами с киноварью и коровьими же зубами. Традиция предписывала еще одно бессмысленное действие. Процессия из двух дюжин Хранителей должна войти в подземелье с факелами, зажечь которые надлежит Певцам. И вот, под насмешливыми взорами Художников, изображавших тут же, на плоскости скалы, все происходящее, Певцы стали высекать огонь. Неумело ударяли кремнями о железо — проклятый огонь не занимался… Толпа веселилась — карикатурные фигуры Певцов с нелепо заломленными руками уже красовались на скале. Снисходительно улыбались Хранители. Тогда Ахука протянул Кольке раскрытую ладонь:

— Дай мне огненные палочки, Адвеста.

Колька, ухмыляясь, достал спички. Наблюдающий Небо подошел к факелам, зажег штук шесть от одной спички и вернулся на свое место — по поляне прокатился хохот, восторженные крики, и церемониал сам собой кончился.

Колька второй раз в жизни спускался к Наране. Двадцать три человека, шедшие рядом с ним, давно потеряли счет часам, проведенным у Ушей Памяти. Колька был розовощек и рыжебород, они — густо-коричневые. Он принадлежал к машинной, они же — к биологической цивилизации. Наконец, он попросту был чужаком, пришельцем, чего в других условиях уже хватило бы для недоброжелательства. А здесь его допустили к самому торжественному ритуалу — рождению новой Памяти — и, не просто допустили, а с почетной привилегией. Толпа осталась наверху. В подземелье могли находиться лишь дежурные Хранители и двадцать четыре участника церемонии. Какое непонятное противоречие! Они боялись неожиданных мыслей и совершенно хладнокровно относились к неожиданным событиям. Ведь сам Колька чувствовал себя неудобно, когда стоял этакой белой вороной среди темнокожих Хранителей! Но сейчас, он надеялся, многое станет понятным. Кончился туннель, в оранжевом свете открылось безлюдное подземелье Памяти, и Ахука прошептал:

— Отойди на три-четыре дюжины Ушей и спрашивай…

— Один не пойду…

Ахука кивнул понимающе. Пошли вместе. Остальные стояли у желоба и смотрели, как за Немым Ухом возятся дежурные.

…Чудно выглядело пустое подземелье Великой Памяти. Свет казался пригашенным, шаровые звенья Нараны были безмолвны и не ели — кисель в желобе затянулся радужной пленкой. «Надо придерживать, придерживать!» — громко сказал кто-то из Хранителей. Колька вздрогнул.

Тишина. Шаги отдаются под низким сводом. На полу, напротив Ушей — вылосненные пятна, где обычно сидят люди. Здесь? Ахука кивнул. Сел поодаль, как в прошлый раз.

Колька решительно набрал воздуху в грудь и пропел формулу обращения к Наране. Она ответила формулой внимания. Ухо чуть заметно шевельнулось, отвечая, и свет стал ярче.

— Пришел спросить… — неуверенно выпевал Колька, — спросить… Что Нарана предвидит… о будущем Равновесия.

«Не бойся. Мыслящее животное — что страшного…» Он, в общем-то, и не боялся, старался все заметить. Вот шевельнулся низ шара, и в желобе зашелестел кисель. «Здорово! Мышление заменяет ей действие, начала думать и начала есть».

Нарана ответила незнакомым звукосочетанием.

— Не понял я тебя…

— Ты будешь видеть, — пропело Ухо. — Закрой глаза. Освободи мышцы. Освободи. Голову опусти, освободи мышцы. Пальцы разогни. Дыши спокойно.

Он увидел. Как бы внутри его глаз побежали маленькие цветные фигурки, куколки. Он попробовал разглядеть их — они замедлили движение и приблизились. Малоголовые! Он узнал среди них вчерашнюю пару.

— Ты будешь видеть, — пропело извне. — Будешь видеть мое знание и свое знание как общее…

Малоголовые работали, вскрикивали, когда острые брызги кремня вонзались в кожу. Отбрасывали каменный желвак и находили его, будто он новый, не тот, что ранит кожу. Дымил крошечный костерок. Вчерашняя женщина сидела у огня и прижимала к груди крошечного детеныша, голого и безволосого…

— Как ты делаешь это? — спросил Колька.

Изображение подрагивало, плавая под закрытыми веками, и вдруг свернулось в радужный комок и ушло в сторону.

— Освободи мышцы. Опусти голову. Смотри. Это — прошлое.

— Спрашивал я о будущем, Великая…

— Кто же думает о будущем, не поняв прошлого? — насмешливо спросил голос извне. — Смотри!

Цветной комок вплыл под веки. Развернулся. Теперь Колька был не зрителем, а невидимым участником действия, соглядатаем. Он проходил по закоулкам пещер и по охотничьим тропинкам. Он видел, как малоголовые охотятся, убивают, вскапывают коренья, умирают, делают орудия, любятся, родят детенышей, умирают, убивают, выскабливают шкуры, выкусывают насекомых друг у друга, сражаются, умирают. Они жили так недолго и умирали так часто, что Колька устал смотреть на это. И они совсем не изменяли ничего. У них остановившееся время, как у акул, думал Колька. У акул, которые не изменились за триста миллионов лет, лишь стали помельче. Он положил рядом два каменных рубила, разделенных неимоверно длительным временем, и увидел, что они одинаковы. Пожалуй, позднее было грубее раннего, оно воспроизводило предшественника условно, с худшей отделкой.

Голос извне молчал. Колька сам понял, что эти малоголовые относятся к тупиковой, неразвивающейся ветви. Тогда он пошел искать другую ветвь и нашел. Эти малоголовые тоже охотились, искали насекомых и умирали столь же часто, но рядом с их пещерами или древесными хижинами всегда были животные. Буйволы, козы, собаки. Они приносили своих детенышей рядом с малоголовыми самками, и к этим детенышам нельзя было относиться так же, как к каменным топорам или рубилам. Животные всегда были разными, они рождались разными и непрерывно изменялись, потому что бодливый теленок первым шел в пищу, а чересчур свирепого пса убивали без колебаний.

Эти малоголовые поначалу боялись новшеств ничуть не меньше, чем те, бесперспективные. Кто-то и когда-то завел обычай, приручив первого буйвола и первую собаку. Обычай сохранился неизменным. Обрастал бессмысленными ритуалами. Но живые орудия нельзя было воспроизвести с такой же точностью, как каменные. Они всегда получались разными — телята, козлята, щенки. Они все больше отличались от диких, от первоначального образца, только их хозяева не замечали этого.

— Вот дело, — проговорил Колька. — Почему-то одни замечали самое ничтожное отклонение в форме рубила, а вторые ничего не замечали в животных?

Он опять услышал, как усмехнулась Нарана, и там, вовне, покраснел. Он был разделен. Один стоял, невидимый, рядом с малоголовым скотоводом и внимательно наблюдал за его действиями: скотовод приседал и приплясывал, описывая кольца и восьмерки вокруг буйволицы с новорожденным теленком. Второй Николай Карпов чувствовал себя сидящим перед Ухом Памяти. И ему объясняла Память, что каменные орудия воспроизводимы, так как за короткую свою жизнь малоголовый успевал сделать не одно орудие и научить этому следующее поколение. Нужен месяц, чтобы сделать топор, и два года, чтобы вырастить буйвола. Кроме того, рубило, топор или скребок, будучи изготовленными, дальше почти не изменяются. Но главное то, что орудия имеют немного отличительных, легко запоминающихся признаков, а животные имеют тысячи разных черт, и уследить за всеми невозможно. Малоголовые занимались искусственным отбором, воображая, что препятствуют любым изменениям…

— Хорошо, — сказал Колька. — От скотоводов произошли раджаны, но мы, «железные люди», произошли от «каменных людей»? Почему же мы стали Головастыми? Ведь наши предки сопротивлялись, как ты говоришь, всем новшествам — они должны были остаться малоголовыми…

Он вовсе этого и не говорил. Он молчал и думал. Нарана тоже молчала — изображения погасли. Было хорошо — сидеть, молчать и знать, что она слышит его мысли. Тяжело дышал Ахука, от Немого Уха доносился неясный шум — возня, повизгивание животных, отрывистые слова: «Пищу… больше… крысу в этот мешок…»

— Будущему не изменить прошлого, — сказала Нарана.

Колька, словно разбуженный, вскрикнул: «Что, что?»

— Будущее раджанов — ваше прошлое, — сказала Нарана. — Поэтому вы отличаетесь от раджанов лишь цветом кожи.

Он уже знал: Великая Память права; давно знал, ему казалось — миллион лет. Было удивительно, что он раньше не осмеливался обдумать все это и понять: наша цивилизация возникла на останках такой вот, биологической цивилизации. На ее костях. Они обречены, и он помочь не в состоянии — станочками, ружьями, теоретической механикой… Будущему не изменить прошлого.

Теперь ему показывали историю раджанов от Скотовода, которого звали Брамой. Он смотрел внимательно, с тянущей тоской, и думал, что Кузнец Гийкхаг строит крылья. Вслушайся, вслушайся: Гийкхаг — Икар. Вот они, санскритские корни в языке, птицы Рокх, поклонение священным коровам… Все сошлось. Даже то, что никаких следов от Равновесия не останется. Домов и храмов не строят, покойников сжигают, бронзы и золота почти не делают…

Он уже знал будущее. Теперь ему оставалось узнать как долго, по мнению Нараны, протянется агония Равновесия. Ведь это будет и ее агония. А Нарана невозмутимо разворачивала перед ним историю. Он видел в движущихся картинках, как Брама и его потомки выращивали первую Нарану, и как впервые употребили бахуш для совершенствования мозга. Женщина бьется и кричит — зубы подпилены и выкрашены красным — а жрецы Безногого держат ее, заставляя проглотить бахуш. Он видел многое, и страшное и смешное временами. Видел подростков, превосходящих по разуму зрелых мужчин. Видел, как у Головастых впервые пошли дети, не знающие от рождения ни одного слова, даже слова «мама». Мма-мма. Они даже этого слова не знали, и матери уходили с ними в лес, чтобы скрыть свою беду от сородичей, и — если им удавалось выжить — возвращались счастливыми и с гордостью вручали детишек Воспитателям. Ибо бессловесные от рождения научались словам много быстрее и лучше, чем дети с врожденной речью.

Тогда уже у раджанов были Воспитатели. Применительно к их нуждам мозг приспособили для изучения речи в первые пять лет жизни. Колька видел, как детишки бегали в воспиталищах, смотрел на умные, спокойные лица учителей и думал, что иначе не может быть, лучшие из лучших должны воспитывать — самые умные, самые добрые, самые ученые и понимающие. Как получилось, что все повернулось вспять, и мы доверяем пьянице, малограмотному, суеверному, садисту, мещанину, стяжателю воспитывать надежду свою — новое поколение?! Дети их — и наши дети тоже, по все мы молчим, смотрим, — думал Колька, будто мог вернуться домой и что-то исправить…

Экономист подсчитает и докажет, что никаких средств не хватит содержать воспитателя на трех детишек. Военный не подпустит добрых людей к воспитанию — ему нужны солдаты. Социолог печально усмехнется: где вы наберете миллионы воспитателей не пьяниц, не мещан, заведомо не садистов, наверняка добрых, умных и образованных? Это еще в абстрактном разговоре, о чужих детях. Но коснись дело своих… Каждый отец и каждая мать телом своим загородит детей. Пусть они даже согласятся, что не умеют воспитывать — что из этого? И мы живем не хуже людей, и дети будут жить, как мы! Где же это видано — родных, кровных отбирать от родителей?

Надо ждать. Работать терпеливо, шаг за шагом, поколение за поколением. Пока человечество на станет образованней, разумней, богаче. Надо ждать терпеливо, думал Николай Карпов, как будто он оставался в прежней жизни и мог что-то, хоть самую малость сделать для нее. Он стал слезлив. Из-под закрытых век слезы выбивались и падали на грудь, пока Нарана показывала ему будущее Равновесия. И он смотрел.

…Шестьдесят лет спустя Равновесие не изменилось — по виду. Работали услужающие животные, плодоносили деревья. Строители возводили дома, прокладывали оросительные системы. Ничто не ускользало от Управляющих Равновесием, и, как прежде, Нараны давали им исчерпывающие рекомендации. Но их стало больше, много больше, чем прежде, Управляющих. Где прежде была дюжина, теперь работало две. А на Границах было втрое больше Охотников, чем прежде.

Неизбежно! То, что животные Равновесия требовали больше внимания, чем до Звезды; и то, что Границы, необходимое благо, стали злом. Неизбежно, постепенно оставалось все меньше Врачей, Воспитателей, Художников, и развитие остановилось и двинулось вспять. Постепенно, в нарастающем темпе цепной реакции. Больше Управляющих — но каждый из них подготовлен плохо, потому что на Воспитателей приходится по тридцать детей. Пищи пока хватает, но люди стали слабее, болеют чаще — мало Врачей. И, наконец, лавина обрушивается — пищи мало, и общество не может содержать врачей, воспитателей, художников, певцов, строителей… Каждый сам добывает себе еду, только добывает, только на сегодня, уже не заботясь о будущем. Скудеют леса Равновесия, стремительно скудеют, и пищи становится все меньше. Совсем мало…

Когда Ахука потрогал Кольку за плечо, тот видел первобытные стойбища, населенные Головастыми, потомками раджанов.

Хомо сапиенс. Царь природы. Он все начинал заново, кроме искусства — бедный царь природы. Он снова делал каменные орудия, вновь охотился для еды. Все пошло от истоков, все, кроме мозга. У него теперь был могучий мозг, плод многих поколений Равновесия, — но царь природы не знал, что ему делать с этим мозгом. Машина должна работать — и мозг работал, насколько удавалось. Но еды не хватало, и цель воспитания была утрачена, и погибли науки — пища мозга, его цель, назначение. Он нашел себе другую пищу. Никто теперь не учил ребенка мыслить. Поэтому взрослые создавали мифы — мнимые миры, в которых мозг действовал, сопоставляя мнимые причины с реальными следствиями…

— Когда это будет? — спросил Колька.

— Это будет, — ответила Нарана в тот момент, когда он открыл глаза.

Он увидел Ахуку. Вспомнил, что Ахуке не открыто будущее.

Будущему не изменить прошлого. Нарана не хочет обессиливать Наблюдающего Небо излишним знанием. Она права. Если все так, если за Равновесием грянут Атилла, Чингиз-хан, Кортес — все трое хомо сапиенс… И Адольф Гитлер — тоже хомо сапиенс. Если все так… Тогда необходимо использовать каждый и любой шанс. «Поворот Ахуки» — один из шансов. Николай Карпов ничего не скажет Наблюдающему Небо.

С этим решением он поднялся на поверхность. Там светило солнце, и Ахука не спрашивал ни о чем. Он посмотрел на солнце, вздохнул, и стало ясно, что Ахука и сам знает все. Не хуже, чем пришелец, и уже давно. Задолго до поворота, названного его именем.

Глава 11

Кузнец Гийкхаг строил крылья. Об был сыном изгнанницы и был зачат в джунглях. Врачи не определили его развития, как это делается обычно — по просьбе матери и совету Нараны. Гийкхаг развивался замедленно, поздно получил раздвоение, поздно получил профессию. В строгом порядке Равновесия такие люди встречались реже, чем белые обезьяны. Многие чуждались его — и как Кузнеца, и как сына изгнанницы. Смутно подозревалось, что он был зачат от малоголового. Но Ахука любил его, и не за одну лишь мечту — летать без Птиц. Однажды вечером Ахука попробовал объяснить Кольке и Дхарме, почему он носится с Гийкхагом:

— Пойми, Адвеста… Ты поймешь. Гийкхаг три с половиной года от рождения был по ту сторону от Границы. Вне воспиталища. Ничем другим он не отличается от прочих, и зря болтают, что он сын малоголового.

Дхарма усмехнулась:

— Ни один Врач этому не поверит.

— Ты сказала, Дхарма. И я говорю: пусть мать Гийкхага не принимала бахуша. Из-за этого он не перестал быть Головастым, и ничего не потерял, кроме способностей к одной группе профессий. Взамен он получил свободу выбора. Понимаешь? Дхарма и я кроме своей работы годимся только в Охотники. Оба мы не станем Певцами. Никогда. Наши матери пожелали, чтобы мы стали Учеными. А Гийкхаг мог воспитаться и Певцом и Ученым, его мать не принимала бахуша, — терпеливо объяснял Ахука. — Он может стать и Певцом и Управляющим Равновесием.

— Плохим Певцом.

— Худшим Певцом, чем Паа, и Врачом, худшим, чем ты, Дхарма, но заметь себе: его стремления с младенчества были разнообразными. И тебе, и мне не удалось позавидовать птичьему полету, а Гийкхаг строит крылья.

— Мы знаем с младенчества, что будем летать на Птицах. Но я, — щелкнула себя по животу Дхарма, — я буду принимать бахуш, что бы ты ни говорил…

Разговор запомнился Кольке по циничному — как ему показалось — жесту Дхармы. Но, опять-таки, все относительно, и не стоило судить о здешней морали. Странно, очень странно стало жить после разговора с Нараной. Жизнь среди предков — неплохо, аг Если будет ребенок, его сын или дочь, то он же будет и его прародителем. Безумная кольцовка, о которой любопытно подумать вчуже, полеживая с сигаретой на диване.

…Гийкхаг был рационалистом. О птицах Рокх он говорил: «Жалкие твари! Состоят из сердца, легких и двух пар мышц… Глупы, прихотливы, опасны».

Он был прав. Рокх, живые летающие машины, имели мозг и пищеварительный тракт не большие, чем у дикого гуся. Болели они всеми мыслимыми болезнями, так что из дюжины птенцов выживали трое, и работы с ними было чрезмерно много.

Гийкхаг был подвижником. Уже после воспитания он принялся изучать математику и управление Равновесием. Вырастил дерево, приносящее кожу, тончайшую и прозрачную, как крылья стрекозы. Работая в кузнице при большом питомнике Рокх, изучил строение Птиц. И построил бамбуковые, обтянутые прозрачной кожей крылья, длиной в пять шагов каждое — одиннадцать шагов в размахе. Разбил их при взлете и построил новые.

Колька его спросил:

— Почему ты прежде не показал мне свою работу?

— Вы летаете на железных Птицах, — застенчиво ответил Кузнец.

Крылья помещались на особой полянке, охраняемой добродушным пятнистым псом. Увидев хозяина, собака жалобно заскулила — сетовала на одиночество. На траве лежало семиметровое просвечивающее сооружение, изящное, легкое. Вес — пять-шесть килограммов, максимум восемь. Колька потрогал пленку осторожненько, полюбовался каркасом, для которого мастер подобрал конические стволы бамбука, почти сходящие на нет к концам. Маховые суставы выполнены, по-видимому, из резины. Спереди аппарат смотрелся как чайка в полете — чайка со связанными крыльями, так как места изгибов обоих крыльев были соединены резиновыми жгутами. «Ловко, — подумал Колька. — Поднимаются жгутами, руки только опускают крылья».

— Летает? — спросил он с уважением. — Прочности не маловато?

Гийкхаг без улыбки подошел, поднял аппарат на вытянутые руки, и — Колька охнул — грянул его об землю. Ничего! Даже пленка не повредилась.

— Взлетает плохо. Надо очень быстро бежать. Утром не взлетает, только в разгар полудня.

— А летает как?

— Позову смотреть, Адвеста. Придешь? Когда сделаю новые.

Он действительно был подвижником. Первая модель, вторая, третья…. Сейчас он делал четвертую — размах крыльев четырнадцать шагов, вес уменьшен. И Колька стал приходить на эту поляну каждый день, закончив дневную работу. Сам Гийкхаг тоже днем работал в кузницах, а крылья мастерил вечерами, при тусклом свете листвы. Он действовал неторопливо, споро — руки у него были золотые. Недаром первый токарный станок Кузнецы доверили ему, а не другим, более опытным. Разговоров за работой не водилось, и повернуться на поляне, загроможденной каркасами, стапелями, кучами бамбука, вешалками для пленки, было негде — Колька смотрел полчасика, стоя поодаль, и уходил. Однажды он увидел, как Гийкхаг прилаживал резиновую стяжку, и ему почудилось что-то странное в этой штуковине. Он отыскал в траве такой же резиновый жгут — очень легкий для настоящей резины, теплый.

Слишком теплой была эта резина и заметно вибрировала в руках — как электромагнит под током.

Колька положил жгут и посмотрел на него сверху, напоминая себе петуха, который увидел сороконожку и не знает, как с ней обходиться. Подумав, потянул податливый шнур — р-раз! За некоторым предельным усилием шнур сократился, став вдвое короче и толще. Колька чуть плечи не вывихнул и выронил эту штуку. Она покатилась по траве — сжатая. Снова приступив к ней, он потянул — никакого эффекта. Покрутил, сжал потуже — есть! Жгут толчком удлинился до прежней величины…

— Возьми рагасу с собой, она мне не нужна, — сказал Гийкхаг; Колька мешал ему своей возней.

Он взял эту штуку, отнес к кузницам и часа два испытывал, подвешивая к ней разные грузы. Выяснилось, что «рагаса» пассивно терпит растягивающее усилие в полтора десятка килограммов, а затем сжимается, поднимая груз до пятидесяти килограммов. Чтобы она опять растянулась, надо сжать ее с усилием всего пять-шесть килограммов… Следовательно, жгут увеличивал мышечную силу. «Если Гийкхаг снабдит суставы крыльев такими жгутами, — сообразил Колька, — то они будут сжиматься при верхнем положении крыльев и опускать их… Затем летчик еще опустит крылья — усилием рук — и жгуты опять удлинятся, дадут ход вверх, а под нагрузкой снова сомкнутся. Неплохо! При такой схеме получается десятикратное увеличение силы. Так можно и летать, в самом деле!»

Ему стало весело. Неплохой рассказик для урока истории: Икар летал на крыльях, снабженных искусственными мышцами… Он помчался к Дхарме, утащил ее домой и показал «рагасу». Дхарма спросила:

— На каком дереве ты нашел эту лиану?

Он объяснил: вот сжимается и растягивается, как мышца. «А, рагаса!» — сказала Дхарма. Так же, как и Колька, она впервые увидела «древесную мышцу». Они были выведены давным-давно, никто уже не помнит, зачем. И о самих «мышцах» вряд ли помнят. Почему она знает? С детства ей были интересны забытые открытия, иногда она спрашивает у Нараны: я знаю то-то и то-то, о чем еще позабыли раджаны?

— Многое позабыли? — спросил Колька.

— Порядочно. Шестируких рабочих обезьян и двуногих животных-скороходов, которыми пытались заменить лошадей, и сотовых светляков, которыми освещались дома во времена Киргахана.

Колька слушал и выспрашивал далеко за середину ночи — спал он после Раздвоения мало, часа три-четыре. Под утро они снова заговорили о резиновых мышцах — как они работают все-таки? Тут и выяснилось самое интересное: раджаны различали три состояния материи: мертвая, живая и «рагаса», то-есть ни мертвая, ни живая. Рагаса состоит из мельчайших (из клеток — понял Колька) как живое, двигается и питается. Однако не может воспроизводить себя и не чувствует. Эти рагасы питаются воздухом, но есть и другие, которые питаются жидкой органической пищей.

Колька тут же захлопотал — нельзя ли пристроить «древесные мышцы» к повозкам, вроде педальных автомобилей? По весовому коэффициенту это было выгоднее, чем бензиновые или, тем более, паровые двигатели. Но прежде приходилось думать о волочильном стане — для пружинной проволоки к ружьям, и о штамповке патронов, калибровочных протяжках и десятках других насущных потребностей. Даже к точильному камню было невыгодно приспосабливать рагасу — невыгодно по времени, которое пришлось бы потратить на постройку такого привода. Ведь у кузниц всегда находились люди, готовые вертеть точила хоть целый день… И Колька тянул проволоку, испытывал пружины, сверлил стволы — адская работа на тихоходных станках! Надоедливая, тупая, если хотите знать, потому что за резцом не побежишь в инструменталку, а бархатный напильник насекается вручную, ювелирно — эх, чтоб оно лопнуло… И никаких развлечений. К Наране было не прорваться, ее поющие звенья росли медленно, а Кольку тянуло в подземелье как театрала в партер, упорно тянуло — увидеть цветные фигурки под закрытыми веками. Одно лишь он успевал между работой и сном. Посмотреть, как Икар строит крылья. Этот ежевечерний ритуал успокаивал его и возбуждал одновременно, словно гарантия непреходящести, нетщетности повседневных усилий. Когда Кузнец объявил, что завтра он опробует свои крылья, Колька дрогнул от знакомого по той жизни ожидания чуда. Так бывало, когда начстарт расписывался в вахтенном журнале…

Темнота давно легла над поселком. Колька шел домой, потягиваясь — спина была как не своя — привычно, без злости отгонял воспоминания, сосредотачивался на здешнем. Перебрал в уме сделанное за день. Похвалил себя потихоньку, вспомнив удачную переделку водяного колеса — оборотов больше и ход ровнее. А завтра полетит Икар… Ну, посмотрим, как он полетит. Разбиться не должен, по всей видимости, скрепы-то у него не восковые. Древесный клей, которым работал Гийкхаг, схватывал намертво. В этом Колька убедился, попробовав клей пальцем — три дня отдирал вместе с кожей.

Вот он и дома. Вход светился ярко: значит, Дхарма уже вернулась из лечилища и приготовила ужин. To есть приняла плоды у услужающей обезьяны и внесла их в дом. Заботится. Знает, что он любит есть под крышей. Всякий раз, подходя к дому, он давил в себе стон: «Горячего бы, хоть кипятку без заварки!» Горячего особенно хотелось по вечерам, после работы. Щей мясных, отварной картошечки с маслом, если уж мяса нет…

Лучше было не прикидывать, не сравнивать, сколько он потерял и сколько приобрел. Здоровее он стал намного, хоть и без горячего — сбросил жирок, нагнал мускулатуру, волосы даже завились от здоровья. Это ли не приобретение?

Он вошел в дом, привычно нагнув голову. И точно — Мин сидела на лежанке, чистила апельсины и, как всегда, Колька ошалел, увидев ее глаза, плечи и бедра.

Ох, вот это было настоящее! Он оторвался от нее только когда лютый голод стиснул желудок, стенку к стенке прилепил. Тогда он поел. Руки были заняты едою, и Колька подсунул пальцы ног под маленькие, твердые ступни Дхармы.

Утолив голод, он позвал:

— Плавать пойдем, маленькая? — и увидел, что под листьями, напротив входа, сидит Немигающий. Лупоглазый зверек, похожий на хамелеона, живой автопилот.

Он знал, что Немигающего берут из питомника за сутки до полета на Птице. Зверьку лучше загодя привыкнуть к пальцам «гонца». Знать-то знал, а понял далеко не сразу. Прежде подошел и посмотрел, как Немигающий сидит, уставившись на плоды маину, или в потолок, или в никуда глаза перламутровые, на половину морды…

— Не корми его, — сказала Мин. — Завтра.

— Почему завтра? — спросил он.

Вот что такое конус, стоящий на вершине. Дунул ветер, и он падает. Сначала медленно, и все быстрее — только что стоял, и вот уже падает.

— Что будет завтра? — спросил он, а зеленые стены заволакивало огнем.

Стартуют. Пламя не успевает, воздух не успевает превратиться в пламя, в плазму, и ревут энергоприемники. Баросфера ушла — три светлых пятна на бетоне.

— Что будет? — повторил Колька.

— Я должна уйти, — чуть хрипло сказала Дхарма.

Колька услышал мелодичное «а-ама» — «я», гортанное «хмат» — «должна», и тонкое, изогнутое «пит».

Уйти.

— Что? — вскрикнул он. — Ин хмат пи! Ты не должна уходить! Ты не хочешь меня больше? (Дымится бетон. В дежурке пьют горячий кофе. Синий кот скалит зубы с плаката: «У меня девять жизней, у тебя…»).

— Ты не можешь уйти, — сказал Колька. — Почему?

Дхарма подняла руку, и он замолчал.

— Птицы улетают. Сохнут деревья. Воздух пропах бедой. Я уйду с сыном, а после вернусь к тебе.

— Почему? — сказал Колька.

— Ты не понимаешь, Адвеста. Попробуй понять: у меня будет сын, мне нельзя оставаться здесь, у кузниц.

— Тебе нельзя оставаться у кузниц? — переспросил он. — Погоди. Почему тебе нельзя? Что-нибудь не в порядке? Врачи нужны? Что говорит Лахи?

— Лахи и все Врачи, — сказала Дхарма, — и Нарана, все говорят одно: в поселении Кузнецов негоже носить ребенка. Здесь нельзя управлять ребенком.

— Что за глупости!

Она взяла его за руку — он освободился и отодвинулся. Он дурел, когда она Держала его за руку, потому что за месяц близости он не насытился ею, и ему казалось, что никогда во всю жизнь не насытится.

— Погоди, рыжая белочка. Это что — усложнение мозга? Пускай он будет таким, как мы.

Конечно! Их сын обойдется таким мозгом, как у них. Эта кукла будет сконструирована по старому образцу — только и всего — и он уже улыбался, представив себе коричневого мальчишку с глазами Мин, черными и раскаленными, как уголья.

— Ведь правда, рыжая белочка? И мы его не отдадим в воспиталище, вырастим сами, хорошо?

— Ты не понимаешь, Адвеста…

Она сухо объяснила, что под «управлением ребенком» понимается выращивание плода. Врачи следят за его развитием с помощью нардиков и лекарственной пищей направляют в нужную сторону. Не только мозг, но телосложение, здоровье, наклонности. Она хочет, чтобы ее сын был Художником, высокорослым и со светлыми волосами. В особенности придется следить за его пальцами — у Адвесты короткие пальцы…

Он смотрел на свои пальцы. В самом деле, коротковаты. Что же, это неплохо, хотя и противоестественно — пусть будет красивым. Тут все красивы. «Противоестественно»? Глупости. Красота — естественное состояние человека.

— Я отучился удивляться, — сказал он вслух. — Говори уж до конца, Мин. Почему здесь, у кузниц, нельзя управлять ребенком?

Копоть, шум, «испорченное дыхание» — конечно, конечно… Он и раньше думал, что раджанам невыносимо то, к чему он привык в прежнем мире. Мы рождаемся и вырастаем в грохочущем, гудящем, вибрирующем и прокопченном воздухе, насыщенном углекислым и угарным газом, серой, фосфором и Бог знает чем еще, и это — наша норма существования, имеющая, впрочем, свои пределы. Разве интеллигентная женщина согласится носить ребенка и работать при этом у незащищенного реактора? Не согласится.

— Понятно, Мин, — сказал Колька. — Я помню, что сначала вы собирались устроить лечилище для женщин в поселении, пока Нарану еще не привезли. А теперь Нарана запретила. Понятно. Общее правило, из которого есть исключения, должны быть исключения…

Он не сказал: я жить без тебя не смогу. Она знала. Она смотрела на него с яростным упорством.

Колька встал. У него затекли ноги — оказывается, он сидел на корточках рядом с Дхармой. Правила без исключений существуют. Разговоры бесполезны, она уйдет. Такие же яростные глаза были у нее в первый день, когда он хотел поднять Рафаила в баросферу.

Он стоял перед нею, и он падал. Бесконечно. Тысячу лет он падал в отчаяние.

(Стартуют!!! Теперь он смог бы уйти с ними, ибо не для кого оставаться. Дхарма покидает его, и ребенка своего он никогда не увидит и не узнает. Но отличит от сотен других в воспиталище. Он будет высокорослым и со светлыми волосами).

— Светлые волосы, — проговорил Колька. — Чтобы я мог отличить его от других детей?

Дхарма закрыла глаза.

Мин, Мин… Ах ты, глупая девочка, Мин, ну прости меня, глупая ты девочка… Оставим его при себе, ах ты, оставим его, и все тут. Он держал ее на руках, на груди, будто она была ребенком. Сел, не выпуская ее из рук. Выпустил — она напряглась, высвобождаясь.

— Мин!

— Головастый должен пройти через воспиталище! Как ты можешь хотеть, чтобы ребенок вырос диким, подобно малоголовому? Молчи, Адвеста, я удивляюсь тебе. Ты думаешь одно, а говоришь другое…

— Это как же так? — спросил Колька.

— Тебе надлежит уйти от кузниц. В тебе они пробуждают память о покинутом. Ты мечтаешь о жизни Охотника, а во мне видишь опору — разве я ошибаюсь? Ты, подобно Гийкхагу, стремишься объединить несовместимое, Адвеста…

Тишина. Был самый тихий час ночи, когда спят даже ночные звери. И Мин была права. Колька смотрел на нее, хлопая глазами и соображая, что она права — как всегда.

Он и вправду мечтает о жизни Охотника.

Все это надо продумать. Очень тщательно и не спеша.

— Я нужен Ахуке, — возразил он наконец.

— Ты можешь уйти через месяц, — сейчас же сказала Дхарма.

— А когда уходишь ты?

— Через день. Через два дня, не больше.

— А что, через месяц я не понадоблюсь Ахуке?

— Будущее знают Великие, — сказала Дхарма.

Они больше не говорили. Они были вместе, пока не ударили струны на поляне Памяти, и вместе вышли навстречу последнему дню Поворота Ахуки.

Глава 12

Гийкхаг поднялся в третьем часу после восхода. Перепончатые крылья соскользнули с берега и круто пошли вверх в восходящем токе воздуха над горячей полосой песка. Гийкхага страховал гонец, с трудом удерживающий трусливую Рокх поблизости от блистающих перепончатых крыльев. Кузнецы остановили машины, в поселении было тихо. Черный дым от кричных печей поднимался вертикальными столбами, на большой высоте стекался в облако, и легкий восточный ветер относил его к Раганге. Уже под облаками поднимался Гийкхаг кругами, все выше и выше, как ястреб в поисках добычи. На поворотах крылья вспыхивали, отражая солнце — по толпе перекатывался возбужденный говор…

Почти все сошлись на берег. Смотрели вверх угрюмые Кузнецы — бороды торчком, довольные улыбки на закопченных лицах. Кое-кто из Наблюдающих Небо принес на берег свои инструменты, десятки труб следили за полетом Гийкхага. Ждали, когда он кончит подъем и начнет горизонтальный полет над Рагангой, по условию — Совет запретил ему летать над сушей, пока не убедится в надежности аппарата. Но молодой Кузнец набирал и набирал высоту, он уже казался черной точкой в яркой синеве.

— Пожалуй, он прав, — сказал Колька. — Над Рагангой нисходящий поток, нужен запас высоты. Вода-то холоднее суши…

— А вверху тепло, солнышко ближе… — послышался насмешливый голос.

Джаванар стоял рядом. Колька протянул ему руку — Охотник со смехом пожал ее.

— Странен твой мир, Адвеста! Не принято ли у вас наступать друг другу на ноги вместо полуденного приветствия?

Колька нехотя усмехнулся. Рассказать бы тебе миф о Икаре с вытекающими соображениями — перестал бы ты смеяться, Охотник.

— Он спускается слишком быстро, — проговорил Ахука.

Джаванар выхватил у Ахуки трубу, лег на спину.

Колька тем временем потерял Гийкхага из виду. Повертел головой и, вдруг, далеко в стороне, нашел. Светлая точка стремительно скользила к земле, наискось, как по невидимой, туго натянутой веревке. Толпа загудела. Сильно отставая от светлой точки, снижалась темная — Гонец не мог догнать Гийкхага, не мог подставить спину своей Птицы и прекратить падение.

— Он выправляется! — кричали люди. — Падает, падает! Великая Память, он разобьется! Говорю вам, он спускается! Он спускается!

— Воистину, он спускается, — озабоченно проговорил Джаванар. — Что бы он мог увидеть сверху? Ко мне, Охотники!

Теперь и простым глазом было видно, что Гийкхаг намеренно теряет высоту. Поставив крылья почти вертикально, он под тупым углом несся к земле так, что аппарат едва не срывался с планирования — было видно, как вздрагивают крылья, теряя поток и входя в него опять. Колька едва успел подумать, что рядом с восходящим потоком, навстречу которому спускается аппарат, есть нисходящий к воде, как крылья щелкнули друг о друга — Гийкхаг взмахивал ими, пытаясь выровняться — и вдруг перевернулись и рухнули. Толпа взвыла. Одно крыло разлетелось в щепу, другое было цело и раскачивалось на песке, как парус. Врачи бегом, зигзагами спускались с крутого откоса — впереди бежал Лахи. Весь берег кишел людьми, как муравейник. Кольке почудилось, что в толпе, крутящейся вокруг Гийкхага, мелькнула спина Дхармы, над самыми головами скользнула Птица. Охотник что-то кричал сверху, и вдруг высокий мелодический звук пронизал воздух.

Над лесом, к югу от поселения, поднималась «поющая стрела» — тростниковая палочка со свистком и парой листьев вместо стабилизатора. Охотничий сигнал тревоги. И, едва умолк ее вибрирующий свист, как в наступившей тишине все услышали крик Гонца:

— Малоголовые переправляются через Рагангу-у! Мало-головые-е…

До этой секунды Колька стоял в оцепенелом созерцании, это с ним бывало изредка: все видишь и слышишь как обычно, но вчуже, как не относящееся к течению жизни. Он с некоторым трудом преодолел себя и побежал к центру поселения. Последнее, что он увидел с берега, был гигант Лахи, скачками поднимающийся к откосу с Гийкхагом на спине.

Каста Охотников была в Равновесии единственной централизованной системой, но действовала эта система четко. Когда Колька вместе с другими прибежал к «Охотничьему дому», дежурные Охотники уже приготовили и разложили на поляне луки, колчаны с тупыми и боевыми стрелами и прочее снаряжение. Пронзительно мяукали гепарды, привязанные к деревьям, боевые обезьяны дожидались своих Охотников — поворачивали могучие шеи. Колька подхватил первый попавшийся лук. Поколебался — не заскочить ли домой за пистолетом, и решил вместо того забежать в лечилище. Но едва он отошел от Охотничьего дама, как увидел Дхарму, бегущую навстречу, за оружием. Он плохо представлял себе, что там за малоголовые переправляются через реку Рагангу. Не страшнее ведь они, чем саблезубые тигры. Один залп из луков — и нету их. Но увидев тонкое, встревоженное личико Дхармы, он вспомнил: Господи, в них же стрелять нельзя… И он повернулся, и потом уже неотступно следовал за Дхармой.

Тревога гудела под деревьями, на полянах, у кузниц. Тонко, зло ржала лошадь — в толпе Кузнецов крутился всадник, потрясал луком. К югу от поселения над Рагангой парили птицы Рокх. Между двумя боевыми обезьянами пробежал знакомый Охотник, на ходу показывая рукой — вперед, вперед! Через минуту и Колька бежал с Дхармой к берегу, сзади и впереди дробно стучали ноги, то и дело их обгоняли собаки, беззвучно уносились по просеке…

— Что с Гийкхагом? — спросил Колька на ходу.

— Будет жить.

— Он увидел малоголовых?

— Увидел.

— Много их на реке?

— Не знаю.

Как тогда, при охоте на Большезубых, они вынеслись на высокий берег — у перекрестка тропы стоял патрульный Охотник и направлял бегущих налево, вниз по течению. Узнав Адвесту, он показал рукой — там Джаванар, на мысу. Они пробежали направо и увидели старшего Охотника.

Лёссовый берег, подмытый рекой на повороте, нависал над водой острым мысом, напоминавшим по виду перевернутый утюг. Справа и слева была видна Раганга, гладкая и ровная в безветрии. И вода, и берега были совершенно безлюдны, казалось, что Джаванар забрел в пустынную местность, чтобы полюбоваться видом. Но едва Колька ступил на мягкий, пружинящий под ногами лёсс и охватил глазами огромные пустые пространства, как стало отчетливым ощущение беды — оно выступило из тишины, как звук рожка перед боем.

— Никого не видно, — проговорил Колька, чтобы нарушить тишину.

Джаванар сморщился. Протянул руку и указал на противоположный берег:

— Они там. Мы отбросили передовых, но там их тысячи. Во имя Равновесия! — воскликнул он. — Такой беды еще не бывало.

— Но вы их отбросили, — растерянно возразил Колька. — Думаешь, они сделают еще попытку? Что им нужно?

— Поток, — сказал Охотник. — Они в потоке, как, бывают олени, белки или птицы, во имя Равновесия… никог-да! — вдруг прорвалось у него. — Никогда не бывало! Мы — Охотники, но не убийцы!

Колька побледнел, он почувствовал — кровь отливает от лица — так ясно вдруг представились люди, не олени, белки или птицы, а люди, которых непонятная для них сила гонит вперед, гонит в воды Раганги, если на пути река, и под разящие стрелы Охотников, если на пути Равновесие.

— Граница, — прохрипел Джаванар. Мы должны, должны, должны были предвидеть, должны были знать заранее…

— Идут, — перебила его Дхарма. — Смотри, Адвеста.

Она передала Кольке уже знакомую трубу, подаренную Джаванару Гийкхагом, ту самую, в которую он увидел малоголовых.

На низком, болотистом берегу копошилась грязно-серая толпа. Поймав резкость, Колька увидел мужчин и женщин, одинаково покрытых полузасохшей тиной, неотличимой от рваных, вытертых шкур, свисавших сзади на поясницу и ляжки. Они подтаскивали к берегу куски бамбуковых стволов, бросали их в воду и плыли. Над каждым бревном, медленно продвигавшимся от берега, торчал каменный топор, рядом ныряли блестящие от воды головы, по три-четыре на бревно. В тишине полудня шлепанье бревен, кидаемых в воду, должно было разноситься далеко по реке. Люди молчали. Они совершенно не обращали внимания друг на друга, их движения казались сомнамбулическими — бревно летит в воду, несколько человек прыгают за ним, потом те, кому не хватило места, возвращаются.

Джаванар был прав. Наверняка больше тысячи серых фигур высыпало на берег Раганги, река покрылась бревнами, как при ледоставе. Мельком оглядев воду, Колька Карпов снова впивался в страшных, тихих, сутулых людей — сквозистые курчавые бородки, вислые тощие груди, выпяченные животы, молчаливая, паническая суета. В нескольких местах бегали мелкие красношерстные собаки. Потом из тени проступили кучи шкур, бесформенные кочки — матери, не захотевшие расстаться с детьми, сидели в неподвижности отчаяния.

Телескоп был слишком мощный, он выхватывал единичные фигуры, не целиком даже фигуры, а наполовину, и всякий раз, когда в поле зрения попадало лицо, Колька чуть охал от неожиданности — в этих лицах было так много человеческого, они были так сумрачно сосредоточенны, неподвижный взгляд казался таким целеустремленным, что стало необходимо найти этому какое-то объяснение, найти немедля и предотвратить страшную ошибку, преступление.

«Мы не убийцы», — кричал только что Джаванар.

Вот мужчина, почти безбородый — молодой, по-видимому. Стариков не видно, детей — тоже, кроме нескольких грудных. Вот он снова, тащит за один конец бамбук, оступается, тащит. Неловко бросает в воду — садится, не рассчитав отдачи. Поднимается. Поднимает голову совершенно — обезьяньим движением. Подбородка у него почти нет, он еще молод, борода не успела вырасти.

Может быть, мгновение Колька смотрел в трубу, но ему показалось — прошли столетия. Широкий, косоплечий волосатый человек стоял на том берегу и думал. Бревно, которое он приволок с таким трудом, отплыло уже далеко от берега, ныряло — над ним покачивались три головы. Как это вышло? Он притащил бамбуковину через джунгли, бросил в воду, а для него места не осталось… Он бросается в поток, находит место у другого бревна, плывет.

Колька оставил трубу — первые пловцы добрались до середины Раганги. Стремнина помогала им пересекать реку, уже было видно, что они достигнут берега как раз под мысом, и Охотники стягивались сюда со всего берега. Прогремели копыта, загудела «поющая стрела». Джаванар, Ахука, еще несколько Охотников и Кузнецов стояли на мысу, опустив руки одинаково бессильным движением.

Дхарма сидела в стороне. Колька поймал ее выжидательный взгляд, подошел к Ахуке и Джаванару, таким стройным и высоколобым, тонким, что пришлось оглянуться на воду, покрытую черными точками и заново понять — косоплечие там, не приснились…

Они думали. Стройные атлеты с могучим, тренированным, молниеносным мозгом решали судьбы обезьянолюдей, которые двинулись в поход, повинуясь не разуму — стадной панике, которых простая переправа вынуждала к мучительным, непосильным потугам мысли. Решение задачи «вода-бревно-человек» было величайшим триумфом их сумеречного сознания, венцом абстрактной мысли каменного века… Что побудило их сбиться в стадо, бросить охотничьи угодья, детей, и через болотные джунгли двинуться в Равновесие? Нашествие хищников, неурожай плодов или черные дымы кузниц, маячившие над горизонтом? Никогда не узнать доподлинно, но по хмурым лицам Охотников и гневным Кузнецов можно было судить, что они склоняются к последней причине. Сию минуту надо было решать их судьбу. Сейчас они начнут карабкаться на берег, передовые дождутся основной массы и пойдут дальше, в Равновесие…

— Без крови их не остановить, — сказал Джаванар. — Нужны Охотники пяти поселений, чтобы их осилить и вывести из Равновесия.

— Прежде они разрушат кузницы, — сказал Ахука.

— О чем мы спорим? Малоголовые не виноваты перед нами. Мы виноваты, не приобщив их к Равновесию, — сказал Кузнец Гишан.

— Пустые споры, — сказал незнакомый Охотник. — Закон Границы говорит ясно: «Не убивай без необходимости». Тысяча малоголовых! Спасение кузниц не обелит их убийц. Надо отступать.

— Они разрушат кузницы, — повторял Ахука. — Мы должны охранять кузницы, наравне с Великими, невзирая на кровь.

— Отстоять кузницы возможно, только отстояв все поселение, — сказал Джаванар. — Защита поселения начинается здесь, — он прозвенел тетивой. — Мы не убийцы, Наблюдающий Небо!

— Почтенные, выслушаем Адвесту, — сказал Кузнец.

— Здесь я не имею голоса, — стесненно ответил Колька. — Но если их можно остановить без убийства, то я за это.

Дхарма сидела над обрывом, обхватив колени тонкими руками. Она видела то же, что и остальные — сотни бамбуковин приближались к берегу, еще минута. — и передовые нащупают ногами дно.

Колька беспокойно оглядывался, ему казалось, что разговаривать поздно — сейчас малоголовые полезут вверх по обрыву…

— Кузницы построим новые, — сказал он. — Правда, Ахука?

Наблюдающий Небо ответил ему странным взглядом, быстрым поворотом глаз, ставших прозрачными, как агаты. Махнул рукой и вразвалку пошел к дороге, подсвистывая собак. Его спина выражала такую безнадежность, что жутко было смотреть.

— О-хо-хо, — вздохнул Джаванар. — Пора… Стрелы на тетивы.

Веером взлетели три «поющие стрелы» — сигнал к отступлению. Их воющий звук услышали Охотники по всему берегу и начали отступать, растягиваясь в редкую цепь. Ближайшие сутки они проведут в непрерывном напряжений, они будут пасти стадо малоголовых, как пастухи, не дадут ему рассыпаться по Равновесию. За эти сутки подойдут Охотники из ближних поселений, по двое на одного малоголового, с тысячными сворами собак, и возьмут их голыми руками, задурманят снотворным питьем и на слонах и лошадях переправят далеко за пределы Равновесия. Бескровно все обойдется, с высшей человечностью, но кто подсчитает ущерб от Границ, оголенных в других местах; от целых порядков оборванных и изломанных плодовых деревьев, уничтоженных животных? Скольких Певцов, Художников, Воспитателей это нашествие заставит перейти в Охотники?

И еще придется восстанавливать кузницы, послужившие всему причиной…

Кольку отправили вместе с Дхармой — устраивать временное лечилище в нескольких километрах от поселения. К счастью, великие дожди запаздывали в этом году, и все свободные от облавы могли расположиться под открытым небом: четверо носильщиков, Врач Лахи, женщины, двое-трое больных и Гийкхаг, которого несли на носилках. Кольку устранили от облавы — вежливо и категорично. Малоголовые, в сущности, кротки и медлительны, но в такой огромной массе они опасней Большезубых, — объяснял Джаванар. Раджанов много, а пришелец — один. Другие мужчины, не Охотники? Э-a, они всю жизнь провели в Равновесии…

Колька подчинился. Сидел об руку с Дхармой и спящим Гийкхагом и вспоминал, как они сидели над Рафаилом. Держал в ладони ее маленькую, твердую руку, и крутилось, плясало под воспаленными веками: косоплечий неандерталец с ликом беспризорника, Рафаил, и отчаянные агатовые глаза Наблюдающего Небо. Что же будет теперь? Они с Ахукой отстроят кузницы, предположим… В глубине Равновесия, дальше от Границ, чтобы не привлекать шумом и дымом младших братьев? Но этому воспротивятся Врачи и Управляющие Равновесием. Не позволят травить культурный лес и людей, Дхарма знает, что говорит. Ахука тоже не отступит. Ахука нипочем не отступит, думал Колька, и ему становилось нехорошо от этой мысли, потому что утром он мог еще прикидывать так и этак, хоть помечтать — и Ахуку не подведет, и с Дхармой не расстанется, но теперь он должен остаться. После разорения. Он целовал ее ладонь. Дхарма, так и не привыкшая к поцелуям, грустно улыбнулась ему.

Приближался вечер. Пятьдесят пятый по счету закат в его второй жизни. Поднималась Луна, с гор подуло холодом — лучшее время для дороги. Рука Дхармы осторожна выскользнула из его ладони.

…Раскатились на бешеном галопе копыта. По траве мчался Гишан. Осадил лошадь, прокричал: «Уходите на восход, они обезумели! Убивают! Убили Наблюдающего Небо!»

Умчался к гонии. Черное пятно на гулкой дороге.

Колька встал. «О Ахука, Ахука!» — повторяла Мин детским голосом.

Он подпоясался. Надел нагрудник, сапожки, подхватил лук. Набил колчан стрелами, тупые выбросил. Нетерпеливо притопывая, ждал Лахи и остальных мужчин. «Я скоро вернусь, маленькая, спокойной полуночи». Она кивнула — глаза вполовину лица, совсем черные в лунном свете. Вот и Лахи — пристегивает колчан на ходу… И вместе с другими, по прогретой за день земле, крепко ударяя пятками в пружинистую землю и придерживая лук, Колька побежал под светлую, кровянистую полосу заката и скрылся за поворотом.

Эпилог

Баросфера была обжита, как старый дом. Потрескалась и пошла складками обивка кресел, на кожухе «Криолятора» проступили рисунчатые разводы, а внешняя поверхность гондолы сплошь покрылась царапинами, штрихами, вмятинами — Совмещенные Пространства оставили на ней свои странные автографы. Уже три раза инспектор котлонадзора, крутя головой, расчищал на изодранной нержавеющей стали лыски для клейм — прошло три года, три «контрольные проверки на прочность и плотность». Сталь работала честно. Сменялись плексовые конуса иллюминаторов, датчики, приборы, сам генератор был новый, но уралмашевская сфера вынесла триста перемещений, и Рафаил с Володей гордились ею и исподтишка, с нежностью проводили рукой по ее боку. Шершава и непреклонна, как носорог. Вся жизнь сосредоточилась для них в баросфере, это получилось само собой, так же естественно, как вода течет по склону вниз, а не вверх. Они уже привыкли к почтительным, чуть приниженным взглядам окружающих, к белым комнаткам профилактория, к холодному прикосновению стетоскопов. Где-то вовне протекала жизнь планеты. Люди просыпались по утрам в своих квартирах, спешили на работу. Вечерами освещались подъезды театров, бледный красавец — великий пианист — проходил по улицам мимо афиш со своим портретом, кто-то готовился к байдарочному походу, а кто-то въезжал в ворота санатория, нетерпеливо оглядываясь на кобальтовую стену Черного моря…

Они жили на территории Института, в домике профилактория, все три года. За это время они сделали триста выходов в СП: выход, возвращение, доктор Левин неподвижно стоит за белой чертой, кабинка институтского «рено», тополевая аллея профилактория, осмотр, сон. Потом два дня тренировок — гимнастика, штанга, турпоходы. Сон перед выходом, кабинка «рено», выход…

Первый год их провожал и встречал шеф, потом перестал, и только добывал правдами и неправдами лимиты на чудовищное количество электроэнергии для генератора Совмещенных Пространств. Год их приглашали на семинары по теории СП, но прекратилось и это. Наука безжалостна. В мозгу ученого едва хватает места для единственной страсти, а они теперь делали науку попутно. Самопишущие приборы, посылаемые без людей, доставляли бы не меньшее количество наблюдений — того, что называется экспериментальными фактами. Для них это было безразлично, и становилось все более безразличным. И то, что теория Совмещенных Пространств приобрела принципиально иную форму; и доказанная математически однозначность перемещения в СП и во времени; и круглосуточная, в четыре смены суета вокруг гигантской счетной машины, на которой обрабатывали доставленный баросферой материал; и почтительные визитеры: геологи, геоморфологи, магнитологи, палеоботаники, палеомагнитологи, палеонтологи, антропологи и журналисты. Через два дня на третий баросфера уходила в СП, только это имело значение — найти Кольку. Двухнедельные перерывы — на ремонт баросферы — они использовали для тренировочных походов и проверки тропического снаряжения.

Через год начались просьбы — взять кого-нибудь третьим — осторожные намеки на бессмысленность их надежды. «Гипотеза Новика-Бурмистрова, — мямлил очередной визитер-физик, — э-э, коэффициент соответствия порядка шестидесяти, пустующее, э-э, место…» Коэффициент соответствия! Физик упирал на их собственную гипотезу, которую они обосновали очень изящно за первый месяц после возвращения, пока Рафаил лежал в клинике. Обосновали… «Пусть простят мне назойливость, но математические экзерсизы могут привести, э-э, к любым желаемым результатам… Факты, факты не оставляют надежды… Простите?» Доктор Левин подхватил визитера под руку и увел. С тех пор им не осмеливались напоминать о фактах. О том, что каждый раз они проводили в СП в шестьдесят раз больше времени, чем протекало на Земле… за это время. Именно так. Они пробыли в Равновесии примерно семьдесят пять часов — по тамошнему времени — а часы лаборатории отбили от старта до возвращения баросферы час пятнадцать минут. За следующие триста выходов они пробыли в СП примерно триста часов, и теперь уже специальное устройство автоматически, до микросекунд точно фиксировало земное время. Один к шестидесяти: вместо трехсот с минутами — пять часов с секундами… Гипотеза Бурмистрова-Новика и объясняла этот феномен, и получалось, что за месяц, пока Рафаил подлечивался, Колька прожил в Равновесии пять лет, а за первый год бесплодных его поисков — шестьдесят лет. И на это ссылались визитеры, и об этом думали уже через год все кругом: по вашей же теории ему сейчас девяносто лет, бросьте, перестаньте, перестаньте, хоть возьмите с собой Иващенко или Мондруса, Даню — для кого вы держите пустое место?!

