Геннадий Павлович Аксенов

Бажоный

Сирота

Часть первая

Темнота мягко укутала деревню, и она затаилась на длинную осеннюю ночь, слившись с окружающим ее лесом.

Тишина. Лишь ветер-озорник треплет доску изгороди дома, белеющего в темноте новым срубом.

По улице, меся грязь резиновыми сапогами, идет сторожиха Анисья Николаевна. Ей давно за шестьдесят, но свою ночную службу, она несет исправно, зарабатывая на пропитание.

Старушка живет одна-одинешенька, если не считать полосатого рыжего, как тигр, кота, в хорошую погоду обычно сопровождающего свою хозяйку во время ее ночного дежурства.

Деревенские ребятишки прозвали кота Аншуковым по фамилии Анисьи Николаевны. Впрочем, как повелось исстари, в Лебском половина жителей с такой фамилией. Вот и дом с белым срубом тоже Аншуковых.

Сторожиха подошла к изгороди, у которой хлопала на ветру доска. «Надо будет сказать Васильку, чтоб прибил».

Неожиданно, рыкнув, под ноги старушке бросилась черная собака.

— Ах ты, сатана проклятущая! Как напужала, окаянная! — замахнулась на нее палкой-колотушкой Анисья Николаевна. — И, даже оправившись от испуга, она все еще продолжала ворчать: «Из-за тебя, черная бестия, все невзгоды. Сколько людей со света сжила, нечистая сила. Вот и малец сиротинкой остался. А какие добрые люди были!».

Черный пес, признав сторожиху, юркнул под крыльцо, а едва начало рассветать, он стремглав помчался в сторону кладбища, откуда вскоре донесся его вой.

Каждое утро пес прибегал сюда, пытаясь разрыть могилу недавно похороненной хозяйки. И ее тринадцатилетнему сыну приходилось ежедневно наводить здесь порядок. Только ему и удавалось увести своего Шарика домой.

Младшего Аншукова — Василия — в деревне все называли Васильком. И правда, он был похож на этот полевой цветок: белокурые, вьющиеся волосы и на нежном лице голубые-голубые глаза.

С постели его подняло мычание коров, которых гнали на пастбище. Прильнув к стеклу, Василек оглядывал колхозное стадо, заполнившее всю улицу. Вот они — Зеница, Зорька, Верба, Рита, Красавица. Он не только знал коров по кличкам и внешнему виду, но и изучил характер каждой.

«А где же наша Маруся?» — искал взглядом паренек. И тут же увидел, как ко крыльцу свернула крупная пятнистая корова с большим выменем. Она не прошла мимо своего дома, и парнишка выскочил ей навстречу.

— Маруся! Марусенька! Домой пришла! — протянул он ей вареную картофелину. Корова слизнула языком угощение с ладони и стала тереться о руки Василька.

Теперь корова стояла на колхозной ферме, и доила ее Фелицата. Маруся в сутки давала литров пятнадцать — двадцать, и Василек ежедневно приносил домой двухлитровый бидончик молока. Куда парню больше!

Увидев идущих позади стада пастухов, парнишка хлопнул корову по боку.

— Иди, иди, Марусенька, на пастбище! Пощипли вволю травки. Придет зима — еще наголодаешься на ферме.

Послушная корова вклинилась в стадо. А Василек, взмахнув рукой, поприветствовал знакомых пастухов: дядю Петю и окончившего в этом году семилетку — Филиппка.

Недавно Василек также гонял на пастбище коров. Но две недели назад у него умерла мать, и его пока на работу не посылали.

Беда за бедой обрушивалась на семью Аншуковых, живших небогато, но дружно. Первым ушел из жизни израненный на войне отец. Затем погибла на лесозаготовках старшая сестра Василька — Зина.

Колхоз на зиму выделял лесопункту людей и гужевой транспорт. Сезонники рубили лес, сами вывозили его на лошадях к реке и сплачивали в плоты, состоящие из пучков — десятков бревен, связанных проволокой. А весной, во время паводка, пароходы вели плоты к лесозаводам Каменки.

Начальник лесопункта был доволен работой сезонников: местных людей, приученных к труду с детства, не сравнишь с рабочими по оргнабору, многие из которых и лес-то видят впервые и топор до этого в руках не держали. И колхозники на работу в лесопункт шли охотно: там сезонникам выдавали спецовку — валенки, телогрейку, ватные брюки и рукавицы, а также платили деньги. В колхозе же, как ни трудись, кроме трудодней-палочек в ведомостях получать нечего.