Они молчали, и через двое суток на третьи закрывали за собой люк баросферы. Старт, старт! старт!! Когда ВАК присудил им докторские за гипотезу, был день рождения Кольки — двадцать восемь лет. Там ему исполнилось сто тридцать… Старт!!! Еще через месяц (пять лет) была обоснована последняя теория Совмещенных Пространств. Ее вывела группа теоретиков из наблюдений Бурмистрова и Новика за последний год (шестьдесят лет).

«Представляется достоверным (полстраницы формула). Таким образом, в квантовом выражении (формула, справа ее номер — 26). Подставляя выражение 26 в исходное выражение, получаем… Таким образом, в настоящее время наше пространство-время отстоит на 30 000 лет от коммутируемого пространства-времени Карпова, Бурмистрова и Новика…

За счет феномена Бурмистрова-Новика этот интервал сокращается (см. выражение 21) и за пятьсот лет земного времени перейдет через нуль».

— Еще посмотрим, — сказал Рафаил Новик, пролистав журнал.

Швырнул его на полку — шмяк. Туда, где сваленные в кучу, валялись журналы, от «Нэйчур» до «Пари-матч», и от «Успехов физических наук» до «Огонька». Никогда они этих журналов не разворачивали. Не хотели. Лишь на стене был приколот разворот из «Смены» — Карпов в насунутом берете, лоб и глаза в тени, зубы оскалены и сверкают, как солнце, над рыжей бородой. Чуть ли не последний кадр, отснятый Рафаилом перед нападением гигантопитека.

Так они жили три года. Единственная тема, которую они обговаривали без конца — попадания. Четыре раза баросфера случайно попадала в океан; одиннадцать раз блокировки вышвыривали обратно — раскаленная магма; девяносто два раза — четвертичные аллювиальные отложения, по определению геологов; девяносто восемь раз — мел неоген; итого двести пять перемещений. Остальные сто — латеритовые слои, горные толщи, речное дно, три раза баросфера оказывалась в одной и той же глухой пещере. Геологи определили в конце концов, что попадания приходятся в эллипс, большая ось, около пятисот километров, лежит в водоразделе рек Нарбада и Таити, с выходом в Камбейский залив — северо-запад Индостана. Это на плоскости. Глубина под поверхностью, как казалось, зависела от случая. Так казалось. Но в канун трехлетия с большой машины был выдан тончайший расчет, в котором глубина выводилась из времени старта, соотнесенного с перепадом времен между Землей и пространством Карпова-Бурмистрова-Новика.

…От своего домика шли пешком. Было раннее-раннее утро, доктор судорожно зевал спросонья, шаги отдавались эхом в стене лабораторного корпуса. За ним горел холодный и сухой осенний рассвет. В лаборатории было тепло. Стартовая команда закончила подготовку загодя и, как всегда, сверх программы, надраила энергоприемники и вымыла бетонный пол. Резко стучали костяшки домино. Входя, Володя и Рафаил переглянулись со слабой, одинаковой усмешкой — за эти три года они стали очень схожими в манерах, как близнецы. Им было приятно видеть свою стартовую команду; может быть, приятнее, чем всех других людей на свете. С какого-то времени все, даже Володина мама, обходились с ними почтительно, но с оттенком жалостливой скорби. «Не то мы сумасшедшие, не то — тяжелобольные», — ворчал Рафаил. Но почтительность ребят из стартовой команды была не раздражающей. Они делали все как могли лучше. Много тщательней, чем требовала служба. Мыли полы. Колькин любимый плакат — с котом — окантовали, в баросфере все блестело… Вот сорок минут до старта, и давно все готово. Вахтенный журнал лежит под настольной лампой.

Рафаил внимательно прочел записи о подготовке, вздохнул, отчеркнул ногтем вверху страницы: «Опыт N° 322» — счет шел от первого перемещения пустого аппарата. Экипаж, время старта, приборные данные. Подписи: командир, начальник стартовой группы.

— Пошли, Вова… Ауфвидерзеен, доктор.

— Ни пуха, ни пера, товарищи. Желаю…

— К черту, — сказал Рафаил. — Счастливо, ребята!

— Вам счастливо, — это начальник стартовой, Борис Дмитриевич, а вот гудят остальные — субординация — люк захлопывается, тишина. Володя перебирается с Колькиного места на свое. Колькино место, а? Как упорна память, как долго мы помним, думают они, проделывая привычные операции, проверяя, ставя на нуль, включая и отключая, пристегиваясь, поправляя шлемофоны, оглядываясь. Над ними — пустое кресло.

Удар был сильный. Перья акселерометра вычертили сумасшедшие Гималаи на бумаге, пока баросфера, подпрыгивая, катилась с откоса. Остановилась, едва не уткнувшись люком в почву. Еще некоторое время кресла покачивались в подвесах — метались безжизненные лица под налобниками. Застонал один, второй. Очнулись.

— Вовка, поверхность! Вовка, Вовка, же!

— Ага, сейчас… Поверхность?!

Анализы воздуха. Анализы белка. Токсичность микрофлоры. Температура. Радиация. Норма, норма, норма! Одежда, рюкзаки, тропические шлемы, рации, автоматы с разрывными пулями на грудь. Автостарт выключить! Пошли…

Они вышли через нижний люк, оказавшийся наверху. Баросфера лежала в овраге, вся облепленная давлеными листьями. Дикий лес. Солнце не то восходит, не то заходит… ага, заходит. На западе — теперь можно верить компасу. Люк задраен, работает радиомаяк, можно идти.

…Они шли, почти не останавливаясь, до темноты. Шли по компасу на север — лес был дикий, почти тропический, а Равновесие занимало центральную и северную части Индостана. Они шли по тропам, пересекли несколько оврагов. Тропы были хорошие, но, судя по следам, звериные. Несколько раз слышали рев, урчание, видели слонов. С темнотой стали, зажгли костер-, поели. Спать не хотелось — пять часов, как проснулись, не до сна. Посидели, попили кофе, послушали «ти-ти-ти» радиомаяка баросферы. Достали фонари, пошли дальше. У них было всего, на все про все, восемь суток — запас нового «Криолятора». Впрочем, они не думали о возвращении. Шли, светя под ноги фонарями. На рассвете увидели скалистую гряду, пошли к ней, и в скалах, на безопасном месте устроили привал, поели как следует и несколько часов, поспали. Сон успокоил взвинченные нервы, и они потратили два часа на рекогносцировку — поднялись по осыпям до верха и осмотрелись. На севере, километрах в пятнадцати, намечалась река. Идти к ней было лучше сверху, по скалам, как раз успевалось до темноты дойти и переправиться на надувной лодке. Трехгодичная полоса невезения кончилась, они это чувствовали.

— А здорово я тебя натренировал, Вовка?

— Признаю. Растряс ты меня, растряс… По кулуару пойдем?.

— Давай по кулуару. Запасные очки не забыл?

— Кажется, нет. Странное ощущение, Рафа… когда приемник крутили — в эфире пусто, а в остальном, будто мы на тренировке.

— Одичали мы, дружочек. Мама Кланя, наверно, волнуется.

— Не знаю, — Володя сосредоточенно лез по осыпи. — Камни! Не знаю, Рафа. По-моему, не только мы одичали — привычка, понимаешь, могучая штука. Раз волновалась, два, сто раз, на двухсотом привыкла. Защитная реакция мозга. А сказать ей — обидится.

— М-м, наверно, так… левей держи. А не кажется ли тебе… — начал Рафаил и замолчал.

Володя не стал его выспрашивать. Когда Рафаил не хотел говорить, спрашивать его было безнадежно, а кроме того, Володя знал, о чем хотел спросить друг, и Рафаил знал, что Володя знает. Что их безумное упорство — тоже привычка. Поиск следовало бросить год назад. Сто двенадцать лет назад, думал Володя. Если бы у Кольки был радиоприемник, он тоже… Ох, как странно, дико и странно. И унизительно. Если бы интересы института не совпадали с их интересами — давно бы бросили поиск… Но повезло, наконец. А вдруг теория брешет, зависимость не линейная, а степенная.

Он закряхтел и споткнулся, как прежде. Одичали! Об этом не стоило говорить. В сущности, они не верили безупречной теории. Эмоционально не желали принимать, хотя вся эта теория базировалась на их же наблюдениях.

— Хороший был траверс, — сказал Рафаил. — Вот и сутки долой…

Они вышли к обрыву. Километрах в двух полукругом текла река. Сразу под скалами, почти без перехода, начиналась зелено-черная каша джунглей. Рафаил поднял бинокль.

— Дотемна успеем, но стоит ли… аллигаторы.

— Аллигаторы — это нехорошо.

— Ладно. Переночуем здесь. Во-он, ручей неподалеку.

Сутки долой. Им положительно везло — утром они увидели кошачьи следы в ладонь величиной вокруг своего бивака. Леопард ходил упорно, долго, но напасть не решился. На всякий случай они взяли автоматы наизготовку и дальше двигались с некоторой осторожностью. Спустились в лес, узкая тропа повела их к реке — перед выходом Рафаил поколдовал с крупномасштабной картой и почти уверенно показал место и азимут. Река, по-видимому, Танти, а вершина на юго-востоке — высота 1115. Достоверность, конечно, весьма малая при такой ориентировке, и Володя не склонен был обольщаться. Долина Нарбада-Танти, по его мнению, располагалась в самом сердце Равновесия, а они шли через дикие джунгли. Но через полчаса Рафаил остановился.

— Стой, смотри. Это канава, по-моему.

Да, что-то было здесь, что-то было… След канавы, почти прямой, но очень сильно заросший. Деревья хотя и перевиты лианами, но в их расположении есть намек на порядок — купы, перемежаемые заросшими полянами. Еще полсотни шагов, и вдруг Володя забытым жестом вжал очки в глазницы.

В густой поросли, обросшая длинными бородами мхов, хвостами орхидей, вздымалась гония. Далеко вверху синел чистый восьмигранный ствол. Раструбы неподвижно глядели в небо.

— Идем, — позвал Рафаил. — Ничего не значит один заброшенный участок. Эх, вертолет бы нам, вертолет…

Красная лёссовая пыль лежала на тропе. Рафаил усилием воли отбрасывал посторонние мысли. Смотрел, слушал, пригибался — палец на спусковом крючке. Здесь было густо, сумрачно, в мокром воздухе звуки булькали, как каша на медленном огне. Отчетливо трещали ветви — кто-то провожал людей поверху, над подлеском. Мокро. Близко река. Небольшой олень метнулся в сторону. Жрали комары.

…Им повезло еще раз. Раздался захлебывающийся крик: «О-о-а! О-a!» Открылась поляна, камыши — человек пятился к камышам, вскрикивая. Упал, закрывая лицо руками. Правее, под скалой, еще пятеро-шестеро. Смотрели с ужасом. Один пытался натянуть лук, срывался, бросил стрелу. Они были высоколобые и прямые, совсем как раджаны. На одном — яркая леопардовая шкура. Какие-то дубины в дрожащих руках.

— Заговори с ними, быстро!

— Э-a, друзья! — прокричал Володя. — Прохладного полудня!

Молчание. Качаются в воздухе дубины — нет, это же каменные топоры, это не раджаны, ох, как не хочется открывать пальбу…

Человек в леопардовой шкуре шагнул вперед и заговорил на испорченном раджана. «Прохладного полудня. Здесь много пищи», — понял Володя и быстро ответил:

— У нас есть пища, друзья! Рафа, — прошептал он, — это недоразумение, это изгои какие-то, они же нас боятся…

Они стояли, разделенные десятком шагов: Рафаил с Володей и люди в поясах и накидках из выделанных шкур, с каменными топорами, луками… Полупрозрачные наконечники стрел — обсидиан, классика каменного века… «Конечно же, где им вне Равновесия добывать железо, древесную одежду? — думал Володя. — Изгнанники одичавшие. Боятся — так мы на людей непохожи в этом снаряжении. Головы грибообразные — пластиковые шлемы. Горбатые, кожа свисает складками — комбинезоны с пелеринами, натянутыми на рюкзаки. Ботинки, автоматы, видеокамера…»

— Снимем шлемы, — сказал Володя. — Действуем поочередно. Снимаю.

Помогло, кажется. Тот, кто кричал «о-a!» поднялся с земли.

— Поговори с ним еще, — шепнул Рафаил.

— Ты — старший? — сказал Володя, обращаясь к человеку в леопардовой шкуре.

— Я — Брама.

— Ты Брама. Далеко ли до Границ Равновесия?

Они снова дрогнули. С беспокойством переглянулись. Наконец, Брама ответил:

— Нет Равновесия. Я — Брама, потомок Скотовода.

— Не пойму, что он толкует о Равновесии. Он, очевидно, вождь. Я не все понимаю… Скажи, друг Брама, где же Равновесие? Вождь изгоев, по-видимому…

Беспокойство возрастало. Двое-трое закрыли руками лица.

— Вас послал Скотовод, — лающим, шаманьим голосом крикнул Брама. — Чтобы вернуть нам Равновесие! Много, много пищи!

— Внимание, — неожиданно вмешался Рафаил.

Взял Володю за плечо — люди шарахнулись — повернул к скале. Наскальная роспись. Типичные первобытные рисунки… Оранжевый диск — Солнце. Под ним — крылья, перепончатые, как у летучей мыши. Володя всмотрелся: крылатый человек поднимался к Солнцу, его догоняет Птица, а еще ниже, под Птицей…

— Колька… — простонал Бурмистров. — Колька это, рыжая борода! Под Птицей, понимаешь? Скажи, скажи, — он торопился, путал слова. — Скажи, где рыжебородый? Адвеста?

Брама горделиво улыбнулся и растопырил пальцы, перепачканные цветной глиной.

— Я, Брама, потомок Скотовода! — завыл он так, что отозвалось эхо. — Брама — потомок Скотовода!! Брама — потомок Адвесты!!! Брата Гийкхага, летавшего к Великому огню!

— Он говорит об Адвесте, — сказал Рафаил и, глядя в его лицо, горящее ожиданием, Володя бросил камеру, шлем. Повернулся и пошел обратно по тропе.

Тот, кто кричал «о-a», подобрал шлем и надел на косматую голову.

Москва 1965–1967 гг.

«Остров Мадагаскар»

И я ощутил во рту кислый вкус торжества.

Г. Бёль

Самый жестокий страх страшащегося — легкомыслие тех, о ком он печется.

Т. Манн

Ночь была нескончаема. Из вечного бессонного света Северного Мегаполиса выпрыгнул стратосферный самолет, вонзился в ночь и теперь неутомимо чертил на юг по пятнадцатому меридиану, проглатывая тысячу километров каждые десять минут, оставляя позади маяки острова Борнхольм, многоцветные лужицы Щецина, Праги. Линца, Триеста. В безоблачной Адриатике блеснула Луна, и сейчас же за ней — полоса Большого Неаполя протянувшаяся вдоль побережья Тиррены, до самого Сапри.

Аайдаров летел один, и ночь казалась нескончаемой, хотя полет от Мегаполиса до космодрома Теджерхи продолжится чуть больше часа. Стратосферные полеты всегда казались ему бесконечными — из-за огромности того, что оставалось внизу и позади. Миллионы людей, тысячи миллионов машин, книг, телевизионных экранов и проекторов, горящих окон и потухших окон, дверей, ступеней, электрических кухонь, деревьев, лабораторий. Он давно смирился с тем, что ему, человеку ученому и жадному до знаний, никогда не постичь и тысячной доли этого множества множеств, составляющего человечество. Он смирился и с одиночеством, но сейчас остро жалел, что Инге нельзя было лететь с ним. Стратоплан был слишком велик и пуст для единственного пассажира — в порту Мегаполис не нашлось ничего поменьше. «Не надо было „соглашаться, — подумал Хайдаров. — Они могли послать Ранка, Смирнова, кого угодно…“

Полтора часа тому назад — всего полтора часа! — они с Инге хохотали, как безумные, а перед ними лицедействовали эти невероятные комедианты из труппы „Белка в колесе“ — гении смеха. Цветные тени крутились, как белки, по гостиной, гремела музыка, и Хайдаров не услышал сигнала вызова — Инге крикнула: „Кто-то вызывает!“, и он пошел в кабинет и увидел на маленьком экране хмурое лицо директора. „Никола, ты нужен. „Остров Мадагаскар“ столкнулся с метеоритом. Погиб Шерна — он летел пассажиром.“ — „Какая нелепость! — сказал Хайдаров. — Как это произошло?“ — „При выходе на Корабельную орбиту, — сказал директор. — Нелепый случай. Совершенно нелепый.“ — „Много пострадавших?“ — „Только Шерна. Судно в исправности.“ — „Да. Но зачем нужен я?“ — „Командир отменил высадку и просит следователя. Если ты можешь…“ — „Я вылетаю“, — сказал Хайдаров.

Сейчас он пытался понять — почему он согласился? Само слово — „следователь“ — поражало своим старомодным и зловещим звучанием. Двадцать лет Хайдаров жил в искаженном мире, деликатно именуемом „неправильным поведением“. Да, он был специалистом по неправильному поведению — исследователем. Но не следователем. Пустячный префикс „ис“ менял дело… Что же там произошло, на „Мадагаскаре“, космическом лайнере, доставившем с Марса отпускников? Какой префикс сопутствовал встрече с метеоритом и заставил командира отложить высадку, отсрочить встречу с Землей после двухмесячного отсутствия? Почему он оставил пассажиров мотаться в исправном корабле, будучи у цели — на Корабельной орбите, невидимом космическом причале?

Хайдаров посмотрел на маршрутник — позади Мисурата, внизу оазисы Ливии. Пятнадцать минут до посадки. Надо просмотреть судовую роль „Мадагаскара“ — если там обнаружатся знакомые, дело облегчится.

Он вызвал рубку, попросил пилота связаться с Межплатрансом. Пилот замялся:

— Нельзя отложить, куратор? Там чрезвычайное происшествие…

— Вот как?

— Авария на лайнере с Марса. Как раз дают информацию.

— Подключи меня, пожалуйста.

Как обычно, после короткого устного сообщения, Межплатранс давал подробную информацию визуально — это быстрее и компактней.

…„Остров Мадагаскар“, межпланетный лайнер класса орбита-орбита, — читал Хайдаров. — Год постройки такой-то, стапель Канчанабури, запас живучести 190 суток, масса покоя такая-то, радиус свободного полета… Двигатели такие-то, два десантных бота, одна капсула двухместная… экипаж — 6 человек. Пассажирских мест — 65. Выполняемый рейс: Деймос — Корабельная орбита… Дата выхода. Экипаж. Командир, он же второй физик — космический штурман 1 ранга Грант Уим, 44-х лет»…

Известный человек и образцовый командир, подумал Хайдаров…

«…Первый помощник и штурман, он же старший кибернетист — косм, штурм. 1 ранга Лев Краснов. 35-ти лет»…

Так, хорошо. Этот у меня стажировался, подумал Хайдаров. Кто второй помощник?

«…Косм, штурм. 2 ранга Марсель Жермен, 41-го года, он же судовой космокуратор»…

О Жермене Хайдаров что-то слышал.

Он выключил экран, прикрыл глаза, сосредоточился. Неужто «префикс» — второй помощник? Личность, во всяком случае, незаурядная. Был неплохим космокуратором, а в штурманы пошел, уже перевалив за тридцать лет. Причины? Нет, причин он не мог вспомнить. Совет космических кураторов — учреждение скрытное, а десять лет назад Хайдаров еще не был его членом.

…Связь прервалась. Шло снижение. В ста двадцати километрах впереди был космодром, на котором Николая Хайдарова ждала двухместная ракета.

Лайнер «Остров Мадагаскар» висел на Корабельной орбите, всего в миле от орбитального маяка. Пилот, ведущий двухместную ракету, сказал Хайдарову:

— Орбита — экстра. Он в отменном порядке, а, куратор?…

Хайдаров промолчал. Тот же вопрос: почему корабль в «отменном порядке», ставший на орбиту с такой изумительной точностью, не выпускает пассажиров? Пилот разочарованно кашлянул. Видимо, он рассчитывал кое-что вызнать у космокуратора. «Мадагаскар» стремительно придвигался. Его стояночные огни мигали у самого маяка. Пронзительные рубиновые вспышки рядом с теплой оранжевой. Через минуту ракета скользнула под корпус лайнера, со стороны Земли — огромная серебристая труба пепельно светилась в отраженном свете планеты. Мелькнули ребра радиаторов, красный диск экрана биологической защиты, и ракета мягко и аккуратно встала к причалу. Хайдаров попрощался с пилотом и, оттолкнувшись ногами от решетки, закрывающей пульт, выплыл в малую шлюзовую «Мадагаскара».

Люк послушно задвинулся. Рядом с Хайдаровым стоял длиннющий, широкоплечий, сутулый африканец и грустно улыбался, придерживая гостя за рукав.

— Я — Албакай, второй инженер и пилот. Рад тебя видеть, куратор. Ты знал Шерну?

Хайдаров сделал неопределенный жест. В ближайшие часы ему не раз будут задавать этот вопрос, как бы проводя черту между ним, земным специалистом по космической психологии, и покойным — таким же психологом-космистом, но со станции Марс-2. Дистанция между ними измерялась миллионами километров, отделявшими Марс от Земли, и чем-то еще более внушительным. Подобная дистанция отделяла Христофора Колумба от безвестных мастеров, строивших его каравеллы.

Инженер поднял брови, но переспрашивать не стал. Лицо у него было умное, очень подвижное. Он проверил герметичность внешнего люка, старательно пощелкивая рукояткой течеискателя. Хайдаров отметил это пунктуальное выполнение уставных требований. Отметил и хирургическую чистоту в шлюзовой — полированную белоснежную пластмассу, сияющий алюминий на покрытиях скафандров, аккуратно растянутых вдоль стен.

— Куда вошел метеорит? — спросил Хайдаров.

— В кают-компанию, куратор.

— Меня зовут Николай. Николай Хайдаров.

Инженер кивнул, пропустил Хайдарова в овальную горловину внутреннего люка и тщательно закрыл и задраил крышку.

В корабле было ночное освещение — тусклые синие лампы горели в коридорчике-отсеке, примыкающем к шлюзовой, и в каютном коридоре, кольцом охватывающем центральный ствол — рубку. Они были в «первом пассажирском уровне» на этаже верхнего ряда кают, от первого до семнадцатого номера. Бросив взгляд вдоль кольцевого коридора, Николай увидел крупные светящиеся номера кают, и красное очко под каждым — пассажиры спали в койках-амортизаторах. Что же, правильно… Болтаться у самой Земли — это же свыше человеческих сил. Интересно, как пассажирскому помощнику удалось их угомонить? Он подумал еще, что на «Мадагаскаре» не пахнет аварией — и в переносном, и в буквальном смысле. После аварии горло щиплет сварочный дым, запах горелой изоляции и азота, застоявшегося в резервуарах. Здесь приятно пахло смолой и чем-то еще, тоже приятным.

Методично щелкнул замок — отворилась рубочная дверь. Почти в ту же секунду корабль вздрогнул — старт ракете, доставившей Хайдарова был дан строго по инструкции, после проверки герметичности внутреннего люка. «Ускорение, даю ускорение, по счету от пяти даю ускорение», — пробормотал корабельный компьютер. Все это проделывалось с отменной уставной четкостью. Ровно через пять секунд ноги Хайдарова коснулись пола. Инженер пропустил его в рубку. Замок щелкнул еще раз.

Первый уровень рубки — круглая низкая каюта — была пуста. Пульт вахтенного инженера сонно светил огнями холостого хода. Кресло вахтенного повернуто к двери — видимо, с него встал Албакай, чтобы встретить Хайдарова. Кресло подвахтенного сложено. Образцовый порядок. Словно не было этого проклятого метеорита, пропоровшего тройную броню пассажирского модуля всего два часа назад…

Инженер дал гостю оглядеться, затем скользнул вниз, во второй уровень рубки, занятый главной системой жизнеобеспечения. Затем — в третий, штурманский, он же командирский отсек. Когда коричневые пальцы Албакая исчезли под полом, и Хайдаров заглянул в люк, чтобы удостовериться, что путь для него свободен, он вдруг понял — чем пахнет в корабле. Вишневым компотом. Ну и ну, вот дела, подумал он. Поправил каску и прыгнул в люк.

Он не сомневался, что экипаж ждет, собравшись в командирском отсеке рубки. Но уровень был пуст. И командирское кресло посреди отсека, и кресло подвахтенного у ходового пульта, и все три «гостевых» — у нижнего люка. Лишь на месте вахтенного штурмана сидел человек с непокрытой головой. Огненно-рыжий. Его каска висела за спинкой кресла, прихваченная подбородным ремешком к поручню. Он сказал:

— Добро пожаловать, куратор.

Такой встречи Хайдаров не ожидал. Он благоразумно удержался от выражения эмоций. Сел. Теперь они с рыжим — вторым штурманом и корабельным куратором Жерменом — сидели по диаметру трехметрового отсека. Лучшая дистанция для серьезного разговора.

— Ты — Хайдаров, я помню тебя, — сказал Жермен.

— Я тоже тебя помню, Марсель. Это ты настоял, чтобы меня вызвали?

— Ну, не совсем так. Я был за вызов, Албакай был против — так, старина?

Инженер неопределенно улыбнулся. Проговорил:

— Прошу меня извинить — вахта… — и одним движением втянулся в горловину люка.

— Старина Ал шокирован, — сказал Жермен.

— Коллегиальная сплоченность?

Штурман энергично кивнул:

— Добропорядочный корабль. Образцовый пассажирский лайнер. «Голубая лента» три сезона кряду. Добропорядочное происшествие — не взрыв, не утечка, не уход с курса, а метеорная атака. Никто не виноват. И вдруг мы с командиром вызываем специалиста из института космической психологии.

— Но командир голосовал за вызов?

— Грант — особой конституции человек.

— С чем вы столкнулись?

— Внесистемный метеорит. Небольшой, граммов на сто. Ударил в третий пассажирский ярус.

— А Филип?

Филипом звали Шерну. Жермен сморщился так, что его шевелюра двинулась и блеснула.

— Он, видимо, пошел в буфетную — на стенке кладовой буфетная стойка, знаешь? И как раз ударило. И — осколком трубопровода в грудь.

— Кто у вас врачом?

— Пассажирский помощник, Ксаверы Бутенко. Ты знал Филипа?

— Только по имени, — терпеливо солгал Хайдаров.

— Я с ним работал на Ганимеде. Эх. Это был всем кураторам куратор. Эх! — Жермен запустил обе руки в волосы. — Слушай, Никола. Я, как принято говорить, старый космический зубр. Хоронил многих. Это же Космос — не прогулка за фиалками. Но — Филип Шерна! Слушай, с нами едет пассажиром Тиль Юнссон. Не знаешь? Ксаверы боится его будить, потому что Филип дважды спасал Юнссона от гибели. Дважды! Один раз поймал его капсулу, потерявшую ход — ну, это обычное, — а второй раз не пустил на пилотирование. Знаешь, как это бывает? Субъект здоров, как зубр, функции в норме, в норме, в норме, а что-то тебе не нравится?

— Разумеется, — сказал Хайдаров. — Еще бы.

— Разумеется!? А часто у тебя хватало храбрости отменить задание, когда нет свободных пилотов, и подходит противостояние, или протуберанец, или у кого-то кончается жизнеобеспечение, — осмеливался ты запретить вылет только потому, что тебе, паршивому психологу, не нравится, как пилот моргает?

— Бывало, — сказал Хайдаров.

— Один раз осмелился, а?

— Ну, один.

— Так вот. Шерна запретил Юнссону лететь. А через сутки, когда пилот, полетевший вместо него, вылезал из метеорного пояса, Тиль, праздно слоняющийся по Ганимеду, выдал синдром Кокошки…

— Тиль — это Юнссон? — спросил Хайдаров.

Надо было прервать нервные излияния Марселя, вернуть разговор из эмоциональной сферы в логическую. Странно было видеть космического куратора в таком взвинченном состоянии.

Жермен осекся. Выражение растерянности спряталось под привычной сосредоточенно-бодрой маской. Он снял с подлокотника каску, нахлобучил на рыжую голову.

— Ладно, куратор… Спрашивай, — что тебя интересует?

И снова это было сказано не так. Равнодушие с едва уловимым оттенком недоброжелательности.

— Странный вопрос… Я хотел бы знать, зачем меня вызвали.

— А! В момент атаки в кают-компании было двое. Шерна и еще кто-то, пожелавший остаться неизвестным.

Несколько секунд Хайдаров смотрел в его бодрое лицо. Смотрел, надо признаться, тупо. Нерешительно переспросил:

— Кто-то был в аварийном отсеке вместе с Шерной? И скрылся?

— Абсолютно точно. Субъект «X».

— Ого! Расскажи все как было.

— Была наша вахта — Албакая и моя, с нуля до четырех по корабельному времени. В ноль пятнадцать начали маневр выхода на Корабельную, при ускорении две десятых. Подняли командира — как всегда, за десять минут до подачи двух «же». Вызвали Гранта, тут же компьютер предупредил пассажиров, что ускорение грядет…

— Какой у вас компьютер?

— «ОККАМ».

Хайдаров кивнул. Конструкторы корабельных машин любят давать им звучные имена. «ОККАМ» расшифровывается как «Обегающий корабельный компьютер, автоматический, многоканальный» и заодно звучит как имя средневекового монаха Оккама, который считается основоположником научной методологии.

— …Ну вот, Грант ответил из каюты, что он проснулся и хочет глотнуть кофе, а я сказал, что в рубке нет кофе, и пускай он по дороге завернет в буфет. Командир сказал, что потерпит полчаса, до конца маневра, и отключился. Это было в ноль часов девятнадцать минут — ну, ты знаешь. По уставу положено фиксировать время вызова командира в рубку. Оккам фиксирует все действия команды, я спросил у него время вызова и записал. Заодно спросил, как пассажиры. Ты видел пассажирский список?

— Я еще ничего не видел.

— Мы не везем ни одного туриста. Только космический персонал — отпускники, сменщики, один заболевший. Эта публика умеет отличать голос компьютера от человеческого и надо было проверить, все ли улеглись. Оккам доложил, что в амортизаторах находится пятьдесят девять человек, а шесть — на воле. Тогда я сам обратился к пассажирам с акселерационным предупреждением. И тут ударило. — Он повернулся к пульту. — Ал! Я ничего не упустил?

Из пульта ответил голос инженера, сидевшего в первом рубочном ярусе, в пяти метрах над их головами:

— Упустил. У тебя был неприкосновенный запас кофе.

Жермен одобрительно кивнул. Хайдаров отметил это.

Корабельный психолог, оказывается, не опустил руки — следит за своими подопечными, и следит внимательно, в мелочах.

— А еще у меня «Мартель» в термосе, — сказал Жермен. — Албакай, твоя очередь. Докладывай.

— Есть, штурман… — сказал инженер. У него был очень красивый бас, низкий и мощный — динамик слегка погромыхивал, пытаясь воспроизвести самые низкие ноты. — Куратор Хайдаров, докладываю. В ноль часов двадцать минут «Мадагаскар» шел под тягой рулевого двигателя. Выполнялся маневр разворота в тормозное положение. Последовал толчок. Я оценил его две-три десятых «же». На пульте вахтенного инженера осветились табло: «авария», «метеорная атака», и сигнал задраивания дверей и люков. Подо мною захлопнулся рубочный люк. Из первого яруса во второй. Через очень малое время на схеме было обозначено место аварии — кают-компания… — Инженер замолчал. Перед этим он говорил ровно, спокойно, напористо, как океанский прибой.

— Мы слушаем, старина, — ласково сказал Жермен.

— Продолжаю. Я знал, что командир Грант Уим находился на пути в рубку. Его каюта открывается в кают-компанию. Я отступил от выполнения долга, куратор. Я отвлекся от руководства авралом и нажал клавиш аварийного воздухоснабжения кают-компании. Клавиш был «завален».

— Как ты сказал?

— Клавиш запал в гнездо. Компьютер уже подал аварийный воздух в отсек номер пятнадцать.

— Это — кают-компания?

— Да, куратор. Не поднимешься ли ты в мой ярус? Здесь схемы отсеков.

— Иду, — сказал Хайдаров.

В этот момент он уже кое-что понимал. Во-первых, почему экипаж обратился в Институт космической психологии. Из семидесяти одного человека пассажиров и экипажа на «Мадагаскаре» не было ни одного без диплома Космической Службы. К Космической службе принадлежал, следовательно, и «субъект X». Его было необходимо выявить. Человек, способный бросить раненого товарища в аварийном отсеке, мягко выражаясь, непригоден для работы в космосе. А тот, кто способен еще и скрыть такой поступок — он просто опасен. Его надо лечить, пока он не выкинул что-нибудь совсем невероятное.

Второе: предварительное расследование, проделанное силами экипажа, ничего не дало, или дало так мало, что командир оказался под подозрением наряду с пассажирами. Только потому, что в момент аварии он мог быть в отсеке 15 — чудовищная нелепость! Командир, как жена Цезаря, должен быть выше подозрений. Особенно такой безупречный служака, как Грант Уим. Отсюда вытекало и третье. Вот почему Уим не стал дожидаться следователя и отправился на отдых — он хотел, чтобы о происшествии доложили без него, непредвзято. Разумеется, Грант сослался бы на усталость — если бы его спросили. Командиру такого судна, как «Мадагаскар», не часто приходится отдыхать на пути с Марса в отстоянии… Триста миллионов километров, шестьдесят пять пассажиров, десять тысяч тонн массы покоя. Главный реактор, вспомогательный реактор, дьявольски тонкие магнитные фокусировки ракет — отклонение пучка плазмы на доли градуса приводит к такому, что об этом лучше не думать. А еще — метеорный пояс, радиационные зоны, солнечные протуберанцы, воронки, вспышки, выбросы.

…Несколько минут они сидели молча. Албакай — спиной к Хайдарову, в уставной позе — голова откинута на спинку кресла, лицо обращено к пульту, руки лежат на поручне клавиатуры. Над пультом светилась, как витраж, схема «Мадагаскара» в продольном разрезе. Она была нанесена цветной печатью на толстое матовое стекло, изогнутое по форме рубочной переборки. Стометровый корабль аккуратно уложился в два метра — вместе с пассажирами, реакторами и дьявольскими тонкостями. За концами продольного разреза располагались поперечные сечения, «блины» в просторечии. Их было шесть, в том числе два сечения пассажирского модуля — по первому уровню, в котором сейчас был Хайдаров, и по третьему — с кают-компанией.

— Разреши продолжать, куратор?

— Конечно, Албакай.

— Я сказал, что клавиш аварийного воздухоснабжения был завален. Вот здесь, — Албакай притронулся к «блину» третьего уровня, — здесь играла мигалка пробоя. Пробой не катастрофический, но и не слабый. Пассажирский люк в четвертый уровень был еще открыт…

— Ствол «Б»? — спросил Хайдаров.

— Да. В кают-компании оставался человек. Оккам не имел права отсечь его от четвертого уровня. А дверь каюты командира была закрыта. Куратор Хайдаров, я потерял еще несколько секунд. Заметался. Крикнул Марселю, чтобы он открыл дверь своего отсека, за которой лежит командир. Вот эту, справа от пульта штурмана. Но при аврале двери нельзя открыть — Оккам блокирует переборки…

— Прости, а что ты мог упустить за эти секунды?

— Вообще-то ничего, Оккам отлично справился. Я видел, что течь заделывается, и система жизнеобеспечения не затронута. Через пять-шесть секунд после удара люк захлопнулся. Одновременно я услышал командира. Он спросил: «Албакай?» Я ответил: «Пробой. Пятнадцатое помещение. Опасности нет». Я очень спешил — Оккам хотел говорить, и едва я сказал: «Оккам?», он заговорил. Прослушаешь воспроизведение?

— Конечно.

— Оккам! Воспроизведи свой доклад инженеру и врачу в ноль двадцать ноль восемь, сегодня.

— Воспроизвожу, — ответил голос машины — как всегда, звонкий тенор. — «Я Оккам. Метеорный пробой, вторая, пятнадцать пэ-эм. В аварийном помещении пассажир номер семь, агония. Агония. Пробой заделан, течь триста единиц, давление под нормой. Ксаверы! Открываю тебе путь через ствол „Б“ в пятнадцатое помещение». Албакай, здесь конец доклада.

— Ты слышал, Николай. Все это произошло за восемь секунд.

— И там был Шерна… — сказал Хайдаров.

— Филип Шерна.

— Врач застал его живым?

— Не знаю. Я проводил регламент аварийного контроля. Вызвать доктора Бутенко?

— Погоди, Албакай. Где он нашел Филипа?

Инженер помедлил, словно хотел возразить. Сказал: «У самого ствола. У люка „Б“. Перед буфетной стойкой».

— Вот как, — сказал Хайдаров.

Ему вдруг стало необходимо видеть лицо Албакая. И тот почувствовал — поднял руку и повернул обзорное зеркало. Грустные, угольно-черные глаза с желтыми белками смотрели на Николая из-под каски.

— Да, вот так: куратор… Он лежал рядом с единственным отрытым люком.

Хайдаров кивнул. Тот, второй, спрыгнул в люк, едва ли не переступив через тело Шерны.

«Дрянная история, — с бессильным раздражением подумал Хайдаров. — Что за нелепые совпадения! Время и место совпали как нарочно, чтобы подозрение пало на Уйма. Дурацкая история… Не мог же он, черт побери, быть „субъектом икс“… Образцовый командир. Вице-президент Ассоциации судоводителей. „Железный Грант“.

„А если все-таки — он? — спросил себя Хайдаров. — Сейчас-то он действует предосудительно — задерживает пассажиров в космосе!.. А ресурс у него, небось, на исходе… Черт знает что… Какая нелепая история“.

Он решительно спросил:

— Так выходил Уим из каюты или нет?

— Выходил.

— Когда?

— После моего доклада.

— И первым увидел Шерну? — понял Хайдаров. — Он был в полускафандре?

— Грант всегда действует по инструкции, куратор.

— Врач подоспел позже?

— Может быть, на секунду-другую…

— Так… Что за нелепость! — сказал Хайдаров.

Он сказал это намеренно, чтобы сняться с пьедестала, на который его поставили традиции космической службы. Неформальная — традиционная — власть психолога достаточно велика. Значок члена Совета космокураторов увеличивает ее в эн раз. А Хайдаров, к тому же, обладал формальной властью, как следователь… Не хотел он этой власти. Любопытно, послушаются ли его, если он прикажет — кончайте комедию, эвакуируйте пассажиров немедленно, пускай Межплатранс и Интеркосмос сами разбираются со своими сотрудниками?

Он знал, что не будет приказывать.

Ибо психологическая модель происшествия напрашивалась скверная. Именно потому, что „Мадагаскаром“ командует удачник, образцовый командир, „Железный Грант“, портреты которого разошлись миллионным тиражом после знаменитой спасаловки на Ио… Кстати, тогда он тоже рисковал своими пассажирами, но спас команду „Экзельсиора“…

Да, вот какая модель: Шерна тоже был удачник, и слава его гремела не хуже, чем слава Гранта Уйма. И если ревность к чужой известности дошла до ненависти…

Минуту-другую Хайдаров мысленно созерцал эту картину — с грустным удовлетворением хирурга, обнаружившего раковую опухоль. К счастью, картина не была вполне логичной, внутренне равновесной, а потому поддавалась проверке — корабельный компьютер, эта машина со средневековым именем, обязана была сохранять в памяти запись токов мозга всех членов команды на всем протяжении аварийной ситуации.

Сейчас проверим, подумал Хайдаров. Раздвоение, мучительные колебания между ненавистью и стандартом — между желанием уйти и чувством долга — будут видны, как на ладони.

— Инженер, представь меня Оккаму, пожалуйста…

— Есть. Оккам, я Албакай. На борту — новый член команды, космический куратор первого ранга Николай Хайдаров.

В рампе потолочного экрана вспыхнула оранжевая лампочка-„пчелка“ — сигнал, что Оккам включил свой электронный глаз и рассматривает нового члена команды. Неожиданно Оккам ответил просьбой: „Пожалуйста, значок“. Обычно этого не требуется — бортовые машины верят экипажу на слово. Поставив на странном факте мысленное нота-бене, Хайдаров поднялся и приблизил свой кураторский значок к объективу. Компьютер проговорил: „Зафиксировано. Куратор Николай Хайдаров, член Совета космокураторов. Как обращаться?“

— Николай, — сказал Хайдаров, вынимая из пульта комплект „эльф“ — алые наушники-шумогасители и ларингофон. Албакай подчеркнуто-безразлично повернулся к приборам тяги.

— Оккам, я Николай, — ларингофон ловил беззвучную вибрацию голосовых связок и передавал ее Оккаму. — Кто был в кают-компании вместе с Шерной?

— Неопознанный человек, — ответили наушники.

— Как это установлено?

— По биодатчикам и видеоканалу.

— Ты видел второго человека?

— Да.

— Почему не опознал?

— Плохая видимость. Туман.

— Какого он был роста?

— Сто восемьдесят тире двести сантиметров.

Помнится, Уим — высокий, — подумал Хайдаров.

— Цвет одежды? Значок?

— Неразличимы.

— Что он делал перед самой аварией?

— Не знаю.

— Почему?

— Видеоканал начал действовать через ноль пять секунды после…

— Достаточно, — перебил Николай. — Пассажир или член экипажа?

— Не знаю.

— Когда он покинул помещение?

— Через три ноль две секунды после пробоя.

— Куда он ушел?

— Не знаю.

— Куда он мог уйти?

— В пассажирский уровень четыре. В камбуз. В каюту командира.

— Когда наступила клиническая смерть Шерны?

— Через четыре секунды после пробоя.

— Разве дверь каюты командира не была заблокирована?

— Не была заблокирована.

— Почему?

— Командир был в полускафандре.

— Открывались двери кают четвертого уровня после закрытия люка?

— Не фиксируется.

— Что делал неопознанный человек в момент включения видео?

— Стоял неподвижно.

— Где?

— Ориентировочно у двери камбуза.

— Что он делал потом?

— Стоял неподвижно до момента одна четыре секунды. Затем видимость исчезла полностью.

— Какова разрешающая способность этого видеоканала?

— Пять линий на сантиметр.

Индикаторный канал, подумал Хайдаров. Действительно, при тумане конденсации ничего не разглядишь… Человек видит в сотни раз лучше.

— Ты различал по видеоканалу Шерну?

— Да.

— Он двигался?

— Упал в момент одна две десятых секунды. Затем имел судороги.

М-да… Раз уж Оккам видел судороги, то человек, стоящий буквально в трех шагах… Смягчающих обстоятельств нет — так, кажется, говорили заправские следователи? Ладно, перестань тянуть, сказал себе Хайдаров. Делай то, что должен делать…

И все-таки он тянул еще. Спросил, что делали остальные члены экипажа. Узнал, что подвахтенные — Такэда, Краснов и Бутенко были в заблокированных каютах. Жермен и Албакай не могли покинуть рубку. Оставался командир. И Хайдаров распорядился:

— Дай на экран обобщенные кривые токов мозга Гранта Уйма с момента ноль. Продолжительность — десять секунд.

— Момент ноль не фиксировался.

Разумеется, подумал Хайдаров. Компьютер записывает биотоки экипажа в аварийных ситуациях, или при индивидуальных отклонениях. Иначе ему не хватило бы памяти, и вообще ни к чему. Но Оккам должен учитывать наши понятия о точности…

— Когда ты начал записи токов мозга?

— В момент ноль один восемь секунды.

— Дай на экран кривые, начиная с этого момента.

— Запрет. Здесь Албакай, — сказал компьютер.

Формально он был прав. Запись биотоков предназначается только для кураторов. Однако, не дело компьютера указывать куратору, как ему поступать, тем более, что на экране не будет имени проверяемого, не будет абсолютного времени. Постороннему наблюдателю кривые ничего не скажут.

Компьютер наивно, по-детски, хитрил. Он не хотел, чтобы куратор проверял командира Уйма.

— Я учитываю запрет. Дай запись.

Экран озарился скомканной рваной радугой. Семь цветов — в сплошных, пунктирных, зубчатых линиях, густых и размытых пятнах. Горные хребты. Бесшумные молнии. Хаос. Погружаясь в него, Хайдаров успел подумать: „Марсель. Распустил машину“. И исчез. Он стал Грантом Уимом, сохранив что-то от Николая Хайдарова, время отсчитало десять секунд для Уйма и неизвестно, сколько для Хайдарова, и началось снова, и еще, еще, и пот залил ему лицо, мешая смотреть, и наконец он ощутил вспышку отчаянной тревоги, потом долгую, на шесть секунд, неизвестность и невозможность действовать, и вдруг мучительное облегчение, новую тревогу, но с облегчением. Почти покой.

Он прохрипел: „Оккам, экран выключить.“ Содрал с себя „эльфа“, вбил его в гнездо. Вгонял себя в норму — дыхание, пульс, и, в особенности, слуховые пороги. В корабле не бывает тишины, а сейчас даже тихое жужжание сервомотора казалось Хайдарову грохотом. Так бывало всегда. Он работал с токами мозга по методу Ямпольского — скорее искусство, чем экспериментальный метод, четыре года ежедневных тренировок, экзерцисов, как говорил Ямпольский, и затем всю жизнь ежедневные упражнения. Полчасика в день, дети мои. Будьте упорны, дети мои. Почему бы проклятой науке не постоять на месте год-другой… Когда-нибудь я сдохну у экрана, вот увидите.

Он посмотрел на себя в зеркало, наладил дыхание и попросил:

— Ал, соберите команду. Кофе бы мне…

Инженер подал термос. Встал рядом с Хайдаровым и, сутулясь, смотрел на него сверху вниз. Конечно, он понял — чью запись изучал куратор, и хотел знать, что сказала окаянная Машина, которая все успела — заделать пробоину, выставить курс, вызвать врача, и еще тысячу дел, кроме одного. Опознать труса, который шагнул через бьющееся в судорогах тело и скрылся в каюте, поставив под сомнение честь обожаемого командира. Мужской пансион, подумал Хайдаров. Кого-то надо обожать, — иначе кого-нибудь возненавидишь…

Он допил кофе. Встал, проговорил сочувственно:

— Неважная история, а? Ну, как-нибудь обойдется.

Из третьего уровня рубки доносились голоса — экипаж собрался по его приглашению. Всё? — спросил себя Хайдаров. Всё. Можно идти. И он пошел вниз, по дороге внушая себе, что надо остерегаться приступа болтливости, почти неизбежного после сеанса по Ямпольскому.

Уйма он узнал сразу. Весь космос знал это желто-коричневое лицо с треугольным, лихо приплюснутым носом и дьявольски умными и живыми глазами. Сущий бес. Сейчас он скромно помещался в левом гостевом кресле, рядом — словно бы для пущего контраста — с бело-розовым, румяным, синеоким Красновым, первым штурманом, тот дружески кивал Хайдарову. Справа сидел седой щеголь Бутенко — врач, пассажирский помощник, кибернетист. Восседал, подбоченившись, словно опираясь на невидимую саблю. Напротив, в кресле подвахтенного штурмана, рядом с Жерменом, торчал, как Будда — прикрыв глаза, — необыкновенно крепкий японец, мускулистый до уродливости. Первый инженер и физик, Киоси Такэда… А какая любопытная команда, словоохотливо подумал Николай. Словно их нарочно подобрали по принципу внешней несхожести, даже вот Уим и Албакай, малийцы, будто принадлежат к разным расам — и нос, и глаза, и цвет кожи другой. Да что внешность — характерологически все они совершенно разные, эк они сидят рядом, рыжий живчик Марсель и каменный Будда Такэда, думал Хайдаров.

Вежливым до изысканности мановением руки Грант Уим направил его к почетному командирскому креслу. Проговорил:

— Рад приветствовать вас на борту, куратор… Несколько секунд, если разрешите… где танкер, Марсель?

Так и есть, ресурс на исходе, подумал Николай, скандалят теперь с Заправочной базой… Давно я не видел такой синтонной группы — внутренне согласованной, гладкой. Что же, лучшим экипажем Межплатранса не становятся за здорово живешь. Полная синтонность, думал он, разглядывая космонавтов профессиональным кураторским взглядом — бесстыдным взглядом, как он сам считал, всегда стараясь смягчить и замаскировать его, — улыбкой, прищуром, поворотом головы. Асы. Биллиардеры. Вон — у Краснова уже два значка, два миллиарда километров. И у командира два.

Вся команда — с личными значками: „Грант Р. Уим, командир“, „Ксаверы Д. Бутенко, пасс, помощник, врач“ и так далее. Впервые вижу, чтобы весь экипаж носил личные значки. Каски — форменные и новые, комбинезоны первого срока и так далее, и так далее. Безупречная стрижка. У всех. Черт знает что! Нельзя же предположить, что все шестеро — одинаковые аккуратисты, на шестерых мужчин обязательно окажется один неряха, минимум… А, вот и он. Марсель. Нечисто брит, и ногти… Но тянется, тянется… За кем? По-видимому, за Уимом. „Серого кардинала“, — неофициального лидера — здесь нет, вы уж извините… Если судить по стрижке, каскам и манжетам, командира Уйма любит его экипаж, а если судить по другим приметам, то и Оккам, и еще, наверно, половина пассажиров. Счастливчик Уим… Шерну тоже считали счастливчиком…

— Заправочная, здесь командир „Мадагаскара“, — говорил Уим. — Где танкер, будьте любезны ответить?

Его голос и лицо были так же безупречно вежливы, как и слова, с которыми он обращался к Заправочной базе, должно быть, изрядно ему надоевшей. Он всегда таков. Понимает ли он, что его безупречность обернулась скверной стороной, педантизмом, спутником любой безупречности?.. Заправочная загудела низким контральто: „Дорогой Грант, ваш внеочередной запрос поступил всего два часа назад, мы здесь не волшебники!“ А, блондинка-англичанка, диспетчер, узнал Хайдаров. Как ее зовут? Грейс?. Айрин? Что-то классическое, с буквой „р“… Она права, вот что интересно! Не Грант Уим, а юная Айрин с Заправочной. Они не волшебники и они не виноваты в том, что Уим подвесил на орбите семьдесят человек и требует внеочередной танкер, требует срочно, и правильно делает. Космос беспечности не прощает. В космосе нельзя жить на неприкосновенном запасе, а после рейса на „Мадагаскаре“ остался только эн-зе рабочего тела и, не дай бог, кислорода.

— …Дорогой Грант, мы стараемся, — сказала Айрин.

— Благодарю. Ждем, — сказал Уим и устало улыбнулся Хайдарову. — Простите меня, куратор. Итак, мы в вашем распоряжении. Прошу вас, задавайте вопросы, какие считаете нужными.

— Спасибо, командир. Начнем. Доктор Бутенко. Оккам меня информировал, но я хочу знать ваше мнение. Смерть наступила до или после закрытия последнего люка?

— До, — сказал Бутенко.

— А, вы тоже так считаете… Признаки смерти были явными?

— Нет, — сказал Бутенко. Он высоко держал седую голову, в его позе по прежнему было что-то кавалерийское. — Нет, — повторил он.

— Поясните, если можно.

Врач, наконец, повернул голову и посмотрел на Хайдарова.

— Можно. Я, специалист, не сразу установил. Был разрыв артерии. Сердце еще билось. Мозг был обескровлен, но сердце работало.

— Удастся его оживить?

Врач сжал губы, встал и несколько секунд смотрел поверх голов, на ходовой экран, высвеченный Млечным путем.

— Вряд ли. Замораживали поздно, долго. Шансы плохи, куратор.

Шан-сы-пло-хи-шан-сы-пло-хи, отстукивал хлопотливый насос во втором уровне, и Хайдаров увидел внутренним зрением громадный ледяной ящик и ледяные очертания Шерпы в глубине, и глухо постукивающее искусственное сердце на особом столике: и тесный строй хирургов-реаниматоров, стоящих наготове, с традиционно поднятыми руками, вокруг ящика. Да, сейчас, наверно, с ним уже работают. Шан-сы-пло-хи. Не надо думать об этом. Надо работать. Они — свое, мы здесь — свое.

— Да. Если признаки не были явными, то проступок налицо, — заговорил он. — Раненого бросили в аварийном отсеке, таковы объективные факты… Вот что, коллеги… — он нарочно говорил медленно, чуть запинаясь, чтобы в его словах не мерещилось такого, чему мерещиться не следует. — Вот что. Сейчас я работал с компьютером, три минуты назад. Делал проверку на мой взгляд ненужную, но формально необходимую. Так вот, члены команды решительно исключены из числа подозреваемых. Решительно… Это первое. Дальше… Почему бы нам не десантировать пассажиров? Попросим их оставаться в поле зрения Межплатранса, проведем расследование…

Замедленность речи позволяла ему наблюдать за всеми — переводить глаза с одного на другого. Когда он сказал, что экипаж вне подозрения, никто и бровью не повел. Гордецы, гордецы, подумал Хайдаров. А ведь кто-то из них голосовал против расследования на месте… Албакай, наверняка — Бутенко… И еще он подумал, что обе стороны, он и экипаж, заранее знают очередную реплику, словно говорят по готовому сценарию. И ему, как всегда, захотелось перепрыгнуть через формальный диалог людей, принадлежащих к одной группе, — договориться сразу, немедленно. Но — „размерен распорядок действий, и определен конец пути“… Каждый, и он тоже, обязан проиграть свою роль, и в том почерпнуть удовлетворение. Забавно, что он тоже…

Куратору Хайдарову отвечал корабельный куратор, Марсель Жермен:

— Дорогой Никола. Вино уже налито, не правда ли? О расследовании на Земле мы, как ты можешь догадаться, уже говорили. Мы его отвергли. По техническим и этическим причинам. Технически трудно будет обследовать пассажиров на Земле. Значительная часть пассажиров следует транзитом дальше. На Джуп, к примеру. Двое идут ловить астероиды… Ты же понимаешь, экспедицию на Юпитер не откладывают. Вот что еще важней: перенеся следствие на Землю, мы подвергнем пассажиров бесчестию подозрения. Себя — бесчестию некомпетентности. Упустили. Не сумели справиться. Экипаж на это не согласится.