Зину назначили в бригаду рубщиков леса сучкорубом. Восемнадцатилетняя бойкая девушка сразу приглянулась всем и быстро освоила обязанности. Карзать — обрубать сучки и стаскивать их в кучи, а под вечер сжигать — для нес было делом привычным. Приходилось и раньше лес рубить для строительства своего дома.

Доброе слово о дочери радовало материнское сердце. Да и для семьи Зинина зарплата была немалой поддержкой.

Без мужика дом строить — дело сложное. Рубить стены, выделывать в окнах косяки, вставлять двери мастера должны, а их кормить-поить надо, да и деньги за работу платить. Вот тут и помогли Зинины заработки.

Не забыла сестра и о брате. Когда под Новый год собрались всей семьей, мать достала из шкафа блестевшее лаком ружье — «ижевку» двадцатого калибра.

— Вот, сынок, тебе подарок от Зины. Вырастешь не забывай ее.

Какая это была радость для Василька! Будет у них теперь весной и осенью на столе и утка, и тетера, а иногда и зайчатина. Ружье — это великое приобретение в семье. Тогда никто и подумать не мог о приближающемся несчастье.

Февраль выдался вьюжным, снега навалило целые горы, и большой план оказался под угрозой срыва. Все старались, работали и в выходные, но с малой отдачей.

Знали, что в ветреную погоду рубить нельзя. Но сезонники хотели заработать, и бригада, в которую входила Зина, направилась в делянку.

Легко, как шустрая белочка, прыгала девушка по наваленным соснам и елям, весело звенел на морозе ее топор. Сверху сыпался снег — голову не поднимешь. Невдалеке бригадир с помощником валили пилой деревья. То ли Зина слишком близко подошла к вальщикам, то ли переменившийся ветер неожиданно опрокинул дерево в ее сторону, но отломившийся на морозе от поваленной сосны сук ударил девушку по голове. Из носа и ушей ее хлынула кровь.

В сознание Зина так больше и не приходила, хотя по дороге до деревни в санях, еще стонала. А затем утихла навсегда.

Декабрьские и январские холода так проморозили землю, что могилу на всю глубину пришлось вырубать топором и крошить ломами.

В последний путь комсомолку Зину Аншукову провожали с почестями: школьным горном, барабанами и флагом.

На кладбище мать горько плакала у гроба дочери.

— Прости, мое солнышко, не сохранила я тебя!..

Василек с Раиской с трудом увели ее домой.

Тяжело переживала семья утрату. И особенно надломила смерть Зины мать. В сорок два года Матрена Панкратьевна поседела, стала молчаливой. Спасала только работа. Дел на ферме было невпроворот: начались отелы, не хватало кормов. Истощенные коровы от слабости не стояли на ногах, их с двух сторон подвязывали к жердям.

Чтобы как-то поддержать скот, доярки ходили за хвоей в лес. Василек не раз помогал им: нарубят они с матерью молодых елочек, обкарзают с них ветки-лапки зеленые, нагрузят полные санки и тянут к скотному двору. Там хвою заваривают в чанах, и голодные коровы едят ее, лишь крупные палки в кормушках остаются.

Ранним утром уходит Матрена Панкратьевна на работу, а вечером позже всех с фермы возвращается. Вся ее жизнь на скотном дворе проходит без выходных и отпусков. Да и ночью нет ей покоя: горюет она о Зине. «И за что ей судьба такая выпала? А от судьбы разве убежишь? Кому что суждено — не обойдешь, не объедешь», — думает, ворочаясь в постели, мать.

И о младшей дочери она тревожится. В последнее время не дает ей покоя мысль: «А что, если Раиску в город отправить? Пусть учится. Хотя одна из их семьи с образованием будет. Не всем же им в колхозе от рождения и до смерти, как каторжным, загибаться».

Семилетку Раиска закончила на «четыре» и «пять». Знает мать, что дочь мечтает поступить в техникум связи. Но понимает, что колхоз ни за что не отпустит нужного ему работника. «Так ведь за неделю всех распустить можно, — скажет председатель. — А кто государству будет сдавать молоко, масло, мясо? Кто будет выращивать картофель, капусту, лук, морковь, рожь, овес, ячмень? Кто заготовит необходимые для скота корма?». Нет, не может она, организатор колхоза, член правления, просить, чтобы отпустили ее дочь на учебу в город.