Хайдаров кивнул.

— Не согласитесь, значит не согласитесь. Подумаем, как ускорить расследование. Почему бы не спросить у пассажиров прямо — кто был в кают-компании?

Тогда заговорил командир.

— Пассажирская инструкция предписывает пассажирам сообщать экипажу о каждом происшествии, причем сомнение должно толковаться, как наличие факта происшествия.

Не удивлюсь, если он держит в голове оба тома „Корабельного свода“, подумал Хайдаров.

— Здесь нет аутсайдеров, — продолжал Уим. — Здесь космический персонал. Знание правил и традиций, навыки, чувство локтя у моих пассажиров — неизмеримо выше, чем у тех людей, для которых составлен катехизис. Пассажирская инструкция. — Он сделал острое, внезапное движение всем корпусом, — Куратор! Я не мог оскорбить шестьдесят своих коллег подозрением в бесчестии и предательстве. — Он вытянул руку. — У меня язык бы не повернулся.

— Шестьдесят и не требуется, — флегматично возразил Хайдаров. — Субъект, о котором идет речь, вернулся в каюту через нижний люк. Следовательно, его каюта в четвертом ярусе? Ведь путь дальше вниз — люк между четвертым и пятым — был уже перекрыт, не так ли?

Сверху ответил Албакай.

— Перекрыт.

— А сколько кают в четвертом?

— Пятнадцать, — сказал Бутенко.

— Из шестидесяти пяти, — сказал Хайдаров. — Конечно, от вашего внимания не ускользнула еще одна деталь. В момент аварии вне своих кают находились пять пассажиров. Номера… Тридцать четвертый — Линк, тридцать седьмой — Гльданский, сорок первый — Томас, сорок второй — Стоник. Все из четвертого яруса. Я не ошибаюсь?

— Так есть, — сказал Бутенко. — Ярус содержит каюты с тридцать четвертой по сорок восьмую включительно.

— Пятый, Савельев, — из первого яруса, — сказал Хайдаров. — Он будто бы вне подозрений, однако… Что скажет экипаж, если я предложу для начала вызвать этих пятерых пассажиров? — и он посмотрел на всех по очереди.

Уим хмуро улыбнулся — сверкнули зубы, нос еще сильней приплюснулся, но глаза глядели пристально-печально. Краснов и Жермен кивнули. Бутенко проговорил: „Так можно…“ Такэда, глядя в пол, сказал: „Делать нечего. Ты — специалист, куратор“. Албакай почти демонстративно отвернулся от экрана.

Да-да, всё вернулось на круги своя, сценарий разыгрывался дальше, разыгрывался плавно. Экипаж, мол, не вправе подвергнуть пассажиров допросу, но куратор Хайдаров, старший специалист ИКП, член Совета космокураторов — он имеет право на все. Сценарий разыгрывался, но Хайдарову чем дальше тем больше хотелось кончить эту игру, высадить пассажиров, вернуть их к земной безопасности, на которую они, черт побери, имеют право…

Он мог еще раз обратиться к экипажу с увещеванием. Объяснять еще и еще, что они вместе с водою выплескивают ребенка. Что чувство чести — не безупречный пробный камень для поведения. Что есть эн кодексов чести и эн взглядов на каждый поступок. С точки зрения земного жителя преступно рисковать пассажирами во имя их чести — вопреки даже собственному мнению пассажиров. Вопреки разумному опасению, что в космосе неизвестный трус может натворить совершенно страшные дела…

— Пока куратор размышляет, — сказал Жермен, — взгляни-ка на кормовой экран, Лев Иванович… Во-он, за маяком…

Штурман поднялся с места. Хайдаров рассеянно следил за ним. Чувство чести! В нем-то и заковыка. Если смотреть на дело объективно, куратору Хайдарову было бы на руку, чтобы Следствие затянулось, а пассажиры подвергались опасности. Всей Космической службе это было на руку. Несомненно, несомненно! Поэтому директор и послал его, а не Смирнова, Ранке, или кого угодно — директор тоже психолог, и знает Хайдарова, и рассчитывает на его чувство масштаба. Ведь в космосе заняты сотни тысяч человек, в космос вкладывается половина планетного дохода, и давно пора вложить настоящие средства в психологический контроль, вести его, как на Земле — непрерывно, всеохватывающе, с активным воздействием на психику, с системой машин, скользящими критериями, — как на Земле, и еще более тщательно. В космосе это нужней, и вот вам очевидное доказательство — гипертрофированная реакция космонавтов на единичный проступок члена корпорации, и результат — шестьдесят пять человек в космосе без необходимости… Реакция, угрожающая более серьезными бедствиями, чем сам проступок… Примерно так и выступил бы директор на Совете Межплатранса. Нужны миллиарды? Что из того — у Земли они есть!.. Чтобы прийти к решительным результатам, желательным директору ИКП, надо было следствие сорвать. Или затянуть до безобразия. „На это он и рассчитывал, Маккиавели, — беззлобно подумал Хайдаров. — Не выйдет… У меня тоже гипертрофированный стандарт чести…“

— …Не узнаю, — говорил Краснов. — Раньше такого не было. Разве новый телескоп подвесили…

— Телескоп, у маяка? — командир тоже поднялся и стал смотреть на экран. — Реестр запрашивал, Марсель? Запроси…

Жермен сказал „Есть“, и сверху донесся писк позывных — Албакай соединился с центральной диспетчерской Межплатранса.

— В самом деле, чиф, мало ли здесь понавешали за два месяца, — примирительно сказал Краснов. — Телескоп, конечно…

— Вот и запросим, — сказал Уим. — Итак, куратор? — Вызываем четверых пассажиров?

— Пятерых. Всех, кто был вне кают. Но я, повторяю, остаюсь при своем мнении. Ладно. Выделяйте помещение, начнем, — сказал Хайдаров.

В конце концов, так будут волки сыты и овцы целы, подумал он. Директор получит повод для нажима на Межплатранс, экипаж найдет предателя, а я…

Я буду козлом отпущения. Экие у тебя зоологические сравнения, Николай, тебе зоопсихологией бы заняться, подумал он и пошел за Уимом.

Командир провел его через кают-компанию в свою каюту. Только в ней можно было разместиться вдвоем. Уим откатил дверь, взглянул на Хайдарова внимательными, несколько воспаленными глазами, и ушел.

Хайдаров прошелся по пустой кают-компании. Он был недоволен собой, и как всегда в таком состоянии, его захлестывала тревога, которая — врачу, исцелися сам, — мешала ему, как всякому астеничному обывателю. Причины и следствия, тревога направила его мысли к Инге, ласковой, веселой, ласково-ненадежной, к которой он слишком привязался.

Он передернул плечами, вздохнул, постоял над местом, где нашли Шерну и решительно двинулся в каюту. В тесноте его голос прозвучал глухо.

— Оккам! Николай. Пригласи в каюту номер три семнадцать пассажира тринадцать.

— Николай, я Оккам. Пассажир тринадцать, Константин Савельев, подтверди.

— Подтверждаю, конец.

Он присел на командирскую койку. Над его головой, почти касаясь затылка, висел распяленный под потолком скафандр, такой же, как пассажирский, только с оранжевым диском на груди. Скафандр был вмонтирован в аварийный колпак, опускающийся на койку при разгерметизации каюты. Все вместе выглядело гробом, перевернутым и подвешенным к потолку. Впечатление портили лишь весело растопыренные рукава скафандра. Обычно к этой штуке привыкают и перестают ее замечать — вроде бы перестают — но первый симптом неблагополучия у пассажиров всегда одинаков: попытка снять скафандр с аварийного колпака и убрать подальше. Хайдаров брезгливо посмотрел на „гроб“, пожал плечами. Совет кураторов безуспешно добивался, чтобы инженеры затянули скафандр шторками, избавив пассажиров от отрицательных эмоций. Инженеры резонна возражали, что каждая лишняя деталь в системе безопасности недопустима. Что будет, если шторка вовремя не откроется?..

Каюта командира была чуть шире остальных — за счет переборки, отодвинутой на двадцать-тридцать сантиметров в кают-компанию. В широкую часть каюты конструкторам удалось втиснуть кресло, а изголовье койки отгородить от двери шкафчиком. В йогах, на броневой стене, помещались репитеры основных ходовых приборов. Каюта была безукоризненно чистой, словно бы покрытой тончайшим слоем лака, только клавиш диктофонного бортжурнала выглядел потертым. Тонко, торопливо посвистывал динамик радиомаяка.

— …Приветствую вас, куратор!

Пассажир номер тринадцать, Константин Савельев, главный врач-диетолог Марса. Хайдаров почувствовал, что его лицо само собой расплывается в улыбку — диетолог оказался живым воплощением своей профессии. Он был румян, белорозов, щеки его походили на пончики, а пухлые губы складывались в трубочку, словно он снимал пробу со сладкого блюда. Кивая и улыбаясь, он уютно устроился в кресле и приготовился слушать. Ну и хитрый мужичок! Можно подумать, что в корабле постоянно возникают кураторы со значками члена Совета, и Савельев уже попривык с ними толковать о том, о сем, а когда не о чем говорить, то и помалкивать… Да, диетолог никак не мог быть „субъектом X“, зато наверняка был сплетником. Уютным таким, всеми любимым: „А вы слышали, коллега? На борту гость, представьте себе!“ Напрасно я его вызвал, думал Хайдаров, приятно улыбаясь. Ну и пончик. Он сказал:

— На борту „Мадагаскара“ происшествие — метеорная атака. Об этом вы осведомлены. Имело место нарушение пассажирской инструкции…

— Ай-ай-ай! — пропел Савельев. — Какое безобразие!

И на Хайдарова пахнуло ванилью. И тут же выяснилось, что Савельев, будучи врачом — космическим врачом! — с многолетним стажем, безукоризненно соблюдает требования инструкции. Он привык следить за своим здоровьем, и посему регулярно производит небольшой моцион в башмаках-утяжелителях, очень советую, коллега, знаете ли, влияние ослабленной гравитации на организм до сих пор не раскрыто полностью. Да-э-э… Тридцать кругов по коридору — неутомительно и достаточно. Да-э-э… Итак он делал двадцать третий круг, и прозвучал тревожный сигнал, по которому следовало лечь в амортизаторы, что он и выполнил неукоснительно… Да, к сожалению, атака застала его еще в коридоре, он открывал дверь своей каюты… Что? В коридоре никого не было, ни-ко-го. Вот выйдя на прогулку, он встретил доктора Шерну — конечно, куратор знает его — известный, известный человек, главный космокуратор станции Марс-2… Приятнейший человек! Последнее время — несколько замкнутый. Всегда в одиночестве. Они обменялись парой слов, и доктор Шерна удалился. Кажется, он спешил. Когда это было? Д-э-э, минут за десять до метеорной атаки…

Когда Савельев покинул каюту, он знал не больше, чем до разговора с Хайдаровым, но его бледно-голубые глазки сияли огнем бескорыстного любопытства. Вентиляторы боролись с запахом сдобы повышенной калорийности. Хайдаров вызвал следующего — Марту Стоник. Вот и верь свидетельским показаниям — Шерна оказался „несколько замкнутым“…

Марта Стоник вошла с надменно вздернутой головой. Поздоровалась, швырнув два пальца к козырьку каски — ладонью наружу. Комбинезон сидел на ней, как влитой. Он был склеен из какого-то особенного материала, мягкого и уютного на вид. Экая малютка, подумал Хайдаров, сантиметров… сто шестьдесят. Возраст определить трудно — не меньше двадцати пяти, не больше сорока. Губы юношеские, руки — детские, с глазами что-то неясно. Глаза, скользнув по Хайдарову, уперлись в оранжевую стенку шкафчика с личным оружием командира и в них мелькало. Что-то с ней нехорошо, подумал Хайдаров и напомнил себе, что здесь он следователь, и надо отодвинуть сострадательность и добропомощность… „Да что с тобою сегодня, — сказал он себе, — ты куратор, и оставайся им. С ней что-то происходит скверное. Какое интересное лицо — не греческое, как можно бы ожидать по фамилии, скорее египетское, коптское. Оно было бы красивым, если бы не мрачность — обрати внимание, не сиюминутная мрачность, а постоянная, характерологическая… Да что она там увидела, на этом шкафчике?“

Пассажирка взглянула, наконец, на него:

— Представляться не нужно, надеюсь?

— Давайте проверим, — сказал Хайдаров. — Вы — доктор Марта Стоник. Физик?

— Химфизик, специалистка по ударным волнам. Институт Систем Жизнеобеспечения, Луна-Северная.

— Но летите вы с Марса.

— Топко подмечено, — сказала Марта Стоник.

— Летали на испытания систем? Всегда завидовал вашей службе…

— Ах, вот так… Я всегда завидовала вашей.

— Почему?

— Э, сначала вы объясните, почему.

— Пожалуйста, — сказал Хайдаров. — Я делю цели на первичные и вторичные. Вот, скажем, наша служба. Мы…

— Пастыри, — сказала Марта Стоник.

— Я, знаете, побаиваюсь теологических выражений. Но пусть будут пастыри. Овцам прежде всего необходимы пастбища, водопои, овчарни, а потом уже — пастухи. Вы даете пастбища, вы — необходимы. А мы — третий эшелон.

— О Господи! И это говорит психолог!

— Очень понимаю, — с удовольствием согласился Хайдаров. — Нисколько не спорю, все изложенное могло быть изложено в семнадцатом столетии. В девятнадцатом — наверняка. Но каждый имеет право на собственные заблуждения, не правда ли? Я заблуждаюсь, и знаю это, и мало того — буду упорствовать в своих заблуждениях до конца.

— Любопытно, — сказала пассажирка.

— Да что вы, ничего любопытного, — сказал Хайдаров. — Моя основная цель — быть адекватным моим обязанностям. Для этого я должен любить и почитать вас. И я стараюсь любить и почитать все вам принадлежащее, даже ваши профессии.

Пассажирка щелкнула пальцами и засмеялась. В каюте было темновато, и она наклонилась, чтобы разобрать надпись на значке.

— „Николай Хайдаров“, — прочла она. — Ладно. Можете называть меня Мартой. Это вы каждому пациенту рассказываете? Насчет любви и почитания?

— Каждой пациентке, — протяжно сказал Хайдаров. — Иногда подношу цветы.

— Простите, — сказала Марта Стоник. — Язык мой — враг мой. О чем будем разговаривать?

— О пристрастиях. Почему все-таки вы завидуете нашей профессии?

— Власть. Кураторы для меня — олицетворение власти.

— А, снова пастыри и овцы… — сказал Хайдаров.

Он не стал объяснять, что власть — космического психолога в частности — существует лишь тогда, когда есть две стороны. Готовая ее осуществить и готовая ее признать. Что в XXI веке немного найдется властолюбцев и почитателей власти, а поэтому они подозрительны для психолога, как люди, отступающие от нормы. Ему уже было ясно, что властная, резкая и самолюбивая женщина вряд ли могла быть „субъектом X“. Скорее, оказавшись один на один с раненым, она бы голову сложила, но его бы вытащила из аварийного отсека, — не только из человеколюбия и чувства долга. Ведь Шерна был огромный и здоровенный мужчина, а она — маленькая и слабая. Вытащив его, Марта лучшим образом удовлетворила бы свое самолюбие.

— Вы возвращаетесь в свой Институт, на Луну? — спросил он.

— Да.

— Скоро ли у вас отпуск?

— Я только что из отпуска. Но в чем дело, куратор? Вы лучше скажите прямо, что вас интересует.

— Пожалуйста. Где вы были в момент метеорной атаки?

— Ах, вот так… — сказала пассажирка. — Вы из Института космических психологов? Что за дело ИКП до метеорных атак и прочей прозы?

— Я говорю с вами от имени экипажа.

— Экипаж… Ax, вот так. Чем же интересуется экипаж: метеорной атакой, или мною?

— Вами.

— Тогда я отказываюсь говорить.

— Простите, — смиренно проговорил Хайдаров. — Я думал, вы знаете. Во время атаки смертельно ранен человек.

— Кто?!

— Филип Шерна.

— Какое несчастье, — с едва скрытым облегчением пробормотала пассажирка. — Теперь я понимаю. Он безнадежен?

Хайдаров рассказал то, что знал: тело заморозили только через двенадцать минут после клинической смерти и в малой ракете-контейнере отправили на Землю. Смогут ли там оживить неизвестно. Судовой врач полагает, что шансов нет.

— Жаль его, — сказала Марта. — Я была едва знакома с ним. Мне говорили — он выдающийся человек.

Николай всмотрелся в ее лицо и перевел взгляд на шкалу акселерометра. Первые три цифры — 0,11 — ярко и неподвижно сияли в темноте окошечка. Корабль неслышимо плыл по Корабельной орбите, чуть вытянутому эллипсу, увешанному маяками — по темной дороге длиной в сто тридцать тысяч километров, которую он пробегал за двадцать четыре часа, оставаясь при этом как бы на месте, в зените западного побережья Африки, и если там сейчас была ночь и облака не застлали небо, то люди, подняв глаза, могли видеть яркую, медленно мигающую звезду, — корабль вертелся вокруг центра тяжести, поддерживая ускорение с точностью до одной сотой земной силы тяготения, о чем и свидетельствовал акселерометр. Ноль одиннадцать и что-то еще — четвертая и пятая цифры все время менялись, особенно пятая, она в неистовой спешке стремилась сообщить о каждой десятитысячной доле „же“, она отзывалась на каждый шаг вахтенного штурмана в третьем уровне рубки, на движение пневматического лифта, поднимающего из кладовой завтрак для пассажиров, и совсем уже с безумной скоростью, так что цифры сливались в мерцающий голубой прямоугольник, пыталась успеть при включениях корректировочных двигателей.

Глядя на акселерометр, Хайдаров спросил:

— Иными словами, Шерна вам не нравился?

Она спокойно уточнила:

— Не понравился. Я видела его в кают-компании, счетом три раза. Или четыре.

— Редкий случай, — сказал Хайдаров, — Филина все любили.

— Именно, куратор. Поэтому он не понравился мне. Профессиональный обаятель, стрелок-без-промаха… Вас шокирует мой непочтительный тон?

Хайдаров пожал плечами. Он и сам недолюбливал Филина. Куратор должен быть обаятельным — но в меру. Личность его должна быть концентрированной, как химикат. Без воды. Демонстрироваться могут лишь те качества, которые повышают доверие к личности куратора. А Шерна был артистичен, шумлив — душа общества — и в нем было что-то мушкетерское или флибустьерское, каска и полускафандр сидели на нем, как широкополая шляпа и кафтан с кружевами. Он был пышен. Бедняга Филип, подумал Хайдаров. Я недолюбливал тебя, но твоя гибель оставит во мне зарубку. Ты был слишком красив и пышен, смерть не по тебе.

— То есть вам Шерна не показался замкнутым и надменным человеком? — спросил он.

— Замкнутым — ни в коем случае. Хотя… Он всегда был сам по себе. А в момент аварии я была в каюте Бориса Гольданского, своего коллеги с Деймоса…

Еще один долой, остаются двое, подумал Хайдаров. Борис Гольданский — в числе вызванных для беседы.

— Послушайте, куратор. Что вы ищете в корабле? Искать надо в космосе.

Здесь Николай совершил поступок, для куратора непростительный. Он выкатил глаза и замер. Не потому, что его удивили слова Марты Стоник. Просто он понял, что остаются отнюдь не двое. Остаются все пятнадцать пассажиров, потому что Оккам „обегающий компьютер“. Он непрерывно переключается с объекта на объект. Например, членов экипажа он обегает с интервалом в пять секунд, а пассажиров — с интервалом в сорок — шестьдесят секунд, смотря по ситуации в корабле. В интервалах люди не контролируются. Значит, любой пассажир четвертого уровня имел целую минуту, чтобы подняться в кают-компанию, попасть в аварию вместе с Шерной, и бросить его. „Ай-ай-ай… прокряхтел про себя Хайдаров. — Все-таки пятнадцать человек…“ — и увидел, что на лице пассажирки появляется изумление.

— Виноват, поперхнулся, — бодро солгал он. — Виноват. Кого надо искать в космосе?

Она подняла левую бровь. Это у нее великолепно получалось.

— Так уж сразу и „кого“, — сказала она, глядя на оружейный шкаф. — Установили, что пробило обшивку?

— Внесистемный метеорит, — сказал Хайдаров.

Стоник презрительно фыркнула.

— Извините, я профан, — сказал Хайдаров. — Мне было сказано мельком: внесистемный метеорит.

Стоник буравила его огненными левантийскими глазами.

— Вы гуманитарий, с вас взятки гладки. Но экипаж! Специалисты — „Голубая лента“, кажется? Рекордсмены! Интересно, что у них на уме…

— Экипаж считается одним из лучших в Межплатрансе, — корректно заметил Хайдаров. Он определенно не завидовал тем, кому приходится работать с доктором Стоник.

Она снова сменила тон:

— Я знаю, я несправедливый человек. Но оставим это. Куратор, метеорит не подпадает под стандартную классификацию!

Будь у кураторов профессиональный девиз, он звучал бы кратко „Выслушай!“. Хайдаров спросил:

— В чем же?

— Во всем, кроме скорости. Любая скорость свыше стольких-то километров в секунду считается внесистемной, что, я надеюсь, известно даже кураторам.

Хайдаров скромно поклонился. Стоник подозрительно спросила:

— У вас есть вторая специальность?

— Инженерная математика.

— О-a! Тогда вы поймете. Скорость у него была какая-то чудовищная — почему и не подействовала метеорная защита. Не меньше двухсот километров в секунду. Слушайте дальше: входное отверстие в броне имело восемь миллиметров в диаметре. Вам ясно?

— Очевидно, метеорит был пяти-шести миллиметров в поперечнике, так я понимаю?

— Не больше пяти. Но метеорит обычной формы, шарообразной в первом приближении, весил бы при диаметре пять всего один грамм. И при любой, повторяю, при любой скорости, сгорел бы в наружной броне. А этот прошел внутрь, и сгорел в третьем слое, понимаете? Я проделала расчеты. Так называемый метеорит был стержнем, предпочтительно из карбида вольфрама или чистого вольфрама, диаметром четырнадцать миллиметров и длиной около сотни. Он весил двадцать-тридцать граммов!

— Ого, — пробормотал Хайдаров. — Космический снаряд…

— То-то и оно.

Скорее всего у вас сурдокамерная болезнь, доктор Стоник, думал Хайдаров. Да-с. Властолюбие, мерещатся пришельцы… Бывает. Куда чаще, чем принято думать. Но не с сотрудниками Луны-Северной, это во-первых, ибо там перманентный психологический контроль, как на Земле. Хотя — месяц она провела на Деймосе, плюс сорок дней одиночества в каюте — психоз мог и объявиться… Трехкратная смена кураторов… С другой стороны — откровенна и почти адекватна… Во всяком случае, надо поговорить с Жерменом.

Он спросил:

— Доктор Стоник, почему бы вам не обратиться к первому инженеру? Ваша информация ему интересней, чем мне.

Пассажирка энергично отмахнулась:

— Нет-нет-нет! Догадаются сами — их счастье. Не догадаются — приоритет останется за ИСЖО. Воображаю, как Такэда удивится, когда мы явимся на ремонтнике и вырежем место пробоя…

— Следовательно, я должен молчать?

— Рассчитываю на вашу профессиональную скромность.

— Мера за меру, — сказал Хайдаров. — Когда я начал говорить о гибели Шерны, вы испугались за кого-то другого. За кого?

Она вскинула голову.

Хайдаров мигал с самым простодушным видом.

Она вдруг щелкнула пальцами:

— Ладно. Мне померещилось, что… Нет. Ничего мне не мерещилось.

— Мне очень, очень важно — знать, — мягко сказал Хайдаров.

Марта пожала плечами. Лицо ее опять стало оливковым, мрачным. Встала, шагнула через комингс и проговорила, не оборачиваясь:

— Проклятый рейс…

Когда дверь закрылась, Хайдаров поднялся и бормоча, покряхтывая, обследовал оружейный шкафчик. Снаружи — ничего… Внутри — обычный комплект: газовый и пулевой пистолеты и пресловутый „ВК“ — ракетный карабин, одним снарядом которого можно свалить трех слонов. Насколько Хайдаров знал, этим оружием воспользовались лишь однажды при обстоятельствах смутных и малопонятных — из тех случаев, которые стараются поскорее забыть, или притвориться, что их не было.

Он захлопнул шкафчик. Растерянно мигая, осмотрел еще раз — снаружи. Ровным счетом ничего… Ну, блестит. Ну, одна плоскость оранжевая, другая, над изголовьем койки — белая. Тем не менее, Хайдаров знал, что Марта Стоник неспроста буравила шкаф своими очами. И право же, не потому, что он принадлежит Уйму. Скорее бы она смотрела на ящик с постельным бельем, или на клавишу бортжурнала.

Он постоял еще, покидал на ладони универсальный ключ — презент Уйма. Вызвал следующего. Предположим, что Стоник смотрела на оранжевое просто так. Любит оранжевый цвет. Предположим… А самоубийства она не задумала, уж простите. Не такой человек Марта Стоник…

Вызову директора и откажусь, — злобно подумал Хайдаров, — так нельзя работать в двадцать первом веке. В сущности, сейчас уже поздно. Поздно. Космическое курирование все чаще осекается. Легко работать на Земле. Там непрерывный контроль психики. Там есть куда убежать от любовного безумия, сменив обстановку, профессию, — любое. На Земле есть свобода выбора. В космосе нет. Предмет любви или ненависти всегда рядом. Или недоступен. В одном случае от него нельзя уйти, в другом — недоступен, что одно и то же. Вынужденная фиксация эмоций. Да если бы только фиксация. Самых отважных, активных, неукротимых выбрасывает Земля в великую пустоту, как семь веков назад выбрасывала их за мыс Нун, за тропик Рака. Отвага — сестра жесткости. Жажда перемен, дух исследования — другое название неистовости чувств. Они активны: жестки, неистовы, современные конкистадоры в синтетических латах, они бешено стремятся к переменам, а мы, выпуская их в пространство, взнуздываем такой дисциплиной, которая не снилась конкистадорам Кортеса, носильщикам Стенли, казакам Пржевальского. На каждого космонавта приходится по нескольку тысяч больших и малых машин, миллионы деталей — неверных и ненадежных, работающих на грани возможного. Поэтому люди должны быть абсолютно надежны, как будто они не состоят тоже из миллионов деталей. Люди не должны отказывать, не имеют права поступать непредсказуемо, как будто люди — не специальные машины для непредсказуемого поведения. Мы взнуздываем их уставами, сводами, инструкциями, затягиваем их в дисциплину, как в перегрузочный корсет, а затем начинаем их жалеть и размахивать перед ними транквилизирующими снадобьями… Да как было этой несчастной Марте не влюбиться в Гранта, когда он сорок дней перед ее глазами, опустошенными черным небом Луны и Деймоса? Что было делать ей, когда у меня защемило сердце при виде командира Уйма, — как он он ходит, откинув торс, не шевеля громадными своими плечами, а руки и ноги движутся плавно и свободно, и где-то гремят неведомые там-тамы? И что я знаю о командире Уйме, какие дьяволы терзают его в трехмесячных рейсах, плюс месяц межполетных подготовок? Кроме сводов и уставов есть неписаные правила, которые ставят командира высоко над страстями, но что ему делать, если он неистов — а он должен быть неистовым, иначе он не стал бы космонавтом и командиром — что делать ему? Ждать отпуска? Он и так ждет. Ложась спать, он ждет, что его разбудит сигнал тревоги. Миллион деталей, составляющих вместе „Остров Мадагаскар“ ежесекундно угрожают ему неповиновением, а он — ждет.

Я не люблю сомневаться в людях, подумал Хайдаров, но… „Я сомневаюсь, следовательно я мыслю“. Еще один девиз кураторов, будь оно проклято, я должен предположить, что командир Уим взглянул в левантинские глаза Марты Столик, хоть это и запрещено неписаными уставами…

Однако, где же очередной пассажир? — спохватился он.

В ту же секунду смолкло пение радиомаяка и голос Жермена, не слишком приятный в натуре и вовсе уж гадкий в трансляции, прохрипел:

— Никола, срочно в рубку! Бегом!

Хайдаров вскочил. Почему-то он решил, что все уже разъяснилось, — правонарушитель объявился, и можно вернуться к Инге и к „Белкам в колесе“, но выскочив в кают-компанию, он услышал характерную вибрацию, пение просыпающегося корабля. Медленно угасал экран земного видео, два-три пассажира, стоящие перед ним, тревожно переглядывались. Та-ак, подумал Хайдаров. Распахнув рубочную дверь, он увидел обоих пилотов, Краснова и Жермена, на рабочих местах, в алых наушниках индивидуальной связи с компьютером. Так… И спины у них были чересчур прямые — ох, как знал Хайдаров эту привычно-гордую осанку пилотов…

Командир сидел в своем кресле — посреди рубки — сутулил широченные плечи. Его спокойная и свободная поза тоже была многозначительна — своей нарочитостью. Динамик тихо репетовал пассажирское оповещение: „Угроза метеоритной атаки, всем к моменту ноль от пятидесяти быть в амортизаторах! Отсчет. Пятьдесят… Сорок девять…“

— Займешь каюту Шерны? — спросил командир.

— Есть, — сказал Хайдаров.

— Это не приказ. Можешь в моей.

— Я бы остался здесь, — сказал Хайдаров. — Разреши взять скафандр Шерны и вернуться.

— Со-рок, — отсчитал Оккам.

— Не разрешаю, — сказал Уим.

— Есть. Номер каюты?

— Седьмая, — командир отсалютовал Хайдарову, двинул рычаг кресла и оно, шипя, развалилось в перегрузочное положение.

В пассажирском модуле голос машины гремел, как голос рока. От комингса рубки Хайдаров нырнул в пассажирский ствол „А“, и понесся, держась за поручень — мелькнул коридор второго уровня, ноги ударились в мягкий потолок первого, но уже не было пола и потолка, корабль остановил вращение. Слева от Хайдарова светилась перевернутая семерка. Седьмая каюта. А справа выскочил прыжком, как огромный мяч, диетолог Савельев — остановился, блеснул глазками. Он же в тринадцатой, подумал Хайдаров, втягиваясь в каюту. Быстро огляделся — личные вещи Шерны убраны. По-видимому, корабль ориентировали перед маневром. — Хайдарова то прижимало к амортизатору, то норовило бросить на скафандр, укоризненно покачивающий пустым шлемом. „Десять!“ — предупредил Оккам. Вот и амортизатор надувается, наползает на тело, — такое привычное, но всегда странное ощущение — локти сами собой приподнимаются, отжимаемые нагрудными пневматиками.

„Два!“ Николай поднял руки, дернул рукоятки колпака, и тот мягко, готовно ухнул на койку, так что скафандр очутился в полуметре от человека. Оккам заботливо спросил: „Пассажир семь, проверка связи, ответь, пожалуйста!“. „Седьмой Оккаму, порядок…“ — прохрипел Хайдаров.

Крепко давило по оси икс, то есть от груди к спине, и по этой своей мысли, что „ускорение по оси икс“, а не просто „на грудь“, Хайдаров понял, что ускорение больше трех. Скорее всего — четыре с десятыми. Корабль уходил с орбиты со всей возможной поспешностью.

Любопытно, куда мы жмем, подумал Николай. На ближнюю к Земле орбиту, чтобы уйти на ту сторону, загородиться планетой от метеоритов? Он лежал с закрытыми глазами, стараясь не сосредоточиваться на своих ощущениях. Представлял себе, как несется корабль — боком, опустив нос к. Земле, изрыгая кормою бесцветное пламя, и по всему корпусу перебегают, как синие змейки, тлеющие разряды. Откуда вот взялись эти бесконечные метеориты… Вроде бы не сезон. Первый пришел три часа назад, то есть градусах в пятидесяти отсюда. Поток? Похоже на поток. Тем более не сезон. А как лихо Марта Стоник придумала насчет „космической пули“ — на что только не пойдет влюбленный, чтобы привлечь к себе внимание! Космос. Чего он только не вытворяет с людьми. На Земле такая женщина, как Марта, не влюбилась бы в Уйма. Проблема просто не» возникла бы. Там все просто — перманентный психологический контроль: у каждого свой канал связи с машиной-контролером, и любой сильный импульс мгновенно фиксируется. У Марты был, наверно, сверхсильный, когда она знакомилась с Уимом. Для первой встречи с пассажирами командир надевает парадную каскетку, белую с золотом — нелепость, в сущности. Дикарство, но пассажирам нравится. Да, сверхсильный импульс, сигнал опасной потери равновесия, плюс, несомненно, ощущение боязни и неуверенности в себе. На Земле ГСПК ответила бы транквилизирующим[2] воздействием, импульс был бы подавлен, еще не пройдя в сознание, и ничего бы не осталось, кроме легкой неприязни при следующей встрече Марты с объектом, то есть с Грантом Уимом. Лихая штука, эта ГСПК, «Глобальная система психического кондиционирования». Величайшее творение человечества, как мы старательно внушаем себе и окружающим… Эх, ты, скептик, поддел себя Николай. Такому скепсису цена грош. Люди-то счастливы. Поди теперь отыщи настоящего, добротного сумасшедшего — для демонстраций студентам приходится пускать видеозаписи… Экая привычка к бесплодным умствованиям! ГСПК — факт действительности, столь же значимый, как научно-промышленный комплекс планеты. Бессмысленно теперь рассуждать о негативных сторонах психического кондиционирования — без него уже нельзя обойтись. Без него все развалится. Три поколения выросли в перине душевного комфорта. Импульсы страха, неуверенности в себе, запретных влечений, агрессивности — подавляются. Побуждается творческая активность, топко компенсируется недостаток отрицательных эмоций: страха, неуверенности в себе и прочего…

…И все прекрасно, подхватил Николай Хайдаров. Я сам толковал об этом тысячу раз или чуть побольше, и в это верю — да-да, верю, и сознательно применяю этот гнусный теологический оборот, потому что знать я не могу, и никто не может, потому что знание невозможно без эксперимента. А чтобы проверить, полезна ли ГСПК, надо одну половину человечества изолировать от другой этак лет на двадцать. И в одной половине применять кондиционирование, а вторую оставить жить, как трава растет и сравнивать количество самоубийств, психических расстройств, количество язвенников и гипертоников, и еще разводов, несчастных случаев на дорогах и бог знает чего. Это невозможно, и не только из-за того, что никто не пойдет на эксперимент с четырьмя миллиардами человек. Даже не потому, что взамен одного человечества мы получим два и неизвестно, к каким конфликтам это приведет. Просто эксперимент не будет чистым — ГСПК уже есть, это, повторяю, капитальнейший факт действительности и его нельзя изъять из действительности. Может быть, нам лучше жилось бы и без водопровода и канализации — если бы мы не знали о таковых. Но попробуйте сегодня выключить водопровод! Ох, не пожелаем мы умываться в канаве… А заставь нас, — вот тут количество самоубийств и возрастет в эн раз.

Однако мы ускоряемся и ускоряемся — куда же мы это? Словно, удираем. Не от чего-то, а от кого-то. Космические снаряды — эк загнула! Однако минут пять уже давит… В амортизаторе, как известно, чувство времени нарушается.

Он покашлял, прочищая горло, и позвал:

— Оккам, я Николай. Соедини с рубкой, видео, — и вдвинул экран между собой и пустым лицом скафандра.

Сейчас же он увидел командира. Грант Уим смотрел куда-то, подняв голову, выставив подбородок. Рот его был по-старушечьи поджат. Он покосился на Хайдарова и опять уставился вперед и вверх. Буркнул:

— Как ты там, куратор?

— Спасибо, командир, — сказал Хайдаров. — Что происходит?

Командир смотрел не вперед, а назад, на кормовой сектор внешнего обзора, — за его затылком маячили стойки штурманского пульта, «условного носа» рубки.

— Происходит, происходит… — невнятно проговорил Уим. Звонко, резко спросил: — Дистанция?

— Уменьшается, командир, — ответил голос Краснова.

— Рабочее тело?

— Главные баки в нуле. Досасываем припуск.

Такэда, понял Хайдаров. Ну и жаргон у инженеров, вяло подумал он: еще чувствуя себя лицом безответственным — пассажиром, покойно лежащим в амортизаторе. Ну и жаргон… И вдруг он понял, и словно выпрыгнул туда в рубку: «Дистанция уменьшается»! За нами гонятся? Кто-то-а-не-что-то? Не может быть. Не может быть. Это же только говорится, что в космосе может случиться все.

Он был изумлен, как никогда в жизни, но еще не верил своему изумлению. Казалось, он чего-то не понял.

Не отрывая глаз от кормового экрана, командир распорядился:

— Двигателям — стоп. Оккам! Ось кормы держать на неизвестном объекте… Экипаж! Пассажиры! Состояние номер одни!

Неизвестный объект?! Хайдаров прямо-таки чувствовал, что у него отвисает челюсть — от изумления — и в то же время как автомат, отбросив экран видео, впрыгнул в скафандр: башмаки, перчатки, шлем, застежка, готово — он повис внутри капсулы. Ага, невесомость… Он поспешно перевернулся и лег на место, приняв положение, предписанное пассажиру состоянием номер один. И немедля вернул экран на место.

— Оккам, панораму! Рубку!

В рубке была суета —Жермен и Уим еще влезали в скафандры. Краснов неподвижно сидел в своем левом кресле, уже одетый в скафандр, с номером. Хайдарова это поразило — экипаж «Мадагаскара» был вереи уставу буквально до конца. На дисках скафандров зажглись личные номера: Уим — первый, Краснов — второй, Жермен четвертый. Краснов развернул кресло и уставился туда же, куда и Уим. Жермен сидел спиной к ним, держа, растопыренные пальцы на пульте.

— Оккам, кормовой экран! — вскрикнул Хайдаров, и онемел.

Он увидел Что-то. Сквозь ситаллит шлема, на маленьком мутном экранчике он увидел кормовой экран рубки, а на нем нечто закрывающее Солнце. Будь оно чуть левее, Николай бы не понял, что «неизвестный объект» закрывает Солнце, но сейчас он мог видеть несколько протуберанцев: левый сегмент короны, выбивающийся словно из-под черного одеяла.

Голос командира спросил:

— Киоси! Параметры объекта?

— Все по-прежнему. Полностью непрозрачен.

— Гравитация?

— Нет гравитации, — сказал Такэда, и, помедлив, уточнил: — В пределах чувствительности приборов.

Хайдаров так шумно перевел дыхание, что зачесалось в ушах. Объект непрозрачен по всему спектру, и не имеет массы!

— Попробуем большой лазер? — спросил Краснов.

— Нет. Для этого надо разворачиваться носом… Оккам! Время до столкновения?

— Командир, двести семьдесят, тире триста двадцать секунд.

Николай слышал, как командир вздохнул, легонько кашлянул и проговорил:

— Товарищи, ваше мнение. Делаем еще попытку уйти?

— Уйти,  — отозвался кто-то. — Нет. Хватит. Хватит.

— Мы пройдем насквозь, — пробасил Албакай. — У него нет массы, Грант. У нас — десятая степень, скорости почти одинаковы.

Он говорил о массе «Мадагаскара», измеряя ее привычно — в граммах. Десятая степень соответствует десяткам тысяч тонн.

— Киоси?

— Рабочего тела едва хватит на торможение, Грант, — неторопливо сказал Такэда. — Куда нас занесет, если добавить скорости?.. Кто нас будет вытаскивать?

— Так, согласен, — проговорил Уим. — Земля! Вы это слышали?

Пауза. Затем встревоженный голос:

— «Мадагаскар», мы вас слышим.

Вот куда, значит, нас унесло, подумал Николай. Пауза была в три-четыре секунды, мы у орбиты Луны…

— Земля? Вы по-прежнему не фиксируете объект?

Снова пауза, и ответ:

— «Мадагаскар», объект не фиксируем. Повторяю: не фиксируем. Нет. Рекомендуем ударить плазмой. «Мадагаскар»! Берем ваши пеленги. С Луны стартует «Отважный», через со…

— Я Такэда — нет связи с базой.

— Я Бутенко. Пассажиры лежат по состоянию номер один.

— Я Оккам. Двести десять секунд до столкновения.

— Оккам, экипаж! Реактор — на экстремальный режим. Задача: неизвестный объект атаковать термически, на дистанции максимального поражения. Ускорение по оси «же-икс» — до восьми, по оси «же-зет» — до четырех. Оккам! Начать разворот после появления горячего пятна на поверхности объекта. Оккам! Такэда и Жермен должны видеть.

Кормовой экран был черным сплошь. Хайдаров отметил момент, когда «черное одеяло» закрыло последний солнечный факел, и убрал экран видео — под восьмикратным ускорением он рухнет на шлем. Закрыл глаза, соображая ориентировку корабля. Куда направлена ось «зет», так называемая килевая?.. Если Альфа Центавра на левом экране, а Солнце на кормовом… Земля как будто была видна на носовом нижнем экране, «под килем», то есть разворот на «зет» будет в направлении Земли. Расходуя остатки рабочего тела на термическую атаку, командир хотел заодно повернуть корабль к базе. Ведь «Мадагаскар» все еще стремительно уходил от Земли, а ресурс рабочего тела кончился. Оставался резерв. Оставалась надежда на помощь. Ремонтный корабль «Отважный» теоретически догонит в космосе кого угодно. Он ходит без экипажа, под ИРД — ядерным двигателем — под кормовой плитой рвутся водородные бомбы… Тридцать «же»… Если вовремя стартует — догонит. Но заранее никто не знает, вовремя, или нет… Черт побери, о какой чепухе я думаю. Сейчас атака. Я никакой физик. Что за штука нас преследует, как ты думаешь, Николай Хайдаров, никакой физик? Непрозрачна — значит, металл. Облако металлической пыли, закрывшее Солнце. Оно гигантское и должно иметь зверскую массу. Где же она? Разве что гравиметры отказали. Эх, не отказали они, ты уж не обольщайся, дружище Николай. Космос приоткрыл нам свою шкатулку с сюрпризами. По-моему, три минуты давно прошли. Как тянется время, когда ждешь в амортизаторе!

«Остров Мадагаскар» дернулся и запел, повышая тон, как гигантский серебряный свисток. Стены каюты прыгнули вверх, это Хайдаров провалился в подушки, вдавливаемый подошвой ускорения, как камешек в горячий асфальт, и сейчас же прокатилась волна вибрации, настолько мощная, что лязгнули зубы и все тело зачесалось. Десять, пятнадцать, двадцать секунд завывал свисток. Продолжая отсчитывать время, Хайдаров приподнимал кисть руки, — определял ее тяжесть — ускорение восемь, восемь, еще раз — восемь… А поворота все не было. «Мадагаскар» уносился куда-то к созвездию Дракона, набирая каждую секунду скорость в восемьдесят метров в секунду. Это продолжалось отчаянно долго. Наконец, динамик прохрипел: «Двигателям — стоп…» и наступила тишина.

Командир Уим висел посреди рубки. Шлем плавал за его спиной, лицо сливалось с экранами — свет был погашен. Желтые огни холостого хода отражались в изогнутых, слепых, черных стеклах. Черно было в рубке. Слабый свет стекал из открытого люка второго яруса, доносились шаги и голоса.

Когда Хайдаров вошел, командир кошачьим движением извернулся, поймал спинку кресла, сел.

— А, куратор! Прошу.

Хайдаров подошел к нему. Снял шлем. Было очень неудобно ходить на присосках.

— Почему выключен обзор?

— Эта штука проглотила «Мадагаскар», — сказал Уим.

— Ладно, — сказал Хайдаров. — Давненько не посылали меня с ведром за тремя литрами вакуума… Серьезно — что?

— Я сказал. В телескопе то же самое, — монотонно ответил Уим. — Промыли объективы. Меняли защитные стекла. То же самое. Мышь в кулаке.

— А плазма? Вы жгли это плазмой, и что?

— Ничего. Он погасил мне плазму. Мои гигаватты уходили в него, не оставляя следа.

Нелепая напыщенность этой фразы заставила Хайдарова поверить. Несколько секунд он ощущал смертное отчаяние. Покачиваясь на магнитных подошвах, как аэростат, он выпихивал из себя отчаяние. Ну, давай же. Чем скорей ты справишься, тем лучше. Ну!

Мелькнуло лицо Инге. Ох, это лицо, подвижное в самые недвижные секунды. Не хочу умирать. Хочу видеть лицо Инге и вдыхать его нежную прелесть.

Скрипнул компенсационный корсет скафандра. Кажется, прошло. Ты — неистовый трус, дружище Хайдаров. Неимоверный трус. А ну, сглотни — право, ты делаешь успехи. Можешь сглотнуть…

Он прицепил шлем к спинке кресла, улыбнулся Уйму, и что-то спросил. Или что-то успокоительное сказал, а Уим что-то ответил. Сейчас важны были не слова — тон, тембр, поворот головы. Скверный пафос звучал в голосе Гранта Уйма. Демонстративно звучал. Битый лед пополам с битым стеклом.

— Грант! Прикажи, чтобы сюда не входили…

— Нет.

— Да. — Хайдаров наклонился к пульту. — Сядь спиною ко мне. Я приказываю, Уим!

Наспех надетый «эльф» давил на горло. О господи, подумал Хайдаров, сейчас Оккам и откажется выдать кривые Гранта Уйма. Но знакомый рисунок послушно вычертился на мониторе Оккама.

Грант Уим сверкнул зубами, изображая улыбку.

— Ладно, куратор. У меня все в порядке.

— Послушайте, Грант, вы же знаете, что отказ от помощи куратора уже говорит о неблагополучии?

— Я не мальчик, — отрезал Уим, — извините меня — дела… Такэда!

Интерком не ответил. Командир растерянно посмотрел на Хайдарова, и тот понял — можно.

— Грант, вы хотите спать. Вы очень хотите спать. Под веками — песок. Глаза закрываются, закрываются… Вам становится хорошо и прохладно, — говорил он размеренно. — Хотите спать. Глаза закрываются. Вы спите. Спите. Спите…

Командир Уим честно спал. Хайдаров закатал левый рукав его скафандра, всадил иглу, сдавил шприц-ампулу. Так… Теперь — внимание к деталям… Опустить рукав и будить, либо играть в открытую?

В открытую — всегда лучше. Это — первое. Второе: Грант хотел, чтобы я его переборол. Хотел, правда, бессознательно — но дал себя загипнотизировать в две минуты. То есть сотрудничал…

— Грант. Проснитесь, — проговорил он.

Командир пошевелился, и в тот же момент Хайдарова буквально повернуло — ему показалось, что на экране появилась звезда. Нет… Под потолком вспыхнула и сейчас же погасла «пчелка» — оранжевая сигнальная лампа, соединенная с объективом корабельного компьютера. Машина наблюдала за ними. По-видимому, не хотела, чтобы они это замечали…

Уим проговорил:

— Так. Я в порядке. Благодарю, Никола.

— Ты еще не в порядке, — сказал Хайдаров. — Слушай. Твоей вины здесь нет.

— Куратор, вы теряете чувство меры, — холодно сказал Уим.

— Очень может быть. Но что я знаю, то я знаю. Пассажиров не высадил — верно, и за это будешь держать ответ. А в другом ты не виноват.

— Ты про Шерну?

— Боже мой, конечно — нет…

Уим пронзительно взглянул на него. Растер локоть, отвернул рукав.

— Так. Спасибо. У тебя все? Такэда! Прошу сюда!

Сейчас же всхлипнул люк, сверху вплыл Такэда — отсалютовал шлемом Хайдарову, прыгнул к пульту и несколько секунд висел в позе ныряльщика, рассматривающего дно. Проговорил:

— Блокада по всем статьям. Гравиметры, жироскопы, все диапазоны частот, корпускулярные датчики, микрометеорные датчики. Глухо.

Командир сухо перебил:

— Собирай экипаж. Десять минут обмена мнениями.

В рубку вплывали один за другим, как глубоководные рыбы в темный грот, серебряные скафандры с красными номерными дисками. Отблескивая серебряным и алым в столбе света, падающего сверху, они ловко переворачивались, откидывали кресла, садились. Жермен тут же ухватил Хайдарова за нагрудник скафандра и начал информировать. С тысячью подробностей. Хайдаров покорно кивал, округлял глаза, поднимал брови. Не слушал. Минуту назад он фактически кончил следствие. Силлогизмы выплывали один за другим, как номерные диски на скафандрах, и рассаживались по местам. В тысячный, наверно, раз Хайдаров удивлялся непостижимой механике мозга — самые каверзные построения свершаются в наиболее неподходящие минуты. Теперь ему было непонятно, как такая простая задача могла казаться неразрешимой — боже ты мой, Шерна ведь был куратор! Он усмехнулся про себя и услышал слова Марселя:

— …Форменным образом! Я сразу сказал: у него нет массы — он поворачивал мгновенно, под углом к прежнему курсу!

— То есть как под углом? — очнулся Хайдаров.

— О! Именно! Показать? Оккам, проекцию маршрута НО на орбитальную плоскость! На экран!

На большом навигационном экране вычертилась немыслимая кривая, вернее, ломаная линия — зеленая, яркая. Безупречно сфокусированная, немыслимая. В космосе невозможно просто повернуть, как поворачивает пешеход или биллиардный шар, оттолкнувшийся от борта. Для такого поворота необходимо остановиться, но в космосе нельзя остановиться мгновенно, а любой безостановочный поворот идет по плавной кривой, имеющей радиус тем больший, чем выше скорость. Это азбучная истина. Воплощение столпа столпов — законов сохранения массы-энергии и импульса. А неизвестный объект, НО, поворачивал под углом, чисто и четко, нисколько не притормаживая — это было видно по толщине линий на экране. Толщина показывала скорость относительно Солнца. Так вот, линия на навигационном экране объективно свидетельствовала, что НО увеличивал скорость в погоне за «Мадагаскаром», а при маневрах поворачивал без радиусов. Оккам показал и маршрутную проекцию лайнера — бледной линией, так что Хайдаров мог видеть всю картину. Вот «Мадагаскар» начал схождение с кольцевой орбиты, а НО, идущий к ней по касательной, ломает курс и бросается следом. Оба увеличивают скорость. Вот место, где «Мадагаскар» дал восемь «же», одновременно повернув градусов на пятнадцать, и НО немедля поворачивает и жмет вдогонку, срезая угол. Срезая угол, представляете?

Значит, гравиметры не врали, показывая, что НО лишен массы — лишь такой объект может поворачивать под углом. Следовательно, и сейчас они не врут, хотя показывают чепуху — что НО экранирует «Мадагаскар» от земной и солнечной массы. Чепуху, ибо ничто в известной нам части Вселенной не экранирует силу притяжения — ничто, а тем более не объекты, лишенные массы!

Да, вот так… Неудивительно, что все — Жермен, Албакай, Такэда, Бутенко, Краснов и сам Уим — снова, в который, наверно, уже раз, принялись разглядывать две линии, яркую и бледную, слившиеся в одну там, где НО догнал корабль и был атакован кинжальным ударом плазмы.

— Здесь он прыгнул, — проговорил Жермен над ухом Хайдарова. — Прыгнул, как тигр, и схватил нас. Дал нам Поработать плазмой, облизнулся и оп-ля! Он питается энергией, — Жермен пренебрежительно махнул рукой. — Элементарно, коллега, — он питается энергией, это говорю я, Марсель Жермен! Космический тигр, пожирающий плазму. Оп-ля! Он шел к нам. Он хотел посмотреть на нас вблизи, но мы включили двигатели, и он погнался за добычей, вот и все.

Остальные молчали, и каждый молчал по-своему. Раньше Хайдаров ощущал экипаж «Мадагаскара», как плотную пирамидальную группу — несомненно, с Грантом Уимом в вершине. Сейчас он видел сетку, вроде эйлеровских графов, разложенную на плоскости. Прозрение не отпускало Хайдарова. Сейчас он мог бы точно и подробно описать химизм собственного мозга, перечислить все вещества, притекающие к гипоталамусу по воротной системе, и разложить по полочкам все сигналы гипоталамуса, передаваемые мозгу и так далее. Но важней и потому интересней было просмотреть отношения внутри экипажа. И он просмотрел и увидел, что причин для беспокойства нет, люди отлично держат форму, а новая структура отношений вызвана ситуацией, в которой штурманам Уйму и Краснову нечего делать — из объятий «космического тигра» корабль могут вырвать только инженеры. Сейчас кораблем командовал Такэда. «Что же — спасибо Уйму, подобрал стойких ребят в экипаж», подумал Хайдаров и потихоньку переместился к шкафчику с канцелярией, командир сейчас же оказался рядом.

— Пассажирский список, — прошептал Хайдаров.

Командир достал журнал и сразу открыл в нужном месте. Ясно, Грант. Посидел ты над списком, поразмышлял… Но Хайдарова интересовал только четвертый уровень. Точнее — люди с Деймоса. Еще точнее…

Такэда говорил:

— Два-три человека мы в состоянии привлечь. Прежде всего Сперантова…

— Сперантов — величина, — сказал Уим.

— Затем — Стоник, — продолжал Такэда. — Я помню ее докторскую работу. Мыслящий физик…

Хайдаров напомнил:

— Может быть, Юнссона? Кажется, он тоже физик?

— Правильно, — сказал Краснов. — И пилот-виртуоз. Давайте Юнссона, с ним не соскучишься.

— Нет, — резко отозвался Бутенко. — Друг Шерны. Я против.

— Я забыл, простите, — сказал Хайдаров.

— Что за нежности, — сказал Уим. — О Шерне мы так и так не разговариваем. Юнссон — не школьница.