И все же расспрашивала Раиску, что пишет ей о городской жизни подруга, которая с грехом пополам все же вырвалась из деревни в Архангельск. Да и без руки вернувшийся с войны сосед Егор Ефремович постоянно подзуживал ее.

— Уж ты, Матренушка, постаралась бы выхлопотать для Раисы разрешеньице в город. Девка она умная, пусть специальность получит. Что ее ждет, если не уедет в город учиться? Разве что тебя заменит на ферме или выйдет замуж за лесоруба и будет, как Зина, лес рубить. А его сколько ни руби — не будешь богат, а будешь горбат… С тобой же Василек останется. Не успеешь оглянуться — парень мужиком будет. А отслужит в армии — женишь. Опять же невестка тебе в помощь. А пойдут внуки — вот где твое веселье-то!

Матрена Панкратьевна соглашалась с соседом, но когда представлялась возможность поговорить с председателем, язык у нее не поворачивался.

Как-то уже в середине лета на пастбище, что в шести километрах от деревни, подкатил на «козлике» секретарь райкома Бобрецов. Лебская ферма по надою молока и сдаче его государству была на первом месте в районе. И прямо на дойке секретарь вручил дояркам и пастухам почетные грамоты и медали. А лучшая доярка района Матрена Панкратьевна Аншукова была награждена орденом. «Лучше бы денег дали, чтоб детям одежку купить», — подумала она. Но орден приняла, поблагодарила и пообещала трудиться, не жалея себя. И сразу же, положив в карман халата коробочку с орденом, юркнула с ведром под корову Красулю — дойку же не остановишь.

А в это время животновод, молодая, языкастая, Анна Дмитриевна Лешукова возьми да и брякни секретарю:

— Старшая дочь Матрены Панкратьевны погибла, работая сезонницей. А младшая, окончив семилетку, очень хотела бы в техникуме связи учиться. Мать тоже не против, но просить не станет — таков у нее характер. Может, вы поможете, товарищ секретарь? — Секретарь помнил о несчастном случае в лесопункте.

— Помочь надо! — обратился он к председателю колхоза. — Людей в колхозе, конечно, не хватает. Но и учиться надо, если желание и способности имеются. Деревне специалисты тоже нужны. Пусть девушка едет!

Вскоре Раисе оформили документы, и она уехала поступать в Архангельский техникум связи. Экзамен сдала, получила стипендию, о чем и написала домой.

Письма от нее из Архангельска стали приходить регулярно. Раиса писала о своей учебе, о том, где побывала в городе, о своих новых знакомых. Заканчивая второй курс, на вечере, она познакомилась с Григорием, моряком дальнего плавания. Он увлек девчонку рассказами о тех странах, в которых побывал, делал ей заграничные подарки. И вскоре Раиса написала домой письмо:

«Мамочка, что делать? Вот уже месяц, как я дружу с Гришей. Он закончил Архангельскую мореходку. Родители у него старенькие, живут в поселке в красивом деревянном домике из двух комнат. Гриша у них — единственный. Он был женат, но пока ходил за границу на полгода и более, жена загуляла. С ней Гриша разошелся. Высылаю вам фото вместе с ним, с моим Гришей. Учусь хорошо. За меня не беспокойтесь, ведь мне восемнадцать…».

— Раиска! Доченька моя! — мать разглядывала фотографию и не верила своим глазам: это ее Раиска, такая счастливая, улыбающаяся, в яркой кофте — видать, жених подарил. Да и у Григория вид в морской форме бравый.

Одно беспокоило Матрену Панкратьевну: возрастом Григорий лет на десять старше дочери, повидавший жизнь человек. «А может, это и к лучшему, что старше, — успокаивала она себя. — Крепче будет любить и беречь, не бросит с ребенком. Раиса и жизни-то еще хорошей не видела. А с родителями Григория ей будет легче мужа из плаванья ждать. Им она непременно понравится. Ее Раиса умеет и вязать, и чинить, и стирать — с детства приучена. Опять же опрятна, чистоту любит. И обед, бывало, приготовит не хуже меня. Насчет этого не стыдно будет тестю в глаза смотреть. Есть девки — с детства в деревне живут, а ни лошадь запрячь, ни корову подоить, ни с домашними делами управиться не умеют. Взять хотя бы Таню Моськину… Мои Зина и Раиса не такими выросли. — При воспоминании о погибшей дочери непрошенная слеза покатилась по щеке. — Ясно, Зину, ту не вернешь из сырой земли, а Раиска — девка на выданьи. Коли возьмет Григорий замуж, пусть выходит».