— Больше нет физиков? — спросил Такэда.

— Нестоющие, — сказал Бутенко.

— Тогда все. Марсель, поднимай этих троих, — распорядился Такэда. — Мы готовим большой лазер и зонды. Грант, установишь зонды?

— Есть — установить зонды, — сказал Уим.

— Забортные пробы взять вторично? — спросил Краснов.

Такэда что-то ответил. Сейчас придет Стоник, подумал Хайдаров. Со своим космическим снарядом.

Но первым явился Юнссон. «Э-хой, на палубе! Кому тут нужен черный пират, сын греха, божий бич полуденных морей?» Он со свистом пронесся над полом, покрикивая: «Привет, кэп! Привет, Левушка! Ого, кто же это, никак Хайдаров!» Он отлично говорил по-русски и любил этим щеголять. Такэду он похлопал по спине. Уйма — по колену. Всеобщий любимец, удивительно даже, как он мог дружить с Шерной, и стиль у них один…

— А эт-та что?! — Юнссон повис перед навигационным экраном.

— Угадай, о сын греха, — сказал Такэда.

Хайдаров посматривал на них, пропуская через пальцы ленту бортжурнала. Команда держалась отлично, просто великолепно — ни смятения, ни торопливости. Юнссон — высокий, тонкий в кости, был похож на Гранта Уйма. Такое же, несколько ленивое изящество, тонкая талия, огромные плечи.

Стоник поздоровалась сдержанно. Албакаю улыбнулась и помахала рукой — он, бедолага, опять сидел один в инженерном отсеке.

Уим поднялся, постоял несколько растерянно. Хайдаров смотрел, как он в задумчивости оторвался от пола — висел наклонно, как падающая башня, держась коричневой рукой за подбородок, с шлемом, витающим над головой, как нимб. Тем временем в рубке возник Сперантов, известный специалист по магнитогидродинамике — среднего роста, стандартной наружности, с какой-то особенно стандартной прической. Эге, подумал Хайдаров, тебе и не требуется ничего нестандартного при таких глазах… Такие патологически внимательные глаза бывают только у талантливых людей и у душевнобольных. У людей, носящих свою вселенную в мозгу.

— Киоси, введи товарищей в события. Я готовлю зонды, — сказал Грант Уим.

— Помочь? — спросил Хайдаров.

Вдвоем они поднялись в кладовую, распаковали ракетные зонды и спустили их на грузовом лифте к шлюзу. Цилиндрические радиоуправляемые ракетки были достаточно массивны, килограммов по пятьдесят, и даже в невесомости требовали внимательного обращения. «Мадагаскар» не был исследовательским кораблем, зонды не числились в его инвентаре, — по крайней мере так полагал Хайдаров. Помогая Уйму устанавливать переносную катапульту, он спросил, откуда на борту зонды.

— О-a, происки Киоси Такэды, — улыбнулся Уим. — Я разрешил принять их на борт вместо запасного холодильного агрегата.

Хайдаров удивленно посмотрел на него.

— В конце концов, первый инженер — он, не я, — доверительно сказал Уим. — Он же и первый физик, ему лучше знать, чем инженер может поступиться для физика…

— Странно, Грант. За глаза я был о тебе другого мнения.

— Служака, уставная крыса, а? Все из-за «Голубых лент», куратор… Взяли… Не поспешничай…

Они заложили в катапульту все три зонда, Уим придирчиво осмотрел проводку запальных устройств. Отряхнул руки.

— Я чистюля, куратор, вот в чем суть. Мой папаша, — он вытянул длинный коричневый палец, — мой панаша, почтенный и сын почтенного, был настоящий масай, из последних кау-бойз… А?

— Скотоводов…

— Вот. Пас коров, браконьерствовал по заповедникам, был счастлив и не очень любил мыться. Вот я и чистюля.

— Ох уж эта всеобщая психологическая подготовка, — сказал Хайдаров. — Непременно надо привлечь свои детские конфликты… Чистоплотность чаще всего инстинктивна, дорогой командир.

— У меня — нет. Это все папаша, — ухмыльнулся Уим. — В виде неосознанного протеста я вылизываю все окружающее. Экипаж. Корабль. Орбиты. Я на этом настаиваю: в виде протеста. Плотнее…

Они закрывали люк грузового шлюза.

— Я не знал, что еще уцелели скотоводы, — сказал Хайдаров.

— Теперь — нет. Сорок лет назад был мой папаша и еще двое-трое. Он, когда был помоложе, возжелал добыть льва — как полагается, с копьем, — но лев, увидев копье, и не найдя электромобиля, гида и остальных атрибутов, не захотел участвовать в охоте. — Уим спрятал течеискатель. — Ну, все. Куратор! Что ты имеешь сказать мне?

— Вроде бы ничего, — сказал Хайдаров. — А что?

— Думаю, ты пошел, имея целью разговор.

— Ни боже мой, — с полной искренностью сказал Хайдаров. — По-моему, ты в полном порядке. Теперь не в форме, пожалуй, я.

— Страшно? — просто спросил Уим.

— Страшновато. Не очень, а однако…

Командир кивнул. Не хуже Хайдарова он знал, что бесстрашных людей не бывает. Он кивнул, тщательно расправил складки скафандра — дьявольски неудобная штука, — и проговорил:

— Николай, я совершил глупость. Задержал пассажиров. Сознаю, и тогда сознавал, остановиться не мог.

Хайдаров удивленно посмотрел на него. Уим пояснил:

— Не самобичевание, Николай, нет… Объясняю, дабы ты понял. Я предложил отложить десантирование, будучи в расстройстве чувств, так это говорится?

— Примерно. Мы можем говорить по-английски.

— С русскими я беседую по-русски, — сказал Уим. — Расстройство чувств, ибо поступок того, кто дезертировал, был гнусный. Я знал, кто его совершил…

— Знал?!

— Оговорка. Предполагал, но без уверенности и спокойствия. Поэтому предложил команде задержать всех. Экипаж согласился большинством голосов.

— Жермен, Такэда, Краснов?

— Ты как глядишь в воду, — с удовольствием сказал Уим. — Они, почтенные и сыны почтенных, поддержали меня, а я не понял, из каких соображений они исходили.

— Из каких же? — спросил Хайдаров.

— Они спасали мою честь. Я не мог представить подобное. Понимаешь?

— Пока нет.

— Мой папаша ходил с копьем на льва. Искал его, чтобы сразиться. Я не умею сомневаться в своей отваге и воображаю, якобы другие меня понимают. Они сомневались.

— Просто они представляли себе, что другие могут усомниться.

— Ха! Безразлично.

— Командир, ты ошибаешься, — сказал Хайдаров, зная, что Уим прав. — Ты должен их понять.

— О да. Я обязан был понять их соображения. Да. Таким образом, я виновен дважды. Предложил расследование. Не понял, почему меня поддержали.

Можно было сказать — а какое значение это имеет сейчас? Но Хайдаров воздержался. Честь всегда важна первостепенно. Важна всегда, для всех, и для него самого в том числе. Ему, например, было приятно, что командир Уим поверил ему, как врачу и человеку, и заботится о его мнении, и так откровенен. Ведь панаша Уим, почтенный и сын почтенного, должен был передать сыну, сверх отваги и усиленной чистоплотности, еще и сдержанность в проявлении чувств, замкнутость — непременные качества воина. Вроде визитной карточки, удостоверяющей силу и мужество. Так уж принято.

Во всяком случае, за Уйма можно не беспокоиться. Раз он говорит о своей вине, то лечение подействовало. Хайдаров сказал:

— Ладно. А как насчет подозреваемого?

— О-a! Не люблю его. Сильно, скверно не люблю. Поэтому не имею права высказываться. Идем?

— Да, время, — сказал Хайдаров.

…В рубке грызлись специалисты. Такэда нападал на Стоник:

— Вольфрам! Конечно, вольфрам, если обшивка вольфрамовая! Стержень! А ты знаешь, как прессуют обшивку? Не-ет, плохо ты знаешь. Ты зайди ко мне в каюту!..

— Зачем бы это? — ледяным голосом перебила Марта Стоник.

Краснов захохотал. Такэда замер с открытым ртом. Махнул рукой, и, обращаясь уже к Сперантову, стал объяснять:

— Это наша казнь египетская — обшивки. Они кристаллизуются, то ли под нагревами, то ли под метеорной дробью. Кристалл до восьми миллиметров, сцепление ослаблено. Ткни пальцем — летит…

— Ха-ха-ха, — досмеивался Краснов. — Он прав… А в каюте у него ха-ха, простите, склад рекламаций. Каждый рейс передает жалобы на обшивку, я это подписываю как первый помощник.

Такэда проворчал:

— Первое дело — создать замкнутую гипотезу…

Сперантов кивал. Было заметно — он едва слушает. Он висел у пульта, удивительно аккуратный даже в пассажирском скафандре, спустив веки на выпуклые глаза. Когда все замолчали, он еще некоторое время кивал. Открыл глаза и заговорил, улыбаясь и благожелательно переводя взгляд на всех по очереди, и опять-таки кивая после каждой фразы:

— Действительно, внесистемный метеорит, соударившийся с крупным кристаллом вольфрама… (Кивок). И, действительно, испарившийся, успел бы передать часть импульса кристаллу… Последний же и произвел бы разрушения… — кивок. — Разрушения, описанные уважаемой коллегой Стоник. Здесь нет противоречия. Методологически я согласен с коллегой Такэда. Нам лучше (кивок) воздержаться от широких гипотез в части метеорита. С другой стороны, никакая гипотеза о неопознанном объекте не покажется чересчур широкой…

Это минимум на полчаса, подумал Хайдаров.

Но Сперантов блеснул глазами и решительно закончил:

— Предлагаю начать эксперименты. Машина готова?

— Машина готова, — сказал Бутенко.

— Я бы начал со спектрографии в лучах лазера.

Юнссон, по-видимому, уже порядочное время возился с Оккамом. Ловко перевернувшись над пультом, он рявкнул:

— Лазеры-мазеры! А я бы вышел и потрогал это за галстук.

Сперантов бесцветно улыбнулся. В своем стремлении быть синтонным, то есть соответствовать ожиданиям окружающих, он выглядел довольно жутко. А ведь он сейчас никого не видит, подумал Хайдаров. Это вам не вишневый компот…

Крепко же тебя задел вишневый компот. Ты — смешное существо, Хайдаров… Лучше других ты знаешь, что непротиворечива только бездеятельность. Любой вид деятельности противоречив. Знаешь, что космонавт должен быть сильным и мужественным. Следовательно, он должен пренебрегать смертью. Следовательно, он прав, когда готовит вишневый компот немедля после гибели товарища. А про ученого ты знаешь, что он должен всему предпочитать новую информацию. Следовательно, Сперантов прав, отключаясь от обыденных дел ради информации. Но ему важнее всех слез человеческих… они правы, а противоречие начинается на следующем уровне — в данном случае на моем, ибо я — куратор. Я профессионально обязан помнить, что космонавт, и физик, и кто угодно, должен заниматься своим делом, не поступаясь человечностью, то есть без противоречий. Глобальная система контроля и снимет противоречия на уровне личностей, и, как любое действие, создает его на следующем, но меня это не будет касаться. Пусть мне дадут компот — я его съем…

Загудел мягкий, чуть слышный зуммер. Это в тридцати метрах от рубки большой сигнальный лазер, встроенный между рулевыми двигателями на носу «Мадагаскара», ударил НО своими мегаваттами, идеально стабилизированными по когерентности и ширине пучка. Там, где луч упирался в НО, надлежало появиться тончайшему, как женский волос, каналу — десяти тысяч градусов на стенках. И туда были направлены объективы двух спектрографов, вынесенные на причальные консоли, далеко за обшивку.

— Черт знает что, — флегматично проговорил Сперантов.

Уим схватил Хайдарова за плечо. Марта Стоник прищурилась и откинула голову. Бутенко пренебрежительно улыбался. Юнссон застыл в позе атакующего викинга — корпус вперед, нога отставлена, глаза как сливы и все лицо наливается кровью.

Носовой экран остался черен, как склад сажи. Ни малейшего проблеска. Спектрографы безмятежно сияли нулями — ни один элемент менделеевской таблицы не сгорел в луче.

— Там ничего нет! — радостно заявил Жермен. — Диффузное облако!

Краснов отвернулся от пульта и медленно покачал головой. Его мальчишеское лицо стало серебристо-бледным. Даже Хайдаров понимал, что Жермен выдает желаемое за действительное. Лазерный луч, конечно, проскочит сквозь чрезвычайно рассеянное облако, не оставив видимого следа. Но это облако не могло быть настолько рассеянным. Тогда бы оно пропускало хоть часть солнечного света к «Мадагаскару».

— Остаются зонды, — сказал Такэда.

Рука Уйма крепче сжала плечо Хайдарова. Понимаю тебя, Грант, думал Хайдаров. Неизвестно, как отреагирует облако — зонды рвутся крепко.

Он мог быть доволен собою. Сердце стучало ровно и неторопливо, губы оставались влажными. Только было странно. И сквозь людей, сквозь взволнованное, жесткое лицо Такэды, юношескую фигуру Льва Краснова, сквозь матово-черные экраны, просвечивал любимый им склон Большого Чимгана — камни, прозрачные кусты и пасущиеся среди черных теней ослики. Маленькие ушастые ослики, кроткие и смирные. А наверху — снег, и воздух легкий и чуть дымный. Он услышал голос Сперантова:

— Что скажет куратор?

И свой голос:

— Вот в чем вопрос: можно ли определить Маневры НО, как поведенческие акты?

— Поведение, поведение… — пробормотал физик. — Дорогой куратор, кому судить об этом, как не вам?

— Давайте по порядку, — сказал Хайдаров. — Если факты не объясняются только физикой и другими небиологическими дисциплинами, тогда поведение. То есть первое слово за вами.

Сперантов кивнул, уставил глаза на кайдаровский подбородок.

— Рискну сформулировать: те факты, которые поддаются какому-либо объяснению, можно истолковать, как физические. Погоню за «Мадагаскаром» и захват проще всего толковать, как поиск гамма-квантов — реактор их излучает. Менее вероятен принцип магнитного поиска. Самым изящным, хотя и еще менее вероятным представляется поиск массы.

— Самым изящным? — спросила Стоник.

— Коллега, еще бы! — живо отнесся к ней Сперантов. — Объект не имеет собственной массы, — раз. Экранирует гравитацию, то есть специфическое поле, свойственное массе, — два. Третья связь с массой — поиск. Поиск массы вписывается в эту картину гармонично и изящно. Принципы малой массы и экранирования измеряемого поля чрезвычайно распространены в измерительной технике. Я не ошибаюсь? (Кивок в сторону Такэды). Благодарю. Почему бы НО не быть целиком измерительной системой с экраном и нуль-массой?

Хайдаров думал: действительно, изящная гипотеза. И снова, как со стороны, услышал собственный голос:

— Действительно, изящная гипотеза. Но — опасная. Так можно и кошку считать измерительно-поисковой системой, настроенной на мышь и потому не обладающей поведением… Мы уже пытались атаковать плазмой.

Такэда подхватил:

— Следовательно, зондирование без взрывов? На телеметрии? Нет возражений?

Сперантов благосклонно кивнул. Возражений ни у кого не было. Один лишь Юнссон молчал, всматриваясь в черные экраны. Такэда окликнул его:

— Тиль! Мы ждем.

— Меня? — встрепенулся Юнссон. — Вот уж придумали! Старый пират, сын греха, всегда готов к абордажу!

«Даю зонды, — сказал Такэда. — Албакай, шлюз!»

Отдаленное звонкое звяканье вакуум-насоса стало глухим, бормочущим — откачивался воздух из шлюзовой камеры. Насос опять зазвенел, мигнули лампы, и Албакай доложил: «Готов».

— Включаю кинограмму. Пуск! — сказал Такэда.

Еще раз мигнуло на пульте. Первый зонд ушел с катапульты. Оккам бархатным голосом доложил: «Нет информации».

— Как в банку с тушью, — сказал Такэда. — Воспроизвожу кинограмму.

Старт зонда в замедленной демонстрации выглядел впечатляюще: из люка выплыл протуберанец синего пламени, погас, и стал высовываться обтекатель ракетки, и тут же, в метре-полутора от брони, стал укорачиваться, как в дурном сне. Чернота съедала обтекатель, начиная с трубки Питу. Срезала. Усилием воли Хайдаров заставил себя сменить начало отсчета и понять, что не чернота съедает ракетку, а ракетка уходит в черноту, в НО. Тонет. Действительно, как в банке с тушью. Чернота казалась плотной, Как жидкость, зонд вонзался в нее на большой скорости, и — ни всплеска, ни самой крошечной морщинки. Ровным серпом надвигался НО на зонд. Обтекал выступы фото-, фоно-, гамма-, газо- и прочих датчиков. Бомбового отсека. Топливного отсека. Двигателей. Все…

— Он будто отстоит на дистанции, — услышал Николай голос Бутенко.

Такэда что-то проговорил по-японски. Остальные молчали. Спустя несколько длинных секунд Жермен неуверенно сказал:

— Дадим еще, а?

— Наверно, надо еще, — так же неуверенно ответил Краснов.

— Бестолку, — сказал Такэда. — Валить добро… В яму…

— Негативный результат — тоже полезен, — срезонерствовал Бутенко.

Хайдаров посмотрел на Стоник. Она сидела в кресле, комочком, и не сводила глаз с Уйма. Юнссон постучал ладонью по пульту:

— Клянусь бородой Эйрика Рыжего! Я пойду в капсуле, говорю вам!

— Куда ты пойдешь? — осведомился Краснов.

— Туда. Пройду насквозь и вернусь.

— А как ты найдешь, где «насквозь»?

— Пойду прямо и до конца.

— А как ты будешь знать, где «прямо»?

— Попробую. Вдруг пройду.

Первый штурман пожал плечами.

— Ну, предположим, пройдешь. А вернешься как? Ощупью?

— Он отстоит на полтора-два метра от корпуса. Стану шарить на газовом движке, спиралью, пока не выскочу между ним и корпусом.

Уим до сих пор внимательно слушал, перебрасывая взгляд с Краснова на Юнссона. Тут он вмешался — вытянул палец и спросил:

— Намерен пилотировать по акселерометру, так?

— Так, командир. По акселю.

— О-a! Это штука. По акселю можно ходить и год. Возможно, ты разведаешь полезную информацию, но мы ее не получим.

— Ну, хорошо, — сказал Юнссон. — Пустите меня на лине. У вас есть суперскаф? Дайте линь, суперскаф, и я пойду.

Легчайшая тень пробежала по лицу Уйма, а Сперантов внезапно оживился:

— Оч-чень толковое предложение! — Но почему вы ...

— Моя мысль, мое исполнение, — сказал Юнссон.

— Что вы, что вы! Ручаюсь, все об этом думали. Вы нас опередили.

— Кому идти, в данном случае неважно, — сказал Уим. — Вопрос — нужно ли идти… У нас уже три предложения: зонды, капсула и суперскафандр. Что еще можно предложить?

Юнссон дернул плечом. Эк ему неймется, подумал Хайдаров.

— Можно капсулу на тросе, — сказал Такэда. — Дистанционное управление. Видеоканал. Никакого риска.

Проводное дистанционное? — спросил Юнссон. — А коаксиальный кабель есть у тебя?

— Есть.

— Десять метров?

— Шестьсот пятьдесят, — невозмутимо сказал Такэда.

— Клянусь шкотами и брасами! — Откуда, о сын скопидома? Тебе же положено пятьдесят!

— О, значит — семьсот, — легко сказал Такэда. — О штатном кабеле я забыл. Семьсот метров. Сойдет? Тросом состыкую на километр.

Теперь все, кроме Марты Стоник, уперлись глазами в Такэду. Уим тихо переспросил:

— Семьсот метров, Киоси? Не шутишь? Где?

— В анкерной кладовой, мой командир.

— Пойдем…

Странное, странное ощущение появилось у Хайдарова. Будто стальная лента — спиральная, вроде пружины для старинных стенных часов, которые он в детстве разобрал и безнадежно испортил, и в которых самое сильное впечатление произвела на него именно упругая, длинная, свернутая в плоскую спираль пружина, — да, такая вот штука незаметно обвила его сердце — в какой-то момент, который он упустил. Здесь, в уюте рубки, где все еще припахивало вишневым компотом, не ощущалась неистовая стремительность, с которой «Остров Мадагаскар» уносился по вытянутой кометной орбите прочь от Солнца. Уносился, закованный в черное облако Неопознанного. Уносился, потеряв связь с миром, даже со звездами, вечными и неподвижными, и только манипуляции. Оккама с платформами и волчками инерциального курсографа позволяли видеть этот путь и ощущать эту скорость. Двадцать два километра в секунду, восемьдесят тысяч — в час, два миллиона — в сутки… Так мчался «Мадагаскар», как бы устремившись назад, к Марсу, отчаянно мигая всеми излучателями, от стояночных огней до радиотелескопа, и люди в рубке ощущали это движение лишь как боль в сердце.

Но пружина разжалась. Маленький квадратный японец погрузил на корабль сколько-то метров кабеля, не взявши из земного цейхгауза еще что-нибудь, предписанное инструкцией — запасной моторчик к электрической мороженице, или гидравлический строп для причаливания санитарной капсулы. И теперь можно выйти за пределы Неопознанного, дать сигнал, и помощь придет…

— …Пойдем! — приказал Уим.

Чмокнула дверь в кают-компании. Такэда и Уим выскользнули в темный проем — оставшиеся посмотрели вслед, отвели глаза. Бутенко эпически-спокойно проговорил:

— Время пассажирского завтрака. Лев Иванович, могу я разослать завтрак, либо ускорения вновь превысят допустимые?

Юнссон хлопнул себя по бедру:

— Ускорения? Так нечем их давать, твои ускорения!

— Но возможно, наш первый инженер припрятал несколько тонн рабочего тела, — отозвался Бутенко. — Я даже уверен.

— Ладно, корми, — сказал Краснов. — Только не усердствуй.

«Пассажиры, внимание! — заговорил Бутенко. — Прошу приготовиться принять завтрак. Внимание! Сохраняется положение номер один. Колпаки можно поднять, из амортизаторов не подниматься».

— Ксаверы, тебе помочь? — спросил Хайдаров.

— Не надо помогать, невесомость… — буркнул врач, выплывая в кают-компанию. Было слышно, как он открыл дверцу промежуточной кладовой, вытащил контейнер с завтраками и, щелкнув карабином, прицепил его к лееру, натянутому вдоль коридора. Затем он всунулся в рубку, вручил Жермену — ближнему к двери — мешок с завтраками для гостей и команды, и горделиво выплыл из рубки, словно выступая на вышколенном коне впереди гусарской роты.

— Пистоле-ет… — восхищенно проговорил Юнссон.

— Человек без нервов, — сказал Жермен. — Ловите, дамы и господа…

— Он действительно — человек без нервов? — спросила Марта, подхватывая на лету двойную тубу.

— Не принуждайте меня к разглашению профессиональной тайны, — сказал Жермен.

— Куда они запропастились, клянусь мартин-гиком? — крикнул Юнссон. — Эй, на верхней палубе, малыш! Принести тебе завтрак?

— Благодарю, я сыт, — ответил бас Албакая. — Скажите, Тиль, что значит «мартин-гик»?

— А какая-то деревяшка, — Юнссон простодушно ухмыльнулся. Проклятая деревяшка на проклятых парусниках, которые бороздили океаны, когда земля была молодой и красивой.

— Жаль, что вы не знаете, — сказал Албакай.

— Если вам интересно… — послышался голос Сперантова.

Николай забыл о нем. Физик, сидел в кресле второго штурмана. Он облизывал губы, а в руке держал завтрак. Один из всей компании, он принялся за еду.

— …Гик есть деталь парусного вооружения, дорогой инженер. Это деревянная или металлическая балка-консоль, прикрепленная одним концом к мачте, практически под прямым углом. Любопытно, что лучшее исследование храбрости сделано не психологами, а детским писателем Житковым, подумал Хайдаров. Какие точные модели! «Не на заячий тулупчик опирался его дух»…

Он выплюнул в кулак верхушку тубы и добросовестно попробовал есть. Вкус, как и следовало ожидать, не ощутился. Стыдно-с, уважаемый психолог… Воображаете о себе невесть что — этакий вы добропомощный, преданный делу и своим подопечным, а на поверку оказывается — пшик, легковес… Были бы преданы — тоже боялись бы, конечно, но другого. Ибо сказано: «Самый жестокий страх страшащегося — легкомыслие тех, о ком он печется». А вы страшитесь за себя, уважаемый психолог… На вас сейчас экипаж из девяти человек, — есть на что опереться, это вам не заячий тулупчик. Ну ничего, ничего — подбодрил он себя. Жуешь, глотаешь, думаешь, значит еще не все потеряно. Думай дальше. Что происходит с теми, о ком ты печешься? Сперантов — с ним ясно. Он наполовину счастлив, наполовину — в ярости, ибо «Мадагаскар» не приспособлен для космических исследований. Юнссон… Покамест он — черный ящик. Как бы исхитриться включить его мозговые датчики? С пилотов не снимают датчики на время отпуска. А скажу-ка я ему: раз ты стал членом экипажа, включим-ка твои датчики… Но сначала пусть поест. Держится он безукоризненно, пожалуй… Стоник — еще ясней, чем Сперантов. Ни о ком не думает, ни за кого не боится, кроме Гранта Уйма. Страха за себя, соответственно, не ощущает. Сам Грант Уим опирается духом на чувство долга и на свою вину перед пассажирами. А вовремя я вкатил ему ампулку, похвалил себя Хайдаров. Ох, вовремя. Без нее он сейчас… Что? Не знаю, что. Может, и сам бы справился. Ох, уж эти мне капитаны, строящие куры пассажиркам!.. Вместе с Уимом, на тех же двух жердочках — чувстве долга и сознании вины — помещаются Краснов и Такэда. Дополнительно Краснов компенсирует тревогу загадкой НО, а Такэда — деловыми хлопотами… Нет, хороший экипаж, хороший! Любопытно, что еще двое — Бутенко и Албакай — опираются на антивину. Они ведь требовали десантирования пассажиров, и сейчас, когда правота подтвердилась, их поддерживает сознание правоты в точности так же, как Такэду и Краснова — сознание неправоты… Дорогой Борис Житков, — проникновенно сказал Хайдаров. — Ничего не стоит наш с вами заячий тулупчик, на который якобы нельзя опереться духом, равно как и высшие моральные ценности, на которые, наоборот, можно и должно опираться… Учтите: если человек храбр, то он найдет себе кучу опор и утвердится на них, как свайная постройка. А ежели он трус, как я, например — ничто ему не посодействует. И пока неизвестно, почему субъект «А» — храбрец, субъект «Б» — трусоват, а субъект «Икс» и совсем никуда не годен. Говоря начистоту, я всего лишь трусоват, и не более того, — он незаметно съел завтрак и приободрился. — В моем падении виноват старик Эйнштейн. Какая прекрасная мысль, — во всем виноват Эйнштейн. Кто просил его утверждать, что природа коварна, но не злонамеренна? Зачем он убедил нас, что «Бог не играет с человеком в кости»? А теперь кто-то играет с нами, как гепард с черепахой, переворачивает с бока на бок и на спину, и слышно, как когти стучат по панцирю.

Вот что засело в тебе намертво, думал Хайдаров. Вот что для тебя Земля. Гепарды, играющие в Серенгети, и прогулки по склонам Хингана, где воздух так легок и прозрачен, и ослики проникновенно трясут ушами, и снег, потрескивая, испаряется под горным солнцем. А еще — Инге. А «Остров Мадагаскар», если мы выберемся отсюда, останется для меня — чем? Наверно, запахом вишневого компота. Хоть бы съели, наконец, этот компот, подумал Хайдаров. И выплюнули косточки, подумал он, хоть и знал, что в космос никогда не берут вишни с косточками.

«Жермен, Стоник, Юнссон, в шлюзовую», — приказал Уим. Хайдаров двинулся было предупреждать Юнссона — что включит его датчики, но трое вызванных живо вынырнули из рубки. Сперантов рассеянно осведомился — где удобнее посмотреть температуру обшивки, и удалился в инженерный уровень. Албакай сейчас же погасил свой экран. То ли он хотел без помех потолковать с физиком, то ли давал возможность Краснову поговорить по душам с куратором. Но, отводя глаза от экрана, Хайдаров опять уловил мгновенный оранжевый отблеск под потолком рубки, и вдруг разозлился — на себя. Просто разъярился. Какого черта он, в самом деле, возится со своею трусостью, когда у него масса дел? Юнссона не проверил. — но стоило ли его проверять, пока не проверен Оккам? Надо узнать точно, почему Оккам тайком наблюдает за ними. А если заниматься Оккамом, то прежде надо проверить Жермена, потому что поведение компьютера — на совести корабельного психолога.

Хайдаров теперь не сомневался, что разгадка «субъекта Икс» — в поведении Оккама. А Марсель не может не знать, что компьютер самовольничает. И молчит. Следовательно, он сам неблагополучен, — тогда моя гипотеза ложна. Или не чувствует себя куратором — тогда я попал в точку.

Он быстро — предвидя результат — ознакомился с кривыми Жермена. Они оказались благополучными до отвращения. Действительно, Марсель не сознавал себя куратором, а был просто веселым и благодушным парнем, самую малость истеричным. Даже вины не ощущал. «С ничем пирог, — определил Хайдаров. — Для кураторской работы не годится, для штурманской — хоть куда. То есть Оккама он распустил не злонамеренно, а по разгильдяйству. То есть, моя рабочая гипотеза подтверждается…»

Хайдаров бодро вытер лоб. Подождал, пока Краснов не кончил очередное дело — удивительно, сколько дел находится при любой аварии! (Краснов приказал Оккаму проверить, сколько кислорода потребляют спящие пассажиры).

— А кстати, — сказал Хайдаров. — Кстати, давно его проверяли на доброкачественность?

— Оккама?

— Ну да.

— По регламенту, — сказал Краснов. — Вроде бы на Деймосе… Сейчас спрошу у него.

— А не спрашивай. Загоним в него тест-проверку, и все тут.

— Что, есть основания?

— А заодно, — ласково сказал Хайдаров. — Пока нечего делать… Ты разрешишь? — он уже лез в тумбочку пульта, где хранились тест-проверки всех корабельных устройств.

Когда он заправлял проволочный хвостик в катушку, послышался голос командира: «Рубка, мы готовы. Разрешите откачать большую шлюзовую». Краснов ответил, глухо застучал насос — Николай надел наушники и погнал тест. Придерживая одной рукой кнопку «проверка», другой наушники, он пытался за формальными крестиками-ноликами проверки увидеть главное, и остро чувствовал свою беспомощность, свою неполноценность, если угодно. Машине, буде она захочет, ничего не стоит подтасовать результаты проверки. Вот в чем штука. А человек не может обмануть тест-проверку. Даже автор теста не в состоянии обмануть свое творение — не хватит памяти и комбинаторных способностей. У машины — хватит. Остается лишь полагаться на ее добрую волю. Поэтому Хайдаров с особым тщанием проверял первые таблицы, показывающие искренность компьютера, его готовность к сотрудничеству — да-да, дорогие коллеги, вы предусмотрели контрольные шкалы, но учтите, для хорошего компьютера каждая лишняя шкала — лишний ключ к разгадке кода…

Когда проверочные таблицы кончились, воротник и спина Хайдарова были влажными. А перед ним на овальном экране, под надписью «Выход Оккама», возник кодовый рисунок. Он показывал уровень надежности высших функций — психологической надежности, если применить к машине привычные понятия. Раз за разом, нажимая кнопку «проверка», Николай сравнивал кодовый ажур, похожий на вышивку «крестом», с таблицей нормальных функций, и получал норму. Превосходную норму, с ничтожными отклонениями от полного благополучия — да его и не бывает в природе.

И снова, быстро повернув голову, он уловил оранжевый отблеск на карнизе. Оккам наблюдал за ним. Почему вот он не успевал гасить лампу вовремя? Пока Хайдаров поворачивал голову, Оккам пять раз мог успеть выключить объектив… Неужто — нарочно? Пожалуй, это чересчур. Он еще раз повернул голову — снова оранжевое сияние, подмигивание такое — рыжим круглым глазом. Мигнуло и погасло.

Ладно. Ладно, старина Оккам. Мы посмотрим — кто из нас беспомощен…

Он скоренько разделался с проверкой. Уим и Стоник как раз вернулись в рубку. У них были сосредоточенные, отрешенные лица. Уим, сутулясь, прогрохотал башмаками к своему креслу, сел, и Хайдаров на секунду увидел то, что было до поры вытеснено из его сознания — бархатную, небывалую черноту по всем экранам. Она подчеркивалась проблесками стояночных огней и резкими, пронзительными вспышками аварийных сигналов, монотонно отбивающих «СОС». При каждом знаке по краям экранов пробегали бледно-голубые полосы.

Командир обвел глазами рубку — как-то боком, мельком зацепив Хайдарова, и заговорил:

— Экипаж, внимание. Даю расписание постов при запуске капсулы номер два на тросе, с проводной связью. Первый пост — Юнссон, в шлюзовой камере, отдает с лебедки трос и кабель. Второй пост…

«Не успел!» — мысленно метнулся Хайдаров. Юнссон остался в шлюзовой камере, которую уже вакуумировали — остался фактически вне корабля. Из камеры волновая связь невозможна. Ах ты черт… Приказать ему подключить мозговые датчики к разъему? Не сумеет работать, не хватит длины контрольного кабеля. Разъем для кабеля — у самой двери, а лебедка в другом углу… М-да!. Ах ты черт! Отменить приказ Уйма, поставить Тиля на другой пост? Это уже чрезвычайное происшествие, — отмена оперативного приказа командира… И потеря драгоценного времени — минут до сорока.

Создалась как раз та ситуация, о которой ему толковал Марсель Жермен — при первом их разговоре, здесь, в рубке… Самое трудное решение — не допустить человека к работе без достаточных оснований. А у Хайдарова не было никаких оснований. Он даже не был куратором Юнссона.

Шерна был его куратором…

Позже Хайдаров понял, что Оккам все-таки переиграл его. Сначала навел на мысль, а потом сбил с толку, — когда показал на проверке столь полное, несколько даже придурковатое доверие к экипажу. Эта маленькая загадка лишила Николая необходимой самоуверенности. Почему компьютер демонстрирует доверие, если экипаж поставил себя и пассажиров на край гибели? Это не укладывается ни в какую логику — ни человеческую, ни машинную. Все поведение Оккама становилось сомнительным, и, конечно уж, делались зыбкими и ненадежными психологические построения Хайдарова, в которых Оккам был основным звеном. Да еще фокус с лампочками-«пчелками», нагло демонстрирующими недоверие Оккама.

И Хайдаров выслушал задание: «Вести общее наблюдение», сказал «Есть», спрятал на место катушку. Командир скомандовал:

— Внимание, старт капсуле…

— Есть старт… Есть… Есть… — ответили голоса.

Капсула пошла в неведомое. Управляли ею трое… Тильберт Юнссон следил за ходом троса из шлюзовой, превратившейся после отшвартовки капсулы в некое подобие пещеры — люк причала остался открытым в космос, чтобы пропускать трос и кабель. Киоси Такэда управлял лебедкой из промежуточного тамбура и был готов в любую секунду прийти на помощь Тилю. Албакай вел капсулу на дистанционном управлении, — из инженерного отсека.

Через несколько секунд после старта, когда чернотою был съеден веничек рыжего газа, торчащий из малого двигателя капсулы, послышались первые доклады. Юнссон: «Капсула идет ровно», затем Такэда: «Кабель на глаз отходит по радиусу», затем Албакая: «По приборам кабель прямой, потравлено десять метров, тяга пять тысяч граммов». Уим спросил:

— Юнссон, сколько потравили?

Пауза. Юнссон кашлянул и бойко ответил:

— Боюсь, пропустил марку. Тринадцать или восемнадцать метров.

— Прошу быть внимательней, — сказал Уим.

Шло медленное время. Его течение задавалось тросом — двойной оранжево-белой полоской, пересекающей по диагонали средний сектор траверсного экрана. Белая полоска — кабель, оранжевая — трос. Они монотонно раскачивались. Вдоль них ползли белые, менее яркие, чем кабель, перевязки. Каждые пятнадцать секунд перевязка выползала на экран слева, и спустя три с половиной секунды исчезала справа, скрываясь в черноте. Лебедка разматывала трос со скоростью двадцать метров в минуту, перевязки были устроены каждые пять метров. Провожая глазами очередной узел, Хайдаров думал, что Уим и Такэда подготовили все с немыслимой быстротой — состыковали куски кабеля, навязали сто сорок перевязок — для этого, наверно, и приглашали Марту Стоник, — и намотали сложный линь на барабан лебедки… Постой, кабель-то еще надо было вывести на скользящий контакт, сообразил Хайдаров. Иначе бы он закручивался — ну и ловкачи, когда же они успели! Ловкачи, любая работа у них путем — если не считать Оккама…

Так прошло полчаса. Диагональная полоса на левом траверсе стала привычной, и теперь все в рубке смотрели на овальный экран Оккама, к которому были подключены объективы капсулы. От непрерывного, безнадежного наблюдения за чернотою, за ничем, глаза Хайдарова заслезились. Он словно бы захотел спать. На экране не было ничего. Даже помех. Черным-черно, словно Николай ослеп и давно живет в темноте и привык к ней.

…Он вздрогнул. Албакай доложил: «Кабель весь». Это было сказано тревожно, не так, как инженер докладывал предыдущие тридцать пять минут. Стоник возразила Албакаю:

— Осталось две перевязи, десять метров.

— Юнссон, сколько на барабане? — спросил Уим.

Пауза, и сейчас же несколько голосов. Албакай: «Двигатели переложены на тормоз!», Такэда: «Тиль, отвечай!», и спокойно-насмешливый тенор Юнссона:

— Отставить… Я в капсуле. Взял управление на себя.

Затем Такэда:

— Юнссона в шлюзовой нет!

Хайдаров обмер. О, это тягостное ощущение непоправимой ошибки! Время, которого не вернешь, движение, которого теперь не сделаешь! Двинуть бы тебя по башке, по дурацкой башке, которой ты имеешь наглость гордиться! Но Уим спокойно повернул голову — взглянул на Хайдарова. Николай машинально подставил ухо. «Оккам?» — шепнул командир. Хайдаров кивнул. «Отключим его?» — «Не надо. Я проверял, — шепнул Хайдаров. — Сейчас проверю Тиля».

Из рубки поспешно выбирались люди. Воистину, это было чрезвычайное происшествие! Тильберт Юнссон не мог попасть в капсулу. Во-первых, ее люк был законтрен «траверсой безопасности», снять которую мог только Оккам — по приказу командира. Во-вторых, расконтренный люк тоже нельзя было открыть, потому что в шлюзовой камере был вакуум, а в капсуле — полное давление, и крышку люка вмяло в горловину этим давлением с силой в полторы тонны. Чтобы все-таки открыть крышку, надо было сравнять давление. То есть удалить воздух из капсулы, а сделать это мог только Оккам. Тот же Оккам. И сделать в единственный момент — при откачке шлюзовой. В другое время был бы слышен свист воздуха.

Вот в чем штука. Юнссон ничего не предпринимал. Он даже не мог говорить с Оккамом — не имел пароля. Инициатива принадлежала машине. Оккам увидел, что Тиль остается в шлюзовой один, откачал капсулу и приглашающе приоткрыл люк. Входи… И Юнссон пошел, уже самостоятельно задраил люк, и вот — болтается на конце троса, в ледяной черноте НО.

Все же чутье у меня есть, с мрачным удовлетворением подумал Хайдаров. Ай да Оккам. Ай да Юнссон. Выдали спектакль — что ваши «Белки в колесе»! И — слово вам даю — пират на этом не успокоится…

Пират заговорил.

— Грант, Грант… Кабель весь, но трос не кончился. На барабане еще двести метров… Ты слышишь меня, Грант?

— Да, слышу.

— Я чую, еще сотня метров, и будет просвет. Ровно бы светлеет на продолжении радиуса. Ты слышишь, Грант? Разреши, я оборву кабель и пойду дальше?

— Да, я слышу, — сказал Уим и кивнул Хайдарову.

Николай распорядился:

— Прошу дать капсулу на монитор. Голосовую связь с Юнссоном — на мои телефоны, — он включил ларингофон. — Юнссон, это я, Хайдаров…

В рубке произошло мгновенное, сосредоточенно-суетливое движение. На коленях Хайдарова очутилась коробка монитора, с освещенным уже экраном — лицо Юнссона, прикрытое, как вуалью, отражениями приборных шкал на шлеме. Скафандр его был надут — действительно, в капсуле вакуум. Лицо отрешенное, но спокойное. Ах вы душечка моя, Тиль, яростно подумал Николай.

— Ты меня видишь, Юнссон? (Голова кивнула колпаком). Я говорю по кураторскому каналу. Нас никто не слышит. Подключи скафандр по регламенту, включи датчики мозга. Исполняй…

Юнссон сидел неподвижно. Не изменяя позы и выражения лица, он исхитрился изобразить непоколебимое упрямство. Выразительный же вы мужчина, подумал Хайдаров.

— Ты был, когда ударило Филипа, — прошептал он. — Был. Ты действовал бессознательно. Это бывает. Когда ты очнулся, люк в кают-компанию уже захлопнулся. Ты хотел вернуться, но люк был закрыт. Ты не виноват. Подключайся. Я должен тебя проверить. Подключайся, старина…

— Теперь все равно, — сказал Юнссон. — Нечего проверять. Я в порядке.

— Ну, если твои пиратские фокусы считать порядком… — миролюбиво сказал Хайдаров, — тогда конечно… Но без проверки ты не пойдешь дальше.

Юнссон с полминуты сидел молча. В корабле никто не дышал. Вдруг Тиль наклонился к объективу, и Хайдаров увидел, что он улыбается.

— Николушка, пойду. Оборву ваш поводок — настолько-то я в порядке. Козыри у меня.

— А хочешь — докажу, что ты не в порядке?

— Потому что забрался в капсулу? — Юнссон пренебрежительно махнул перчаткой.

— А вовсе нет, — сказал Хайдаров. — Забрался ты ловко. Доказать?

— Докажи.

— Тогда подключишь датчики?

— Предположим.

— Ну, слушай. Рвать трос надо было сразу, без тары-бары.

— Что?

— А то, что плохо соображаешь, Тиль. Пока ты беседовал, Албакай и Бутенко вошли в шлюзовую, а Киоси начал вирать лебедку… Поздно, говорю тебе!

Инженер и врач еще надевали скафандры, а Такэда выбирал слабину троса, но это было неважно — Юнссон понял, что оборвать трос ему не дадут. Чтобы проделать такую штуку, надо вернуться метров на пятьдесят, к кораблю, ослабив этим трос, а затем рвануть на полной тяге, с разгона. Но теперь Такэда не даст ослабить трос. Лебедка сумеет выбирать слабину быстрее, чем капсула ее создаст.

Юнссон опустил руку, протянутую к секторам тяги. Конечно, он был не в себе, но цель-то у него была благая — выбраться из черноты и снасти корабль. Так рассчитывал Хайдаров, и не ошибся. Юнссон послушался. Беззвучно шевеля губами, он стал подключать скафандр к системе капсулы: приточный шланг, отводящий шланг, энергопитание, контрольный кабель. В надутом скафандре это сделать нелегко. Хайдаров терпеливо ждал. Готовился к сеансу, пустив мысли на самотек, и никак не удавалось сообразить — правильно ли он делает, принуждая Тиля к проверке. С проверкой, или без нее, придется давать Тилю серпанин. Адское снадобье. По сравнению с ним тригразин, инъецированный Уйму — мятная конфетка… А ты не рассуждай, сказал он себе. Серпанин нельзя давать без предварительной проверки мозга — нельзя, и точка. И не рассуждай.

Юнссон подключил последний кабель. Стюард-автомат капсулы сейчас же наполнил ее воздухом — на экране было видно, что серебристый чехол скафандра сжался на Юнссоне, обтянул плечи. Тем временем рядом с первым монитором поместили второй, от Оккама, для кривых мозга, и на нем вспыхнула бессильная и бесшумная гроза сознания Тильберта Юнссона, подсознания и всего остального. Николай мужественно потянул монитор к себе — с чувством отчаяния. Четвертый сеанс за три часа. И после сеанса не будет времени отдохнуть, о великий космос…

…Отодвигая от себя монитор, он не рассчитал движения — плоская тяжелая коробка полетела в экраны, дернула кабель и рванулась обратно. Невесомость… Кто-то перехватил монитор. Кто-то — кажется, Сперантов — подсунул Хайдарову термос с горячим кофе. Николай заставил себя сделать три глотка. Его здорово трясло, не столько от усталости, сколько от сострадания. Бедняга Тиль. Тяжела расплата за тайную ненависть… Конечно, серпанин. Это — сейчас. Но как быть с тобою дальше? Да, надо же устроить консилиум с Жерменом…

Корабельный куратор сидел рядом. Он еще смотрел кривые. Многоцветное страдание Тиля металось на его мониторе, завораживало взгляд, укачивало, но Марсель наблюдал его равнодушно — поднимал глаза, посматривал то на командира, то на Хайдарова. И, перехватив этот встревоженный, но легкомысленный взгляд, Хайдаров пришел в ярость.

Марсель Жермен, вы предатель. Пусть я фанатик, но куратор не имеет нрава становиться куратором наполовину. Пусть я миллион раз пристрастен. Только добрые имеют право быть добрыми, но я не верю, что у вас не хватило доброты. Мужества, вот чего не хватило. Впрочем, это ваше дело.

…Он слышал голос командира: «Инженерный отсек, результаты?» И ответ Сперантова: «Не можем порадовать, командир. Всё в статистических пределах фона. Какие-то ничтожные отклонения гравиметров… То же и с излучением… Скорее — интуитивно, нежели имманентно. М-да. Но я склонен согласиться с пилотом Юнссоном. Пожалуй, что-то есть».

«А, разговаривают, — подумал Хайдаров. — Я пока и отдохну…»

Он прикрыл глаза, вытянул ноги. Приступ ярости прошел так же внезапно, как начался. Извне доносился вежливый голос Сперантова: «Если мы попросим пилота отсоединить кабель, коммутирующий его с кораблем, и заземлить антенну ве-че? Возможно, получим связь… Собственно, это мысль коллеги Такэда…»

«Тиль, разрешаю, — отвечал Уим. — Заземли ве-че антенну и сними разъем кабеля».

Затем — голос Юнссона:

«Перемычки, перемычки-то где? Киоси, в каком ящике перемычки, клянусь брам-стеньгой? А, нашел… Ставлю под болт антенны, готово… Заземляю…»

«Славно, что его заняли делом», подумал Хайдаров.

Наверху неистово затрещал динамик, что-то закричал Такэда, и треск перебрался в динамик штурманского отсека. Тихий голос Юнссона заговорил:

«Корабль, не слышу вас, не слышу вас. Даю настройку: раз, два, три, четыре… Киоси, слышу тебя хорошо… Но с треском».

«Так, пора за работу», — Хайдаров открыл глаза.

Уим сказал:

— Инженерный отсек, благодарю. Трос работает антенной, так?

— Трос вместе с корпусом «Мадагаскара», — отвечал Такэда.

— Понятно. Кураторы, ваше решение о Юнссоне?

— Сейчас будет, — сказал Жермен. Он повернул монитор к Хайдарову. — Видишь?

Грязноватый ноготь Жермена указывал на седьмую шкалу, синяя и голубая, пунктир-штрих-пунктир и так далее. Это все обозначало патологическое снижение инстинкта самосохранения, сверхсоциальность, взрыв самоотверженности, необходимость следовать стандартам поведения, и если стандарты требуют смерти, то умереть.

— Вижу, — сказал Хайдаров. — Твое мнение?

— Вернуть. Сейчас он может взорвать реактор, чтобы просигналить на Землю.

— Мое мнение, — сказал Хайдаров, — серпанин, ноль пять, перорально.

— Тогда он уснет. Или впадет в апатию, — угрюмо возразил Жермен.

Он стал угрюм от робости. Хайдаров подумал — знает кошка, чье мясо съела. И нажал:

— Пора бы знать, что психика — вроде пива. Ее разливают по кружкам вне бочки. Внутри-то перемешано…

Кажется, он побелел. Его трясло все сильнее, и Жермен испуганно махнул рукой:

— Э, делай как знаешь. Я умываю руки, — и покосился на хайдаровский значок. Ты, мол, профессор и член Совета — не я… Тем временем Сперантов с настырной вежливостью допрашивал Юнссона:

— Следовательно, какое расстояние между черной зоной и корпусом корабля? По вашей оценке?

— Сто десять — сто двадцать сантиметров по моей оценке.

— Граница четкая?

— Очень четкая.

— Не размыта?

— Совершенно не размыта. По иллюминатору проходила, будто заливало тушью, ровным фронтом.

— А сейчас какая дистанция? Между капсулой и черной зоной?

— Оценить не могу. Малая. На глаз — ее нет.

— Нет дистанции?

— Нет дистанции.

— Простите, вы не могли бы выдвинуть какой-нибудь перископ и попытаться оценить дистанцию?

— К сожалению, у меня нет какого-нибудь перископа, — отвечал Юнссон, сохранивший — для внешнего наблюдателя — профессиональное терпение и чувство юмора.

«Ах, как весело, как радостно шел на плаху Макферсон», подумал Хайдаров, взмахнул рукой перед объективом, привлекая к себе внимание, пилота, и отчетливо, почти неслышно проговорил: «Серпанин..». Тиль откинул шлем. С каменным лицом повернулся, достал упаковку серпанина, показал ее и проглотил таблетку. Красная пилюля с желтым ободком. Единственное в мире средство от отчаяния. О люди, люди! Почему вы с таким упорством цепляетесь за свое отчаяние?

…У лебедки стояли Албакай и Бутенко. Они были одеты в суперскафандры, имели при себе на всякий случай газовые движители. Албакай выдвинул в космос двухметровый стержень с делениями и докладывал расстояние от обшивки до края черноты. Юнссон не зря считался первоклассным наблюдателем — чернота стояла в ста семнадцати сантиметрах от обреза люка, плавно отодвигаясь на полтора-два сантиметра и возвращаясь к ста семнадцати. А лебедка потихоньку вертелась, отдавая трос — метр за метром. Тишайше, без малейшего рывка пятнадцатитонная капсула прокрадывалась в неведомое. Десять метров в минуту. Ксаверы Бутенко обыкновенным мелом наносил марки на трос. Десять метров в минуту. Точно Юнссон воистину делал невероятное. И через восемнадцать минут трос кончился. Албакай крикнул: «Стоп, конец!», потравил оставшиеся три-четыре метра и выбросил их за борт. По тросу прошла волна, которой никто не видел.

— Есть. Затормозил, — бесстрастно сказал пилот. — Кругом то же самое. Поворачиваю для обзора… Не знаю. Посветлело как будто.

— Гравиметр? — спросил Уим.

— Какой здесь гравиметр… В нулях он, в нулях, старина Грант…

— Вопросы к пилоту? — таким же бесстрастным голосом сказал Уим. — Нет вопросов? На лебедке! Приготовьтесь вирать.

— На лебедке готовы, — сказал Албакай.

— Отставить лебедку. Грант, разреши выйти в космос на лине.

Это сказал Юнссон. На секунду все замерло. Потом Марта Стоник прыгнула к Уйму, двумя руками вцепилась в него и затрясла головой. Уим снял ее руки. Отчетливо проговорил:

— Пилот, здесь Уим. Разрешаю выйти в космос на лине.

Юнссон ответил: «Есть!» и засмеялся — было очень хорошо слышно в эти секунды. Он смеялся весело, без тени надрыва. «Открываю люк, сейчас… Да, коллега Сперантов! Дистанция два тире…» — и тишина. На секунду. Затем из нее выделился знакомый звук — щелканье дыхательного автомата на скафандре. Связь по тросу работала. Но некому было отвечать на той стороне. В безнадежной тишине завертелась лебедка. Уим повторял размеренно, как метроном: «Тиль, здесь Уим. Тиль, здесь Уим. Отвечай». И снова: «Тиль, здесь Уим». Рокочущий бас Албакая врывался в паузы: «Сто пятьдесят метров. Сто сорок метров.»

…Албакай первым заметил, что чернота уходит, и крикнул: «Смотри!» Это произошло так быстро, что в рубке не успели отрегулировать яркость экранов. Все инстинктивно смотрели в сторону капсулы, а Солнце возникло за нею, по левому борту, ослепило. Сквозь багровые пятна и полосы, прикрываясь рукой от косматого Солнца, Хайдаров увидел белый овал капсулы, и — немного в стороне — что-то ритмично поблескивающее, как астероид при близком прохождении. Тело Юнссона вращалось, следуя за капсулой на лине.

Хайдаров отвернулся и не видел, как по тросу прыгнул Бутенко в своем суперскафандре. Сверху обрушился Сперантов. Не удержался, пал на четвереньки, перебежал к экранам. Лицо его было искажено отчаянием. Он готов был броситься в экран, схватить неопознанное голыми руками. В корабле сразу стало шумно. Закричали голоса лунной и земной диспетчерских, пронзительно взвыла морзянка, хрипло запели радиомаяки, запущенные диспетчерами на полную мощность. За кормой, в чудовищной дали, пыхнуло огненное облачко — спасательный корабль-робот «Отважный» поймал «Остров Мадагаскар» в пеленг и дал первый ядерный импульс.

Ночь была нескончаема. В космосе не бывает дней и ночей. Если сияние космоса ощущается, как ночь, значит, рейс закончен.

Уим и Хайдаров сидели в командирской каюте. «Остров Мадагаскар» был эвакуирован, по его тихим палубам гремели голоса заправщиков и ремонтников. Они властно стучали башмаками, от них исходил острый, пороховой запах Луны. Даже на обшивке кипела жизнь — спектрометристы под защитными зонтами разворачивали свое оборудование, отыскивали следы неведомого.

Хайдаров держал в коленях термос. Они с Уимом поочередно тянули кофе через соску и разговаривали.

— Странно, — сказал Уим. — Столько лет ходили на параллельных, и вот когда познакомились.

— Да, странно, — сказал Хайдаров.

— Очень славно, что познакомились. Очень славно…

Хайдаров кивнул. Славно. И то, что командир Уим говорит так с человеком, от которого зависит его судьба, вот что по-настоящему хорошо. Не боится, что его заподозрят в подхалимстве. Верит.

Уим хлопнул его по руке и невесело засмеялся.

— Едва познакомившись, они вступили в сговор… Куратор Хайдаров, используя свое влияние в Совете космокураторов, добивался реабилитации штурмана Уйма. Со своей стороны этот последний обещал Хайдарову поддержку Ассоциации судоводителей в устройстве космической системы психоконтроля…

— Хорошо поёшь, — сказал Хайдаров. — Но так и будет. Ты должен водить корабли.

— Я бы не доверил корабль такому командиру, — сказал Уим.

— Брось, брось… Трехмесячный отпуск, и все будет олл райт. Каждый должен оступиться, чтобы сбило спесь. Напортачить, у нас говорят.

— Напор-ртачить?

— Плохо сработать, ошибиться.

— Надо запомнить. Ты думаешь, с меня сбило спесь?

— Надеюсь, — сказал Хайдаров.

— Э! Не сбило. Отпуск я возьму, и возьму Ани в экипаж, но спесь остается при мне, ты учти — прежде чем заступаться за меня.

— На место Бутенко?

— Да. Ксаверы больше не пойдет со мной. Не простит.

— Покажи мне еще Ани, — попросил Хайдаров.

Уим отвел руку за спину, нажал кнопку, и в стенке оружейного шкафчика — на том месте, куда смотрела Марта Стоник — возникла женщина. Она была прекрасна. За ее спиной был песок и вздыбленные стеклянные океанские волны и тропическое небо, но женщина была прекраснее неба, моря и песка, и у ног ее сидел сонный львенок.

— Ха! Это я, — сказал Уим, погружая палец в львиную шерсть. — С нею я такой. Поэтому не брал ее на корабль.

— Возьми, — сказал Хайдаров.

— Возьму. Попробую, — сказал Уим.

О Марте Стоник они не говорили. Они знали, что вины здесь нет ничьей — ни командира, ни пассажирки. Так вышло. И все.

Они уже знали, что Тильберта Юнссона не удалось оживить, хотя никаких следов насильственной смерти на нем не обнаружено. Просто выключился мозг. Просто… Так же просто, как гипотеза Сперантова и других набольших физиков, по которой НО не был ничем материальным. Ни пространством, ни антипространством — ничем. Лучом прожектора, состоящим из абсолютной пустоты. Поэтому он и не имел массы, поэтому поворачивал без радиуса, как пятно от прожекторного луча на склоне горы или на поверхности моря. Юнссона убило ничто, поглощающее любое излучение, как мы — ничто по сравнению с матерью-природой, — поглощаем любое знание о ней, накалываем его на булавки, как бабочек.

Уим погасил голографию и требовательно спросил:

— Почему Тиль бросил Шерну?

— «Чтоб вам не оторвало рук, не трожьте музыку руками», — Хайдаров ответил цитатой, чтобы закончить разговор, но командир Уим был упрям, и ему предстояло водить пассажирские корабли, в которых все каюты будут заняты космическим персоналом.

— О-a, все тот же миф о ненависти к куратору? Я в это не верю.

— Ты слишком здоровый человек, чтобы поверить, дорогой Грант. И ненависть — не то слово. Скорее, нелюбовь, еще точнее — раздражение и нетерпимость. Куратор, к сожалению, воспринимается не как врач, а как требовательный наставник. Нас либо очень любят, либо едва терпят. И то и другое — лишнее. Почему — едва терпят? А мы пристаем, настырничаем… Тиль был очень эмоционален. Вечный подросток, понимаешь? И агрессивен при этом…

— Стоп… — перебил Уим. — Ты хочешь распространить на нас машинный контроль, чтобы устранить личность куратора?

— Ну, нет, — живо сказал Хайдаров. — Наоборот, безличный контроль — еще хуже. Каждому ясно, что нелюбовь к куратору — чувство несправедливое…

— Постыдное, — сказал Уим. — Дикое и постыдное.

— Предположим. Как таковое оно и загоняется в подсознание относительно легко. А вытеснить отвращение и недоверие к машинной системе будет куда как сложнее.

Уим закрыл глаза, собрал лицо крупными коричневыми морщинами и запел:

— О, великий и черный космос, какие же мы дикари… О жалкие песчинки, наделенные жалкими чувствами… Охотники, страшащиеся своего копья, — пел командир Уим, раскачиваясь всем телом. — Охотники, прикрывающиеся щитом от темноты ночи… Прости, куратор, — надменно и застенчиво проговорил он. — Просто терпения не хватает. Но говори дальше о Юнссоне. Он был агрессивен…

— Да. И слишком долго работал в космосе. В сущности, без Шерны он давно был бы списан на планетную службу — но Шерна тоже имел свои слабости…

— Любил веселых людей?

— Кто их не любит, — сказал Хайдаров. — Нет. Шерна слишком любил космос. Он берег первоклассного пилота и исследователя. Тащил его буквально за шиворот. Смотрел за ним, как за любимым ребенком…

— Спас ему жизнь, — сказал Уим.

— Да. Чего подчас нельзя простить… Значит, модель события… Вот она. Они встретились у буфета не случайно. Тиль последнее время избегал Шерну, их почти не видели вместе на корабле. Филип вызвал Тиля для кураторского собеседования, пользуясь ночным временем — пока в кают-компании пусто. Юнссон был раздражен его настойчивостью. Когда ударил метеорит и Шерна упал, он бросился к люку не сознательно. Подсознание, которое постоянно отталкивало его от куратора, воспользовалось аварийной ситуацией. Правило: «отсек с нарушенной герметичностью покинь немедленно» было подхвачено подсознанием, и Тиль прыгнул в люк.

— О-a, подсознательно — через три секунды? Он же быстрый, он — пилот! За три секунды Тиль умел продумать целый философский трактат!

Хайдаров кивнул.

— Этот факт и был самым ужасным для Юнссона. Вот как я это объясняю. Шерна упал не сразу. Даже кровь ударила из раны не сразу. Секунду — полторы Тильберт ждал. Шерна должен был уйти первым. И вдруг он упал. Понимаешь? Юнссона это настолько поразило…

— Поразило? При пробое всегда можно ждать травмы!

— Только не у всемогущего куратора, Грант. Только не у него. В подсознании Юнссона куратор был огромен, неуязвим… в тупом скорее удивлении Тильберт наклоняется, видит агонию и неведомо для себя прыгает в люк. И тут же наступает прозрение. Внутренний вопль: «Что я наделал!?», и он кидается обратно…

— Но люк уже закрыт, — сказал Уим. — Так?

— Так… Дальше — дальше он оказывается в своей каюте, по аварийному расписанию, и ничего не понимает. Как он мог наклониться, может быть, тронуть Филипа рукою, и удрать, бросив его? Почему!? И кто поверит ему, что он действовал в помрачении разума?

— Никто.

— Теперь никто, — сказал Хайдаров. — Шерна бы поверил.

— О великий и черный космос! Вот на чем ты все построил.

— Ну, не все. Эта догадка завершила цепь рассуждений. Казалось невероятным, что «субъект Икс» скрывается. Я построил модель явки с повинной. К кому этот несчастный мог бы прийти? Только к своему куратору. В данном случае, к Марселю. А если его куратором, подумал я, был кто-то другой? Например, Шерна? Я просмотрел список пассажиров четвертого яруса и обнаружил Юнссона, единственного человека на борту, куратором которого был Шерна.

— И ты предложил вызвать его в рубку…

— Ну, естественно.

— О-a, естественно… Почему, скажи пожалуйста, Шерне надо была встречаться с Юнссоном в кают-компании? Шерна мог прийти в его каюту.

— Когда человек настроен… э… враждебно, не следует оставаться с ним в тесной клетушке наедине. К ощущению психологической скованности добавится клаустрофобия. Мы не в космосе, Грант…

Уим кивнул. Он, старый космонавт, на собственной шкуре испытал все разновидности боязни закрытого пространства. Вряд ли он хоть раз говорил об этом, но знать — знал отменно…

— О-a! Давай, выпьем кофе, — сказал Уим.

Хайдаров не спрашивал, подозревал ли командир Юнссона, — все равно не скажет.

Но если Грант Уим был командир, то Николай Хайдаров — куратор, и победы над людьми были столь же необходимы ему, сколь Уйму — победы над «великим и черным космосом». И прием, которым он собирался раскрыть Уйма, был, в сущности, честный.

— Да, вот еще Оккам… — проговорил он. — Знаешь, командир, я не видел ни одной трагедии, которая не сопровождалась бы фарсом…

Уим одобрительно блеснул глазами — ох, умны же у тебя глазищи, коричневый ты дьявол…

— Ха! Фарс? — он вытянул руку и живо загнул три пальца. — Краснов, первый кибернетист! Бутенко, второй кибернетист; Жермен, космический психолог. Трое, трое их было, и — проглядели машину! Какие слова им говорить, о великий космос!

— А никакие, — кротко отозвался Хайдаров. — А нечего тебе сказать.

— Нечего?

— Ну, конечно. Они поклоняются командиру Уйму. Как они могли заметить, что Оккам тоже влюбился в командира Уйма?

Командир язвительно ухмыльнулся:

— У вашего брата это называется методикой провокации, йес?

Быстро же ты заводишься, подумал Николай. Быстро, сдержанно, агрессивно — как надо…

— Ну какая же провокация, — сказал он. — Ты — хороший командир и обаятельный человек. Очень заботливый. Внимательный к мелочам, но не придирчивый. Помолчи, командир… Ты прикрыл экипаж колпаком душевного, комфорта, причем экипаж твердо знал, кому он обязан комфортом. Человек есть хомо социабилис, командир… Но, как сказал один умный человек, мы лишь вчера отпустили канаты, удерживающие нас в каменном веке. Социальный лидер с необыкновенной легкостью становится вожаком стаи, а это — разные роли…

— В чем моя вина? Кругом виноват, о великий космос!

— Это их беда, а не твоя вина. Вы приняли «Мадагаскар» всем экипажем, так ведь?

— Так. Мы ходили на «Армстронге». Вместе.

— То есть Оккам попал к твоим кибернетистам совсем свеженьким, правда? Они воспитали компьютер, создав его психику по своему образу и подобию, ориентировав его на тебя. Теперь — происходит событие. Ты попадаешь под подозрение, и Оккам — поскольку дело касается тебя — проникает в эту этическую проблему… Кстати, кого ты подозревал?..

— Причем мои подозрения? Я их не высказывал.

— Они, э, влияли на твое состояние, — деликатно отговорился Хайдаров. — Тебе приходилось дополнительно сдерживаться. Итак, компьютер проникается проблемой. По твоим кривым мозга он мог бы определить, что «субъект Икс» — не ты. Однако, он не умеет читать кривые. И здесь у него произошла ошибка… По стечению обстоятельств и по визуальным данным ты оказался субъектом Икс — для Оккама.

— По каким данным? — фыркнул Уим. — Не фантазируешь ли ты, куратор?

— Никогда, — сказал Хайдаров. — У меня фантазия бедная. А у вас с Юнссоном поразительное сходство телосложения. Спроси у Оккама. Он расскажет тебе — и никому другому, — как, глядя по пятилинейному каналу, он принял Юнссона за тебя. Как решил тебя выгораживать — вплоть до лжи. Насколько он способен ко лжи, разумеется… Как воспрял духом, когда я во всеуслышание заявил, что экипаж вне подозрений. И тогда он учинил собственный розыск.

Уим поднял ладонь:

— Не так быстро, куратор… Расскажи без поспешности. Как ты добрался до Оккама?

— А по ступенькам. Первая: он пытался что-то утаить при первом опросе. Хитрил, — Хайдаров усмехнулся. — Очень по-детски хитрил. Не хотел демонстрировать твои кривые. Тогда я и заподозрил, что он к тебе неравнодушен.

Уим тоже усмехнулся — смущенно.

— Второй ступенью были «пчелки», дорогой Грант. Я обнаружил, что Оккам следит за людьми, и спросил себя — зачем? Одной из моделей его поведения был розыск. Он искал человека, похожего по росту и телосложению на тебя. Кстати, я не верю, что он определил рост Юнссона по пятилинейке с допуском в двадцать сантиметров. У вас одинаковый рост. В этом он солгал прямо…

— Так ты пришел к Оккаму. А дальше?

— Дальше? Юнссон уже был на подозрении, как любой пассажир четвертого яруса, затем как единственный подопечный Шерны, наконец, как пилот, три года не бывший в отпуске. Я бы так и сяк добрался до него, но тогда мы отвлеклись на черное облако, а?

— Пожалуй, — сказал Уим. — Несколько отвлеклись… Но как ты объяснишь дальше?

— Трюки в шлюзовой камере? А очень просто… Погоди! Ведь Оккам еще сбил меня с толку в некоторый момент. Я дал ему тест-проверку, пока вы готовили шлюзовую… И он показал абсолютное доверие к экипажу, а я — я не понял, что он радовался, потому что перед этим Тиль явился в кают-компанию и Оккам узнал в нем «субъекта Икс». Машина была в эйфории, ведь для нее следствие завершилось успешно. Теперь Оккам должен был натолкнуть на эту мысль меня. Мне он доверял — я уже заявил, что экипаж вне подозрений. И я часто, куда чаще, чем корабельный куратор, работал с биотоками мозга. Компьютер резонно рассудил, что я, увидав кривые Юнссона, установлю истину. Как он мог заставить меня снять биотоки Юнссона? Ну-ка?

Уим кивнул:

— Правильно… Посадить Тиля в пилотское кресло. Верно…

— Верно? Допуская пассажира к пилотажу, вы обязаны проверить биотоки мозга?

— Так. «Корабельный свод», раздел «Аварийные ситуации». Параграф сто восьмой.

— Но здесь Тиль нас перехитрил — не подключился к системе капсулы, а пошел автономно.

— Ха! Бедняга Оккам, — сказал командир. — Воображаю его разочарование. Еще вопрос, куратор. Оккаму следовало доложить, что Юнссон находится в капсуле.

— Почему он не сделал этого? Не знаю. Я не специалист по электронной психике, дорогой Грант. Допустим, Оккам притаился, как нашаливший ребенок. Он ведет себя достаточно инфантильно.

— О-a, достаточно! — проворчал Уим. — Сущий бэби, зловредный бэби. Подумай, куратор, — занимает своим мозгом лучший отсек на корабле, и позволяет себе делать глупости…

— Не без того, — отозвался Хайдаров.

Он сообразил, что Уим так и не проболтался насчет своих подозрений. Командир хитренько посмотрел на него:

— Куратор, а почему ты успевал заметить эти лампочки? Ну, «пчелки», «пчелки»?

— Ума не приложу. Разве что он нарочно давал мне понять — наблюдаю, мол?

— Все уважали его, и люди, и машины, — продекламировал Уим. — Нет, Николай. Бедный компи не умеет видеть свои глаза. Иконоскопы, йес? Не может знать, что послесвечение «пчелок» — порядка секунды… Э?

Хайдаров невесело засмеялся:

— Значит, он еще раз сбил меня с толку…

— Стоп! — сказал Уим: Еще раз? А когда был первый раз?

— Я же говорил. Когда он показал полное доверие к экипажу, и я не осмелился вернуть Юнссона из шлюзовой. Потерял кураж. А я должен был его вернуть.

— И мы бы здесь не сидели, — сказал Уим и ткнул пальцем в палубу.

— Не понимаю, Грант…

— Мы бы сидели там! — Уим показал на потолок. — В небесах. В черном облаке.

— Я все же не понимаю, — сказал Хайдаров. — Ты что, всерьез так думаешь? Ну, не ждал… Искупительная жертва?

— Ты и не поймешь, — грустно ответил Уим. — Ты слишком рационален. Я тоже рационален, но я — понимаю. Тиль сделал так, как было нужно… Этому… — Он опять поднял палец к потолку и некоторое время сидел так, опустив на глаза тонкие веки.

— Пусть, — сказал Хайдаров. — Меня это не реабилитирует. Я обязан был бороться за жизнь пациента — до последнего…

— Ты и боролся.

Динамик прохрипел: «Командир корабля!»

Диспетчер ремонтников доложил, что готовится к отправке девятиместный бот — на Землю. Не желают ли командир и куратор отбыть? «Космодром?» — спросил Уим. «Шпицберген», — «Мы идем», — сказал Уим и улыбнулся Хайдарову.

— Как раз и попадешь домой, Хайдаров.

— А ты? От Шпицбергена до Найроби — не ближний свет.

— Ха! Я соскучен по всему, по югу и по северу. Прогуляюсь. Твердая земля, хорошо…

Из рундука появилась на свет потрепанная замшевая сумка. Уим бросил в нее одно, другое, расписался в бортжурнале и надел — набекрень — парадную командирскую каскетку.

— Традиция, — застенчиво сказал он. — Я готов. Хайдаров кивнул в сторону рундука. — Приборную информацию по НО ты оставляешь?

— Сперантов забрал полный комплект. А мне — зачем? Пусть каждый занимается своим делом. Я не физик и не специалист по контактам.

— Пожертвуй тогда мне, — сказал Хайдаров и положил в сумку ролик магнитной ленты — плотный, массивный, в упругом белом чехле. На Земле он будет довольно тяжел.

Зачем взял он ролик? Что надеялся узнать? Пророки всегда ошибаются, но Хайдаров был твердо, пророчески уверен, что луч прожектора, направленный на Землю, ушел навсегда. До скончания времен. И еще он знал — и ничто не могло поколебать его уверенности — что Уим прав. В непознаваемой дали, у прожекторного пульта некто понял все и поспешно увел луч, и отныне также считает себя виновным в смерти пилота Юнссона.

Пассажирской дорогой — через кольцевые коридоры и литерные люки — они поднялись к шлюзовой, нырнули в тесную капсулу бота. В крошечных иллюминаторах дрожала огнями ночная сторона Земли. Хайдаров взглянул на часы — почти двенадцать часов прошло с той минуты, когда он ступил на палубу «Мадагаскара». Должен быть день… Он еще раз посмотрел в стеклышко и различил изогнутую цепочку огней — Панамский перешеек. Корабль вернулся на другой причал Корабельной орбиты, на противоположное прежнему место. Вернулся в ночь.

Хайдаров пожал плечами. Почему-то стало досадно.

Командир Уим хмуро смотрел перед собою из-под парадной каскетки.

Рассказы

Дождь в лицо

I

— Крокодилы! — оглушительно заорал попутай.

Андрей повернулся на левый бок и посмотрел вниз, туда, где полагается быть ночным туфлям. Между прутьями настила была видна вода — цвета хорошего крепкого кофе. За ночь вода поднялась еще на несколько сантиметров.

Оставались последние секунды ночного отдыха. Он вытянулся в мешке и закрыл глаза. Примус шипел за палаткой, и через клапан проникал запах керосиновой гари, а от Аленкиного мешка пахло Аленкой. Счастливые дни в его жизни. Вот они и наступили, наконец.

— Эй, просыпайся!

Через краешек сна он услышал сразу ее голос, и отдаленный шум джунглей, и шорох и скрипы Большого Клуба, и совсем еще сонный, полез из мешка и натянул болотные сапоги. Настил, сплетенный из тонких лиан, провис к середине и почти не пружинил под ногами. «Давно пора сплести новый, — подумал Андрей. Сегодня я натащу лиан».

Он знал, что все равно не сделает этого ни сегодня, ни завтра, и вспомнил, как в Новосибирске директор спал в кабинете на старой кровати с рваной сеткой, а когда ее заменили, устроил страшный скандал, и кричал: «Где моя яма?»

Посмеиваясь потихоньку, он оделся, спустился в воду — шесть ступеней, — и посмотрел на сапоги. Вода дошла до наколенников. Поднимается.

— Неважные дела. Надо бы к черту взорвать эти бревна. Запруду. Там полно крокодилов, — сказала Аленка сверху.

— Разгоним, — ответил Андрей. Он шел под палаткой, ощупывая дно ногами. Палатка стояла на четырех столбах, провисший настил был похож на днище огромной корзины. Прежде чем выбраться на мостки, он посмотрел в сторону деревни. Он смотрел каждое утро, и ничего не видел - только лес. Ни дымка, ни отблеска очага…

Примус шумел что было мочи, Аленка осторожно накачивала его хромированное чрево. Синие огни прыгали под полированным кофейником, на очаге лежали вычищенные миски, и Аленка сидела деловитая, чистенькая, как на пикнике — ловкие бриджи, свежая ковбойка, светлые волосы причесаны с педантичной аккуратностью.

— Как спалось? — спросил Андрей.

— Ты что-то говорил? Ничего не слышно. Как в метро. Кстати, что ты вчера говорил о дисках, когда возвращался? В лодке?

Андрей открыл рот и несколько секунд так и стоял, соображая.

— Тебя же не было в лодке… Как ты узнала, что я сам с собой говорил?

— Всю жизнь мне не верят, что я читаю мысли, — сказала Аленка, отмеряя кофе десертной ложкой. — И ты тоже, никто мне не верит. Лентяи все недоверчивые, хоть пистолет бы почистил.

— Он в палатке, — машинально сказал Андрей.

— Ты ведь сам говорил, что он осекается.

— Почищу после завтрака.

— Возьми, лентяй, — она просунула руку в клапан, и достала тяжелый пистолет. В левой руке она держала ложку с кофе.

— Все равно не буду, — сказал Андрей, расстегивая кобуру. Он разложил детали на промасленной тряпке, и, гоняя шомпол в стволе, соображал, как бы к Алене подступиться. Если она заупрямилась — ищи обходной маневр. Это он усвоил.

Он собрал пистолет, вложил обойму, и заправил в ствол восьмой патрон. Пистолет поймал солнце, — багровый край, беспощадно встающий над черной водой, среди черных стволов. В чаще ухнула обезьяна-ревун.

— Готово, — сказала Аленка.

— И это не первый раз? — спросил Андрей, принимая у нее миску.

— Говорю тебе — всю жизнь.

Помолчали.

— Это фокусы Большого Клуба, — неожиданно сказала Аленка. — Он же совсем рядом.

— Может быть. А часто это бывает? И как ты это слышишь?

— Я веду дневник, — сказала Аленка. — По всем правилам, уже пятнадцать дней. Иногда я слышу тебя оттуда. Как будто ты говоришь за моей спиной, а не возишься у Клуба или в термитниках. В дневнике все записано.

— Брось, — сказал Андрей. — Оттуда добрый километр. — Он положил ложку и смотрел на Аленку сквозь темные очки. — И ты все время молчала?

— Тебе этого не понять. Ешь кашу. Ты ужасный трепач, «только и всего».

— Покажи дневник.

— Вечером, вечером. Солнце уже встало.

— Нет, это невозможно! Какие-то детские фокусы, — Андрей бросил миску и встал с ложкой в руке.

— Каша остынет, — кротко сказала Алена.

— Какая каша? — завопил Андрей. — Ты понимаешь, что надо ставить строгий эксперимент?

— «Строгий заяц на дороге, подпоясанный ломом», — тонким голосом пропела Алена. — Эксперимент достаточно строгий. Ешь кашу.

— Хорошо. Я доем эту кашу.

— Вот и молодец. «И кому какое дело, может волка стережет!»

— Аленка!

— Я же слушаю твои магнитофонные заметки. Слово в слово с моим дневником. Понял? И все. Пей кофе, и пойдем.

Комбинезоны висели на растяжке. Андрей молча влез в комбинезон, застегнул «молнию», молча нацепил снаряжение: кинокамеру, термос, запасная батарея, фотоаппарат по кличке «Фотий», ультразвуковой комбайн, набор боксов, инструменты. Магнитофон. Теперь все. Он натянул назатыльник, заклеенный в воротник комбинезона, и надел шлем. Плексигласовое забрало висело над его мокрым лицом, как прозрачное корытце.

— Включи вентилятор, ужасный ты человек, — сказала Аленка. — На тебя страшно смотреть. И возьми пистолет.

Под комбайном зашипел воздух, продираясь через густую никелевую сетку, и вентилятор заныл, как москит.

— Родные звуки, — сказала Аленка. — Я тоже пойду, после посуды.

— Мы же договорились. Я иду к Клубу.

— Андрейка, они мне ничего не сделают. Я знаю слово. Ну, один разок сходим вдвоем.

— Не дурачься. Клуб начнет нервничать и пропадет рабочий день. У тебя хватает работы, сиди и слушай.

Он уже сошел с мостков, взял шестик, прислоненный к перилам и посмотрел на жену — все еще с досадой. Аленка улыбнулась ему сверху.

— Ставь в дневнике точное время, часы сверены. Я пошел.

— Очень много крокодилов. Ты слышал, сегодня один шнырял под палаткой?

— Тут везде полно этой твари. Будь осторожна.

— Я ужасно осторожна. Как кролик. Сейчас я их пугну. Поспорим, Что я попаду из пистолета вон в того, большого? — Аленка достала из-под палатки свой пистолет, и положила его на локоть. — Нет, лучше с перил. Вот смотри.

Солнце уже поднялось над черной водой, и ровная, как тротуар, дорожка шла к палатке, и по ней ползли черные пятна треугольниками, и рядом, и еще подальше. За пятнами по тихой воде тянулись следы, огромным веером окружая палатку. Выстрел и удар нули грянули разом, палатка дрогнула, и крокодил забил хвостом, уходя, под воду.

— Вечная память, — сказала Аленка. — Вечная память, сейчас мы вам добавим, вечная…

Палатка снова качнулась, и зазевавшийся крокодил щелкнул пастью над водой и скрылся в темной глубине, и вот уже над поляной тишина, гладкая маслянистая вода отражает солнце. Андрей бредет по вешкам к берегу, ощупывая дно шестиком и обходя ямы. Кинокамера сверкает на поворотах. Хлюп — хлюп — хлюп, — он идет по вязкому дну, а вот и шагов не слышно. Андрей подтянулся на руках, прошел по сухому берегу и исчез. Обезьяна снова заорала в джунглях. День начался.

— Сегодня день особенный, — сказала Аленка, обращаясь к примусу. — Понял, крикун? Ну то-то…

Она сидела под тентом, придерживая пистолет, и прислушивалась, хотя почему-то была уверена, что теперь ничего не услышит — с сегодняшнего дня. После еды ей стало совсем нехорошо. Она достала щепотку кофе из банки, пожевала и плюнула в воду.

— Все ученые — эгоисты, — сказала Аленка. — Завтра все равно пойду в муравейник. Я тоже стою кой-чего, только я очень странно себя чувствую. И еще это. Когда-нибудь это должно было получиться. И все равно, завтра я пойду.

Она попробовала представить, что он там видит, продвигаясь по пружинистой тропке, и как всегда увидела первую атаку муравьев, первый выход в муравейник три месяца тому назад.

Они шли вдвоем по главной тропе, потея в защитных костюмах, и в общем, все было довольно обыденно. Как в десятках муравьиных городов по Великой Реке. Они осторожно ставили ноги, чтобы не давить насекомых, хотя много раз объясняли друг другу, что это — чепуха, сентиментальность — этим не повредишь муравейнику, который занимает десятки гектаров. Они часто нагибались, чтобы поймать муравья с добычей и посадить его в капсулу, иногда смахивали с маски парочку-другую огненных солдат, свирепо прыскающих ядом.

На повороте тропы Андрей обнаружил новый поток рабочих — они тащили в жвалах живых термитов, — и сказал: «Ого, смотри!..»

Это было немыслимое зрелище. — огненные муравьи, свирепые «аракара», тащили живых термитов, держа их поперек толстого белого брюшка, а живые термиты покорно позволяли беспощадному врагу нести себя неизвестно куда…

— Ну и ну! — сказала Аленка. — Если в джунглях встретишь неведомое…

— Оглянись по сторонам, авось увидишь что-нибудь еще.

Сидя на корточках, они рассовывали термитов по боксам, и вдруг она сказала:

— Ой, Андрей. Мне страшно.

— Кажется, мне тоже… — пробормотал Андрей.

Они встали посреди тропы, спина к спине, и Аленка услышала щелчок предохранителя, и новая волна ужаса придавила ее, даже ноги обмякли. Маленький тяжелый пистолет сам ходил в руках, — набитый разрывными снарядами в твердой оболочке — оружие бессильных.

— Смех, да и только, — пробормотал Андрей. — Как будто рычит лев, а мы его не слышим.

— Откуда здесь львы?

— Откуда хочешь, — ответил Андрей совершенно нелепо, и тут страх кончился, как проходит зубная боль, и они увидели алый полупрозрачный диск, неподвижно висящий метрах в двадцати от них, над низкими деревьями, как летящее блюдце. Так они и подумали оба, таращась на него сквозь стекла масок. Наконец, Андрей поднял стекло и посмотрел в бинокль:

— Крылатые, только и всего…

Именно с этого момента и началась игра в «только и всего». Когда они добрались до Большого Клуба, Аленка сказала: «только и всего», и когда в первые дни разлива огромный муравьед удирал от Огненных, Андрей вопил ему вслед: «Только и всего!», — а муравьед в панике шлепал по воде, фыркал и вонял от ужаса.

…Андрей смотрел, а она подпрыгивала от нетерпения, и канючила «Дай бинокль, дай-дай бинокль», пока их не укусили муравьи — сразу обоих, — и тогда пришлось опустить стекла, и они сообразили, что диск надо заснять. Огненный укусил ее в нос, было ужасно больно, и нос распух, пока она меняла микрообъектив на телевик, стряхивая муравьев с аппарата. Андрею было лучше — он просто повернул турель кинокамеры. Она сделала несколько кадров, тщательно прокручивая пленку, потом диск пошел к ним и повис прямо над головами, — в шести метрах, по дальномеру фотоаппарата — и в фодесе можно было различить, как мелькают и поблескивают слюдяные крылья, и весь диск просвечивает на солнце алым, как ушная мочка…

— Ты встречал что-нибудь в этом роде? — спросила Аленка.

— Не припоминаю.

— Но ты предвидел, да? Только и всего, и великий Шовен!

Они захохотали, с торжеством глядя друг на друга. Никто и никогда не видел на Земле, чтобы муравьи роились диском правильной формы.

Никто и никогда! Значит, не зря они угрохали три года на подготовку экспедиции, не зря клеили костюмы, парафинили двести ящиков со снаряжением и притащили сюда целую лабораторию, и обшарили десять тысяч квадратных километров по Великой Реке…

— Я тебя люблю, — сказал Андрей, как всегда не к месту, и Аленка процитировала из какой-то летописи:

— «Бе бо женолюбец, яко ж и Соломон».

На Андрея напал смех. Они хохотали, а диск висел над головами, слегка покачиваясь, сильно и неприятно жужжа. Они до того развеселились, что второй приступ страха перенесли легко — не покрываясь потом и не вытаскивая пистолетов. Но хохотать они перестали. И когда колонны Огненных двинулись к ним, шурша по троне и между деревьями, они сначала не особенно удивились.

Но только сначала.

«Наверно, так видна война с самолета», подумала Аленка, и заставила себя понять — почему появилась эта мысль. Муравьи шли колоннами, рядными колоннами, и наклонившись, она увидела сквозь лупу в забрале, что сяжки каждого Огненного скрещены с сяжками соседа. Скульптурные панцири светились на солнце, ряды черных теней бежали между рядами Огненных — головы подняты, могучие жвалы торчат, как рога на тевтонских шлемах. Крупные солдаты до двух сантиметров в длину двигались с пугающей быстротой, но Аленка наклонилась еще ниже и увидела в центре колонны цепочку, ниточку рабочих с длинными брюшками и толстыми антеннами. Она сказала: «Андрюш, ты видишь?», а он уже водил камерой над самой землей и свистел.

Они снимали сколько хватило пленки в аппаратах, потом пытались переменить кассету кинокамеры, и в это время их атаковали сверху крылатые — другие, не из диска, — и сразу покрыли забрала, грызли костюмы, и вентиляторы завыли, присасывая муравьев к решеткам, а снизу поднимались пешие, и Аленка испугалась. Она увидела, что Андрей судорожно чистит забрало, и он был весь шуршащий, облепленный Огненными, как кровью облитый, — и тогда она выхватила контейнер из-за спины и нажала кнопку.

Аленка закрыла глаза. Это был великолепный и страшный день, когда они поняли, что найден «Муравей разумный». Иной разум. После наступило остальное: работа-работа-работа, и умные мысли и суетные мысли… Но тогда, на тропе, было великолепно и страшно. Контейнеры стали легкими, а земля густо-красной, и по застывшим колоннам бежали другие, не ломая рядов, и тоже застывали слоями, как огненная лава. Когда ее контейнер уже доплевывал последние капли аэрозоля, муравьи ушли. Все разом — улетели, отступили, сгинули, бросив погибших на поле боя…

Под настилом послышалось сопение, скрежет. Аленка посмотрела сквозь люк и сморщила нос. Здоровенный крокодил медленно протискивался между угловой сваей и лестницей. По-видимому, он воображал, что принял все меры предосторожности — над водой торчали только глаза и ноздри, и он явно старался не сопеть и деликатно поводил хвостом в бурой воде. Над палаткой раздалось оглушительное: «Кр-р-рокодилы! Кр-р-рокодилы!» — попугай Володя орал, что было мочи, сидя на коньке палатки и хлопая крыльями. Крокодил закрыл глаза и рванулся вперед. Звук был такой, как будто провели палкой по мокрому забору — это пластины панциря простучали по свае. Он не успел нырнуть — Аленка навскидку всадила в него две пули, а Володя неуверенно повторил: «Кр-р-рокодилы?».

— Позор! — сказала Аленка. — Какой ты сторож, жалкая ты птица?

Попугай промолчал. Он не любил стрельбы.

— А я не люблю мыть посуду. Тем не менее дисциплина нам необходима как воздух. И еще я не хочу работать. Как ты на это смотришь?

— Иридомирмекс[3], — оживленно сказал попугай. Он почесал грудку и приготовился к интересной беседе, но Аленка сказала ему:

— Цыц, бездельник. Давно известно, что это не Иридомирмекс, а Эцитон Сапиенс Демидови. Вот как. Остается только выяснить, Сапиенс он, или не Сапиенс.

Она бросила в воду ведерко на веревке, залила грязную посуду, и снова села. Третье утро ее мутит, как проклятую. Пусть Андрюшка сам трет жирные миски. И кроме того, ей хотелось подумать. «Эцитон разумный Демидовых» — разумен ли он на самом деле? Они с Андреем знали, что, вне зависимости от разума, их Огненные — истинное чудо природы. В два счета супруги Демидовы станут знаменитостями, и их пригласят к академику Квашину, на знаменитый пирог с вишнями, а их будущим деткам придется играть на Гоголевском бульваре. С няней, говорящей на трех языках.

Шум будет потрясающий, потому что Андрей предсказал все заранее, и имел наглость выступить на ученом совете. Он прочел доклад, замаскированный под сугубо-математическим названием. А в конце, исписав обе стороны доски уравнениями, он сказал: «Выводы». И пошел…

Алена засмеялась. Концовка этого доклада и скандал, разразившийся потом, она помнила слово в слово.

«Я заканчиваю, — говорил Андрей. — Был дан анализ возникновения разумного целого из муравьиной семьи. Целое, в котором нервные узлы отдельных особей собраны в единую систему… Поскольку наиболее специфической функцией муравейника является инстинктивное управление наследственным аппаратом… необходимо ожидать разумного управления этим аппаратом в разумном муравейнике. И далее, ожидать активного процесса самоусовершенствования разумной системы. Я кончил». После этого он начал аккуратно вытирать руки тряпкой и перемазался, как маляр. По сути, он очень нервный и возбудимый, и слава ему ни к чему. Дача, о господи!

Она бросила попугаю кусочек галеты.

— Мы пронесем бремя славы с честью, Володя, или уроним на полпути, но как насчет разума? У тебя его не очень-то много.

Попугай ничего не ответил.

— Гордец. Я с тобой тоже не разговариваю. — Она запустила руку в палатку, наощупь открыла цинку, стоящую у изголовья, и вытянула свой дневник. Вот они, проклятые вопросы, выписанные столбиком.

Первое. Могут ли считаться признаком разумной деятельности термитные фермы, на которых муравьи выращивают термитов как домашний скот, для пищи?

— Ни в коем случае, — ответила Елена Демидова, и покачала головой. — Ни под каким видом. Другие мурашки откалывают номера поинтересней. Пошли дальше.

Любопытно, — подумала она, — что вдвоем с Андрюшкой мы не продвинулись дальше первого пункта. Он упирает на свой мистический тезис — что муравьи враждебно относятся к термитам, а Огненные преодолели древнюю вражду и прочее. Вопрос второй снимается сам собой — о рисовых плантациях, о грибных плантациях — все это умеют другие виды. А вот вопрос мудреный — инфразвуковой пугач, рассчитанный на млекопитающих, это дельце новенькое, и Андрей утверждает, что львиный рык содержит схожие частоты.

Попугай захихикал — он поймал шнурок от левого кеда.

— Молодчага ты, парень, — сказала Алена. — Львиный рык — не признак разума. Дальше. Летающий диск — ультразвуковая антенна. Содержание передач неизвестно, но можно полагать, что… Стоп. Этого мы не знаем. Возможно, что диск наблюдает окрестности, передает сообщения Большому Клубу и его команды исполнителям. Может быть и так, но факты… Факты не строгие. Мы знаем только, что диски сопровождают колонны солдат, а рабочие группы меняют поведение, когда диск задерживается над ними.

Может быть принять за основу? — спросила Елена Демидова — докладчик. Председательница разрешила: — Валяйте.

— Итак, опыты: в сторону диска посылается ультразвуковой сигнал, и колонна меняет направление или рассыпается…

— Что вы там бормочете, кандидат Демидов? — спросила Аленка. Голос Андрея тонко-тонко запищал в глубине леса. — Вот еще тоже феномен — как его понимать?

Она перелистала страницы, быстренько записала число, время и, записывая слова, повернула голову в сторону муравейника. Голос смолк. Она прочла запись: «Черт. Надо было взять контейнер».

Аленка кинулась в палатку, — хлипкое сооружение ходило ходуном. Натягивая комбинезон, она оступилась в дыру настила, упала и больно ушибла спину.

— Ах, сволочи, — с восхищением сказал Андрей, и вдруг выругался. Она никогда на слышала от Андрея ничего подобного и, шипя от боли, бросилась вытаскивать из-под мешков карабин, и уже повесив его на шею, сообразила, что делает глупость. Андрей что-то бормотал в страшной дали. Комбинезон был уже мокрый изнутри, ковбойка прилипла к животу и сбилась складками. Не оглядываясь, Аленка спрыгнула в воду, подтянула к себе лодку и забралась в нее. Вода как будто еще поднялась с рассвета, но все равно — Аленка никак не могла дотянуться до ящика с аэрозолью.

— Ученый идиот, — сказала Аленка, подпрыгнула, ухватилась за настил, и рывком подтянулась к ящику. Скользя ногами по свае, она достала один контейнер, другой, сбросила их в лодку, снова спрыгнула в воду, и снова залезла через борт. Пирога зачерпнула бортом.

На все это ушло не меньше пятнадцати минут вместе с переправой. Она топала по муравьиной дороге, ничего не слыша за своим дыханием.

Андрей внезапно выскочил из леса. Он бежал грузной рысью, нелепо обмахиваясь веткой. Крылатые вились над ним столбом, а диск плыл в своей обычной позиции — метрах в десяти сбоку.

Она бежала навстречу, нащупывая кнопку контейнера. Когда Андрей остановился и поднес руку к лицу, Аленка подняла контейнер, но расстояние было слишком велико. Она через силу пробежала еще несколько шагов, и выронила контейнер.

Крылатые улетели. Только диск жужжал над тропой. Улетели… Она села на тропу, сжимая в руках контейнер. Она плохо видела, глаза съело потом, и все в мире было потное и бессильное.

Андрей нагнулся и поднял ее за локти.

— Пойдем, — у него был чавкающий, перекошенный голос. — Пойдем. Они прогрызли костюм, сволочи летучие.

II

Удары пистолета и гром кордитных зарядов отразились от воды, а потом заглохли и рассеялись в горячем тумане. В дом вождя влетел неясный рокочущий звук, но Тот Чье Имя Нельзя Произносить и Многоязыкий услышали все это, и еще многое — щелчки пуль по костяной спине, эхо от дальнего края поляны и тишину, сменившую крики птиц.

Тот Чье Имя Нельзя Произносить смотрел поверх согнутой спины Многоязыкого.

Под резной перекладиной у входа сидел на корточках старшина Бегущих, прислонившись спиной к автоматическому карабину. Бегущие сидели в тени по всей площадке перед домом и ждали.

Потом вождь посмотрел на Многоязыкого, на его тощие плечи, седые длинные волосы и кожаные ботинки на пуговицах. Многоязыкий надевал их в торжественных случаях. Он всегда приходил в дом вождя обутым. Тот Чье Имя Нельзя Произносить погладил рукоятку метательного ножа. Многоязыкого приходилось терпеть, хотя он был плохим советником и называл вождя запретным именем «Дождь в Лицо», когда поблизости не было других людей. Он умел торговать с белыми.

Вождь махнул рукой. Старшина Бегущих вскочил. Топот сотни босых ног прокатился по деревне и стих у воды.

Многоязыкий разогнул спину.

— Вода поднимается.

Тот Чье Имя Нельзя Произносить молчал.

— Вонючие собаки рубят лес. Хотят, чтобы вода поднялась и Огненные утонули в воде. Вонючие собаки, — повторил Многоязыкий, сплюнул жвачку и аккуратно растер ее ботинком.

Вождь молча смотрел поверх его головы.

— Твои воины ждут, — сказал Многоязыкий. — Прикажи. Мы убьем белых в доме на высоких столбах и взорвем.

Он взглянул на советника; Многоязыкий опустил голову. Вождь думал. Он стар, а его советники глупы. Когда орел попадает в силок, он не ждет помощи и совета. Сейчас надо думать. В одном Многоязыкий прав. От белых всегда воняет. Они рубят лес в верховьях, а здесь бревна скучиваются в запруду. У его порога, в его деревне. Здесь родился Дождь в Лицо, отсюда его увез мусульманин-работорговец и продал на гасиенду. Он не хотел работать и его били плетьми.

— Еще двадцать, — сказал гасиендадо. Мальчишка молчал, прижавшись к деревянной кобыле.

— Он сдохнет, — сказал управляющий. — Он еще мальчишка. Он не выдержит. «Еще двадцать» — повторил гасиендадо.

Он это запомнил. Белые звали его Бембой, но он помнил. Он — Дождь в Лицо. Сын Большого Крылатого Муравья. Через год он убил гасиендадо и ушел, унося с собой ремингтоновский карабин и двуствольный лолланд-Холланд. Но патронов было мало. Тогда он и встретил Многоязыкого, угрюмого юнца в джутовой рубахе до колен. Многоязыким его стали звать потом, много лет спустя. «Ты и заряжать умеешь? — спросил человек в рубахе. Смотри. Так; так; щелкнуло. Заряжено». Человек в рубахе взял ружье: «Целиться я умею. Главное уметь заряжать». Дождь в Лицо покачал головой: «Главное патроны. Патронов мало».

Так он стал вождем. С тех пор он постоянно заботился о патронах. Побеждает тот, у кого много патронов и надежное убежище. Его деревня была надежным местом. Сюда никто не мог приблизиться со стороны большой протоки, где живут Огненные. А в малой протоке нужно знать дорогу среди тростников, извилистую и узкую, как ход термита в дереве.

Здесь он дома, и муравьи дают ему зрение. Под защитой Огненных брошенная деревня его отца разрослась как большой муравейник, и на столбе вождя теперь вырезан крылатый муравей.

Отца звали Большой Крылатый Муравей, он обладал зрением и научил сына видеть. Только отсюда, от столба вождя. Джунгли видны сверху, — плывут и качаются, проносятся ветви мимо. Все ближе откос берега, вода, и виден враг, и Огненные кидаются на врага, как воины из засады, и он убегает. Враг бежит быстро, но зрение летит за ним, и Огненные преследуют врага до поворота протоки. Четырежды солдаты пытались высадиться на острове Огненных и много раз пробовали проплыть по большой протоке, но Дождь в Лицо видел, как пароход поспешно разворачивался, убегал вниз, исчезал за поворотом. Только отсюда, от столба вождя, можно видеть через Огненных. Кому он передаст зрение? Его сыновья погибли в походах.

«Наступили новые времена, — думал Тот Чье Имя Нельзя Произносить. — Белые летают по воздуху, бросая на деревни огонь, а Муравьи бессильны против летающих машин. Теперь патроны нужны еще больше чем раньше. Крупнокалиберные патроны для пулеметов. Скоро большой поход. Но сначала Бегущие должны взять патроны».

Многоязыкий оглянулся. В дом вбежал старший воин из отряда Змей и сел на землю за спиной Многоязыкого.

— Белый ушел к Огненным, женщина осталась в доме.

Три месяца ему доносили о каждом шаге белых, о том, что они едят, в кого стреляют. Он знал, как они выглядят — светловолосые, светлоглазые люди, прилетевшие на военном вертолете. Очень большой мужчина, лицо белое и широкое, как пресная лепешка. Женщина — маленькая, быстрая, стреляет без промаха. Воины рисовали их лица на дощечках, обводя светлые глаза кружками.

Тот Чье Имя Нельзя Произносить поднял веки.

— Скажи старшине. Я поплыву в пироге.

Воин попятился к выходу, побежал. Выгоревшие солдатские штаны болтались вокруг тощих бедер. Карабин он держал в руке. «Я не люблю убивать, — думал вождь. — Только если нельзя по-другому».

Он лукавил сам с собой и знал, что лукавит. Ему было все равно.

…Большая пирога вождя невидимо кралась вдоль берега поляны под воздушными корнями. Весла бесшумно отталкивали воду, роняли капли, пирога ровно шла по воде, извиваясь длинным телом, как сороконожка.

Из сумрака, из-под завесы корней была видна поляна, белая и сверкающая от солнца, и бледно-оранжевая палатка с черным квадратом тени под столбами.

Днем джунгли разделены на два мира — солнечный и сумрачный. Живое прячется в сумрак как может, потому что солнце убивает тех, кто не спрячется. На солнце деревья пахнут смолой, густым белым соком, а животные — потной шерстью или мертвенной сухостью чешуи. Только от муравьев пахнет всегда одинаково сильно; кислой слюной, горьким ядом и пылью подземных хранилищ. Они не боятся солнца, не скрываются в черную тень.

«Мир сложен», — думал вождь. Из этой сложности он должен вылущить ясную цель и сплести вокруг свои планы, как резьбу вокруг древка копья.

Древко должно быть резным, а лезвие — гладким и острым.

…Поход! Ворваться в город, сжечь дома и склады каучука и серебряные шары бензохранилищ. Напомнить белым — кто здесь хозяин… Поход…

Пока Бегущие не возьмут патронов, светлоглазых нельзя трогать. У них есть радио. Если радио замолчит, на розыски прилетят солдаты, и придется убить солдат и уходить. Вместо похода придется драться в джунглях, далеко от городов, и гарнизоны успеют получить подкрепления.

Пирога подошла к запруде. Тот Чье Имя Нельзя Произносить жестом остановил гребцов, посмотрел вдоль запруды. В коричневой тени под бревнами проскользнул водяной удав. От высокого берега к пироге неторопливо поплыли крокодилы.

Вождь поднял руку, пирога вышла на солнце, чтобы развернуться и снова уйти в тень. Дождь в Лицо уже увидел и понял то, чего не заметил советник.

Многоязыкий умеет торговать, но он лишен мудрости. Даже он не понял, что сделает вода, если взорвать запруду. Она помчится как раненый ягуар и затопит Огненных. Мы отведём воду вбок. Выроем канал, как белые — решил вождь. Но сначала Бегущие должны принести патроны. Следующей ночью Многоязыкий убьет светлоглазых. Стрелой, из духовой трубки, двухжальной стрелой, с наконечником из змеиных зубов. Я не позволю трогать их вещи, даже ружья и патроны. А утром воины выроют канал и к ночи начнется поход. Через две ночи. Когда прилетят солдаты, мы будем уже далеко. Солдаты решат, что светлоглазых убила змея.

«Все-таки придется, — думал Тот Чье Имя Нельзя Произносить. — Как только вернутся Бегущие. Почему-то мне не хотелось их убивать».

Он неподвижно сидел в середине пироги, младший воин отстранял корни и лианы, чтобы они не задели вождя, а Дождь в Лицо сидел неподвижно, только зеленая фланелевая рубаха поднималась на выпуклой груди. Он был стар, а его советники — глупы. Ни один из них не понимал, что племя держится чудом и храбростью воинов, и его мудростью.

Он вышел на берег, медленно пошел к своему дому. Младшая жена сидела на корточках у порога и чистила старое боевое копье. Когда вождь входил в дом, с поляны опять донеслись выстрелы.

III

Андрей лежал в мешке и стучал зубами — три десятка укусов даром не проходят, несмотря на сыворотку. Аленка положила его голову себе на колени. Его трясло, но он был очень доволен и, как всегда, начал от удовольствия дерзить.

— Думаешь, мне удобно? У тебя жесткие колени.

— Давай, давай, — сказала Аленка.

— И зачем ты примчалась? Пока мы хороводились, они куснули раз двадцать или еще больше.

Он смотрел на нее, и видел ее шею, нежный треугольник подбородка и внимательные глаза. И ковбойку, мокрую насквозь, и соски под мокрой тканью.

— Я тебя очень люблю, вообще-то.

— Подумаешь. Тебя просто лихорадит. Молчи, а то вкачу еще сыворотки. Растяпа.

Он сел, придерживая мешок изнутри, и прислонился к стенке палатки.

— Что ты напугалась, собственно? Я мог убежать сразу. Просто не захотел.

Аленка пожала плечами.

— Я пойду переоденусь.

Она осторожно прошла в палатку, и зашуршала пластмассовыми чехлами.

— Ладно. Зато я провел опыт.

— Какой?

— Ультразвук прямо на Большой клуб.

— Поделом вору и мука.

— Э-хе-хе, — сказал Андрей. — Ничуть не бывало. Если бы не это, они бы напали еще раньше.

Аленка вылезла из палатки, натягивая рубашку на ходу.

— Бедняга Клуб ничего не понял, — сказал Андрей. —  Он временно прекратил полеты, пока я не выключил звук. Слушай. Вот что главное: диск сегодня раза три облетел меня кругом.

— Только и всего?

— Он присматривался. Где их любимый синий контейнер.

— Не верю, — сказала Аленка.

— Завтра повторим. Но это не все еще.

— Погоди, Андрей. Есть у тебя уверенность, что мы ни разу не ходили без контейнера?

— В том-то и дело! Пока мы ходили с контейнерами, которые они видели в работе один-единственный раз — атак не было. — Он выдержал паузу. — Это тебе не условные рефлексы, это разум. Рефлекс не вырабатывается с одного раза.

— Спешишь, — сказала Аленка.

— Повторим. Сама увидишь. Только вода мне не нравится. А как ты думаешь, почему они улетели?

— Я вот и думаю — почему бы. Неужели все-таки из-за контейнера?

— И даже более того, — сказал Андрей. — Слушайте меня все. Я был ровно в трехстах метрах от Клуба, по прямой. Сколько времени ультразвук идет туда и обратно? Отвечаю — две секунды. Так вот. Крылатые улетели через три секунды после того, как ты подняла контейнер. По секундомеру. Лишняя секунда ушла на промежуточные преобразования сигнала, их было восемь. Увидеть, передать доклад, получить, выдать команду, получить ответ, и три исполнительных действия. Восемь операций в течение секунды. Убедительно?

— Молодец, — сказала Аленка. — Ты ужасный молодец.

— Угу. Все это сделал я. А что ты услышала?

— Равным счетом ничего. — Она прыснула. — Ни-че-го-шень-ки.

— Понятно, — сказал Андрей. — С этого момента слышимость стала отличной, да?

— Я не люблю, когда ты распускаешься. Кандидат наук, а ругается, как…

— Доктор наук, — быстро сказал Андрей. Аленка засмеялась, и Андрей в том же темпе спросил: —. Сначала ты ничего не слышала. Когда ты начала слышать?

— Смотри сам. — Она подняла дневник с очага — пластины нержавеющей стали, привинченной к мосткам. Дневник валялся там, где она его бросила, когда ринулась к Андрею. «Черт. Надо было взять контейнер», — прочел Андрей.

— То есть, за считанные секунды до начала атаки появилась слышимость… Почему?

— Не знаю, — сказала Аленка.

— Я сегодня сочинил сто гипотез про твое дальнеслышанье, и чую, — все они ложные. Ох, беда мне… — он рывком повернулся набок.. — И я имею мистическое убеждение: этот самый эффект дальнеслышанья мы объясним последним, а может быть, никогда не объясним.

Андрей вздохнул и закрыл глаза. Аленка крутила на пальце свою любимую игрушку — большой пистолет Зауэра.

— Ты бы положила пистолет… — не открывая глаз, сказал Андрей.

— Положила уже. Ты знаешь, Андрей, мне странно. Даже низший разум, зачаточный — все равно. Зачем ему нападать, если ‘мы не приносим вреда?

— Почему низший? Дай бог какой… — сонно сказал Андрей.

— Ладно. Ты поспи, мудрец. Пожалуй, я тебя прощу. В будущем, уже недалеком.

— Легко нам все дается, Аленушка. Чересчур легко… Не люблю я… легкости.

— Ты спи, — сказала Аленка. — Ты совсем одурел в этих джунглях. Спи.

…Она сидела над Андреем и прислушивалась к его дыханию — больному, тяжелому и все равно знакомому до последнего звука. Она сидела гордая и счастливая, охраняла его сон, и знала, что ничем его не возьмешь — ни славой, ни деньгами. Он все равно будет самим собой. И все равно будет такой же беспомощный — даже удивительно, рабочий парень, золотые руки, и в сути — совершенно беспомощный, но это знает только она, потому что Андрей не отступает — ни за что. В его уверенности что-то есть от большой машины, от трактора, или танка. Ведь он все предсказал заранее, и хотя ему никто не верил, кроме Симки Куперштейна, он добился своего. «А Симка — молодец; тоже настоящий ученый», — подумала Аленка. Ей вспомнилось, как Лика устроила вечеринку в своей шикарной генеральской квартире и Андрей все испортил. Лика сказала обиженно: «Твой сибирский стеклодув просто невыносим», потому что она была влюблена в Симку, и на вечеринке он робко попытался ухаживать, но Андрей все испортил.