— Мам, ты что, так и будешь в одежде у порога сидеть? — прервал ее раздумья вернувшийся из школы сын.

Покормив Василька, Матрена Панкратьевна зажгла десятилинейную керосиновую лампу.

— Пиши, сынок, ответ Раиске.

И принялась диктовать:

«Твое письмо нас порадовало. Насчет дружбы с Гришей — тебе жить, тебе и думать. Дружить не запрещаю. Одно хочу сказать — не принеси в подоле. Больше месяца встречаетесь, а он мужик. Если у него серьезные намерения и он любит тебя, пусть сватается. Зарегистрируйтесь и дружно, живите, как люди. Век в девках не будешь, и если замуж берет, иди. О нас не думай. Мы с Васюткой как-нибудь проживем. У нас изба для жилья есть и ладно, не в чужих людях. Васютка обнес вокруг дома изгородь, летом сделаем крыльцо. Двор пока рубить не будем, пусть растет Василек. Осенью пойдет в седьмой класс. Школу закончит — и из одного чугунка есть будем. Ружье есть — так когда утку или тетерку на суп подстрелит, а удочкой рыбы на уху наловит. Перебьемся. Дальше учить не смогу. Десятилетка за двести километров от деревни, нужны деньги. А где я их возьму? Трудодни не пошлешь. Это дома учиться можно: свои грибы, картошка, капуста, лук, ягоды да молоко. На следующее лето надо двор дорубать, чтоб сено хранить под крышей. Хотя у меня и у самой топор из рук не выпадет, но придется мужиков просить на помощь. После твоего отъезда за два года один раз ходила с Васильком в кино. Смотрели в клубе картину „Свинарка и пастух“. Очень понравилось. Баско живут люди — не то что мы мучаемся. Привет тебе от Егора Ефремовича и Маланьи и доярок Фелицаты, Людмилы, Фени, Розы, а также от дяди Василия и тетки Феклы. Пиши. Ждем ответа, как воробей лета».

Васютка, запечатав конверт, сбегал и опустил письмо в почтовый ящик, висящий на углу правления колхоза. А через месяц пришла телеграмма: «Мама Васютка ждем на свадьбу 1 мая целуем Раиса Гриша».

Довольная Матрена Панкратьевна вместе с телеграммой показывала всем и цветную фотографию Раисы с Гришей.

Бабы-доярки радовались вместе с подругой:

— Молодец, Матрена, что отправила дочь учиться. Бог счастье дал Раисе.

Лишь Танька Моськина долго глядела на фотографию, а потом, прищурившись, презрительно так сказала:

— По лицу-то так не ахти какой красавец. Только что городской, да с усами. Мой друг Витька Гольчиков гораздо красивей…

Слова ее больно задели Матрену Панкратьевну.

— С лица-то не воду пить! Зато грамотный он! — выхватила она из рук девки фотографию.

И как ни просили, больше никому не стала показывать ее.

«Уж моя Раиска оболтуса не полюбит, стоит ли злиться на беспутную девчонку, которая так на всю жизнь и останется в деревне», — успокаивала она себя.

На свадьбу Матрена Панкратьевна с Васильком не поехали — причин тому было предостаточно. В апреле началась распутица. Мезень после ледохода вышла из берегов, залила проселочные дороги, снесла нa ручьях деревянные мосты. Пешком до районного центра и за неделю не доберешься. Да и билет до Архангельска на самолете в сто рублей обойдется. А кто их даст? В колхозе за прошедший год по тридцать копеек на трудодень насчитали, так что не знаешь, как концы с концами свести. И с подменой не просто: кто согласится, если корма на исходе и отелы идут. Как ни велико желание побывать у дочери на свадьбе, да выхода нет.

Поговорив с сыном, Матрена Панкратьевна дала Раисе телеграмму: «Поздравляем живите дружно приехать не сможем распута ждем гости целуем мама Василий».