Андрей сидел в кабинете с Костей. Поначалу они спорили тихо, и пили «Спотыкач», а потом Андрей захмелел и стал орать.

Симка потихоньку встал и пошел в кабинет.

— Что он орет? — спросила Лика, глядя вслед Симке. Тогда Аленка тоже пошла в кабинет. Симка грустно смотрел на Андрея, приложив два пальца к губам — знак высшего внимания. Костя презрительно улыбался.

— Модель мозга в муравьиной семье, — говорил Андрей, не сводя глаз с Симкиных пальцев. — Допустим, что двести тысяч муравьев соединили свои головные ганглии.

— Ты выпей, — сказал Костя, но Симка только повел ресницами.

— Вопрос, — сказал Андрей. — Как это может произойти, ага? Я думаю, так: бивуачный клуб Эцитонов почему-то не распался.

— Почему? —  тихо спросил Симка.

— Мутация. Вывелся очередной расплод, должен быть сигнал — идти в поход, понятно? Предположим, что в результате мутации этот расплод не принимает сигнала…

— Понятно. — Симка опустил пальцы. — Мутанты останутся на месте: стационарный клуб…

— Ага, а в клубе у них непрерывный контакт через сяжки. Правдоподобно, ага?

Она долго не могла отучить его от сибирского «ага»…

— Вот и добился своего, ага? — сказала Аленка, и осторожно дернула Андрея за ухо.

— Это ты, — пробормотал Андрей, — а я сплю.

— Вот и просыпайся теперь, — сказала Аленка. — Поешь и спи дальше.

— Нет…

Так он и не проснулся. Алена заставила его перебраться в палатку и он проспал весь день — свой день победы — и проснулся только следующим утром.

IV

Еще один рассвет, а за ним еще один день. Невыносимо парит, наверно, днем прольется гроза. Ковбойки мокрые, по палатке бегут капли — влажность девяносто пять, температура тридцать. С утра. И солнце еще не вышло из-за леса.

Очень жарко и душно, и тяжко на сердце, как всегда в такие дни.

Андрей, распухший, как резиновая подушка, пьет кофе и пишет план опытов на сегодняшний день. Он страшно возбужден, у него токсическая лихорадка после укусов. Завтракать не хочет. Попугай Володя сидит на перилах и смотрит на стол то одним, то другим глазом, — клянчит. Время от времени он произносит: «сахаррррок».

Крокодилов не видно.

Так начинался самый важный, решительный день. Среди глухих джунглей, в затопленных лесах, трипанозомных, малярийных и бог еще знает каких.

Аленка думала обо всем этом и крутила свою утреннюю карусель. Завтрак, посуда, снаряжение. Сверх этого она нашла чехлы для контейнеров, ярко-оранжевые, как переспелые апельсины; прижгла Андрею укусанные места — двадцать восемь укусов. Потом забралась в палатку и записала в дневнике: «Очень вялое самочувствие, неровный пульс. Испытываю тревожные опасения. Когда пытаюсь их сформулировать, получается, что О. создают какое-то биополе, враждебное мне и вызывающее тяжелое настроение. Хотя возможно, это обусловлено моим состоянием и жарой».

— И все, — бормотала Аленка, пряча дневник на самое дно ящика. — И кончено. Теперь ни пуха, ни пера. В самом деле, ей стало легче, когда она влезла в комбинезон и выставила на солнце термобатареи. Вентилятор гнал по мокрому телу прохладный воздух, и с непривычки было знобко, пошла гусиная кожа. Андрей с кряхтеньем шагал по тропе, жужжал над головой диск, листорезы сыпали на комбинезон дождь шинкованных листьев, и ей стало спокойно и уютно, как у себя в прихожей.

— Сейчас начнут, — сказал Андрей. — Давай пока проверку слуха.

Они включили магнитофончики и Андрей принялся шепотом наговаривать цифры. Алена повторяла то, что слышала. Цифры Андрей заранее выписал на бумажку из таблиц случайных чисел. С расстоянием становилось слышно не хуже, а лучше. На дистанции тридцать метров Алена четко-четко слышала комариный голос с подвыванием: «ноль-ноль-девять-четыре…»

И внезапно муравьи начали второй опыт.

Атака.

Крылатые обрушились на шлем из-за спины, совершенно неожиданно и сразу закрыли забрало. Аленка вслепую сдернула чехол с контейнера, включила секундомер и замерла, глядя на стекло. Противно заныли виски — стекло кипело муравьями у самых зрачков.

…Пунцовая каша на забрале — кривые челюсти скользят, срываются, щелкают, как кусачки, и кольчатые брюшки изогнуты и жала юлят черными стрелочками.

«Не жалят, берегут яд, — подумала Аленка, берегут, берегут, для дела берегут», — и ей стало жутко при одной мысли о деле. Под маской было красно, как на пожаре, Огненные скребли челюстями везде, кругом, у груди и подмышками, и внезапно забрало очистилось, секундомер — стоп. Несколько крылатых еще бегали по стеклу, мешали видеть Андрея. Она смахнула их — ступайте, недисциплинированные. Пешие колонны, не успевшие вступить в бой, разворачивались на тропе.

Алена, вздрагивая, прошла по муравьям к Андрею.

— Сколько? — спросил Андрей.

— Три и семь.

— У меня четыре секунды ровно.

— Неважная у тебя реакция, — сказала Аленка. — Посмотри на свое стекло.

— Чистое.

— «Только и всего», — сказала Аленка.

— Не понял.

— Яда нет. Грызли, но не жалили, только и всего.

— Ой, — сказал Андрей. — Половина Нобелевской твоя.

— Моя. А почему они знают, где тело, а где костюм?

— Ведает о том господь, — сказал Андрей.

— Ну вот. Поздравляю тебя, они разумные.

— Еще бы, — сказал Андрей. — Умней иного человека.

— Поздравляю, — сказала Аленка и посмотрела на его счастливое лицо, они повернули к Клубу, держась в тени деревьев.

Солнце стояло уже на полпути к зениту, над обрывистым берегом старицы, и всей мощью обрушивалось на стену джунглей, окружающих поляну полукольцом. Солнце отражалось от глянцевых листьев, от светлой коры и озаряло до дна глубокий грот. Большой Клуб был похож на большой костер, или лесной пожар, или на стекло, раскаленное горелкой.

Люди осторожно пересекли поляну, не подходя к гроту. Целая туча крылатых жужжала в воздухе, просвечивая, как ягоды красной смородины, а из грота выдвинулись боевые колонны и замерли у края тени.

— А здорово, — сказала Аленка. — Я поняла теперь, на что он похож. Как будто вылили цистерну смородинного варенья, и оно застыло потеками.

— Да, — сказал Андрей. — Образ. Трехметровые потеки варенья. Он похож на извилины мозга, раскаленного мыслью.

…Вот он. Шорох и скрипы в огненной глубине. Огненные сталактиты, спускающиеся с потолка и полированных стен. Сколько их здесь? Полмиллиона — говорит Аленка, миллион — считает Андрей, но разве их сочтешь? Живые фестоны из малоподвижных слепых муравьев, сцепившихся ножками. Они скрыты под сплошным бегущим слоем рабочих, как под мантией. В неукротимом беге мчатся рабочие, завихряясь на выступах Клуба, и чистят его, и кормят, и приносят ему тепло и влагу. Вот что такое — Клуб… Мозг, составленный из миллиона единиц. Мозг, который нельзя обмерить и взвесить. Его охраняют не лейкоциты и антитела, а беспощадные солдаты, вооруженные челюстями и ядовитым жалом. Вот они стоят, выровняв ряды, как павловские гренадеры, и отсвечивая, как дифракционная решетка, а за ним сияет Клуб и вся поляна розовеет в отраженном свете.

Каждый раз Андрей смотрел на него с восторгом и отчаяньем. Даже человеческий мозг поддается исследованию. Можно мерить биопотенциалы, подавать искусственные раздражения, — чего только не делают с мозгом! А к этому не подступиться. Прошло три месяца, они работали, как черти, а что им известно? Ничего… Как передаются сигналы по Клубу? Ультразвуком, электрическим полем? Неизвестно… Шестисантиметровые муравьи с длиннейшими антеннами — что они такое? Только матки, или одновременно нервные узлы? Опять неизвестно. Каким путем Клуб осуществляет самоэволюцию, как он усиливает полезные признаки, отбрасывает вредные? Есть только рабочая гипотеза, которую невозможно проверить. Ничего нет, одни домыслы. Остается снимать и записывать, снимать и записывать, покуда хватит пленки.

— Или убить Клуб и анатомировать, — пробормотал Андрей и оглянулся, как будто Клуб мог его понять. — Так и это ничего не даст…

Андрей включил кинокамеру. Горбатый никелированный пистолет зажужжал на штативе — очередями с минутными интервалами. Приходилось смотреть, чтобы муравьи не царапали объектив, — челюсти у них слишком крепкие. Он поднял контейнер угрожающим жестом. «Ничего себе, первый жест взаимопонимания», — подумал Андрей.

Алена тоже поставила штатив и нацелила фотия. Она взяла в визир верхний край Клуба — акустическую ультразвуковую группу, но вспомнила и перевела аппарат направо вниз. Месяц назад они уловили усиленное движение во время эволюций летающих дисков, и с тех пор снимали это место ежедневно. Каждый раз, когда в поле зрения разрывалась мантия, она нажимала спуск, и взвизгивала про себя — так сонно и мудро шевелились под мантией длинноусые муравьи с гладкими выпуклыми спинками. В центре кадра был здоровенный узловой муравей, толстобрюхий, совершенно неподвижный. На нем одновременно помещались штук пять неистовых рабочих.

— Кадр, — сказала Аленка. Рабочий сунул в челюсти толстобрюхому какой-то лакомый кусочек. Кадр, еще один, еще… Ей показалось, что могучая антенна, мелькнувшая в пяти примерно сантиметрах от толстобрюхого — его антенна. Так же как Андрей, она подумала, что здесь все спорно и зыбко, что они не знают даже, куда тянутся антенны под неподвижными ножками. Все скрыто… Кадр — это был шикарный снимок — толстый барин отогнул брюшко, на нем мелькнуло белое-белое яичко, и хлоп! — все закрылось, как шторный затвор аппарата. Нечего было и мечтать — проследить путь рабочего с этим яичком.

Глядя в визир правым глазом, левым она увидела Андрея — он воткнул в землю плакатик на стержне, открыл плоскую баночку. Мед с сахаром. Это был ежедневный трюк — Андрей втыкал значок, ставил баночку и засекал время, и диск педантично делал круг над значком, и все. Муравьи не трогали мед, хотя на дорожках в стороне от Клуба они подбирали с земли все — хоть пуд вылей. Самое было смешное, что мед все-таки исчезал: его съедали случайные муравьи, неспособные почему-то принимать команду от дисков. Это было проверено — рабочие с одной обстриженной антенной сейчас же кидались к чашке, и теперь Андрей собирал с меда отдельную коллекцию уродов, не слышащих команды.

— Поняли, дурни? — сказала Аленка. — Нас не перехитришь. Воздержание — не всегда благо.

Андрей помахал ей и поднял на штатив комбайн. Аленка подключила кабель от комбайна к кинокамере. Началась синхронная запись ультразвука со съемкой акустической зоны и дисков.

В тот самый момент, когда кинокамера нацелилась на круглые выступы акустической зоны, муравьи мантии кинулись в стороны, и поверхность Клуба очистилась довольно большим пятном. Аппарат застрекотал как бешеный — Алена водила по пятну телеобъективом, стараясь работать строчками, как телевизионная развертка, а пленки было мало, как всегда в таких случаях.

В середине пятна началось движение. Между мозговыми муравьями протискивались небольшие рабочие — не больше сантиметра в длину, и суетливо стекались к центру пятну, карабкались друг на друга, собирались в трубку, и она росла на глазах, тянулась к ним, темнела в середине…

Прошло две минуты — Андрей бормотал в магнитофон, не отрываясь от кинокамеры, Алена меняла катушку. Трубка перестала наращиваться — странное образование, не слишком правильной формы, сантиметров пять в диаметре, около десяти в длину… С фронта было трудно оценить длину.

— Волновод, — убежденно сказал Андрей. — Смотри, какие они светленькие. Юнцы. Сегодня раскуклились, держу пари.

…Колокол грянул, разрывая череп и сердце, и все стало фиолетовым, и сразу тяжко ударило в спину и затылок. Копошась в земле, она разрывала землю острой головой, извиваясь всем телом, проталкиваясь сквозь землю кольчатым телом. В землю, пока бешеный свет тебя не ожег, вниз, вниз, вниз…

…Свет ударил в глаза. Она лежала на земле, глядя в фиолетовое небо. Андрей снял с ее груди штатив, обрызгал маску аэрозолью и поднял стекло. Алена села.

— Как червь. Они превратили меня в червя. В дождевого червя.

— Ничего, маленькая, ничего, — бормотал Андрей. — Ну все и прошло, они больше не посмеют, ничего…

Ее вырвало. Потом она заплакала, и все отошло, как отходит дурной сон после первых минут пробуждения.

— Как ты… это перенес?

— Да что там… — сказал Андрей. — Не знаю. Ничего, в общем: Голова так закружилась, и все.

— Ничего себе, — сказала Аленка.

— Да чего там… — Андрей придерживал ее двумя руками, как вазу. — Индивидуальное воздействие…

Он бормотал что-то еще, вглядываясь в нее перепуганными глазами.

— Ничего, — сказала Аленка. — Все прошло. Я себя лучше чувствую, чем утром. Что у тебя в руке?

— Изотопчик. — Андрей показал ей свинцовую трубку с пластмассовой рукояткой — кобальтовый излучатель. — Я вчера еще брал с собой — кое-что проверить.

— Ну и что?

— Когда ты упала, я сбил крышку, и резанул по акустике, один раз. Ты сразу перестала корчиться, я резанул еще раз, и трубка разбежалась.

— Так им и надо, — сказала Аленка.

…В лодке они сразу потащили с себя комбинезоны. Не было сил терпеть на теле мокрую толстую ткань. Андрей дышал с тяжким присвистом. Вымыть бы его в ванне, с хвоей. Но где там — ванна… Лучше об этом и не думать…

Она посмотрела вдоль берега. Воздушные корни переплетались диковинным узором, как на японских гравюрах. Под самым берегом дважды, ударила рыба, побежали по воде, пересекаясь, полукруглые волны. «Это было уже, — подумала Аленка. — Гравюра, черные корни и два звонких удара». И еще она вспомнила, как в самый первый выезд, когда вертолет еще стоял посреди поляны, она почувствовала, что много-много раз увидит эти корни, и берег, и поляну.

Андрей протянул ей тяжелую фляжку, обшитую солдатским сукном. Чай был холодный и свежий на вкус, потому что фляжка все утро стояла на солнце. Аленка сидела, опираясь на борт, и пила маленькими глотками. Уплыть, и больше никогда не видеть — ни Клуба, ни берега, ничего. Лежать в домашних брюках на ковре и читать. Какую-нибудь дрянь, Луи Буссенара, или «Маленькую хозяйку большого дома». Она знала, что это пройдет, но ближайшие два дня им не стоит ходить в муравейник. Она не могла бы вспомнить, что с ней было, когда она корчилась там, перед Клубом. Даже если бы захотела. Все это было где-то внизу, под человеческим, и сейчас она была сухая и шершавая, как сукно, и чудное дело, все это подействовало на Андрея больше, чем на нее.

Он и торжествовать не в состоянии. День торжества. «Сегодня — день победы и вчера был день победы, — подумала Аленка. — Но тебе не до побед». Андрей сидел, опустив распухшие руки.

— Ну-с, можешь плясать, — сказала Аленка. — Гипотеза муравьев разумных получила экспериментальное подтверждение.

— Да, — ответил Андрей и отвернулся. Аленка почувствовала, как сердце остро подпрыгнуло — тук-тук — и отозвалось в животе. Палатка одиноко маячила вдали над поляной.

— Пошли домой. Надень-ка шляпу, сейчас же.

Андрей надел шляпу. «Плохо. Плохо ему совсем».

— Что это было, Андрей? Инфразвук?

— Не знаю. Наверно. Как ты себя чувствуешь?

— Отменно я себя чувствую.

— Не врешь? — вяло спросил Андрей.

— Чудак, — сказала Аленка. — Я прекрасно себя чувствую.

— Посчитай пульс.

— Брось, ей-богу. Не больше восьмидесяти.

— Гребем в рукав.

Аленка опустила весло.

— В какой рукав?

— К запруде.

— Никакой запруды. Обедать и спать.

— Хорошо, — ватным голосом сказал Андрей. Оставайся обедать, а я пойду к запруде.

— Ты же помрешь.

Андрей посмотрел на нее и надел черные очки, которые она ненавидела. Лодка повернулась на месте и двинулась к рукаву.

— Они-то мыслят, и заботятся о будущем, — бормотал Андрей, — зато мы думать перестали…

— Это почему?

— Сейчас увидишь.

«Ладно, я тебя разговорю», — подумала Аленка.

— А почему… — она хотела спросить, почему она забеременела здесь, а не дома, в Москве, в тишине и покое.

— Что — почему?

— Каким образом они заботятся о будущем?

— Пытаясь нас уничтожить.

— Вот это — да… — сказала Аленка. — По-моему, совсем наоборот.

— Ну, конечно, конечно… Разум — всегда гуманен… Ты об этом спрашиваешь?

— Ну, примерно, так.

Андрей, как спросонья, почесал голову под шляпой, вздохнул, и, наконец, посмотрел на Алену сквозь очки.

— Предположим, это логичный вопрос, если говорить о человеческом разуме. Который, м-м-м, ну, прошел определенную школу эволюции. В какой-то мере логичный. А насчет Клуба — это зряшный вопрос.

Он опять замолчал, но Алена знала его хорошо, и она уже почувствовала себя в силе — пирога ходко шла под веслом, и с каждым взмахом дышалось все глубже, и голова становилась яснее.

— Излагай, — сказала Алена. — Давай, давай, я слушаю.

— Хорошо. Гуманность — продукт эволюции, и продукт достаточно поздний. Это ощущение человечества как единого целого, — сказал Андрей, и Алена увидела, что он готов. Голова заработала.

— Каждый человек — член человечества. Но мы едины. Убить человека — значит убить самого себя. Это сущность гуманности.

— Теория, а? — сказала Алена.

Андрей фыркнул — удовлетворенно:

— Вот и я про то… Ощущая другого человека как брата своего, мы все равно с охотой его убиваем. За примерами ходить недалеко, — он кивнул через плечо в сторону деревни. — А крокодилов уж ты решительно отказываешься считать братьми меньшими, сколько я тебя ни уговаривал…

— Сначала ты их уговори, — сказала Алена.

— Ну, пока ни один крокодил тебя не скушал… А вот муравьеды очень охотно жрут эцитонов, а мы с точки зрения Клуба очень похожи на муравьедов. Гигантские, бессмысленные, жадные твари… Скажешь, у нас есть орудия? У муравьеда тоже есть, и тоже убийственные — когти и язык… в метр длиной… Лазим к ним, лазим. Сколько мы уже перебили солдат? Тысячи…

— Андрюш, ну опять ты за свое… Они же на нас нападают.

— Лазим, как крокодилы под палаткой, — не унимался он — Муравьеда тоже укусами не прогонишь… пока не гукнешь в морду инфразвуком. Гуманность, гуманность… С его точки зрения, — теперь он кивнул в сторону Клуба — гуманно было бы оставить его в покое.

— Сегодня он мог убедиться, что мы неагрессивные, а?

— Крокодилы тебя сто раз убеждали… Ну, поглядим, вдруг он действительно что-то поймет.

— И окажется умнее меня, — сказала Алена.

— Ах черт, руки так трясутся… Давай я погребу.

Он греб одним веслом, по-индейски, стоя на колене, лицом к носу пироги. Аленка не видела его лица, но знала, какое оно: отрешенное и вытаращенное: смотрит как будто очень внимательно, но ничего не видит и про себя свистит. Ей приходилось подруливать.

— Когда ты свистишь про себя, ты воздух не выдуваешь, а втягиваешь, да? — спросила она и добавила: — О, мудрейший!

— Что? — спросил Андрей. Он отрешенно взглянул через плечо и вдруг ухмыльнулся, щеки пошли складками.

— Я думал, что летучие мыши тоже дают ультразвук. Его ультразвуком не удивишь.

Пирога развернулась, и там, где сидела Алена, теперь был нос. Она сняла пистолет с комбинезона и повернулась вперед. За спиной плескало весло, нос пироги резал застойную воду, как студень. Болото лопалось пивными пузырями — гнилые коряги, серые столбы москитов над водой, а слева от берега — гигантский фиолетово-розовый цветок. От него тоже пахнет гнилью. И похоже, что впереди — целое стадо крокодилов.

— Жутко здесь жить, — сказала Алена не оборачиваясь. — Отвернулась от тебя, и сразу одиночество такое, как Робинзон. А если они не убедились? Еще одна такая атака…

— Будем осторожней, только и всего, — сказал Андрей с кормы. Удивительно приятно звучал его рассудительный голос.

— Атаки будут, ты не сомневайся. Он убежден в своей исключительности, ибо он одинок в своей Вселенной. Таков его эволюционный опыт: Коллектив, необходимый для эволюции разума, он содержит внутри себя, а все внешнее — враждебно. Высшая гордыня. Сам себе отец, и сын, и любовь… Здорово, да?

— И жутко.

— Аленушка, — позвал Андрей.

— Что?

— Тебе страшно? Взаправду?

— Взаправду, — сказала Аленка. — И противно. Мне было противно — поправилась она. — Сейчас ничего.

— Почему-то трубку он направил на тебя. Потом еще дальнеслышанье, — ты слышишь, а я нет.

— Эх, ты, логик, — сказала Аленка. — Ясно, что трубка целилась на кинокамеру. Камера на штативе — треногая цапля, которая гуляет с муравьедами. Как будем работать? Он придумывает новые штуки. Предположим, он увеличит дальность действия нового… пугача. Увеличит угол захвата и накроет обоих. Что предпримем?

— Представления не имею, — озабоченно сказал Андрей. — Аленка, тебе не кажется, что мы спим?

— Нам бы сейчас третьего… Чтобы стоял с изотопом в сторонке… Пока Клуб не сообразит, зачем он стоит…

Андрей внезапно захохотал:

— Экспериментальный объект, экспериментирующий над исследователями! Вот дожили! Собрать большую экспедицию, чтобы охранять друг друга от насекомых, а?

— Тихо…

Алена выстрелила. Поставив ногу на сиденье, она послала две пули в воду.

— Подбирался снизу, из тени…

Они подплывали к запруде. Река совсем обмелела в этом месте, подстреленный крокодил шипел и колотился об отмель, как паровой молот.

В Аленке что-то содрогнулось. Ящер хотел уйти, зарыться, спрятаться от смерти. Алена стала смотреть в сторону. Слева темнели затопленные джунгли, справа солнце слепило глаза, а прямо возвышалась беспорядочная куча бревен — запруда.

Андрей повел лодку вдоль нее, осматривая ошкуренные разбухшие бревна, бесчисленные водопадики, зигзагами текущие по стволам, а Аленка надвинула на брови беленькую кепочку и смотрела в воду, держа наготове пистолет.

— Стой, — сказала Алена. — Табань.

Пирога закачалась и встала.

— Что там?

— Змеюка. Еще ненавижу змей. Андрей, это водяной удав. Вон, у самых бревен.

— Большой? — равнодушно спросил Андрей.

— Ушел, все, — соврала Алена. Ей больше не хотелось стрелять сегодня. — Метров десять в длину.

— Ничего себе, — сказал Андрей. — Пошли домой.

Запруда, мокро блестящая на солнце, стала отходить, и где-то под ней плыл удав, который не боится никого, даже крокодилов.

— Прошляпили, — сказал Андрей. — Ты видишь, сколько там воды? Наверху?

— Ну, вижу.

— Там метров шесть. Если взорвать, пройдет волна и захлестнет старицу.

Аленка недослышала. Она думала про удава, которого боятся дажё крокодилы, и о том, что они с Андрюшкой устали, ничему уже не удивляются. Даже Клубу.

V

Бегущие вернулись. Они шли по деревне и женщины молча выбегали из домов. Было тихо, как всегда, но Тот Чье Имя Нельзя Произносить проснулся. Он сел на коврике из сухих лиан и протер гноящиеся глаза. За домом вполголоса распоряжался старшина Змей. Воины, тяжело ступая под грузом, носили ящики с патронами.

Вождь толкнул пяткой младшую жену, свернувшуюся на его коврике. Женщина выскользнула наружу, а старшина Бегущих вошел в дом.

— Мы взяли водяную машину.

— Хорошо, — сказал вождь. — Будет праздник.

Старшина подал ему палочку с зарубками и он посчитал их, загибая пальцы, и махнул рукой: «Иди».

Он долго сидел, неподвижно глядя на светлое пятно у входа, курил и думал. Жена подавала ему трубки. «Теперь можно нападать, — думал вождь, — каждый воин может убить четырежды столько солдат, сколько пальцев на руках».

Он сидел, курил, и в голове у него вились, как змеи, изгибы Великой Реки, и воины выпрыгивали из лодок и перебегали по тайным тропинкам, и пулеметы трещали из-под корней на каучуковых плантациях.

Светлое пятно отползло от входа направо, в глубину дома, а вождь все думал и курил трубку за трубкой. Потом вошел старшина Змей.

— Белые плавали к запруде. Они опять готовятся в путь. Садятся в пирогу.

«Много беспокойства, — подумал вождь. — Сейчас надо быть осмотрительными и мудрыми, как крокодилы». Он решил. Поход открывается завтра после захода солнца.

— Иди, — произнес вождь. Это значило, что старый приказ остается в силе. Следить, не выдавая себя, но если белые увидят воинов или заплывут в протоку, их надо схватить.

Воин подхватил карабин и, пригнув голову, помчался к воде. Отшелестели легкие шаги Змей, простучали по воде днища пирог, и все стихло.

VI

— Другого выхода нет. И они прилетят моментально. Вот увидишь.

Андрей сидел на корточках у ящика радиостанции.

— Послушай, что ты делаешь?

— Вызываю этих сволочей. Мелкие диктаторы обожают меценатство. Перуэгос завтра же пришлет взвод саперов.

«Столица слушает Демидови, — говорило радио, — слушает Демидови».

Аленка вырвала микрофон и зажала его ладонью.

— Скажи, что проверяешь связь, слышишь? Передай что-нибудь, не смей вызывать, слышишь?

— В чем дело?

— Бемба, — сказала Алена шепотом. — Бемба. Забыл?

— Ах ты, черт, — сказал Андрей. Он взял микрофон. — Столица, столица, на связи Демидов. Все благополучно, проверка связи, проверка связи. Конец. Конец.

Он выдернул микрофонный штекер из гнезда. Лег на мешки.

— Ах ты, черт. Это конец.

— Андрей. С каких пор ты принимаешь такие решения в одиночку?

— Мы же договорились по дороге, — сказал Андрей.

— Что-о-о?

Андрей сел. Они смотрели друг на друга во все глаза. Попугай подпрыгивал над головой и скреб лапами по коньку палатки.

— Я тебе сказал по дороге.

— Ты молчал всю дорогу.

— Дела… — сказал Андрей. — Твоя правда, биополе. Я же все рассказал очень подробно.

— Ты сказал, что если взорвать запруду, пройдет волна и захлестнет старицу. Потом всю дорогу помалкивал. Здесь ты объявил, что нужно двадцать саперов и включил рацию.

— Биополе, — сказал Андрей. Он потер лицо грязными ладонями.

— Объясни насчет саперов, — сказала Алена.

— Да не только саперы… Ты права, вдвоем опасно. Неплохо бы вызвать дона Сантоса.

— Объясни насчет саперов…

— Да сейчас… — Он вытащил из пакета рабочий журнал и открыл крок местности. — Вот остров Огненных, вот рукав и запруда. Рукав проходит в лёссовом коридоре. Сейчас вода поднялась метров на пять над прежним уровнем, вот здесь, над запрудой. Над коридором огромный запас воды. Теперь смотри. Клуб опущен на полтора метра в сухую старицу, у ее берега вода стоит всего на полметра от гребня. Если она пойдет через верх, Клуб окажется под водой.

Алена потянула к себе журнал.

— Сейчас, — сказал Андрей. — Слушай. Мы боялись, что его захлестнет, если вода пойдет через край коридора, вот сюда. Мы считали, что взрыв спасет положение. Сегодня до меня дошло, что после взрыва обрушатся все пять, то есть шесть метров воды и до муравейника докатится волна метра в два. Я даже посчитал чуть-чуть. Его накроет… с головой. Ждать нельзя, взрывать нельзя, следовательно, надо отвести воду в главное русло, вот сюда. Надо прорыть канал. Вот зачем саперы.

— Клуб, — сказала Аленка, — почему Клуб не принимает свои меры?

— О, господи, — Андрей начинал злиться. — Его эволюционный опыт не содержит наводнений, он же неподвижен. Вероятнее всего, он и сохранился потому, что в старице гигроскопичная почва. Откуда ему знать, что люди спустили по реке больше леса, чем она может пропустить?

Он помолчал, посмотрел на Алену и спросил с отчаянием:

— А вдруг это не Бемба?

…Они увидели деревню два месяца тому назад, случайно. Аленка забралась на дерево, чтобы осмотреть ферму червецов, и в мглистой дали увидела крышу из пальмовых листьев. Она сбросила шнурок, Андрей привязал к нему бинокль, и через пять минут они уже знали, что рядом живет Бемба. Старый Бемба, великий повстанец, за голову которого обещано целое состояние. В столице говорили, что можно обещать вдесятеро больше — Бембу никто не поймает, никогда. Никто не знает, где он отсиживается между походами и смолит свои пироги, пока города зарастают травой, а гарнизонные комманданте пересчитывают живых.

Почему они были уверены, что за протокой — деревня Бембы? Пилот вертолета, — лейтенант жандармерии, — говорил, что ближайшее поселение в пятидесяти милях отсюда. Второе. Деревню не видно ни с воздуха, ни с суши. Единственное немаскированное направление — на муравейник, где заведомо не бывает людей. Наконец — полная тишина. Собаки не лают, дети не подают, голоса, не промелькнет по воде пирога. Но в бинокль видны люди с ружьями, и внизу, у самой воды, пулеметчик сидит на корточках за треногой.

Аленка тогда сказала: «Забыть». И они забыли, хотя Аленка иногда стонала про себя от любопытства. Рядом, в километре всего, отсиживался настоящий повстанец, и нельзя никак проявить участие. Они старались не смотреть в ту сторону, проплывая мимо протоки — на этом настоял рассудительный Андрей. Он, в отличие от жены, понимал, что нельзя проявлять любопытство: если там действительно хоронится Бемба, он любопытства не потерпит…

Она устала за этот день. Отвратительно устала, тошно, расслабленно. Андрей смотрел чужими глазами, лежа на мешках. Как тюк.

— Это Бемба, — сказала Алена.

— Ты что, допустишь, чтобы Клуб погиб?

— Будем копать канал.

— Чепуха. Придется месяц валить деревья, а саперы пойдут с мотопилами, и пророют канал двумя направленными взрывами.

— Саперов вызывать нельзя, — сказала она. — Я думала на днях, что дневники придется засекретить. Пока не скинут этого Перуэгоса. Экспедиции помчатся толпами.

Андрей сел рядом с ней. Алена не отодвинулась и не смотрела на него.

— Ах, черт, — сказал Андрей. — Идем в космос, чтобы найти разумных, а они здесь, вот они. Мы ничего не знаем, мы сотой доли не знаем, и в самом начале познания мы, могучая цивилизация, своими руками его убьем… Что он, виноват, — закричал Андрей, — что мы в своем доме порядок навести не можем?!

Аленка молчала.

— Бемба уйдет, — говорил Андрей. — Сорок лет его ловят, он их бьет, как хочет, и уходит, когда хочет. У него есть еще деревни. Думаешь, у такого тигра одно логово?

Алена молчала, крутя на пальце пистолет.

— С одной стороны — некоторое беспокойство, причиненное крохотной частице человечества. С другой стороны — гибель целого разума, обрыв эволюционной ветви. Нечто эквивалентное гибели человечества… Аленка, что ты молчишь?

— Красно говоришь, — сказала Аленка. — И врешь. Лезешь в космос за человечностью.

— Ты что предлагаешь конкретно? Сидеть сложа руки? В конце-то концов, не наше дело. Мы могли не знать о деревне, и…

— Краснобай, — сказала Аленка.

— А, к черту! — пробормотал Андрей и затих. Тогда Аленка вышла из палатки и стала смотреть на тени, далеко протянувшиеся по воде. Попугай, нахохлившись, сидел на перилах. Сейчас некогда было соображать, что случилось, и как теперь будет с Андреем. Будь что будет. Она вернулась в палатку, подобрала микрофон и положила в карман. Андрей протянул руку, но Аленка выскочила на мостки и спрыгнула в пирогу. Все-таки руки тряслись, когда она отвязывала жесткий шнур, и Андрей спрыгнул в воду, и взялся за борт пироги.

— Убирайся вон, — сказала Аленка. — Пришел сообщить, что лес рубят — щепки летят? Тебе еще орденок подкинут. От благодарного Перуэгоса.

Он молча влез в лодку и начал вычерпывать воду. Взял весло, встал — на левое колено, и сказал:

— Вылезай. Я пойду сам.

Страшное было, у него лицо. Распухшее, грязное, отчаянное. На голой груди черные пятна укусов. И Аленка опять с тоской посмотрела кругом, и снова увидела те же джунгли, и столбы, и москитов, цыкнула на себя, как на кошку, и начала грести.

…Они шли по деревне. Конвоиры шли сзади, и стволы карабинов, горячие, как пыточные прутья, обжигали спину при каждом шаге.

— Не смотреть, — сказал Андрей. Они видели только серую землю, плотную, влажную, пружинящую под их подошвами и под босыми ногами — конвоиров. От конвоиров пахло ружейной смазкой и жевательным табаком. Где-то поблизости ревун ухал басом. Конвоиры остановились и разошлись полукругом. «Не смотреть!» Кто-то шел навстречу. Он медленно переступал ногами, кривыми и жилистыми от старости, обутыми в солдатские ботинки на пуговицах. На ходу он спросил что-то по-испански.

— Не понимаю по-испански, — сказал Андрей. Тогда старик ломано заговорил по-английски.

— Кто есть?

— Мы русские, — сказал Андрей.

Старик переспросил монотонно:

— Кто есть?

— Русские.

— Почему идете?

— Мы пришли просить, — сказал Андрей. — Нам нужна помощь. Мы друзья. Пришли просить помощи.

— Белая собака, — сказал старик по-испански, и Андрей понял его и поднял голову. Старик смотрел с ненавистью. Из-под тяжелых морщинистых век. Так смотрят на змей. С безразличной ненавистью. На людей так не смотрят. «Неужели это Бемба?» — подумал Андрей и сказал, чтобы не тянуть больше:

— Я буду говорить с вождем. — Он смог сказать это медленно и раздельно, и пока старик молчал, Андрей чуть двинулся вправо и Аленка прижала к нему плечо и шепнула «ничего».

— Я вождь, — безразлично сказал старик, но Аленка сейчас же сказала «Нет!». Андрей покачал головой.

— Я буду говорить с вождем.

Старик медлительно повернулся и повел их к большой круглой хижине.

Внутри было прохладно и полутемно! У срединного столба сидел человек. В полутьме белела его голова; он сидел неподвижно, а они стояли шагах в десяти, не видя его лица, и только чувствовали на себе его взгляд. Потом глаза привыкли к полумраку.

Человек был стар. Он был древний, как резьба на столбе, но в его лице не было выражения старческой мягкости. Он сидел очень прямо. Седые волосы, перехваченные через лоб шерстяной лентой, опускались на плечи прямыми прядями.

…Тот Чье Имя Нельзя Произносить смотрел на молодых белых, стоящих у входа в его дом. За Их спинами светило заходящее солнце и сидели на корточках Змеи. Белые смотрели на него непонятно. Женщина смотрела с любопытством, а мужчина — с тревогой, и еще с каким-то выражением, которого он не сумел понять.

— Зачем они пришли?

— Он говорит, что им нужна помощь, что они друзья, что они просят помощи.

«Они смотрят приветливо, — понял Бемба. — Агути приветливо смотрят на крокодила».

— Кто они?

— Рашен, — сказал Многоязыкий. — Так он себя называет.

— Что это означает?

— Не знаю. Это язык северных белых.

…Он хотел бы спросить, что они делают среди Огненных в своих зеленых одеждах. Как они узнали о его деревне, и на каком языке они говорят. Знает ли белый, что он привел беременную жену на смерть.

Он не спросил ничего. «Если ты должен убить хороших людей, не заводи с ними дружбы».

Он понимал, что это неразумно. Белые могут знать многое о солдатах, их привезла военная летающая машина, но Дождь в Лицо не может их спрашивать. Еще несколько мгновений он колебался, потом приказал:

— Пусть они уснут, и во сне их смерть будет легкой. Отвези их обратно, положи в доме. Ничего не трогайте и не оставляйте следов.

Он произнес это, не глядя на Аленку и Андрея, — тихо, даже равнодушно, но они поняли.

«Вот как это, оказывается, — подумал  Андрей, — и страха нет. Ничего нет».

Нельзя было смотреть на Аленку.

— Андрей! — сказала Аленка, и вдруг он начал хохотать, и корчась от хохота, чувствуя слезы на глазах, он все время видел Бембу, неподвижно сидящего под резным столбом, и черно-белую ленту над его седыми бровями.

Его толкнули в спину, стянули локти, свет остро ударил в глаза. Аленка крикнула: «Старый идиот! Идиот!». Потом они шли по улице и он говорил Аленке какие-то слова, а она смотрела на него ясными спокойными глазами, только брови были подняты и лицо спеклось, как опаленное сухим жаром.

— Сядьте, — сказал старик в ботинках. Оказалось, что трудно сесть на землю со связанными руками. Они сели в тени, старик что-то приказал конвоирам.

— Вот старый идиот, — сказала Аленка.

— Смешно, — сказал Андрей. — Один против мира. Что он знает о мире? Как большой Клуб.

— Да, — сказала Аленка.

…Тусклым голосом пропела за спиной птица. Старик повернул узкое лицо и посмотрел назад из-под руки, в прошлое. Птица пропела еще раз. Старик сплюнул коричневую слюну к их ногам и проговорил с ненавистью:

— Встать.

Их снова ввели к вождю и развязали руки.

Теперь Бемба смотрел на Аленку. Андрей отвечал, старик в ботинках переродил, но, задавая вопросы, вождь смотрел только на Аленку.

— Что кричала? Она?

— То, что кричала.

Бемба покачал головой — чуть заметное движение.

— Что она кричала? — повторил переводчик.

— Что вождь поступает неправильно, — угрюмо сказал Андрей. Пауза. Старик что-то говорит Бембе и трясет головой. Бемба тихо шамкает одно длинное слово. Старик покорно сгибает спину.

— Кто пришел за помощью, человек или женщина?

— Женщина и человек.

«До чего противно, — думал Андрей. — Как будто я виноват, что по-английски „мужчина“ и „человек“ — одно и то же».

— Какую помощь вы хотите?

— Надо прорыть канал, чтобы спала вода.

— Зачем?

— Чтобы муравейник не залило водой.

— Ха! — сказал Бемба.

— Объяснять? — спросил Андрей. Аленка кивнула.

— Это особые муравьи, — сказал Андрей. — Почти как люди.

Когда старик перевел, вождь тоже кивнул головой и произнес: «Солдадос».

— Нет, нет, — сказала Аленка. — Они думают. Как вы или вы. — Она показала пальцем на Бембу и старика. Бемба внимательно посмотрел на ее палец, и заставил старика повторить перевод.

— Они знают, кто я?

Аленка кивнула, и Бемба опустил ладонь на рукоятку ножа.

— От кого они знают?

— Мы видели деревню из муравейника.

Бемба жестом приказал им сесть и произнес одно длинное слово.

Многоязыкий с кряхтеньем опустился на колени, вытащил из металлической коробки карту, заклеенную в прозрачный пластик, и развернул ее на полу.

Аленка подошла, чтобы посмотреть карту. Очень подробная военная карта, прекрасной печати. Алена присела на корточки, поддернув бриджи. Бемба что-то спрашивал, глядя на нее запавшими глазами. Замолчал. Старик-переводчик зашипел, как змея, и вдруг Алена увидела, что вместо карты, покачиваясь, плывут внизу под ногами деревья, все быстрей, быстрей, и еще быстрей — в глазах рябит, а по берегу неровными прыжками скачет кошка. «Ягуар, — подумала Аленка, — какой он странный сверху… Они зажалят его до смерти». Огненные летели над ягуаром — крошечные искры заходящего солнца, и зверь, яростно мяукая, бросился в воду, мордой вниз…

Аленка сидела на корточках у карты. От реки несся хриплый кошачий вой, круглый потолок над головой был совсем темный. Пахло крепким табаком и оружием. Она даже не успела шевельнуться и никто не обратил на нее внимания. Андрей показывал на карте, старик переводил и только Бемба смотрел на Аленку и чуть заметно качал головой.

…Было совсем темно, когда воины столкнули пироги на воду и взяли на буксир их лодку. Ночные звуки гулко летели над берегом. В воде отражались огромные звезды и факел, установленный на передней пироге. Бемба как деревянный стоял у воды, ни на кого не глядя.

Наверное, это была великая честь — воины ходили согнувшись, мелкими смешными шагами. Рулевой левой пироги протянул Аленке руку, но уже ступив в лодку, Аленка прыгнула обратно на берег, подбежала к Бембе и подала ему свой пистолет, рукояткой вперед. Старик взял пистолет и она вытащила из кармана две запасные обоймы.

Андрей смотрел, стоя в пироге. Бемба забрал обоймы в горсть, наклонился, что-то сказал, снова выпрямился как деревянный.

Факел погас, и в полной темноте пироги понеслись по протокам. Резко пахло потом, шумно дышали гребцы, и Аленка посвистывала ему со второй пироги, а Многоязыкий сидел перед ним и с ненавистью смотрел в темноту.

Было непонятное время, непонятное место, и была глухая ночь, когда они выбрались на мостки. Пироги бесшумно ускользнули в темноту, только голос Многоязыкого сказал с ненавистью: «Мы придем утром к дамбе».

— Давайте, давайте, — сказал Андрей. Спотыкаясь, он осветил палатку, обдул ее инсектицидом, и открыл мешки.

…Он заснул сразу, и бормотал черными губами, когда Аленка стягивала с него ковбойку и прижигала укусы. Она залезла к нему в мешок и заплакала — во второй раз за этот день, а он повернулся и, не просыпаясь, обнял ее.

VII

Вода текла по мостовой. Рваные волны ударяли в стены домов, мутная вода потоком скатывалась по откосу и заливала бульвар, старые липы и стриженые газоны. Крокодилы скатывались вниз, на дорожки, и плескались в грязной воде, щелкая зубами. — «Это Гоголевский бульвар, — понял Андрей. — Это во сне». Он проснулся. Была еще ночь. «Э-а-а-а!» — тянула вдалеке ночная птица. Алена дергала его за ухо. Он помигал и сел вместе с мешком.

— Просыпайся. Пошла вода.

…Фонари болтались под палаткой, освещая днище пироги, мокрые сваи и черные зеркала водоворотов вокруг свай. В лодке можно было стоять, только согнувшись. Андрей опустился на колени и начал разгружать ящики с герметичными упаковками, хранящиеся под водой. Алена принимала и складывала вещи на мостки. Он старался быть рассудительным, но провисшее брюхо палатки безысходно качалось над самой головой. Как будто его затопило мутной водой, и он видит, как она качается над головой.

Он вытащил из глубины ящика ручной прожектор, который им не понадобился до сих пор. Все идет в дело.

Прожектор светит на полную силу, батареи совершенно не сели за три месяца.

— Все? — спросила Алена.

— Одевайся. Берем съемочные и боксы. Побольше боксов. Сачок и лопатку. Контейнеры в пироге. — Он с усилием повернул струбцину, залитую защитной смазкой, укрепил прожектор на носу пироги и выбрался на мостки. Скверная тишина стояла кругом. Только птица тянула: «Э-а-а-а»…

Алена подала ему комбинезон.

— Оружие и эн-зе? — спросил Андрей.

— Все здесь.

Так. Теперь не спрыгнешь в лодку — зальет вентиляцию. Он перевел пирогу к лестнице.

— Садись.

Так. Теперь он передавал вещи сверху вниз, бормоча про себя, чтобы ничего не забыть. Он подумал было — взять с собой отснятые пленки. Ни к чему. Пирога мала, а ящики герметичные, не утонут.

— Наладь прожектор, — сказал он Алене.

Желтый луч ушел к берегу и закачался впереди, выскакивая над верхушками леса, в черное небо, потом опустился и осветил черную воду.

…Деревья поднимались все выше, закрывали небо вместе с бледными звездами, и вдруг они въехали в муравейник, прямо на пироге, и в желтом луче завертелись искры, как багровые светляки.

…Великий город Огненных погибал. Глинистые потоки хлестали по дорогам, вода возникала из-под земли и перекатывалась через ряды солдат и стволы деревьев, источенные термитами.

Первыми погибли рабочие на грибных плантациях, замурованных в глубоких подземельях. Потом вода поднялась в камеры термитных маточников и поглотила маток, которые роняли последние яички в воду, и бесчисленные поколения белых термитов и охрану. Этого было достаточно, чтобы муравейник погиб от голода, но вторая волна, как отзвук грохота бревен, хлынула в следующие этажи города. Тонули в казармах рабочие-листорёзы, и рабочие-доильщики тлей, и муравьи-бочонки в складских пещерах, а по мутным водоворотам катились живые шары, свитые из большеголовых солдат. Крылатые солдаты носились в темноте, не слыша команды — тысячи воинов, которым теперь было нечего охранять.

…Рассвет застал людей у Клуба. Большой Клуб, мозг гигантского муравейника, уходил под воду. Пещеры под ним были уже затоплены. Отсюда поднимались и уносились по течению трупы крылатых — не бесполых солдат, а самцов. Это были первые самцы, которых удалось увидеть — странные существа, с короткими декоративными крыльями. Может быть, из-за того, что они погибли, Большой Клуб, состоящий из самок и бесполых рабочих, на какое-то время выключился, замер. С отчетливым шелестом носились по извилинам рабочие, но мозг был неподвижен и диски-информаторы сидели по верху грота, как огромные красные глаза.

— Ах, черт, — сказал Андрей. — Сибирского бога черт… — и, разрывая застежки, стал дергать кинокамеру из чехла.

— Сиб-бирского бога… — Диски всегда держались в воздухе, и шли злые споры — рассыпаются они для отдыха, или так и живут скопом.

Прошла третья волна. Волна захлестнула нижний откос грота, и внезапно диски взлетели и с жужжанием двинулись в разные стороны.

— Смотри! — крикнула Аленка.

Большой Клуб заработал. Всюду, где можно было что-нибудь разглядеть, хаос сменялся порядком. Шары сцепившихся муравьев, бестолку перекатывающихся по воде, направлялись к ближним деревьям и высыпались на кору огненными потоками. Над главной тропой кружились алые смерчи — крылатые солдаты поднимали на воздух тонущих рабочих, выбирая их из хаоса веточек и насекомых, с вентиляционных холмиков, даже с бортов пироги. Спасалась ничтожная — часть, горстка, но Большой Клуб сражался, как мог, а вода поднималась, и уже нижние края фестонов ушли под воду.

Андрей снимал. Алена меняла кассеты, держа на коленях запасной аппарат и подавала ему, и он снимал на самой малой скорости, снимал все. Как рабочие потащили корм через верх, по гребню, как ушли под воду солдаты охраны, как верхние узлы начали стремительно откладывать яйца, и несколько минут мантия потоком тащила их кверху.

Это было ужасно — обратный поток скатывался под воду, в слепом стремлении к беспомощным мозговым, еще шевелящимся внизу.

Это было ужасно — живой мозг погибал у них на глазах, а они, как стервятники, крутились рядом. Пирога поднималась вместе с водой и Аленка говорила в магнитофон, меняла кассеты, и снимала, и следила по секундомеру — в какую секунду Большой Клуб перестал принимать информацию, когда погибли двигательные центры и диски неподвижно повисли в мокром воздухе.

Всего полметра Клуба оставалось над водой, когда он попытался создать инфразвуковую трубку. Это был спазм, судорога памяти — в трубку свивались и крошечные «мини-мы», и молодые рабочие, и старые, в тусклом, почти коричневом хитине. И вдруг они разбежались, не достроив трубки. Все. С потолка грота поползли рабочие — кто куда — и все кончилось. Комочки жирной земли падали в воду, просвеченную красным, и по бортам пироги бестолково носились длинноногие солдаты.

Андрей не оглядывался. Алена сунула ему сачок, всхлипнула, подвела лодку к гребню, и под ветками деревьев, спустившимися к самой воде, он опустил сачок и, поддав коленом, вырвал кусок из того, что было Клубом. И еще раз. Потом Аленка двинула веслом, лодка пошла над тропами, и снова он взялся за гладкое древко сачка, стряхнул с него мусор и трупики муравьев, и накрыл диск, тихо жужжащий над самой водой. Щелкнула крышка бокса.

Домой. «Вернулся домой моряк, домой вернулся он с моря, и охотник пришел с холмов». Лодка качалась, проходя поляну наискось, впереди маячила палатка, и Андрей смотрел вперед, вперед, — и только бы не оглянуться. Теперь там пировали рыбы и ныряли в мутной воде крокодилы, не брезгающие ничем.

Аленка перестала всхлипывать и тихо возилась на корме, приводя себя в порядок. Вздохнула глубоко и сказала сиплым решительным голосом:

— Сейчас будем есть. Ты не ел со вчерашнего утра. Рация в порядке?

«Верно, — подумал Андрей. — Уходить. Нечего делать на кладбище». Он посмотрел, на свои руки в грубых защитных перчатках — в петельках на запястьях ещё торчали пинцеты. Снял перчатки. Пинцеты, слабо звякнули. Андрей нагнулся к рации, грубые складки Комбинезона врезались в воспаленную кожу. Тогда он поднял руки к горлу, крепко ухватился за воротник, рванул. С пронзительным треском лопнула ткань, Андрей выдернул ноги из сапог, отшвырнул комбинезон от себя к рыбам.

Лодка пристала к мосткам. Андрей вылез и включил рацию. Через два-три часа вылетит вертолет.

Задраивая ящики, они видели, что комбинезон еще поворачивался на воде — то ли его гонял вентилятор, то ли крокодил принял за тонущего человека.

VIII

Никто не знал, что делает вождь. Ночью, когда всех поднял на ноги грохот, похожий на далекие орудийные выстрелы, Тот Чье Имя Нельзя Произносить оставался в доме. Рано утром женщины и телохранители ушли в малый дом. Вождь остался один, и весь день он был один в большом доме. Днем прилетела летающая машина, долго висела над поляной. Рев, свист и запах гари заполнили джунгли, но вождь никого не послал на разведку и никто не решался заглянуть под резную балку, узнать, что он делает.

Зато сотни глаз смотрели из-за деревьев на поляну. Белая машина висела над оранжевой палаткой, по воде бежала мелкая рябь. Светлоглазый качался на веревочной лестнице, передавая что-то наверх, в черный люк. Палатка качнулась, упала, потом полотнище втянули на веревке в машину, как огромную рыбу, и машина задвигалась, пошла прямо от деревни и скрылась за лесом.

Бело-красная пирога осталась привязанной к столбу. Когда  вода пошла на убыль, лодка повисла на столбе, кормой в воду. После захода солнца Бегущий бесшумно проскользнул в один дом, в другой и тогда все поняли.

Поход!

Старшины бегут по деревне, и в каждом доме начинается торопливая возня. Поход! Женщины спешат к берегу, следом за воинами, к пирогам, и стоят в темноте, не решаясь заплакать. Только что они сидели у очагов с мужьями, а дети тихо посапывали в гамаках, и вот уже удаляются хриплые выдохи гребцов.

Женщины расходятся по домам, но Змеи, оставшиеся охранять деревню, сидят на берегу до самого рассвета.

На рассвете две пироги переплывают поляну и осторожно углубляются в бывшие владения Огненных.

— …Одни утонули, другие ушли, — сказал пулеметчик.

— …Да, теперь они снова «солдадос», бродячие, — подтвердил старшина Змей. — Пулемет поставим здесь.

На высоком берегу над пещерой пулеметчик присел на корточки, повернул ствол и показал рукой — лианы закрывали вход в протоку. Воины начали рубить лианы, а старшина заглянул вниз и сплюнул. Из пещеры поднималась кислая вонь.

— Многие умерли, — важно произнес старшина.

— Плохая примета, — сказал пулеметчик. — Говорили, что они — последние во всех джунглях.

— Лгут, —  сказал старшина. — На Великой реке я видел других. Они убили Маленького Удава.

— Я думал, он убит в сражении, — пулеметчик посмотрел в прицел. — Хорошо. Теперь я вижу реку.

Воины подошли к старшине и тоже заглянули, вниз.

IX

Самолет был свой, советский — с огромной надписью «Аэрофлот», и красным флагом на стабилизаторе. И экипаж был свой, советский, и странно было слышать русские слова от других людей, и где-то в далекой дали остались ночные звуки джунглей, утренний вопль ревуна, и хриплый рев крокодилов.

Они сидели в самолетных креслах с высокими спинками, держали на коленях советские журналы. Багаж был надежно запрятан в грузовых отсеках, чемодан с дневниками лежал в ящике над Аленкиной головой. На тележке привезли еду: жареный цыпленок, картофель фри, что-то в баночках.