Первое время после свадьбы письма от Раисы были частыми и радостными. Мать и брат с нетерпением ждали ее на летние каникулы. Но неожиданно Раиса сообщила: «Из общежития ушла и переехала к родителям Гриши на третий лесозавод. Приехать на лето не могу, буду работать почтальоном в поселке. Последний курс закончу заочно. Муж пока не работает». И решительно попросила: «Денег мне, мама, больше не высылай. Я уже взрослая…».

— Чует сердце мое неладно у них… — высказывала свою тревогу Матрена Панкратьевна сыну.

На крыльях бы велетела она к кровинушке своей. Но что о ней подумают люди? Скажут: «Орден получила, дом построила, дочь замуж выдала — и коров по боку. На гулянье в город потянуло! А мы за нее отдувайся, вкалывай до седьмого пота». Нет, так она не поступит.

Не спится ей по ночам. Прислушиваясь к ровному дыханию набегавшегося за день сына, она встает с постели и медленно бродит от дверей к окну и обратно, горько размышляя: «Счастье моей Раисы, видать, корова языком слизнула. Вот Татьяна Моськина — та от работы не надорвется и в замужестве не ошибется. В молодости нагуляется, да и мужика работящего отхватит. Я же научила своих детей одному — честно работать, уважать труд. Может, неправильно воспитывала? Чересчур следила, чтоб не гуляли да девичью честь берегли. И вот результат: она последние деньги на Раису извела, чтоб ее выучить, а та учебу оставила. И как это можно, чтобы молодой мужик женился и не работал? Когда ж тогда трудиться, как не молодому», возмущалась Матрена Панкратьевна.

Тревога в душе все усиливалась: И как дальше жить? У Василька одна рубаха-перемываха, штаны в заплатах. Хорошо, остались от Зины валенки да фуфайка, иначе не в чем было бы зимой выйти. Голь мы перекатная, — всплакнула женщина, упав на кровать.

Вспомнилась фраза из Раискиного письма: «Мама, мне денег больше не высылай». Что ни говори, а дочь у нее с характером. Если что не так получилось, так это от того, что к городской жизни она непривычна.

Сама Матрена Панкратьевна всю свою жизнь прожила в глухом краю обширной Лешуконии, с озерами и редкими деревнями, в которых людей с каждым годом становится все меньше и меньше. В девках рубила лес, сплавляла плоты по Мезени. Вышла замуж за своего деревенского парня, нарожала шестерых детей. А остались только Раиса и Василек. Остальных она схоронила, как схоронила и вернувшегося с войны мужа. И сама она умрет в своей деревне, так и не побывав в городах, не повидав железных дорог, самолетов и больших пароходов. Она даже в райцентре была лишь один раз. Тогда лучших доярок со всего района возили на самоходной барже на совещание животноводов.

Вся ее жизнь в тяжелом труде. Вот и сегодня с утра пораньше отправилась она к своим питомцам.

На работе Матрена Панкратьевна сдерживалась, не показывала, что у нее на сердце кошки скребут, авось, еще все образуется.

С дойки на пастбище доярки возвращались по воде. В лодке одни бабы, кого стесняться — кое-кто и до юбок разделся — жарко.

Выплыли на самую ширь реки. Здесь течение само несет лодку, знай, подправляй веслом.

От речного простора душа рвется ввысь. Кто-то затянул песню «Между реченькою, да между быстрою», остальные подхватили.

Матрена Панкратьевна сперва лишь подпевала подругам. А затем и сама завела песню «Кого нету, того больно жалко». Доярки притихли, вспомнив о погибшей Зине.

С песнями добрались до деревни. Лодка толкнулась в берег прямо перед сепараторной. Пока фляги с молоком носили на плечах в гору, прибежала запыхавшаяся почтальонша.

— Крепись, тетка Матрена… Раиска трагически умерла. Вот! — протянула она срочную телеграмму.

— Чуяло мое сердечушко… — как подкошенная упала мать на камни. Раненым зверем выла и стонала, катаясь по берегу.

Запричитали и другие женщины. Как же так, еще от одного горя Матрена Панкратьевна не оправилась, а на нее новая беда свалилась.

На шум сбежались и другие сельчане. Из рук в руки передавали бумажку с наклеенной лентой, разглядывали ее: нет ли тут какой ошибки. Но телеграмма была заверена врачом, так что сомневаться в ней не приходилось.

— Беда одна не живет! — многозначительно заметил кто-то.

— Да что же это делается-то! Куда же ты смотришь?! — обратил свое гневное лицо к небу Егор Ефремович.

— Не ярись, Ефремович! Не услышит тебя Бог. Лучше отведи Матрену Панкратьевну домой, — распорядился появившийся на берегу председатель колхоза. И, оглядев толпившихся в панике доярок, приказал:

— Заносите фляги в сепараторную быстро. Сквасите на солнце молоко-то!

Василька известие о смерти сестры застало дома. Он целый вечер не отходил от матери. И ночью то и дело просыпался, и каждый раз видел ее, застывшую от горя, с фотографией Раисы в руках.

Когда в сорок седьмом году хоронила мужа, Матрена Панкратьевна утешала себя тем, что ей еще повезло дождаться его с фронта и похоронить на своем кладбище: у многих женок лежат их заступники неизвестно где, на чужой земле. Но ничем не оправданная гибель в мирное время одной за другой двух дочерей сразила ее. Что же случилось с Раисой — об этом в телеграмме ничего не было сказано. Может, под машину попала? Или что другое приключилось?

Наскоро собрались в дорогу. Тут и подмену сразу нашли, и денег в колхозе дали на дорогу.

В Архангельск Матрена Панкратьевна и Василек прилетели самолетом. От Кегострова на теплоходе пересекли реку и затем утомительно долго ехали в трамвае. В поселке, где случилась трагедия, все было готово к похоронам. Войдя в небольшой домик, обшитый досками и покрашенный синей краской, мать и сын увидели два черных гроба на стульях и узнали от собравшихся на проводы людей о случившемся убийстве.

Мужу Раисы не дали визу на заграничные дальние рейсы. Пришлось ходить на каботажном судне, и заработки, естественно, уменьшились. Привыкшему жить на широкую ногу Григорию нелегко было смириться с этим. И он все чаще и чаще стал прикладываться к рюмке, а так как денег не хватало, скоро влез в большие долги. Вот тогда-то Раиса и оставила техникум, поступила на работу почтальоном в поселке.

— Опомнись, Гриша. Брось пить с дружками. Жить будем не хуже других. Я по доходам и расход буду делать, — пыталась она образумить мужа.

— Все, Раиса, завязал, — обещал Григорий жене.

Но проходила неделя-другая, и она замечала пропажу то ковра, то вазы или еще чего другого. Пьяный Григорий бросался с кулаками на мать, требуя денег.

Раиса поняла — муж пить не бросит. Подумывала уехать к матери в деревню, но и стариков было жаль бросать — люди они добрые. «Уж как-нибудь поживу еще. А рожать в деревню поеду. Там с мамкой и порешим, что дальше делать», — решила она.

Но до декрета ей дожить не пришлось. Разнеся почту, она возвращалась домой и уже с улицы услышала крики о помощи. Бросилась к крыльцу, где сидели пьяные дружки Григория. Одна из соседок слышала, как они со смехом сообщили Раисе:

— Видишь, как Гришка мать учит!

И всегда тихая Раиса на сей раз не сдержалась и набросилась на них:

— Марш отсюда, алкоголики паршивые! — и, растолкав их, вбежала в дом. Уже в первой комнате она увидела неподвижно лежащую на полу с открытым ртом мать Григория и поняла — прибежала поздно.

Муж находился во второй комнате, где все было перевернуто вверх дном: коврик со стены сорван, ваза с цветами опрокинута, одежда из шкафа разбросана по полу.

Когда прибыла вызванная соседями милиция, Григория задержали с пачкой трояков в руке. А Раису нашли с перерезанным бритвой горлом.

Отец Григория не смог защитить жену и невестку. Работал сторожем и в тот день был на дежурстве. Сейчас на него нельзя было смотреть без жалости. Он все пытался что-то объяснить Матрене Панкратьевне, но понять его было трудно.

Кроме него и прибывших из деревни родственников на кладбище поехали человек десять стариков и старух. Гробы везли на двух грузовиках. Машины ужасно трясло, они еле-еле ползли, пробуксовывая в глинистой колее. А навстречу им звенел трамвай, резво бегущий по рельсам.