— Прибереги аппетит, — сказала Аленка. — Ты разоришь Аэрофлот, старый крокодил джунглей.

— Не буду. Наберегся, — нагло сказал Андрей и улыбнулся стюардессе. — Я бы съел чего-нибудь еще, посущественней.

— Попробуем вас накормить, — сказала стюардесса.

Горы уже были далеко позади, и за круглыми оконцами перекатывался гул моторов, и необозримая, синяя, замерла внизу Атлантика, и над ней висели круглые облака. Огненные облака. Раскаленные рассветом круглые облака.

«Возвращение с победой. С Пирровой победой», — думала Алена, а Андрей уже достал блокнот и писал формулы — строчка за строчкой. Пиррова победа…

Давным-давно, когда ей было лет шесть или семь, они с братом набрели на полянку, в лесу, под Москвой. Полянка была красная от земляники. Аленка заглянула под листья, обмерла, и много лет спустя, стоило ей только захотеть, она могла увидеть эту полянку, услышать ее запах и ощутить вкус переспелой земляники на языке.

Теперь она может летать над джунглями и видеть джунгли, как видел их Большой Клуб. Она закроет глаза и увидит, как мелькают огромные листья и мчится темным силуэтом ягуар. Мчится по берегу и сигает в воду…

Алена не успела рассказать Андрею об этой галлюцинации, а сейчас почему-то нельзя. Она простила его, вычеркнула тот позорный разговор начисто и все-таки они молчат.

Вот почему они молчат. Она возвращается с победой, а он — с поражением. Для него не бывает побед, его битва никогда не кончится, и он всегда будет помнить о том, что Большой Клуб погиб непознанным. Будет помнить и казниться. Что он сейчас делает, Андрей? Может быть, он думает о том же и вводит в свои формулы критерий «пирровости всех побед»?

Вернулась стюардесса, поставила перед ними обоими по подносику.

— Изумительно, — сказал Андрей. — Восхитительно. — Он стал жевать, глядя в блокнот красными глазами. За сборами было некогда спать, а в самолете Андрей никогда не спал.

— Я уверена, — сказала Алена, — что есть еще Огненные. И не один Клуб. Есть.

— Не надо, Аленушка.

— Есть, — сказала Алена.

Наверное, у нее было несчастное лицо. Стюардесса посмотрела издали и подошла снова.

— Почему вы не кушаете?

— Так, — сказала Алена. — Спасибо.

Андрей крошечными значками, как муравьями, заполнял страницу за страницей, иногда смотрел в оконце, но когда солнце поднялось выше, задернул занавеску.

Аленка хмурилась во сне. Воины шли по ночным дорогам под звездами, и на их пути в джунглях вспыхивали бесшумные пожары.

Обсидиановый нож

— Завидую вашему здоровью, — произнес сосед, не поднимая головы.

Мы сидели вдвоем на грязной садовой скамье. Бульвар, залитый талой водой, был пустынен. Сосед каблуком долбил в леденистом снеге ямку, толстое лицо со сломанным носом чуть покачивалось. Рука в перчатке упиралась в планки сиденья.

— Ах, здоровье — это прекрасно, — сказал сосед, не разжимая губ.

Я на всякий случай оглянулся еще раз — не стоит ли кто за скамьей. Никого… Прошлогодние листья чернеют на сером снегу, вдоль боковой аллеи журчит ручей.

— Вы мне говорите? — пробормотал я.

Сосед качнул шляпой сверху вниз, продолжая ковырять снег каблуком. В ямке уже проступила вода.

Еще несколько минут он смотрел на свои башмаки с ребристыми подошвами, а я разглядывал его, ожидая продолжения.

Черт побери, это был престранный человек! Лицо отставного боксера — сломанный нос, расплющенное ухо и одержимые глаза, сумасшедшие, неподвижные. Такие глаза должны принадлежать ученому или потерявшему надежду влюбленному. Я никогда не видел человека, менее похожего на того или другого — по всему облику, кроме глаз… А его слова? «Завидую вашему здоровью, это прекрасно…» А его поза, поза! Он сидел, упираясь ручищами в скамью, бицепс левой руки растягивал пальто. Он как будто готов был встать и мчаться куда-то, но каблук мерно долбил снег, и уже талая вода ручейком уходила под скамью — в ручей на дорожке за нашими спинами.

— Вы нездоровы? — Я не выдержал молчания.

— Я недостаточно здоров, — он мельком посмотрел на меня, как обжег. И без всякого интервала спросил: — Болели чем-нибудь в детстве?

Я чуть было не фыркнул — такой тяжеловес заводит разговор о болезнях. Отвечая ему: «корь, свинка, коклюш», я думал, что он похож на Юрку Абрамова, мальчишку с нашего двора, который в детском саду уже не плакал, а в школе атаманил, и мы смотрели ему в рот. Юрке сломали нос в восьмом классе. Учителям он говорил, что занимается в боксерской секции, а мы знали — подрался на улице. Вообще-то все люди со сломанным носом будто на одно лицо.

— Сердце здоровое? — продолжал сосед почти безразличным тоном, но так, что я не мог отшутиться или сказать: «А вам какое дело?» Пришлось ответить полушуткой:

— Как насос.

— Спортсмен?

— Первый разряд по боксу, второй по рапире, футбол, плаванье.

— Какие дистанции? Спринтер? Конечно, спринтер… — Он посмотрел на мои ноги.

В фас он был совсем недурен — в меру широкие скулы, лоб как шлем, только глаза меня пугали. Они буквально светились изнутри, выпуклые такие глазищи, и лоб карнизом.

— Курите?

— Иногда, а что?

Я вдруг рассердился и заскучал. Курите, не курите… Каждый тренер с этого начинает. Атаман… Мне захотелось уйти, холодновато становилось под вечер. Я и не рассчитывал, что Наталья сейчас появится, она сказала, что придет, если удастся удрать с лекции, но вообще-то, наверно, не придет.

Я сказал: «Простите. Мне пора», — и встал.

Сосед кивнул шляпой. Из-под каблука летели брызги через всю дорожку.

— До свидания, — сказал я очень вежливо.

Длинноногая девчонка с прыгалками оглянулась на нас, пробегая по дорожке.

— Жаль, — сказал сосед. — Я хотел предложить вам кое-что любопытное.

Его нос и уши ясней, чем любая вывеска, говорили — что он может предложить. Я ответил:

— Спасибо. Я сейчас не тренируюсь. Диплом.

Он сморщился.

Я уже шагнул через лужу на дорожку, когда он сказал неживым голосом:

— Я имею вам предложить путешествие во времени…

Я с испугом оглянулся. Он сидел, не меняя позы.

— Путешествие во времени. В прошлое…

«В прошлое, значит, — думал я. — Вот оно — недостаточное здоровье…»

— Я не сумасшедший, — донеслось из-под шляпы. — Сумасшедший предложил бы путешествие в будущее.

Я сел на скамью, на прежнее место. Эта сумасшедшая логика меня сразила. Он явно был псих, теперь я видел это по его одежде — чересчур аккуратной, холодно-аккуратной. Все добротное, ношенное в меру, но вышедшее из моды. Наверно, жена следит за его одеждой, чтобы у него был приличный вид, только нового не покупает — донашивает он, бедняга, свой гардероб лучших времен. Такие пальто носили в пятидесятых годах и ботинки тоже. И шляпы, я помню, хоть был маленький, — шляпа как сковорода с ромовой бабой посредине.

Он скользнул по мне своими глазищами и как бы усмехнулся, но глаза оставались прежними.

— Я действительно редко бываю на улице. Вы об этом подумали? Недостаток времени, больное сердце… Послушайте, — он тяжело повернулся на скамейке, — мне действительно нужен совершенно здоровый человек для путешествия в двадцатое тысячелетие до нашей эры.

Сказал и уперся в меня своим необыкновенным взглядом. Исподлобья. Как гипнотизировал. Но это было уже ненужно. Я решил — пойду. Спортивная закалка подействовала — я испугался и хотел перебороть страх. И потом, все было очень странно.

За всем этим маячило приключение, его напряженная тревога звучала в шорохе шин за деревьями, в запахе солнца и тающего снега, в размеренном крике вороны у старого гнезда. Зачем-то я спросил еще:

— Вы как, машину времени… построили?

Он ответил нехотя:

— Так, что-то в этом роде, но не совсем.

…Выходя с бульвара, он погладил по голубой шапочке девчонку — она стояла, засунув в рот резиновый шнур от прыгалок. По-моему, она слышала наш бредовый разговор. Во всяком случае, она пошла за нами, мелко перебирая ножками, как цыпленок-подросток, и отстала только на третьем перекрестке, у кондитерской. Здесь стояли телефоны-автоматы, и я спросил, надолго ли планируется это… путешествие, а то я позвоню, предупрежу дома, что задержусь.

Он сказал:

— Не беспокойтесь. Первый опыт на полчаса-час. Смотря в каких координатах вести отсчет.

Он шел по краю тротуара, засунув руки в карманы, с тем же отсутствующим видом, что на бульваре. Я заметил, что почти все прохожие уступают нам дорогу.

Около подъезда серого каменного дома он остановился и начал шарить в карманах, и как раз в эту секунду из подъезда выбежала девушка. Пальто нараспашку, кудрявая головка пренебрежительно поднята, на хорошеньком личике вдохновение обиды. Она что-то шептала про себя и вдруг остановилась, уставившись на тупоносые ботинки моего спутника. Он поднял плечи. На лице девушки уже не было обиды, но появилось такое явственное изумление, что я ухмыльнулся. Она вдруг махнула рукой, сорвалась с места и побежала дальше. Обтекавшая нас уличная толпа сейчас же скрыла ее, и мой странный спутник шагнул к подъезду.

Стоя плечом к плечу в тесном лифте, мы поднялись на шестой этаж. Когда стоишь совсем рядом с человеком, неудобно разговаривать. Приходится смотреть на всякие правила пользования или на стенку и помалкивать с чувством неловкости. В этом лифте около диспетчерского динамика было аккуратно нацарапано на стенке: «БАЛЫК». Прописными буквами. Почему — балык? Мне стало смешно, и вдруг я вспомнил. Он сказал: «Я был бы сумасшедшим, если бы предложил вам путешествие в будущее».

Я стоял с улыбкой, застывшей на физиономии, и чувствовал себя сумасшедшим. Почему я поверил, зачем пошел? Ведь я изучал теорию относительности, а там сказано, что путешествие в будущее — реально, а в прошлое — невозможно… Все наоборот… Вернуться в прошлое нельзя, потому что будущее не может влиять на прошлое. «Вот вам и балык, — я просто кипел от злости. — Когда ему откроют дверь, попрощаюсь и уйду. Все. Явный псих, конечно, явный».

— Дело в том, — сказал он, открывая дверь лифта, — что путешествие в будущее возможно на субсветовых скоростях. В космосе. Боюсь, что человечество никогда не достигнет субсветовых скоростей.

Лифт с ворчанием ушел вниз. Я покорно шагнул за ним в квартиру и позволил снять с себя пальто.

— Вытирайте ноги, — пробормотал он в сторону. — Мойте руки перед едой, — он засмеялся. Лицо у него стало, как блин — нос совсем приплюснулся. — Прошу…

Перед нами, как дворецкий, пошел черный кот, дрожа хвостом, изогнутым кочергой.

— Васька, ах ты, кот, — хозяин подхватил его на руки. Кот замурлыкал. — Прошу, прошу…

Теперь, в тесном пиджаке и узких брюках, он был совершенно похож на спортсмена. Грудная клетка просто чудовищная, как бочонок, — гориллья грудь. Ботинки он как-то незаметно сменил на тапочки, и всем обликом выпирал из обстановки. Огромный письменный стол, кресла, книжные шкафы. Такой же кабинет я видел у нашего Данилина, профессора-сопроматчика, когда приходил к нему сдавать «хвост».

Мы сели в профессорские кресла, и хозяин снова замолчал. Кот сидел у него на коленях. Кот мурлыкал все громче и вдруг взревел хриплым басом: «Ми-а-а-у-у-у-у…» — рванулся с колен, умчался за дверь.

— Это Егор орет, Ваську пугает. Вот полюбуйтесь.

Между тумбами письменного стола была натянута проволочная сетка, и за ней, как в клетке, стоял котище, выгнув черную спину, и светил желтыми глазами.

— Егорушка, — сказал хозяин, — ты мой бедный…

— Уа-а-у-у, — ответил кот и зашипел.

— Это Васин близнец, — объяснил хозяин как ни в чем не бывало. Как будто в каждом доме гуляет на свободе по коту, а его близнеца Егора держат под столом в клетке. — Впрочем, познакомимся. Ромуальд Петрович Гришин.

— Очень приятно, — пробормотал я, — Бербенев, Дима.

— Дима, Дима… Я кого-то знал… Дима. Впрочем, это неважно. Хотите кофе?

— Нет. Спасибо, не хочется.

— Тем лучше, — сказал Гришин.

Если он хотел меня запугать, то добился своего. Я сидел, как мышь перед котом, и смотрел в его глаза. Оторвать от них взгляд было совершенно невозможно, и смотреть было невозможно — тоскливая жуть подкатывала к сердцу. Глаза светились напряжением мысли. Мучительно-напряженным спокойствием всезнания. Вот так. По-другому этого не объяснишь.

— …Тем лучше. Последний вопрос, а затем я в вашем распоряжении. Вы студент-дипломник. Ваш институт?

— Инженерно-физический.

— Прекрасно. Общение облегчается. Теперь спрашивайте.

— Не знаю, о чем и спросить…

— Понимаю. Вы недоумеваете и ждете объяснений. Получайте объяснения. Классическая физика говорит, что будущее не может влиять на прошлое. Вполне логично, как кажется, но формулировка недостаточно общая. В наиболее общем виде так: информация может перемещаться только по вектору времени, но не против направления вектора. Например. Если мы подставим взамен объекта, существующего в прошлом, некий объект из настоящего, но в точности такой же, то передачи информации не будет. Такая подмена соответствует нулевой информации — материальные предметы в точности соответствуют друг другу. Иначе… Иначе получается вот что… Наш материальный предмет — черный кот Егор. Двадцать тысяч лет назад не было котов черной масти. Были полосатые коты, короткохвостые охотники. Дикие или полудикие. Поэтому появление в прошлом вот… Егора или Васьки невозможно, это была бы информация из будущего. Если бы у нас имелся дикий кот — другое дело. Вы поняли?

Я ответил:

— Не понял.

Это было вовсе нечестно, только я не мог ответить по-другому. Он прежде всего подразумевал, что есть некий шанс проникнуть в прошлое так же запросто, как спуститься по лестнице с седьмого этажа на первый, и поэтому вся его дальнейшая логика теряла смысл. Проникнуть в прошлое…. Ведь прошлое прошло, на то оно и прошлое, деревья выросли и упали, люди и травы сгнили… Прошлое!

— Гранит, — сказал Ромуальд Петрович. — Кусок гранита лежит перед вами на столе. Этот кусок — неизменившееся прошлое. Он целиком из прошлого. Деревья умирают, но гранит остается…

С этим ничего нельзя было поделать. Он в десятый раз предупреждал мои возражения. Мне оставалось только пожать плечами.

— …Но мы отвлеклись. Итак, Егор не может появиться в прошлом. Это не значит, что его нельзя отправить в прошлое. Неясно? Гм… Посмотрите на Егора получше. Вот лампа.

Я взял настольную лампу и нагнулся. Я ожидал увидеть черта с рогами, все что угодно, только не то, что я увидел.

На свету Егор оказался полосатым и короткохвостым. Крошечные кисточки торчали на ушах.

Я охнул. Егор зашипел и вцепился когтями в сетку. Я чуть не уронил лампу.

— Что это за зверь?

— Черный кот Егор, — отчетливо произнес хозяин. — Пятнадцатого февраля сего года он был перемещен в сто девяностый век до нашей эры. Через час он был возвращен в таком виде… вот. Бедный котище! В его системе отсчета прошло всего лишь двенадцать-семнадцать минут.

— До свидания, — в третий раз за последний час я прощался. — Я не люблю розыгрышей.

Хозяин грузно встал! Казалось, он не слышал моих последних слов. Слова отлетали от него, как теннисные мячи от бетонной стенки.

— Очень жаль. Впрочем… Не смею задерживать… Очень, очень жаль. А кот… Оттуда информация проходит беспрепятственно. Я не подумал, что генотип кошки изменился. Отличий не очень много — доли процента, в рамках мутаций. — Он бочком продвигался к двери, опустив голову.

Он, по-моему, окончательно примирился с моим уходом. Он даже хотел, чтобы я ушел поскорей, но черт дернул меня оглянуться на прощание.

На столе, рядом с куском гранита, лежал большой обсидиановый нож, каких много в музеях. Нож выглядел совершенно новым. Блестящий, со свежими сколами. К рукоятке прилип кусочек рыжей глины.

В два шага я подошел к столу и остановился, не рискуя взять нож. Действительно, он был совершенно новый, а не отмытый — глина губчатая, нерасплывшаяся. Полупризрачное лезвие казалось острым, острее скальпеля. Первым долгом я подумал — подделка. Хитрая, искусная подделка. И все-таки взял нож. Лезвие блестело тончайшими полукруглыми сколами, где покрупнее, где помельче, у кончика — почти невидимыми серпиками. Я посмотрел с лезвия — совершенная, идеально симметричная линия. Нет, теперешними руками этого не сработать. Не второпях такие вещи делаются…

Как бы отозвавшись на эту мысль, Ромуальд Петрович не то застонал, не то закряхтел. Мне показалось — нетерпеливо. Я повернулся. Он стоял посреди комнаты, с закрытыми глазами, опустив — руки, и дышал, как боксер после нокдауна.

— Одну минуту, сейчас… — Не открывая глаз, он сел в кресло у стола.

Егор когтями рвал сетку, пытаясь добраться до его тапочек, непогашенная лампа светила среди бела дня, а я в полной растерянности смотрел, как Ромуальд Петрович негнущимися пальцами открыл бутылочку и выкатил из нее пилюлю. Глотнул — и снова стал дышать. Выдох, выдох, вдох — хриплые, тяжкие. Наконец он открыл глаза и проговорил с трудом:

— Сердце балует. Простите. Вы заинтересовались ножом? Это мой трофей. Оттуда. Три дня тому назад я был пять минут в прошлом. По этому будильнику.

— Ромуальд Петрович! — Я завопил так отчаянно, что проклятый кот зашипел и забился в угол. — Не разыгрывайте меня! Скажите, что вы шутите!

Он чуть качнул головой:

— Ах, Дима… Вы считаете меня сумасшедшим и взываете к моей искренности. Нелогично…

Я навсегда запомнил — пусть это банально или сентиментально, — только я запомнил на всю жизнь, как он сидел, опустив свои боксерские руки на стол рядом с ножом, и смотрел на маленькую картину, висящую чуть правей, над углом стола. Июльское небо с одиноким белым облачком, а под ним густо-малиновое клеверное поле и девчонка в белом платочке…

Он смотрел и смотрел на эту картину, а я уже не мог уйти и, наконец, потихоньку сел в свободное кресло, боком — так, чтобы не видеть кота, навестившего прошлое, и нож, принесенный из прошлого.

Гришин повернулся ко мне, улыбнулся и вдруг подмигнул.

— Ждете объяснений все-таки?

— Жду.

— Попытаемся еще раз? Давайте. Дам прямую аналогию. Часто говорят: Дети — наше будущее. Вы еще молоды, но для человека моего возраста дети — надежда на бессмертие. Потомки… Дети и дети наших детей… Теперь представьте себе, что в прошлом мы существуем как свои предки… Это одно и то же, по сути, то есть в будущем потомки, в прошлом — предки. Превращение в потомков — естественный процесс. Воспроизводство и смерть. Необратимо. А для обратного перехода нужны специальные приспособления, и процесс этот обратим. — Он засмеялся. — Честное слово, я сам еле верю. Опасная это находка! Помните, в Томе Сойере — песик нашел в церкви кусачего жука и улегся на него брюхом? Жук взял и вцепился в песика. Впрочем… Главное — обратный переход жизнь — смерть — жизнь. Понимаете?

Я пожал плечами — осторожничал.

— Скажем, так… каменный нож перемещается сквозь время без переходов жизнь — смерть — жизнь. Он сам — и предок и потомок. С живыми несколько сложней, но и это удалось осилить. Ценой потерь и убытков, но все же…

— Это Егор — потери и убытки?

— Вот, вот! — Он очень обрадовался. — Вот, вот! Наконец мы сдвинулись с мертвой точки! Оказывается, двадцать тысяч лет назад предок наших кошек был еще диким. Может быть, полудиким, но еще зверем. Полосатым, хищным и все прочее. М-да… Первый опыт. Я не умел еще, знаете, все так сложно. Первые шаги… Я вернул его на экспресс скорости и забыл, что информация из прошлого проходит беспрепятственно. Знаете что интересно? Он кое-как помнит меня, а Ваську помнит хорошо. Он злится из-за вас, Егорушка, бедняга, бедный кот! Вернулся полосатым, бедняга…

Кот мурлыкнул и, как бы спохватившись, провыл: «У-у-у!»

— Видите? Раздвоение личности. Теперь-то я научился возвращать как нужно…

Я ждал, что он добавит: «как видите», и ошибся. Наверно, он решил не ссылаться на свой опыт, пока я не поверю окончательно.

Я посмотрел на его затылок в коротком ежике, могучие руки, гориллью грудь и подумал… Дурацкую мысль я подумал, голова моя шла кругом от всех этих вещей.

— Ромуальд Петрович, я хочу спросить. Двадцать тысяч лет тому назад человек был тоже другой, как же получается. Если вы там были…

— Почему я не синантроп? — Он рассмеялся не оборачиваясь. Не много было веселья в этом смехе. — Дело в том, что вид гомо сапиенс существует семьдесят тысяч лет. А вид сапиенс — это вид сапиенс, Дима. Мозг не изменился, практически ничего не изменилось. Другой вопрос — как сумел дикий обезьяно-человек приобрести такой мозг, вот загадка… Впрочем, это к делу не относится. Человек не изменился. Возьмите, Дима, на второй полке снизу красный том Вилли «Парадокс мозга», страница двести семь, просмотрите. Или любую книгу этого ряда.

— Нет, нет, я верю. Значит гомо сапиенс?

— Рассудите сами. Человека отделяют от того времени всего четыреста-пятьсот поколений. Он не успел измениться — в эволюционном смысле.

— Извините, — сказал я, — а как все индивидуальные качества — внешность, привычки, ну, образование? По этому закону — влияния прошлого на будущее?..

Он вдруг запел потихоньку: «Не пробуждай воспо-ми-на-а-аний минувших дней, мину-увших дней», — и полез в стол.

— Молодец, молодец, — он удовлетворенно кивал головой, конаясь в ящике. — Придется показать, придется… Вот, нашел! «Не возродить бы-лых жела-а-ний…» — запел он снова. У меня в руках была фотография. Бравый сержант в фуражке с кокардой глядел перед собой, выкатив могучую грудь, украшенную орденами Славы. Сломанный нос победительно торчал над густыми усами.

— Очень интересно, — я положил фотографию на стол. — Вы участник Отечественной войны?

Пение оборвалось.

— О господи! Как вы смотрите? Это что такое? — Теперь он говорил со мной по-новому, без осторожности, как со своим.

— Вот, вот это? — Он ткнул пальцем. — Это «Знак военного ордена», «георгий». Мой дед был кавалером полного банта георгиевского креста.

— Ваш дед? Маскарад… Это же вы!

— Конечно, я… — Он насмешливо фыркнул. — Смотрите. Как следует смотрите.

Я принял картонку из его руки. Картонка, конечно! Как я не заметил сразу? Плотный картон цвета какао, виньетка и надпись: «Фотография Н. Л. Соколовъ. Смоленскъ».

— Смотрите на обороте…

Я прочел: «Урядникъ Никифоръ Гришинъ, 19 22/III 06 г.». Потрясающее сходство!

Он снова фыркнул, пробормотал что-то и вынул из кармана бордовую книжечку. Пропуск.

— Раскройте!

«Гришин Ромуальд Петрович»… Печать. Все правильно. Но фотография была не та — довольно щуплый интеллигентного вида человек в очках, молодой, чем-то похожий на моего хозяина, но явно не он — только лоб и глаза похожи. Другой подбородок, скулы… И уши не расплющены, они торчали себе в разные стороны, и нос не сломан…

— Не пойму я вас, — сказал я со всей доступной мне решительностью. — Зачем-то вы меня морочите… Вы-то кто? Вы не Гришин, на документе совсем другой человек. Кто вы?

— Гришин. Ромуальд Петрович. Врач-психиатр, с вашего разрешения.

— Не верю.

— Как хотите. Кто ж я, по-вашему?

— Я хочу это выяснить. Почему вы себя выдаете за другого?

— Ах, Дима, Дима! Фотография деда заверена казенной печатью. Какой-то там казачий полк. Он — Гришин, как по-вашёму? Сходства вы не отрицаете?

— Не верю, — сказал я. — Подделка.

— Пагубная привычка, — сказал он тихонько, — верить документу больше, чем человеку. Губительная привычка. Как следствие — ничему вы не верите, даже документу…

Я пропустил это мимо ушей и задал главный вопрос:

— зачем вы это все затеяли? Отвечайте! Только бросьте притворяться психом!

Я приготовился сбить его с ног, если он попытается вскочить и броситься на меня. Он был тяжелей меня, зато я моложе лет на двадцать и в отличной форме. Я твердо решил: не дать ему даже обернуться.

И опять он отбил мою мысль. Так вратарь отбивает мяч — еще с угла штрафной площадки. Он сказал:

— Дима, я не собираюсь нападать на вас. Оружия не имею. Вот мои руки, на столе.

— Почему вы читаете чужие мысли? Кто…

— Мне позволил? Все правильно. Боже правый, вы мне позволяете, кто же еще? Стереотипно вы думаете, и у вас все написано на лице. От физика я ждал большего… м-м… большей сообразительности. По логике детективного романа я должен теперь попытаться вас убрать — так, кажется?

— Ну, так…

— Вас плохо учат в вашем институте, — сказал он свирепо, — логике не учат! Таким, как на пропуске, я был до опыта, — он поднял пропуск за уголок. — Таким, понимаете.

Я вздрогнул — пропуск упал на стол и закрылся со слабым хлопком, а Ромуальд Петрович вдруг пробормотал что-то неразборчивое и жалобное и оглянулся. Глаза смотрели, как из маски.

Вот когда я пришел в настоящий ужас. Так было со мной на маскараде в детском саду. Ощеренные волчьи маски прикрывают милые привычные лица, и надо напрячься и сжать кулачки, чтобы увидеть эти лица, а кругом волки, лисы, зайцы косоглазые…

Живая маска шевелилась вокруг беспомощных глаз… Я вскрикнул:

— Нет!

Он опять смотрел на картину. Девушка среди клеверов под широким небом. Он ответил:

— Пугаться не надо. Мой опыт, мой риск. Как видите, предлагая вам опыт, я ничего не скрываю.

— Нет, я не пойду…

— Страшно?

Я молчал.

— Понимаю вас. Конечно, страшно. Теперь безопасность гарантирована. Я нашел метод возврата — после случая с Егором. Уже Васька возвращался дискретными подвижками во времени… Шагами, понимаете? По всей лестнице предков. Получилось хорошо. Кот как кот. Вы видели. Затем я изготовил большой браслет и пошел сам, но кончилось это нехорошо… В нашем роду сердечные болезни — наследственные…

Он все смотрел на картинку. Может быть, его дед любил эту девушку… или отец? Может, это была совсем чужая девушка? Не знаю…

— Видите ли, Дима, При движении время размыто, как шпалы, если смотреть из вагона на ходу. Какие-то микросекунды я был одновременно во втором поколении, и в первом, и в нулевом, своем. Надо было случиться, чтобы именно внутри этих микросекунд у меня начался сильный приступ, с судорогами, и я упал с кресла и оборвался браслет. Процесс остановился. К счастью, это коснулось лишь внешности… — Он коснулся ладонью своего изувеченного уха. — Я никогда не занимался боксом. Никогда. Дед Никифор был цирковым борцом и боксером.

Я спросил идиотски:

— Как же на работе? Вас узнали?

Он положил ладонь на грудь:

— Какая теперь работа!.. По моим подсчетам, мне осталось… немного. Это дело успеть бы кончить, и все.

Он встал, массивный, как бегемот, и поднял полы пиджака.

— Смотрите, Дима… У меня нет времени, чтобы купить новую одежду.

Рубашка, та самая, что на пропуске, была на спине неаккуратно разрезана и разошлась, открывая голубую майку.

Стоя передо мной с задранным пиджаком, он прохрипел:

— Сердце не выдержит опыта. Нагрузка на сердце изрядная. А вы здоровый человек, Дима.

Я не мог теперь поверить, что он врет, что он не Ромуальд Гришин, а кто-то другой, который украл его одежду и его пропуск. Нет, здесь все было не просто, и его тяжелое дыхание было настоящим, не сыграешь такого. Глядя, как он усаживается на свое место, я ощущал тоскливый страх, как после непоправимого несчастья. Зачем я назначил Наташе свидание, она ведь занята, зачем назначил свидание не в кафе, а на бульваре, зачем стал с ним разговаривать, зачем, зачем… Мне было стыдно — так мелко выглядела моя беда рядом с его бедой. Я ведь могу сейчас повернуться и пойти, куда хочу.

И все-таки трусость сдвинула меня на прежнюю дорожку мысли, и я пробормотал с последней надеждой:

— Они умерли. Все они умерли. И похоронены, — прибавил я зачем-то. Так было надежней. — Умерли и похоронены.

— А звезды, — спросил человек за столом. — А звезды — они тоже умерли? А невидимые звезды, сжимающиеся пятнадцать минут по своему времени и миллионы лет по-нашему, — они тоже похоронены? Моцарт — умер? Эйнштейн — похоронен? Толстой? Кто же тогда жив? Генерал Франко?

Он ударил по столу двумя кулаками и спросил, перекрывая своим басом звериный вой, рвущийся из-за сетки:

— Чему вы верите, вы, физик? Каким часам? Коллапсирующая звезда существует пятнадцать минут, и она будет светить, когда Солнце не поднимется над земной пустыней. Через миллионы лет! Чему вы верите?

— Я не знаю! — прокричал я в ответ. — Я не ученый! Что вы от меня хотите?

— Чтобы вы поверили.

— Чему?

— Прошлое рядом с настоящим. Во все времена.

— Но его нельзя вернуть!

— Тихо, Егор! — крикнул Гришин.

Кот притих. Гришин выбрался из-за стола и утвердился, как монумент, посреди комнаты.

— Вернуть прошлое нельзя. Можно узнать о прошлом, что я и предлагаю. Это вполне безопасно. С вами аварий не случится, вы здоровы. Решайтесь, наконец, или уходите. Я тоже пойду — искать другого.

— А-а… — У меня вдруг вырвалось какое-то лихое восклицание вроде «А-а-а!» или «У-у-ух!». Такое бывает, когда несешься с горы на тяжелых лыжах, накрепко примотанных к ногам ремнями.

— A-а! Даем слалом во времени! Даем, Ромуальд Петрович!

— Даем! — Гришин хлопнул меня по плечу. Это было здорово сделано — я плюхнулся в кресло, а он стоял надо мной и улыбался во все лицо.

…Перед «спуском во Время» я попил кофе. Ромуальд Петрович принес кофейник и маленькие чашечки, но я попросил стакан, намешал сахару и стал пить, а Гришин объяснял в это время, какие блокировки меня страхуют.

— Два браслета-индуктора, Дима. Основной и дублер. Сигнал возврата подается от двух часов, переделанных из шахматных, — вот они, тикают. Завожу и ставлю полчаса. Хватит? Там время сжимается…

— Давайте побольше, — сказал я.

Как мне стало хорошо! Я преодолел страх, я почувствовал себя таким значительным и мужественным! Подумаешь — набить морду хулиганам или скатиться с крутого Афонина оврага — чепуха, детские забавы. Я сидел этаким космонавтом перед стартом, пил крепкий кофе и думал, как будет потом, и что, наконец, есть такое дело, и можно себя испытать всерьез. А Гришин здорово волновался, хотя тоже не показывал виду. Когда я уже сидел в кресле с браслетами на руках, он принес кота Ваську и, тиская его в ручищах, сказал, что кот только вчера уходил в прошлое.

— Как видите, благополучно… Ну, счастливо, Дима. Вы храбрый человек.

Я не смог улыбнуться ему — трусил. Я ощущал на запястьях теплые браслеты, и вдруг они исчезли, ощущение жизни исчезло, я задохнулся, как будто получил удар в солнечное сплетение… Молот времени колотил меня в самое сердце, и в смертном ужасе я подумал, что забыл спросить, как выглядит тот, кто ушел во Время.

…Чужой. Запах чужой. Небывалый.

Лежу. Кричит птица, ближе, ближе. Слетела с гнезда. Запах чужой, ужасный. Лежу в больших листьях. Один. Со лба капает.

Страшно.

Ветер дует от них. Они подходят, много их. Чужие. Идут тихо, как Большезубый. Вышли, огляделись. Идут. Прячутся от Великого Огня. Идут. По краю болота. Запах сжимает мой живот.

Идет охотник. Еще идет охотник. Еще. Их много. Но пальцев на руке больше. Несут рубила. Как мы. Но запах чужой. Ужасный. Вода капает со лба, пахнет, но ветер дует от них. Не учуют.

Вожак прыгает, бьет рубилом. Убил змею. Запах очень сильный. Боятся. Боятся змей, как мы. Запах сжимает мой живот.

Проходят. Запаха нет. Ползу за ними. Лук волочу по листьям.

Чужого надо убить. Чужих надо убить. Чужие страшнее змей, ночи и Большезубых, Они пахнут не так, как мы. Надо убить. Одному нельзя, их много. Свои не слышат меня. Далеко.

Догнал. Чужие сидят, притаились. Оглядываются. Великий Огонь покрыл их пятнами. Ложатся. Вожак сидит, оглядывается, нюхает. Чужой. Мы так не нюхаем. Мы поднимаем голову.

Я лежу в болоте. Отрываю пиявок. Лук лежит на сухих листьях. Чужой нюхает ветер, в бороде рыбьи кости. Борода как ночной ветер. Черная борода была у Паа. Отцы убили Паа, он что-то делал так, что по стене бегали лесные. Маленькие: брат Большерогий, но маленький. Он бежал и не бежал. На стене. И братья Носатые на стене. Отцы убили Паа. Сказали — это страшно. Из пещеры ушли. Оставили лесным пещеру.

Трещит. Чернобородый чужой ложится. По лесу идут Носатые братья. Идут пить воду к реке. Проходят так, как сделал Паа на стене. Впереди большой-большой-большой. Лес трещит.

Я ползу назад, в маленькую реку. Бегу по воде. Запах чужих бежит за мной. Чужих надо убить. Они чужие — поэтому. Вот пещера. Отцы сидят за камнями. Держат луки, оглядываются. Бегу по камням. Вижу, что матери и сестры скрываются в пещере. Мне хорошо. Они — свои, они меня слышат. То, что я говорю внутри себя, когда мы близко. Старик Киха и старшие матера бьют маленьких, гонят в пещеру. Маленький брат Заа отрывает пиявку от моей ноги, ест. Наша мать гонит его в пещеру.

Беру стрелы. Женщины закрывают вход камнями. Становится темно, как перед смертью Великого Огня. Сестра Тим трогает меня, страх проходит. Я говорю: «Сейчас нельзя, мы бежим убивать». — «Можно». Она наклоняется, я хватаю ее крепко. Мать Кии бьет меня ногой. Бьет Тим. Мужчину бы я убил рубилом, но Кии тронуть не могу. Тим воет в углу, как самка Большезубого. Дети визжат. Старик Киха шипит, как змея: «Молчите! Чужие!»

Бежим по воде. Там, где вода падает, выбегаем в лес.

Пкаап-кап с братьями бежит дальше, к болоту. Пкаап-кап — шестипалый. Он очень могуч. Мать Кии не дала мужчинам его убить. Шестипалого надо было убить. Хорошо, что его не убили.

Ветер приносит запах чужих. Выбегаем из больших листьев — нас очень-очень много. Выбегаем. Чужие вскакивают, кричат визгливо, как птицы. Быстро бегут, рубила на плечах. Очень быстрые ноги у чужих. Но Юти кричит: «И-ха-а-а!» Много стрел. Вожака догоняют стрелы, он бежит. Другие падают. Вожак дергается, вынимает из себя стрелу. Смотрит. Падает. Борода поднялась к Великому Огню. «И-и-ха-ха-а!» — кричит Юти.

Я бегу и заношу рубило над вожаком и вижу, как наши бьют и кромсают рубилами, но что-то сдавливает мою грудь, я как со стороны и сквозь мглу вижу серое рубило, которое падает и висит над чернобородым, а он воет, как сова, и вот уже все, вот, вот…

…Я сидел в мягком, я дрожал и задыхался от лютой боли в груди и бедрах. Это было кресло, это снова было теперь, и на руках браслеты, а горло сжимает галстук. Что-то прыгало в груди, как серый камень. Извне доносился голос, знакомый голос и знакомый запах, но я не разбирал ничего.

Потом я встал. Боль отпустила, так что можно было дышать и открыть глаза, и я вдохнул запах настоящего — пыль, бензин, кошачья шерсть — и увидел блестящую решеточку микрофона и белое безволосое лицо и не узнал его. Чужой стоял передо мной, сжимая прыгающие губы, и подсовывал мне блестящий предмет, который — я знал — называется микрофоном. Чужой всматривался, что-то бормотал успокоительное. Непонятное. Чужое.

Я стоял и следил за болью, как будто нас было двое. Я тот, который знает слово «микрофон» и многое другое, ненужное сейчас, и следит за вторым «я», которое не знает ничего, только боль и ужас, знает и готово убивать, чтобы защитить свою боль и свой ужас.

— Дима, что с вами?

Я хотел ответить. Но второй во мне прокричал: «Ки-ха-ит-хи!» — непонятный крик боли и страха. Безволосое лицо отшатнулось, и моя рука поднялась и ударила. Лицо исчезло. Это было ужасно. Бил второй, тот, кто воплощался в боли, но удар нанесла моя рука, тяжелый апперкот правой в челюсть, и я понимал, что счастье еще — боль не позволила поднять локоть как следует, и удар получился не в полную силу.

…Человек хрипел где-то внизу, у моих ног. Боль отхлынула, как темная вода. «Его зовут Ромуальд», — вспомнил один из нас, а второй опять крикнул: «Ит-хи!», и я понял: «Чужой».

Чужой лежал на полу и хрипел.

Я наклонился к белому лицу. Сейчас же боль вспыхнула, как недогоревший костер, но Я уже боролся. Тот, другой, хотел ударить лежащего ногой в висок, но я отвел удар, нога попала в сетку. Заорал полосатый кот.

Я назвал его по имени: «Тща-ас». Выпрямился. Боль отпустила, когда я выпрямился. Чтобы помочь Ромуальду, нужно было еще раз нагнуться, но я уже знал — боль только и ждет. Боль и то, что приходит с болью, — второе Я.

Ни за что. Я не мог наклониться. Ромуальд лежал на полу — микрофон в одной руке, браслеты в другой. Он перестал хрипеть, и я как будто обрадовался и сейчас же забыл о нем.

Из-за моей спины, от прихожей, потянуло новым запахом. Я замер. Не оборачиваясь, ждал.

…Звонок прозвенел в прихожей. Коротко, настойчиво. И запах стал сильнее и настойчивее. Я оттолкнул кресло, прокрался к двери. Черный кот метнулся в темную яму коридора.

Я, теперешний, протянул руку в нейлоновой манжете и отвел вправо головку замка-щеколды, но только тот, из прошлого, длиннорукий убийца, знал, зачем я это делаю. Из-за двери шагнула девушка. Та самая, кудрявая тоненькая гордячка. Она посмотрела на меня. Своим непонятным взглядом, из своего мира взглянула на меня и как будто приобщила к чему-то, и я выпрямился совсем, вздохнул и подумал с удивлением — как он мог распознать запах женщины, выделить его из смешанного букета пудры, мыла, синтетической одежды? Из-за толстой двери, среди бензинной городской вони…

— Здравствуйте, — надменно и со стеснением проговорила девушка. — Мне нужен товарищ Гришин.

…Под пальцами затрещал косяк — длиннорукий увидел ее шею и угадал под блузкой острые соски. Она еще смотрела на меня, ожидая ответа, и вдруг глаза перепрыгнули раз, другой, она отступила на шаг и запахнула пальто. Сумочка мотнулась на руке.

Косяк гнулся и отдирался от дверной рамы. Я стоял, набычившись, весь налитый дурной кровью, и слышал, что думает девушка. «Я тебя не боюсь. Не боюсь. Нет. Не боюсь все равно! — выкрикнула она про себя, и сразу за этим: — Мамочка… Что он сделал с Ромой?»

…Там что-то металось. Там говорило десятками голосов и мелькали выкрики, подобно ветвям под ветром на бегу сквозь лес. Он рванулся вперед, чтобы схватить ее, прижать к своей боли, но Я стоял, висел на сжатых пальцах, а девушка поправила сумочку и спросила, раздельно выговаривая каждое слово:

— Где Ромуальд Петрович?

Сейчас же из кабинета раздалось:

— Он здесь больше не живет!

Девушка вспыхнула бронзовым румянцем. Повернулась, застучала каблучками по лестнице. Я потянул на себя дверь и привалился к прохладному дереву. Пиджак и рубашка прилипли к телу, я весь горел, но ощущал несказанное облегчение. Все. Я сломал его все-таки. К чертовой бабушке, я его одолел…

— Дверь плотно закрыли? — вполголоса спросил Гришин. Я кивнул, не двигаясь с места. — Закрыта дверь? — Он начинал сердиться.

— Закрыта…

— Идите-ка, сделаю вам анализы.

Он все-таки был железный. С распухшей скулой он возился около стола — устанавливал микроскоп, раскладывал трубочки, стеклышки как ни в чем не бывало. Я сел в кресло, вытянул ноги. Все было гудящее, как после нокдауна. Тонкая боль еще скулила где-то в глубине. Ах, проклятая!.. Не давая себе разозлиться на Гришина и на всю эту историю, я смиренно извинился:

— Простите меня, Ромуальд Петрович.

— Пустое. Мы с вами квиты, — он потрогал скулу, подвигал челюстью, искоса поглядывая на меня.

Я закрыл глаза, собрался с духом.

— Зеркало у вас найдется?

Он не удивился. Я слышал, как он выдвигает ящик стола.

Трудно было открыть глаза. Трудно было повернуть круглое зеркало и ввести свое лицо в рамку. Но это оказалось мое лицо. Настоящее мое, крупное, круглое, только зеленоватое, бледное.

Гришин, не двинув бровью, спрятал зеркало обратно в ящик — вниз стеклом — и толчком задвинул ящик. С ненавистью.

— Руку дайте. Левую. Отвернитесь!

Я отвернулся. Гришин делал анализ крови — мял мой безымянный палец высасывал кровь. Я не смотрел. Через некоторое время я заговорил с ним, чтобы отвлечься, — мне казалось, что тошнотворный запах крови заполняет всю комнату.

— Вы ни о чем не спрашиваете, Ромуальд Петрович?

— Не нужно мне. Я врач. Прошлое меня не интересует, — он выпустил мою руку и отвернулся к микроскопу.

Я с трудом сдерживался — боль поднималась снова. Ее разбудил запах крови. Анализы, стеклышки, треклятые выдумки…

— А что вас интересует?

— Реакция психики, — невнятно ответил Гришин. — Совпадение реакций.

Опять я вцепился руками, на сей раз в подлокотники кресла.

— Окно откройте. Скорей.

Он пробормотал:

— Конечно, конечно…

Стукнули рамы. Я жадно дышал, выветривая, выдувая боль. Дышал так, что трещали ребра.

— Успокойтесь, — сказал Гришин, — скоро придете в норму.

Все плыло, подрагивало, дрожало. Густая каша звуков и запахов лезла в окно. Запах мыла и девичьего пота еще не выветрился из прихожей. Какой-то непонятный дух шел от обсидианового ножа, лежащего почему-то рядом с микроскопом.

— Успокойтесь, все пройдет. Кровь в норме. Все пройдет. Поспите часок, и все пройдет. Вы хотите спать?

— Я не хочу спать.

— Вы хотите спать. Вы уже засыпаете. Засыпаете. Глаза закрываются. Вы очень хотите спать.

— Поговорим, — не сдавался я. — Мне и вправду захотелось спать, но мы поговорим сначала…

…Я сидел с закрытыми глазами. Боль теперь стихла, но я боялся, что она еще может вернуться. Время стало сонным и длинным, как затянувшийся зевок! Мы говорили. Начистоту, как во сне.

«Вы тоже испытали это?» — «Да, было и это». — «Что же теперь?» — «Дима. Теперь вы забудете обо мне». — «Боюсь, что не смогу». — «Придется забыть. Это моя просьба. Категорическая просьба». — «Категорических просьб не бывает».

— «Неважно. Придется забыть». — «А если я не послушаю вашей просьбы?» — «Послушаете. Вы хороший парень». — «Странный довод». — «Нисколько. Раскрою карты. Опыт ставился с одной целью — проверить психологическую реакцию. Вы подтвердили мои опасения достаточно весомо. Пробуждаются воспоминания, худшие воспоминания, атавистическая жестокость. Иногда мне кажется, что палачи и убийцы давно владеют моим секретом. Это изобретение бесполезно. Вредно. Следовательно, человечеству не надо знать о нем, и вы забудете. Навсегда».

— Неправда, — возразил я. — Вы говорили недавно о Моцарте, об Эйнштейне. Ведь они тоже в прошлом, их можно навестить, узнать… Вы противоречите самому себе.

— Нисколько, — сказал он. — Нимало. Такие люди опережали свое время, они здесь и долго еще будут с людьми. И вот что еще. Они были совсем недавно. Вчера. Час назад. Сию минуту. Мой аппарат работает в настоящем прошлом — может быть, через тысячелетие кто-нибудь сумеет вернуться к Эйнштейну и поговорить с ним. И кто знает! Нашему счастливому потомку великий Альберт покажется жестоким старцем и не слишком умным к тому же…

— Чепуха, — сонно сказал я. — Ой, чепуха!..

— Все изменяется, — сказал Гришин. — Все изменяется. Вы обещаете молчать?

— Если нужно…

— Нужно. Теперь идите спать. Идите за мной.

Я встал, с трудом разлепил веки. Уронил со стола чашечку из-под кофе. Посмотрел на кота Василия, чинно сидящего у двери. Кот мусолил морду согнутой лапой. Было слышно, как внизу автобус, урча, тронулся от остановки, потом заскрежетали переключаемые шестерни, и звонкий гул двигателя стал быстро удаляться по сумеречной улице…

Придерживая за руку, Гришин провел меня по коридору и уложил на диван в маленькой прохладной спальне. Совсем уже сквозь сон я пробормотал:

— Что за девушка приходила? Храбрец девушка… Мне надо проснуться через час, не позже…

— Разбужу, — сказал Гришин и закрыл дверь. Я заснул.

…Я сел на диванчике. Было совсем темно, тихо. Из форточки пахло тающим снегом, я немного замерз — с темнотой, наверно, похолодало. Я посмотрел на часы — прошел час, почти точно. Улегся в десять минут восьмого, проснулся в четверть девятого. Молодец. Мысленно я ругнул Ромуальда: обещал разбудить и забыл, а я мог проспать. Домашних-то я не предупредил, волнуются, наверно… Кроме того, Наташка уже дома. Надо бы ей позвонить, Наталь-Сергеевне. С этой мыслью я открыл дверь кабинета.

Лампа горела на краю стола, и мне сразу бросились в глаза волосатая ручища Гришина, спокойно лежащая на подлокотнике кресла, и осколки разбитой чашки, белеющие на полу. Подойдя ближе, я понял, что разбита еще одна чашка и, кроме того, рассыпаны пилюли из бутылочки. Я видел все это, как последовательные кадры в кино — руку, браслет на руке, потом осколки чашек, пилюли, бутылочку. Наверно, я не совсем проснулся, потому что не сразу связал все воедино и не тотчас понял, что произошло. Когда я нагнулся и увидел, что Егора нет под столом, а красавец микроскоп валяется на полу со свороченным окуляром, меня как обухом по голове стукнуло, и я кинулся к Гришину.

Его лицо в тени зеленого абажура было мертвенно зеленым. Левая рука в браслете лежала на кожаном, подлокотнике, а правая сжимала рукоятку обсидианового ножа. Лезвие, перерезавшее двойной провод браслета, ушло в набивку подлокотника сбоку, над самым сиденьем. Рука была еще теплая. Нож зашуршал в кресле, когда я попытался найти пульс на правой руке.

Пульса не было.

Второй браслет висел на спинке кресла и свалился оттуда, покуда я пытался найти пульс на тяжелой руке. Потом я увидел записку под лампой.

«Дорогой Дима! Меня прихватило, конец. Пытаюсь уйти туда. Провод перерубится, когда потеряю сознание. Вызовите „Скорую помощь“. Вы привели незнакомца с улицы, больного. Напоминаю: вы обещали молчать. Снимите браслет и спрячьте нож. Очень прошу. Прощайте. Телефон в соседней комнате».

…Вызвав «Скорую», я вернулся в кабинет и несколько минут сидел в полном отупении и поднялся, лишь услышав булькающий вой сирены. Зажмурившись, я сдернул браслет и с облегчением увидел, что вторая рука соскользнула с ножа. Я положил нож в боковой карман, а браслеты замотал в провода. Они тянулись с подоконника, из-за шторы. Там стояла маленькая коробка наподобие толстого портсигара. И все. Я приподнял коробку и убедился, что она ни к чему больше не подключена — ни к часам, ни к какому аккумулятору, просто глухая белая коробочка с двумя проводами и браслетом.

Сирена завыла снова, продвигаясь по улице все ближе. Я перегнулся через подоконник и увидел, как карета медленно едет по темной улице, вспыхивая «маячком», и автобус стоит на остановке, а прожектор кареты шарит по стенам домов, и прохожие останавливаются и смотрят вслед. Сирена смолкла. Было слышно, как водитель автобуса объявил: «Следующая… Максима Горького»… Луч прожектора уперся в стену под окном и погас. Карета резко повернула, остановилась у тротуара. Тогда я затолкал коробочку в наружный карман пиджака и пошел в переднюю, не оглядываясь больше.

… — Паралич сердца, — сказала девушка. Она была совсем молодая, чуть постарше меня.

Два парня в черной форме «Скорой помощи» вошли следом за ней, не снимая фуражек. Один стоял с чемоданчиком, а второй помогал врачу.

Они хлопотали еще несколько минут — заглядывали в лицо, слушали сердце, потом врач сказала: «Бесполезно. Он уже остыл», и парень с чемоданчиком спросил:

— Вы родственник?

Я ответил:

— Нет. Он… Я привел его с улицы. Помог…

— Ваша фамилия, адрес.

Я сказал.

— Вам придется дождаться милиции.

— Хорошо, — сказал я.

Но врач посмотрела на меня и приказала:

— Пусть идет. Идите, натерпелись ни за что. Глеб Борисович, вызовите милицию. — Она все еще держала Гришина за руку.

— Спасибо, — сказал я. — Телефон в комнате за стеной.

Из прихожей я услышал голос парня с чемоданчиком:

— Сейчас, доктор, Похоже, сердечника я этого видел в Первой психиатрической…

Я сдернул с вешалки пальто, спустился по лестнице и, не оглядываясь, прошел мимо кареты. Мне показалось, что напротив дома стоит кудрявая девушка и рядом еще девчонка с прыгалками, но чем тут поможешь? И я не остановился. Побрел домой, машинально сворачивая там, где нужно, переходя площади и улицы, и как будто слышал: «Не пробуждай воспоминаний минувших дней — минувших дней». Наверно, я бормотал эти слова — около кинотеатра «Гигант» от меня шарахнулись две девицы в одинаковых ярко-красных пальто.

Мама открыла мне дверь, побледнела и спросила: «Нокаут?» У нее постоянный страх, что меня прикончат на ринге. Я ответил:

— Все в порядке. Устал немного, и все.

— Наташа звонила два раза, — сказала мама, погладила меня по руке и пошла к себе, оставив меня в коридоре, у телефона.

Было ясно, что если я не позвоню Наташе сию минуту, мама встревожится всерьез, и будет много разговоров. Я набрал Наташин номер, хотя чувствовал, что не надо бы этого делать, потому что «Не пробуждай воспоминаний» иссверлило мне всю голову.

— Слушаю… — сказала Наташа. — Слушаю вас, алло!

— Это я, Наташенька.

Она замолчала. Я слышал, как она дышит в трубку. Потом она проговорила:

— Никогда больше так не делай, никогда. Я думала… я думала… — и заплакала, а я стоял, прижимая трубку к уху, и не знал, что сказать, но мне было хорошо, что она плачет и я наконец-то дома.

Я дома. И на короткую секунду мне показалось, что Ничего не было, что все привиделось мне, пока я сидел на бульварной скамейке, и опять все как прежде — телефон, Наташа и желтый свет маленькой лампочки в коридоре. «Все как прежде», — сказал я мимо трубки и тут же услышал слабый удар об пол — внизу, рядом с левой ногой.

Обсидиановый нож прорезал карман и упал, вонзившись в пол, и, увидев его грубую рукоятку, я почему-то понял еще кое-что. Если все, что было и говорилось, быль, не гипноз, не бред гениального параноика, тогда я понял. Почему он молчал о своем прошлом, почему не сказал ничего — как достался ему обсидиановый нож, почему я тогда, в кабинете, после возвращения, ощущал смутный, скверный запах от ножа. Это было так же, как если бы я принес из прошлого свое рубило, но как он принес нож? Что он делал этим ножом? Наташа сказала: «Ох, и рева же я…» — и как обычно завела речь о своих институтских делах и подруге Варе, а я потихоньку опустил руку и потрогал в натянутом кармане провода и коробку. Если это не гипноз, что тогда? Все-таки удивительно — почему коробка никуда не включается? Вот так дела — никуда включать не надо…

Я глубоко вздохнул и подобрался, унимая легкую дрожь в спине и плечах. Так бывает в раздевалке перед выходом на ринг — дрожь в плечах и мысли медлительны и ясны. Наташа щебетала и смеялась где-то на другом конце города. Я положил трубку.

Знак равенства

Василий Васильевич уходил с вечеринки недовольный и много раньше, чем другие гости-сослуживцы. Слишком много там пили, по его мнению, а кассир Государственного банка должен быть воздержанным, как спортсмен. С похмелья и обсчитываются. Весь вечер Василий Васильевич помнил, что завтра в институтах день получки, и незаметно удалился при первой же возможности.

Он повздыхал, стоя на полутемной площадке, и стал спускаться, оглядываясь на блестящие дверные дощечки, — дом был «профессорский», строенный в начале столетия. Слишком высокие потолки, слишком большие комнаты, широкие лестничные марши.

— А не водился бы ты с начальством, Поваров, — бормотал он, выходя на улицу.

Каменные львы до сторонам подъезда таращили на него пустые глаза. У правого была разбита морда.

— Разгильдяи, — сказал Василии Васильевич, имея в виду не только тех, кто испортил скульптуру.

Вечер был разбит, испорчен. Василий Васильевич был неприятно взбудоражен всем этим — потолками, бутылками, орущим магнитофоном, — и разбитая львиная морда оказалась последней каплей. Домосед Василий Поваров внезапно решился пойти в кино на последний вечерний сеанс, чтобы отвлечься.

Он плохо знал этот район и побрел наудачу, высматривая постового милиционера. Как назло, всех постовых будто ветром сдуло. Василий Васильевич начал плутать по старому городу, сворачивал в узкие переулки, неожиданно возникающие между домами, и все более раздражался, не находя выхода на проспект. Фонари мигали высоко над головой, в подворотнях шаркали невидимые подошвы, и белые лица прохожих поворачивались к нему и опять исчезали в темноте. Впервые за много месяцев он был ночью вне дома. Он осторожно оглядывался и убыстрял шаги, проходя мимо темных подворотен и молодых людей, неподвижно стоявших у подъездов, и совсем уже отчаялся, когда увидел, наконец, постового.

Милиционер стоял на мостовой в двух шагах от фонаря. Он держал в руке спичечный коробок и папиросу и смотрел вверх на освещенные окна. Привычно официальный вид милиционера — фуражка, темный галстук и белые погоны — вдруг успокоил Поварова. Он понял, что время еще не позднее, и вовсе не ночь глухая, а вечер как вечер.

Василий Васильевич решительно шагнул с тротуара на мостовую.

— Будьте добры сказать, есть ли поблизости кинотеатр?

Милиционер повернул к нему голову. Он не взял под козырек, и это тоже рассердило Василия Васильевича.

— Кинотеатр? — милиционер потряс коробком, зажег спичку и быстро, внимательно посмотрел Поварову в лицо.

Спичка погасла. — Нет здесь кинотеатра. — Он затянулся папиросой, держа ее в горсти так, чтобы осветить лицо Василия Васильевича. — Ближайший кинотеатр на проспекте.

Василий Васильевич пожал плечами и двинулся к проспекту. Как только он свернул в очередной переулок, кто-то догнал его и пошел рядом. Поваров с испугом оглянулся.

— Извините, конечно, — вполголоса сказал низкорослый человечек. Он покачивался и беспокойно шуршал подошвами. — Кинозал имеется. Я вижу, милиционер-то нездешний… И провожу, если желаете. По этой стороне, один квартал всего…

— Нет, нет, я сам дойду, большое спасибо, — сказал Василий Васильевич.

Человек отстал, но его шаги шуршали неподалеку, и за перекрестком он снова оказался под рукой.

— Вот, вот он, кинотеатр. Вот дверь, здесь.

Что-то в нем было нарочитое. Вином не пахнет, но говорит, как пьяный.

— Спасибо, я не разберу… Темно совсем.

— Электроэнергию экономят, заходите.

— Спасибо, — сказал Поваров и вошел.

Видимо, сеанс уже начался. В кассовом вестибюле светил пыльный желтый плафон. Кассирша пересчитывала деньги за окошечком.

— Один билет, — сказал Василий Васильевич. — Не слишком далеко и в середине, если можно.

— Зал пустой. Выдумали кино в такой глуши, — сказала кассирша. — Сборов нет, сиди здесь до полуночи. Какой вам ряд?

Опять что-то ненастоящее мелькнуло в ее голосе и в звоне монет на столе.

— Десятый-двенадцатый, — нерешительно сказал Поваров. — Какой фильм у вас идет?

— Не слышу. Говорите в окошко.

Василий Васильевич нагнулся, посмотрел через окошко на кассиршу. У нее были круглые руки, блестящие от загара; волосы глянцево отливали под яркой лампой. Она перестала считать деньги, подняла глаза и вдруг охнула.

— Я сейчас. — Она быстро повернулась, приоткрыла дверь и поговорила с кем-то, встряхивая головой и указывая назад, на Василия Васильевича. Он с удивлением следил за этими странными действиями. Он уже не ощущал тревоги или недовольства и даже напротив — ему было приятно смотреть на спину кассирши, округлую и тонкую, и на черные волосы, затянутые в гладкий пучок.

Нелюдим и домосед был Василий Васильевич. Вечерний поход в кино представлялся ему приключением каким-то, авантюрой, и потому его не удивляло, что авантюрное настроение как бы передавалось окружающим, что усталая красавица-кассирша была встревожена его появлением. Женщины любят пьяных и одиноких — эта старая ложь сейчас не казалась Поварову пошлой. В ней было утешение.

Кассирша обернулась, покивала Василию Васильевичу и исчезла. Скрипнула дверь, каблучки простучали по кафелю, она уже стояла рядом с ним в вестибюле.

— Вы уходите? — он спрашивал с надеждой и некоторым испугом.

— Я провожу вас в зал.

— А билет?

— Вам билета не нужно. Пойдемте.

Рядом кто-то хихикнул. Поваров повернулся. Совсем близко к нему стояла еще одна женщина — пожилая, в шляпке — и хихикала, прикрывая рот ладонью.

— В чем дело?

— Вот шутник! — хихикала шляпка.

— Что здесь происходит?! — вскрикнул Василий Васильевич.

— Идемте, — решительно сказала кассирша.

Настолько рискованным и неприличным показалось ему положение, что он попятился к выходу и растерянно спросил:

— Куда вы меня приглашаете?

— Конечно, в зал. Сеанс уже начался.

— Я не хочу, — отказывался Василий Васильевич.

Шляпка задыхалась от смеха.

— Идемте, идемте, — сказала кассирша. — Не надо скромничать, — она взяла его за руку и потянула за собой. — Идемте, ничего…

— Почему без билета, почему — ничего?

— Конечно, ничего. — Они уже вошли в зал.

— Вот. Здесь будет удобно, — сказала кассирша. Она разжала пальцы, легко толкнула его в плечо и исчезла.

— Сумасшедшая компания, — сказал Поваров.

Аппарат стрекотал, как цикада, белый экран неясно освещал ложу. Справа и слева блестели спинки пустых стульев. Василий Васильевич сидел, как в густом тумане, приходил в себя и посматривал на дверь — ему все еще хотелось уйти. В ложе тонко пахло духами. Он понюхал свою руку — те же самые духи. Потом все-таки пригляделся к экрану.

Широкое белое полотно было исчерчено неровными строчками.

Формула, понял Василий Васильевич. Вот оно что, это формула.

Он внезапно успокоился, хотя формула была совершенно ему неясна, и сосредоточенно потер подбородок мизинцем. Длинные крючки интегралов, жирная прописная сигма… Каждый знак в отдельности был понятен, но все вместе выглядело сущей абракадаброй, и старая, забытая тоска уколола его. Как в те времена, когда он влюбился, бросил учебу и был счастлив, но все равно тосковал.

— …Неизбежное разложение при переходе, — сказали за экраном.

— Правильно, — ответил низкий, ровный голос. «Удивительно знакомый голос», — подумал Василий Васильевич. Он все смотрел на формулу — как будто в ней была разгадка этих странностей.

Луч прожектора мигнул, стало темно. На экране — комната. Просторный кабинет, книжные полки по трем стенам, переносная лестница. На большом столе горит неяркая лампа, и людей почти не видно. Они прячутся в тени глубоких кресел и ждут чего-то, опустив седые головы. Неподвижные, туманные, как на любительской фотографии. Стучат часы, и в светлом круге на столе — рукопись, надкусанное яблоко и стопочка чистой бумаги.

— Все равно, — говорит тот же знакомый голос. — Дело надо закончить. Переход человек — человек…

Дальше Василий Васильевич не расслышал — то ли хмель его закружил, то ли что другое, непонятное, — как будто его стул стремительно проваливался в бездонную шахту, и вдоль гулкой ее черноты отдавались гулкие голоса — ухали, бормотали, грохотали в самые уши… И, единым мигом пролетев мимо них, Василий Васильевич опять сидел твердо на стуле и переводил дух.

На экране что-то изменилось. То, чего ждали эти двое, наступило. Они стояли посреди кабинета на толстом ковре, глядя друг на друга в упор. Справа — Бронг, слева — Риполь. Их имена Василий Васильевич узнал неизвестно откуда — ничего не выражающие, птичьи имена…

— Повторяю, — говорит Бронг. — Я хочу опробовать на себе трансляцию человека.

Он отходит в глубину комнаты, и, когда аппарат показывает крупным планом его лицо — неясное, как скверное клише, с темными глазницами, — Поваров вздыхает и сжимает подлокотники.

Несколько секунд тишины, потом Риполь говорит просительно.

— Это шутка.

— Нет.

— Я отказываюсь слушать. Безответственность, безумие…

— А, бросьте, Рип. Разве я похож на сумасшедшего? — легко отвечает Бронг.

— Не знаю, — угрюмо говорит Риполь.

— Ну, вот, не знаю. Ладно. Я не надеялся, что вы согласитесь сразу. Давайте по пунктам. Первое. Мы передавали всю гамму — от амебы до шимпанзе. Передавали кроликов на пятьсот километров. Приспело время проверить аппараты на Homo Sapiens? Да или нет?

— Не знаю, говорю вам — не знаю!

— Врете. Давно пора. Вы надеялись, что я выкручусь, обойду принцип дополнительности, найду способ передавать, не уничтожая образец? Так? Молчите? Вы проверили формулу? Созидание — знак равенства — уничтожение. Кого же нам уничтожить во имя науки? Симплицию? Ваш ответ, Риполь…

— Господи! — говорит Риполь с отчаянием. — Зачем все доводить до абсурда? Нельзя — значит, нельзя.

— И опять врете. Можно. Это назрело, как фурункул. Если мы завтра не разобьем аппарат кувалдой, послезавтра туда засунут бедняка — за деньги. Или каторжника. Проверят! Рип, мы же не фашисты, мы врачи в конце концов. Надо уж нам, если начали, дружок… Будет Бронг-дубль. И ничего страшного.

Он улыбается и заканчивает церемонно:

— Я бы вас не беспокоил просьбами, но кто-то должен управлять аппаратом.

— Хорошо… Назрело, как фурункул… краснобайство! Я должен управлять процессом, который превратит великого ученого в полуидиота. Это ужасно! разве вы не понимаете?

— Ужаснее отступить у самой цели. Мы двадцать лет работали на одну цель… Послушайте, как это звучит: «Передача человека на расстояние», доктора медицины Бронг и Риполь. Передача человека… Сегодня же ночью поставим опыт, Риполь.

— Бред… Бред и бред! В конце концов почему вы, а не я?

— Мое право, — отвечает Бронг, и Риполь пожимает плечами: все верно, это его право.

…Поварова опять закружило, но не так сильно, как первый раз, и он различает голоса в гулком пустом пространстве:

— Что… делать… дальше… — грохочет голос Риполя.

— Клиника Валлона… место оплачено… потеря памяти… потеря памяти…

— Старческая потеря памяти, — слышит Василий Васильевич. Он вытирает лоб рукавом пиджака. Кажется, прошло…

— Невинный диагноз, — продолжает доктор Бронг. — Через год-два я вылечусь, Валлон прославится… Я не верю, что интеллект исчезнет при переходе. Что-то должно остаться, какие-то следы. Кот Цезарь меня узнал, бедняга шимпанзе не разучился есть ложкой, а Бронг…

— Начнет говорить по-русски или на санскрите.

— Хотя бы. Я неплохо знаю русский…

Стучат в дверь. Врачи поспешно садятся — старший слева у стола, младший немного поодаль.

— Ритуальное действо, — ворчит Бронг. — Войдите, сестра.

Девушка в белом халате ставит поднос на письменный стол.

— Кофе… Доктор, вы не съели свое яблоко!

— Не съел. Как всегда.

Девушка смеется. Она очень хорошенькая, и Василий Васильевич первый раз легко вздыхает и поднимает брови. Удивительно милое личико!

— Придется съесть, доктор, — она решительно включает верхний свет и берет яблоко со стола.

— Предложите доктору Риполю.

— Опять! Такое превосходное яблоко…

— Сестра Симплиция, скажите, кто это? — Риполь встает, руки в карманах. — Вот, вот, этот господин, который отказывается от вашего яблока.

— О! — Симплиция улыбается. Крупным планом ее хорошенькое личико, а потом хмурое лицо Бронга.

— Этот господин — мой шеф, величайший ученый нашего времени. Создатель машины «Диадор», биологического диссоциатора-ассоциатора. Но это секрет. Угодно спросить что-нибудь еще?

Бронг поворачивает лицо, и Василий Васильевич в изумлении, почти в ужасе смотрит на свои худые пальцы, трогает свои щеки, закрывает глаза, чтобы не видеть, потому что лицо на экране — его лицо, и его пальцы лежат на его щеке. Он открывает глаза и, как в дурном затяжном сне, ясно видит свои морщины, резко прочерченные от носа вниз, и тонкие губы, и даже свою повадку — доктор Бронг задумчиво водит мизинцем по подбородку.

— Никогда бы не поверил, — бормочет Василий Васильевич и внезапно находит различие. Конечно! Полного сходства не бывает, это исключено, и вот, пожалуйста, у двойника прямые брови, а сам Василий Васильевич всегда гордился одной своей черточкой — левая бровь у него приподнята и чуть изогнута, и это придает его лицу тонко-скептическое выражение. «Нечто дьявольское», — как говорила Нина, и сейчас он будто слышит ее голос: «Ты у меня — красивый».

«Боже мой, это сущий бред, — думает Поваров, — шляпка, кассирша, двойник, и причем тут Ниночка?»

— …Я уверена, конечно, так и будет! — говорит тем временем Симплиция. — «Диадор» — ключ к счастью человечества, мы все в этом уверены!

— Ладно, девочка, идите. Нам ничего не понадобится, до свидания.

— Я посижу на всякий случай.

— Ступайте домой, до свидания.

Она подходит к двери, оглядывается и в непонятной тревоге смотрит и смотрит на него и чуть не плачет.

— Ступайте! — Бронг почти кричит. Испуганное детское личико прячется за дверью. Повернулась тяжелая медная ручка — львиная лапа с кривыми когтями.

— Устами младенца! — Риполь очень доволен. — Глас народа — глас божий.

— А, глупости! Ключи счастья… Почему мы не остановились на амебе? Глупая, детская недальновидность!

— Никто не смог бы остановиться.

— Кто знает? Был у меня период сомнений, Рип, но я легкомыслен и сентиментален. Куча предрассудков! Я слишком любил старика, Риполь. Я говорю о Винере. Знамя, выпавшее из рук, и прочее. И вот что еще. Передать человека по радио — это великолепно, дух захватывает, но зачем, какой будет толк? Мало нам телевизоров? Не передать надо, а создать по образцу, не разрушая его. Оживлять мертвых, дружище. Мгновенно заращивать раны, творить заново глаза, вытекшие из глазниц; ноги, оторванные снарядами и отрезанные машинами. Люди в долгу перед наукой, и наука в долгу перед людьми. Плутоний, напалм, лучи смерти созданы в таких кабинетах. Око за око, зуб за зуб! Я хотел заплатить общий долг ученых.

Бронг ходил по кабинету кругами, не останавливаясь, легким, широким, размашистым шагом, и Василий Васильевич залюбовался им и подумал, что сам он давно так не ходит, и давно уже знакомые дети на бульваре говорят ему: «Здравствуйте, дедушка». Двойник… Боже мой, какой я ему двойник! Месячный отчет, пенсия близко — вот и все мои тревоги. Мелкие заботы, ничтожные дрязги…

— …Не удалось, не вышло — пусть так, но бесполезность — вот это отвратительно! Простой пользы, и той нет… Мой дед был акушер, на прогулках показывал мне тростью — смотри, внук, этот парень родился почти что мертвым. А что умеем мы с вами? Играть в кошки-мышки?

На экране белая эмаль и стеклянные стены лаборатории. И кролики. Без конца кролики. Руки, обезличенные резиновыми перчатками, держат их за уши — мертвых кроликов, живых кроликов, мокрых, сухих, опутанных проводами, испуганных и безразличных. Горят газовые горелки, отражаются огни в лабораторном стекле, и снова рука в хирургической перчатке поднимается над рамкой экрана. Полосатый кот свисает с руки, мокрая шерсть дыбом. Мелькает веселая обезьяна, хохочет, раскачиваясь и выставляя здоровенные клыки…

— …Кошки-мышки, — угрюмо повторил двойник.

До чего похож, какое редкое сходство! Не удивительно, что кассирша приняла Василия Васильевича за актера и провела без билета прямо в ложу. Одна из загадок решилась, к его удовлетворению. Но появились другие. Голос. Актер говорит с экрана его голосом — еще одно совпадение? Тогда как объяснить удивительное чувство тождества ощущений? Встряхивая головой, Поваров убеждал себя, что фильм художественно очень слаб и тема неинтересная. Фантастика! Не любит он фантастику. Не хочет на это смотреть. Не хочет, не верит!

Тщетно. Отчуждение рушилось. Как будто он сам смотрел на себя с экрана захудалого кинотеатрика. Как будто он сам готовился пройти последний путь, признав бесполезным весь труд своей жизни. И говорил, убеждал, втолковывал: «Послушай… Жаль разрушать такой аппарат, не испробовав… Послушай! Другого выхода нет. Использовать его на благо невозможно. Использовать во вред очень легко. Смотри! Подойди к окну, посмотри из-за портьеры — вот они, двое в штатском…»

Василий Васильевич стоит с Риполем у портьеры и смотрит вниз. Напротив, в тени подъезда — двое в штатском, чины Особой канцелярии, и ничего нельзя поделать. Нет спасения. Двадцать лет они работают с Риполем и умеют только транслировать, и ничего больше. Не могут заживить самой малой раны, не могут созидать, нет! Только разрушение сопутствует трансляции…

— Я сам понимаю, шеф, — говорит Риполь. — На чистой науке долго не продержишься. Когда появились… эти?

— Сегодня утром. Завтра они будут здесь и начнут распоряжаться. Будет поздно, Рип. И будет вот что…

Рваная лязгающая музыка стучит за экраном, будто захлопываются тяжелые двери и падают крышки, окованные железом, и барабаны вдалеке тянут дробь тревоги или казни.

Наплыв. Человек в полосатой тюремной одежде валяется на каменном полу. Слышен голос: «Убрать! В „Диадор“ его, мерзавца! Возьмете дубль на воспитание…»

Хохот. Голос договаривает, захлебываясь отвратительным смехом:

— Будет палачом, палачиком… Перевоплощение!

Наплыв. Легковая машина идет по шоссе, водитель курит. В зеркале видно, что далеко позади идет крытый грузовик. Б кабине грузовика офицер опускает бинокль и говорит в переговорную трубу:

— Включить. Дистанция триста метров.

Впереди на шоссе водитель исчезает, пустая одежда падает на сиденье. На воротнике рубашки дымится сигарета. Машина вылетает в кювет, переворачивается, горит. Мимо проезжает грузовик, офицер смотрит прямо перед собой, на дорогу.

— …Понятно, Риполь? Проведете процесс. «Диадор» уничтожить, дневники сжечь… Кувалду возьмете в мастерской.

— Не могу, учитель. Я слабодушен, не могу. Пригласите другого ассистента.

— Не выйдет. Я хочу достойно уйти от этой мерзости. Первая проба «Диадора» на человеке в честь Винера. Вы это сделаете с блеском, Рип. Никто другой не справится.

Разговор идет спокойно, на приглушенных тонах. Так же тихо, почти неслышно, откинув голову и закрыв глаза, Риполь отвечает:

— Знаете, что? Идите к черту… учитель.

— Вот как… Дружище Рип, заставить я не могу никого, но вас я могу просить… Не понимаете? А вы знаете, что Они сделают с тем, кто уничтожит аппарат? Кого, кроме вас, я пошлю на такой риск? Тюрьма, пытки и дилемма: восстановить аппарат или сгнить заживо! Подумайте, и не надо плакать. Подумайте, взвесьте еще раз. Нынешней ночью Валлон ждет нас обоих. Я уплатил ему за двойной риск, сегодня же он сделает вам пластическую операцию. Все готово — документы, одежда. Будете работать в его клинике. Отвечайте, я жду.

Опять двое сидят в кожаных креслах, и яблоко по-прежнему лежит на столе. Риполь вытирает глаза и складывает платок — внимательно и аккуратно, как было заглажено. Разворачивает, подносит к глазам и опять складывает…

— Идемте, — говорит Бронг. — Пора. Не нужно тянуть. Идемте, Рип. Я приказал поставить приемник и передатчик рядом, чтобы вы могли наблюдать их одновременно.

…В пустом кабинете раздувает ветром занавески, блестит колпачок авторучки, лежащей наискось у бювара, а врачи проходят приемную и спускаются по темной лестнице — Бронг впереди и в двух шагах позади Риполь. Они идут мимо стеклянных дверей по широкому больничному коридору. Сестры в монашеских чепцах встают из-за белых столиков. Они кланяются и смотрят вслед, и с ними смотрит Василий Васильевич. Вместе с сестрами и подслеповатой санитаркой в холщевом халате он смотрит вслед доктору Бронгу и одновременно чувствует, что все эти люди, двери и стеклянные столики смотрят вслед ему — как он идет, чтобы принять то последнее, что ему отмерено в жизни, и пусть это — последнее, но почему это — последнее, и ничего нельзя сделать насовсем, навсегда, а двое идут и идут, и глянцевый линолеум поскрипывает под их каблуками.

Открывается дверь. Седой человек, не оглядываясь, входит в нее, и Василии Васильевич понимает теперь, что путь ведет Бронга в будущее. Из прошлого в будущее. Есть прошлое у доктора Бронга, и поэтому есть будущее, но что есть у Поварова Василия Васильевича?

…Дверь закрывается медленно, как будто время пошло медленней, и он вглядывается в свое прошлое, и ничего не видит. Обрывки, кусочки. Университет, оставленный вовсе не из-за любви великой, а от лени и слабости. Потом одна работа, другая, и вот ему уже пятьдесят два, и что он такое? Кассир… Разве в том дело, что он простой служащий? «Спиноза шлифовал камни, Сервантес был солдатом», — думает Василий Васильевич, и почему-то его обдает безнадежностью. «Сервантес был простым солдатом, и у него была великая любовь, о которой теперь никто не знает», и он снова пытается вспомнить что-нибудь о себе, но тщетно. Ничего значащего нет позади, только короткие годы с Ниной и потом длинные годы без нее, и все уже потеряло смысл. Он хочет вспомнить ее лицо и видит только фотографию, ту, что стоит в нише буфета — смущенную улыбку и потускневшую ореховую рамочку.

Но поздно вспоминать. Путь окончен. Двое вошли в лабораторию, прогрохотала дверь, затянулись винтовые затворы на косяках. Поздно, поздно…

Высокий зал. Стеклянные стены, за которыми городская ночь мечется и прыгает огнями. Два блестящих длинных ящика посреди зала. Бронг осторожно кладет шприц и говорит голосом Василия Васильевича:

— Ну, вот. До свидания, дружище Рип. Спасибо. Не грусти. Я засыпаю… Начали…

Резкими, ловкими движениями Риполь укладывает его в правый ящик, швыряет вниз прозрачную крышку и сейчас же рывком посылает вперед рукоятку, а сам смотрит, вытянув шею… правый ящик, левый, и вот в правом мутнеет прозрачная жидкость, скрывая тело, а в левом мутная светлеет. Что-то лежит на дне.

Крышка отскакивает в пространство между ящиками. Риполь быстро, осторожно ведет рукоятку к себе. Он стоит у приборного пульта и напряженно следит за стрелками. Внезапно он оставляет пульт и перебегает к ящику. Рука в высокой резиновой перчатке ныряет под голову тому, кто лежит на дне…

Василию Васильевичу вдруг стало нехорошо — мутно, тошно. Он смотрел, вцепившись в подлокотники, как Риполь поднимает над дымящейся жидкостью его плечи и слепую голову. Со лба и редких волос стекала мутная жижа.

Человек открыл глаза. Они были туманны, и веки еще закрывали зрачки наполовину, но левая бровь была приподнята и чуть изогнута, и это придало бессмысленному лицу скептическое и насмешливое выражение.

…Василий Васильевич вскочил и ударил ногой в дверь. Он еще успел почувствовать, что сидит в горячей ванне, голый, а Риполь смотрит прямо ему в лицо, но дверь ложи распахнулась, и он пробежал через вестибюль и очутился на улице. Послышалось хихиканье, замок защелкнулся со звоном и стуком.

Луна висела прямо над переулком. Поваров один стоял у подъезда, окрашенного в грязно-бурый цвет. Он подергал ручку — заперто. Он посмотрел вверх — никакого намека на вывеску кино.

Старинный дом, ветхий, желтовато-серый.

Было совсем тихо, лишь стучали твердые шаги за углом. Маленькая вывесочка блестела у подъезда, но муть плыла в глазах — ничего не прочесть… Василий Васильевич дернул ручку — раз, другой, третий. Массивная медная ручка в виде львиной лапы с кривыми когтями…

— А, это вы… Что вам здесь нужно?

Милиционер шел по мостовой, придерживая полевую сумку.

— Не знаю, — сказал Василий Васильевич. — Как называется этот кинотеатр?

Милиционер смотрел на него с непонятным выражением в глазах:

— Кинотеатр? Пойдемте-ка отсюда…

Лейтенант бросил папироску и уже приготовился взять его за локоть, но тут дверь открылась, и целая толпа сразу выскочила на мостовую и окружила Василия Васильевича.

— Пойдешь под суд, — сказал Терентий Федорович.

Римма Ивановна вздохнула и ответила:

— Вместе с вами, директор.

— Я в уголовщине не повинен, почтеннейшая…

— Ну, Терентий Федорович, ну какая это уголовщина?

— Молчать! Гнать тебя надо из врачебного сословия! Девчонка…

Римма Ивановна вздохнула в трубку. Вздох был усталый и виноватый, и Терентий Федорович смягчился.

— Где он сейчас, твой кассир?

— Спит в лаборатории.

— Опять гипноз? — прямо-таки взревел директор и не дожидаясь ответа, приказал: — Ждите. Через полчаса приеду.

Он тут же опустил трубку, чтобы не слышать вздохов Риммы Ивановны; посмотрел на часы. Шесть тридцать утра — Давид Сандлер с шести за работой, к восьми тридцати отбывает в свою клинику, следовательно, ловить его надо сейчас. Он снова взял трубку и услышал встревоженный голос Рахили Сандлер.

— Рушенька, — льстиво и решительно сказал Терентий Федорович. — Да, это я, и совершенно ничего не случилось. Давид работает, конечно? Пригласи его к аппарату… ничего, совершенно ничего не случилось… экстренная консультация… хорошо, перезвоню.

Он выждал две минуты, пока Рахиль перенесет аппарат в кабинет — у Сандлеров телефонные штепсели в каждой комнате.

— Давид? Слушай, Додик… и не подумаю оставлять тебя в покое. Одевайся, почисть сюртучок веничком… да помолчи! Через четверть часа я заеду за тобой, да, очень важно.

Выглянул в окно — машина чинно стояла двумя колесами на тротуаре. Каждое утро он удивлялся, увидев ее на месте, — рано или поздно она сломается, наконец, и он сможет ходить пешком. Сегодня же пойдет обедать на своих двоих. Без прогулок — в его-то годы!

— Юбилеи, — проворчал Терентий Федорович. — «Тот, чей сегодня юбилей, мне всех других друзей милей…»

В этом году им с Давидом исполнилось по семидесяти пяти лет. Постукивая тростью по лестнице, и отпирая машину, и прогревая двигатель, он готовился к тяжелому, длинному дню — ох, в недобрый час он согласился на директорское кресло!

…Он предвидел неприятности уже тогда, когда в подвале его института появилась новая табличка: «Лаборатория электрогипноза» — в несчастливом соседстве со студией кинолюбителей. У него были принципы. Одним из первых значился: «Только молодость способна на истинное творчество». В соответствии с этим правилом он и подписывал им ассигнования — немного, очень немного, скромно. Он разрешил им работать по ночам. Студентам-медикам, студентам-психологам, молодым инженерам. Отпустил к ним Римму — очень, очень способная девочка и красавица! Талант в сочетании с обаянием. Он знал, что молодые инженеры, энтузиасты, все поголовно влюблены в молодую начальницу и что окрестные радиоинституты платят тяжелую дань новой лаборатории. Хитростью, просьбами, обаянием они собрали в своем подвале такое количество электронного оборудования, что пришлось нанять нового завхоза, отставного флотского радиста. И спустя пять лет, когда «электронный гипнотизер» по всем критериям перекрыл любого живого и Римма Ивановна закончила докторскую диссертацию, тогда начались неприятности.

К тому времени лаборатория захватила уже весь подвал, оставив место лишь для киностудии. Возможно, это соседство и навело их на мысль — снять экспериментальный гипнофильм под названием «Транслятор Винера». В сущности, примитивная идея. На кинопленку, рядом со звуковой дорожкой, записывается программа для электронного гипнотизера, и каждому зрителю внушается автоматически, что он не только сидит в зале, но и действует на экране. Перевоплощается, так сказать, в любое действующее лицо, на выбор… По возрасту и наклонностям. Х-м… Незачем теперь утверждать, якобы он, Терентий Трошин, предвидел недоброе. Ничего он не предвидел! Резвился он, вот что. Резвился. Хихикая, предлагал сделать главным героем собаку — ему, дескать, хотелось бы перевоплотиться в хорошенького песика и перекусать своих милых сотрудников поголовно. Великодушно разрешил съемки в своем кабинете, в вивариях, в клиническом корпусе. Дальше — больше, сам согласился поиграть в главной роли… старый дурень… юбиляр. Но этой глупости — показывать гипнофильм неподготовленному пациенту — этой глупости он не санкционировал.

Точно через пятнадцать минут он подъехал к Сандлерам. Главный психиатр республики стоял у подъезда, задрав массивную голову, и оглядывался с крайним недовольством.

— Что случилось, Терентий?

— Садись, Давид, расскажу по дороге, — он перебросил трость на заднее сиденье.

— Никогда не езжу рядом с шофером, — сказал Сандлер.

— Садись, садись… Слушай. Нынешней ночью Римма Ивановна с компанией решили испробовать гипнофильм на неподготовленном пациенте. Заманили какого-то кассира с улицы…

— Возраст?

— Около пятидесяти.

— Дебил?

— Господь с тобой, Давид! Нормальный обыватель.

— Почему же такое легкомыслие? Зачем пошел?

— Обманом завлекли, убедили его, что в здании института кинематограф.

Сандлер гулко засмеялся.

— Смешно и грустно, Давид. Он вообразил себя Бронгом. Якобы он и есть ретранслированный ученый, понимаешь?

— Ein großischer Skandal[4], — сказал Сандлер. — Криминал налицо… Посмотрим, что можно сделать, старый хитрец.

Терентий, Федорович пожал плечами. Почему же хитрец? В гаком щепетильном деле естественно заручиться поддержкой сановного друга.

— Я запретил им предпринимать что-либо до нашего приезда. Пока что он спит.

Они вышли из машины и в полутемном вестибюле миновали кабинку вахтера, в которой прошлым вечером сидела Олечка-Симплиция, изображавшая кассиршу. Об этой подробности профессор уже слышал, но про балаган с «узнаванием» около кассы ему не рассказали — не осмелились. Прошли через конференц-зал — экран еще не успели убрать со сцены. Было слышно, как ночная вахтерша запирает за ними входную дверь, придурковато хихикает — бывшая пациентка, так и прижилась в институте.

— Богадельня, — сказал Терентий Федорович.

Еще по-ночному тихо было в здании. Из вивария доносился смутный лай собак и визгливое уханье двух шимпанзе. Но когда они подошли к подвальной лестнице, раздались громкие голоса и навстречу выбежала бледная Римма Ивановна. Увидев начальство, остановилась — слезы брызнули, из глаз.

— Ein großischer Skandal, — величественно повторил Сандлер. — Успокойтесь, коллега. Образуется, как сказал Лев Толстой…

— Все пропало, — всхлипнула Римма Ивановна. — Он проснулся и ушел через черный ход, через двор…

— А, чепуха, — воскликнул директор, — давно ли… едем вдогонку!

И тут его перебил Давид Сандлер:

— Насколько я понимаю, молодым людям неизвестен ни адрес, ни фамилия испытуемого… не так ли?

Римма Ивановна плакала. Профессор Трошин в гневе стучал тростью по каменным плитам. Бее было так, как сказал Сандлер. Они нарушили психику здорового человека и потеряли его в большом городе безвозвратно. Как его найти? В городе несколько тысяч кассиров, а кроме того, что он кассир, ровным счетом ничего не было известно…

В городе было несколько тысяч кассиров, и для пятой их части начинался горячий день. Василий Васильевич, собственно, даже во сне помнил, что утром к нему явятся три десятка инкассаторов из институтов и прочих мест, а он выдаст им круглым счетом два миллиона рублей новыми деньгами. Проснувшись, он глянул на часы — без пяти семь! Поскорее он спустил ноги с кушетки, приоткрыл одну дверь, другую, неожиданно попал во двор и удалился через незапертые ворота. Банк открывался в девять — Василий Васильевич как раз успеет зайти домой, позавтракать и побриться и, как обычно, прогуляться пешочком до банка. Вчерашние события вспоминались ему довольно смутно, забор и ворота института, выходящие в проулок, не вызывали никаких ассоциаций. Хмурясь и пожимая плечами, Поваров одернул помятый пиджак, подтянул галстук и направился к дому.

В этот самый момент к институту подкатил «москвич», с двумя профессорами, и вахтерша в шляпке отпирала им дверь. В этот самый момент Толик Погосьянц метнулся по двору и, как черная молния, понесся по проулку, но в сторону, противоположную той, куда направился испытуемый. А Василий Васильевич степенно шагал к дому, удивляясь про себя — как так получилось. Он отлично помнил вчерашнее, но до какого-то момента. Как он рассердился неизвестно на что и отправился коротать вечер в кино — помнил. Милиционера тоже помнил, и желтый свет плафона… стоп, стоп! Пусто. Воспоминание тренькнуло, как балалаечная струна, и исчезло. Растворилось в теплом асфальтовом запахе июльского утра — надвигался жаркий день. И в его горячем ритме, в деловом напряжении, в сутолоке людей у кассового окошечка Поваров окончательно пришел в нормальное состояние, как будто он провел эту ночь в своей постели, а не на жесткой кушетке, покрытой белой медицинской клеенкой. Можно было считать, что Римма Ивановна беспокоилась напрасно — Погосьянц был отличный гипнотизер. Это он уверенным, жестким, повелительным голосом своим вверг Поварова в забытье и приказал: «Вы не помните, вы ничего не помните, спите! Проснувшись, вы ничего не будете помнить».

…День получки миновал. Отшумели во дворе казначейские фургоны. Разъехались кассиры, сопровождаемые молчаливыми охраняющими. Захлопнулись кассовые окошечки, улетели со столов голубые листки чеков, поручений и прочей бухгалтерской фанаберии. Василий Васильевич вымыл руки, взял с крючка кошелку с двумя пустыми бутылками из-под кефира и обычным маршрутом зашагал домой. Все, как обычно: любезное «будьте здоровы» милиционеру у подъезда; две булочки и половину «бородинского» — в угловой булочной; две бутылки кефира и сырок — в маленькой прохладной молочной. Все, как обычно. Давно знакомые лица улыбаются из-за прилавков постоянному покупателю. «Мне как всегда. Доброго вечера, Анна Петровна». Усталое удовлетворение — день зарплаты позади, завтра будет полегче. Лестница. Узкое пыльное окошко — нет, мимо, мимо! Не надо воспоминаний. Старость — время воспоминаний, но что толку вспоминать, как двадцать пять лет назад они стояли с Ниной на этой лестнице и смотрели в это окошко? И тогда оно было пыльное… Мимо.

Василий Васильевич поспешно управлялся в жаркой квартире — спрятал кефир в холодильник, переменил пиджак и аккуратно к своему сроку явился на бульвар играть в домино с пенсионерами. Когда он усаживался на скамью, то все еще не помнил о вчерашнем. Лишь невзначай его облила безнадежность: еще день прошел, и лето в разгаре, и горячо пахнут липы. Он смирно ставил кости, поглядывая на лица партнеров. Скрипели качели на детской площадке, и было все, как обычно. А потом по дорожке прошел седой человек в чесучовом пиджаке и с тяжелой блестящей тростью.

Звонко стукнуло сердце — Василий Васильевич узнал его, узнал эту легкую, мощную походку и прямую спину. Он играл Бронга, его лицо Василий Васильевич подменял своим! О, теперь он вспомнил! Как они вернули его с улицы, извинялись, успокаивали. Объясняли, что он смотрел гипнофильм, что он — вовсе не Бронг… Что же было потом?

— Козлы! — рявкнули жаждущие за спиной. — Вылезай!

Поигрывая, взблескивала трость. Седая голова сверкнула на повороте. Василий Васильевич подвинулся на край скамьи и смотрел, не решаясь пойти вдогонку. Что он ему скажет? Что Спиноза шлифовал камни? Что ему опостылело в четверть шестого заходить в булочную? Что он прикоснулся к их жизни и отныне не в состоянии жить по-старому? Ведь он — жесткий и самокритичный человек и понимает, что стар и мало образован для новой жизни. Потеряно, потеряно! Прошла жизнь, каюк…

Он взял бумажку с записью очков, огрызок карандаша. Перевернул чистой стороной вверх. Нет, жизнь не перевернешь на чистую сторону… А постой-ка, Поваров… Неужто история Бронга, наивная фантастика, растревожила тебя так сильно?

Василий Васильевич сидел у стола, чертил карандашом по бумажке. Уже давно Терентий Федорович скрылся за липами, знакомые шахматисты устроились на соседней скамье. «Что же было потом? — думал Василий Васильевич. — Когда Бронг-дубль вышел в ночной город под свет реклам? A-а, в клинику его отвез Риполь, в клинику Валлона… Но после клиники?»

Кто я такой?! — гулко рвануло в сердце.

Он огляделся, чтобы утвердить себя в реальном мире. Вот будочка, где выдают игры, вот постылые доминошники стучат по всей аллее. Малыш в синих трусишках перебирает сандалиями по вертящейся бочке. И вот он сам. Кто он такой, чего ему надо, почему его тянет неизвестно куда? Он скомкал и отбросил бумажку. Невозможно было сидеть и ждать неизвестно чего. Бронг он или Поваров, или кто-то неведомый — теперь все равно. Пуще смерти он страшился, что дверь больше не откроется, что над ней окажется вывеска кинотеатра, что переулка такого нет…

— Пойду. Будь что будет, — произнес он, поднимая левую бровь.

Поднялся, пошел по аллее — сразу, с места широким размашистым шагом. Вдоль лунок — следов от трости.

Горячий июльский ветер заносил следы песочком, сдул со стола бумажку с записью очков. Покатил в траву. На обороте бумажки четким банковским почерком — рондо была выписана формула. Красивая формула с интегралами, сложными степенями и прописной сигмой за знаком равенства.

В. Черных

Александр Мирер: сторона тени

«Эпоха Александра Мирера» в советской фантастике оказалась чрезвычайно короткой — с 1965 по 1972 год. Да и публиковались — всего: три рассказа, одна повесть из раздела «для детей» и два романа. За семь лет! И это в шестидесятые годы, «золотой век» отечественной НФ, когда в фантастике появилось столько блестящих имен! И тем не менее истинные почитатели жанра сразу выделили Александра Мирера и читали его взахлеб. И однако… первый роман Мирера «У меня девять жизней», по тем временам цензурно совершенно «непроходимый», появился в 1969 г. в журнале «Знание — Сила» урезанным более чем вдвое и не переиздавался более двадцати лет. В те интересные времена существовала как бы «смягченная» форма запрета. За хранение неблагонадежных публикаций, как правило, не преследовали, не организовывалось обличительных кампаний, но книги и журналы разом исчезали с библиотечных полок, журнальные публикации не становились книжными, другие сочинения провинившегося автора просто не издавались, и даже само имя его не упоминалось в печати — громкий оклик привлекает излишнее внимание, умолчание бывает гораздо действеннее, — а редакторы, «протолкнувшие» или просто проглядевшие крамольный текст, нередко прощались с местом работы. Самый наглядный пример подобного рода — «Час Быка». Иван Антонович Ефремов официально оставался признанным классиком советской фантастики, но нигде в биографических и библиографических книгах о нем вы не найдете даже упоминания его последнего романа. Отсутствует «Час Быка» и в первом собрании сочинений Ефремова. А узкоспециальные научные статьи о его творчестве, из-за малого тиража проскочившие сквозь запретительное сито, были также изъяты из библиотек. То же приключилось и со «Сказкой о Тройке» и «Улиткой на склоне» Стругацких. Та же судьба постигла «У меня девять жизней». И даже «Дом скитальцев» — «одна из лучших фантастических книг для подростков» (А. Стругацкий) в критике словно бы полагалась несуществующей.

И в дальнейшем, после «Дома скитальцев», писатель ушел из литературы в литературоведение. Впрочем, любимый жанр он не оставил, став наиболее квалифицированным в нашей стране специалистом по творчеству крупнейших фантастов XX века — Михаила Булгакова, братьев Стругацких.

Но и тут — увы — две его крупных работы о творчестве Булгакова по сию пору существуют у нас в стране лишь в разрозненных журнальных публикациях, а полностью изданы лишь в США. Хотя любому ясно, что русскому читателю они интереснее, да и нужнее, чем американскому.

И даже когда после двадцатилетнего промежутка заговор молчания вокруг имени Александра Мирера был сломан, его сочинениям не слишком везло. Когда, наконец, в 1990 г. появилось книжное издание романа «У меня девять жизней», это был все тот же сокращенный вариант. И экранизацию «Главного полдня» — первой части «Дома скитальцев» — телефильм «Посредник» тоже нельзя отнести к особенным удачам отечественного ТВ. А что самое печальное — за это время успело народиться и вырасти поколение читателей, слыхом не слыхавших о Мирере. Поколение, у которого отняли писателя масштаба Стругацких и Лема.

И все-таки, что он сделал, чтобы заслужить подобную оценку и такую, мягко говоря, неприязнь со стороны литературных генералов? Ведь казалось бы, Мирер разрабатывает вполне традиционные темы. Путешествие в прошлое («Обсидиановый нож»). Путешествие в параллельный мир («У меня девять жизней»). Нашествие инопланетян («Дом скитальцев»)… хотя — стоп, это у «них» бывают нашествия инопланетян, всякие там «вторжения похитителей тел», а у нас с инопланетными товарищами по разуму — исключительно мир, дружба, «обмен премудростями»… А тут — галактический десант прямо в провинциальном русском городке… Нет, совершенно недопустимо.

И хотя русскую цензуру уже лет двести традиционно рифмовали «только с дурой», все же цензоры честно отрабатывали свой хлеб. Потому что «простота» Мирера — мнимая. Тот же «Обсидиановый нож», лучший, на мой взгляд, рассказ Мирера, приоткрывает ужас не столько перед бездной тысячелетий, сколько перед безднами, таящимися в душе человека. Того самого, «простого советского»… В не публиковавшейся ранее повести «Остров Мадагаскар» за космическими приключениями вычерчивается детективная история на жесткой психоаналитической основе. «Дом скитальцев» — странный и вместе с тем органический сплав лихо закрученного боевика и мрачной технократической антиутопии. А уж «У меня девять жизней»…

Впрочем, здесь вообще разговор особый. Напомню, роман впервые выходит в оригинальной авторской редакции; та, что уже известна читателям, смягчала и приглушала многие акценты. В параллельном мире, или Совмещенном Пространстве, куда попадают герои, существует биологическая цивилизация — Равновесие. Главный герой — Николай Карпов — понимает, что Равновесию угрожает гибель, ибо деградирует поддерживающая его информационная система Наран, и пытается его спасти. Но в первоначальном варианте романа подчеркнуто, что Совмещенное Пространство настолько совпадает с прошлым Земли, что фактически можно говорить о нашем прошлом. Указано даже точно местопребывание Равновесия «в водоразделе рек Нарбала и Тапти, с выходом в Камбейский залив — северо-запад Индостана». По всему роману словно расставлены вешки, ведущие к пониманию, что Индия — единственная страна, где в языке и культуре сохранились следы предыдущей цивилизации, поскольку располагалась она именно здесь. В опубликованном варианте все эти ориентиры выброшены. Следовательно, если Совмещенное Пространство — не есть земное прошлое, то попытки изменить будущее, хоть и терпят поражение, но имеют какой-то смысл. Если же это прошлое, то, поскольку будущее уже известно, они являют собой акт чистого отчаяния и обречены изначально. А главное — в романе подчеркивается, что сам человеческий мозг — разделение его функций на полушария («раздвоение»), подключение к мышлению подсознания — сформирован, просто выведен предыдущей биологической цивилизацией, исходя из ее целей и задач. Когда же цивилизация эта гибнет, мозг человеческий… «Хомо Сапиенс». Царь природы. Он все начинал заново… бедный царь природы. Он снова делал каменные орудия, вновь охотился для еды. Все пошло от истоков, все, кроме мозга. У него теперь был могучий мозг, плод многих поколений Равновесия, только царь природы не знал, что ему делать с этим мозгом. Машина должна работать — и она работала, насколько удавалось. Но еды не хватало, и цель воспитания была утрачена. И погибли науки, пища мозга, его цель, назначение. Он нашел себе другую пищу. Вот откуда все трагические эксцессы нашей цивилизации — она изначально ошибочна, хотя бы потому, что мозг человека создан для биологической цивилизации, а человечество пошло по технологическому пути.

Другое концептуальное изменение в разных редакциях романа является чисто психологическим и в первую очередь касается героя — Николая Карпова. В сокращенном варианте Николаи исключительно благороден, предан друзьям и сомнений ему оставлено ровно столько, сколько нужно для относительного правдоподобия. В оригинале же он ведет себя так, как именно полагается вести себя бывшему детдомовцу, выбившемуся в науку, что называется «из низов», и тянущий за собой огромный груз соответственных комплексов и предрассудков. Он все время борется с тем, что называет «своей шкурной сущностью», но изжить окончательно не может (что естественно). И отношение его к друзьям более чем неоднозначно…

Эту же тему продолжает и «Остров Мадагаскар» — вещь, во многом определяющая для Мирера. Расследуется преступление на космическом корабле. Типичная ситуация «убийства в запертом помещении». Причем конфликт не между искусственным разумом и человеческим, как у Лема в «Дознании», нет, компьютер здесь слепо следует человеческому образу и подобию. Спрашивается, зачем вообще понадобился космический антураж? А затем, что именно он определяет атмосферу этого «мужского пансиона». «Самых отважных, активных, неукротимых выбрасывает Земля в великую пустоту, как семь веков назад выбрасывала их за мыс Нун, за тропик Рака. Отвага — сестра жестокости. Жажда перемен, дух исследования — другое название неистовости чувств. Они активны: жестки, неистовы, современные конкистадоры в синтетических латах, они бешено стремятся к переменам, а мы, выпуская их в пространство, взнуздываем такой дисциплиной, которая не снилась конкистадорам Кортеса, носильщикам Стенли, казакам Пржевальского. На каждого космонавта приходится по нескольку тысяч больших и малых машин, миллионы деталей — неверных и ненадежных, работающих на грани возможного. Поэтому люди должны быть абсолютно надежны, как будто они не состоят тоже из миллионов деталей. Люди не должны отказывать, не имеют права поступать непредсказуемо, как будто люди — не специальные машины для непредсказуемого поведения. Мы взнуздываем их уставами, сводами, инструкциями, затягиваем их в дисциплину, как в перегрузочный корсет, а затем начинаем их жалеть и размахивать перед ними транквилизирующими снадобьями…» Конечно, Станислав Лем был прав, утверждая, что «среди звезд нас ждет неведомое», но неведомое чаще может исходить не столько от звезд, сколько от нас самих.

Да, темна душа человеческая, темна и опасна. Не потому ли, что «мы лишь вчера отпустили канаты, удерживавшие нас в каменном веке»? Не случайно же тема «впадения в дикость», пробуждения первобытного человека в высокоцивилизованном объединяет столь непохожие произведения как «Обсидиановый нож», «У меня девять жизней» и «Остров Мадагаскар».

Но Мирер еще и научный фантаст — совершенно нетривиальный. Он одним из первых затронул тему крушения цивилизации в результате разрушения управляющих информационных сетей. Сейчас эта тема фантастикой достаточно освоена (у того же Лема — «Профессор А. Донда», «Мир на Земле»). То, что компьютеры (Нараны) у Мирера живые, биологические — отличие не принципиальное.

Или еще оригинальный ракурс. Избитая тема: дети спасают человечество («Дом скитальцев»). Но миреровским захватчикам люди нужны целыми и невредимыми, как носители внедренного сознания, а посему они пуще всего боятся применения на Земле оружия массового поражения. И дети ими отнесены к этой же категории. «Отвратительная планета. Бомбы, ракеты, дети… Мерзость». Дети в одном ряду с бомбами — дети, использумые пришельцами-инсургентами как «пятая колонна», против своих же — как вам такой поворот сюжета?

Такая неоднозначность во взгляде на мир, интерес к глубинным проявлениям человеческой психики, разнообразным граням личности, в том числе и темным, конечно, делали творчество Мирера неприемлемым для тех, кто в силу собственной ограниченности ничего оригинального создать не мог. Соседство таланта для бездарности невыносимо. Вот и вся разгадка.

Но теперь, наконец, читатель имеет возможность познакомиться с изданием, дающим наиболее полное представление о творчестве Александра Мирера. И, надеюсь, недалеко то время, когда он прочтет «Евангелие Михаила Булгакова» и «Этику Михаила Булгакова». Это полезно во всех отношениях. Потому что Мирер не только хороший писатель. Он еще и очень честный писатель. А, как говорил один из персонажей «Дома скитальцев», — «высокоморальное поведение всегда практично».

Примечания

1

Инструктор говорит стрелку, что пуля попала в восьмой пояс мишени, ниже и правее центра — по линии часовой стрелки, показывающей на циферблате цифру «четыре».

2

Транквилизация — успокаивающее воздействие на психику.

3

Иридомирмекс — аргентинский муравей, в просторечьи — «огненный».

4

Огромный скандал (нем.)

Content

Александр Мирер Обсидиановый нож

Дом скитальцев Книга первая Главный полдень

Часть первая, рассказанная Алешей Соколовым Утро

Федя-гитарист

Такси

Еловый пень

Пустое место

Автобус

Тревога!

Мы начинаем действовать

Двойная обертка

Капитан Рубченко

Несчастье

Шнурок

Доктор Анна Егоровна

Что видел Степка

Снова капитан Рубченко

Я «инфекционный больной»

Черная «Волга»

Находка и пропажа

Зона корабля

Часть вторая Полдень

Наводчики и «посредники»

Куда броситься?

Входи!

Вы думаете, что вас нельзя убить?

Степка получает инструкцию

Хитрый Портняжка

Сентиментальный боксер

Опять один

Сурен Давидович

Пришельцы

Допрос

Полковник Ганин

Сорвалось!

Квадрат сто три

Инструкция

Волосок лопается

Огонь!

На свободе

Исход

Ушли!

Вячеслав Борисович

Дом скитальцев Книга вторая

Пролог

Тугарино, вечер

Комитет девятнадцати

Ночное совещание

Особняк

Учитель появляется

Часть первая Планета

Дача

Белый Винт

Ничто

Место Покоя Мыслящих

Что теперь делать?

Иван Кузьмич

Перчатки

Первая проверка

Охранник

Кург

Старая Башня

Дома

Монтировочная

Господин Первый Диспетчер

Еще одна неожиданность

Мыслящие

Испытание

Вернемся к началу

Приглашение

Развлечения

Стеклянная мечта

Большая охота

А зачем?

Опять приглашение

Часть вторая КОСМОС

Земля. Институт скорой помощи

Добыча

Обычная прогулка

Светлоглазый

Договор

Предупреждают…

Ты хороший парень

Соблюдайте осторожность

Полет

Главный док

Земля. Тридцать шестой день

Кошка

Главный док (продолжение)

Важная особа

Конвейер

Встреча

Великий Диспетчер

«Посредник»

Отведем душу

Командоры

Госпожа Ник

«Я остаюсь здесь…»

Две девятых часа

Забавы начинаются

«Щелк-щелк»

Пересадка с «болваном»

«Замкнутые»

Господин начальник Охраны

Ваша предусмотрительность

Шеф обеих Охран

Удар

Часть третья Командор пути

Земля. Операция «Тройное звено»

Ходок и Принцесса

Кризис надвигается

Десантники

Потянуть за ниточку

Лазейка

Интриги

Большой Сверкающий

Мбира, мбира…

Опять Нурра

Радист из канцелярии

Не вовремя

Земля. Ночь

Поворот

Иногда везет

Сила привычки

Выстрел

Один против всех

Салют

Ложка к обеду

Дело есть дело

Земля. Инвертор пространства

Вторая возможность

Ночная сторона

Швартовка у спутника Холодного

Опоздали

Во имя спасения

Странное время

У меня девять жизней

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

«Остров Мадагаскар»

Рассказы

Дождь в лицо

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Обсидиановый нож

Знак равенства

В. Черных Александр Мирер: сторона тени

Примечания