С левой стороны дороги была видна река и огромные штабеля бревен на берегу. А на Северной Двине скопилось множество пароходов с отечественными и иностранными флагами.

Василек с матерью сидят в кузове возле кабины. Матрена Панкратьевна ласково гладит вихрастую голову сына.

— Терпи, Василек, терпи, мой последышек… Бажоный ты мой!

Эти слова накрепко врезались в память подростка, и он часто вспоминал их тогда, когда лишился и матери.

После возвращения с похорон мать заметно постарела: спала телом, продолговатое лицо ее еще больше вытянулось, нос заострился, а волосы стали совсем седыми. А ведь по годам далеко не старуха!

Из Архангельска она привезла небольшую иконку Богородицы, поставила ее на полочку в переднем углу и ежедневно утром и вечером молилась перед ней.

Видя, как мать убивается, Василек однажды попытался остановить ее.

— Зачем до одури-то молиться? Татку, Раиску и Зинку ведь из земли не вернешь, а себя изведешь. Никто в деревне не молится, а живут лучше нас.

— Родная ты моя кровинушка! Грешна я перед Богом, — покаялась перед ним Матрена Панкратьевна. — Тебя еще на свете не было, а мы, молодежь деревенская, помогали церковь рушить.

В колхозе Матрена Панкратьевна попросила перевести ее на разные работы. Ей пошли навстречу, учитывая ее состояние. Теперь она меньше оставалась наедине с собой и свободного времени у нее стало больше. Возвращаясь домой с работы, она растапливала русскую печь, ставила в устье ее чугунок с картошкой в мундире и грела медный самовар, ожидая сына. Как-то он вернулся из клуба и сообщил, что там повесили сводку по надою молока и что бывшая группа матери, с которой теперь управлялась молодая и дородная Виринея, пошла вниз.

Матрена Панкратьевна разволновалась так, что долго не могла уснуть. «Не заменила меня, значит, Виринея…» — сокрушалась она. А утром решила вернуться на ферму.

Коров она снова сумела раздоить. Но почувствовала, что сил у нее прежних уже нет. Однажды, заканчивая дойку, она чуть не упала: от сильной боли в сердце ей стало трудно дышать. Так продолжалось несколько минут. Хорошо еще, что никто не заметил. Вскоре болезнь снова напомнила о себе. Подняв бидон с молоком на спину, чтобы отнести его в сепараторную, Матрена Панкратьевна чуть не уронила его, так как от боли в груди померк свет. С трудом все же опустила бидон на землю, еле удерживаясь на ногах.

— Что с тобой, Матрена Панкратьевна? Ты и на лице-то сменилась, — всполошились доярки. — Посиди, мы мигом за медсестрой сбегаем…

— Не надо, — остановила она подруг. — Не впервой, пройдет. Васильку только не говорите — напугается парень.

Василек и без доярок замечал — недомогает мать. Вот опять, не допив чашку чая, до которого была большая любительница, забралась на печь и прилегла грудью, на горячие кирпичины.

— Мам, а мамка! Откажись от доярки-то, — упрашивал он, — на разных работах все же полегче. А я седьмой класс закончу — работать буду: лето — в пастухах, зиму — на лесопункте. Там сейчас рубщикам не только валенки, рукавицы, телогрейки и шапки, еще и каски на головы выдают. Мам, проживем! Ведь я мужик.

— Горюшко ты мое сердечное! Мужичок ты мой! — улыбалась Матрена Панкратьевна. А глаза у самой были грустные-грустные.

— Не тревожься за меня. Я еще крепкая, еще поработаю. Это на собрании я поволновалась.

Еще весной, перед севом, она, как член правления, выступала против того, чтобы отдавать хорошие поля под кукурузу. Предлагала сначала испытать ее на небольшом участке и, если будет хорошо расти, в следующее лето посадить уже больше.

Ее поддержали многие пожилые члены правления. Однако председатель со счетоводом да кладовщиком обрушились на них.

— Неправильно ваше понятие о кукурузе, Матрена Панкратьевна, — заявил председатель. — У нас каждый год не хватает кормов скоту. А кукуруза — это и зерно, и мощная зеленая масса. Мы за зиму целое болото на торфо-перегнойные горшочки переработали, не одну тысячу их заготовили и будем садить кукурузу на поля квадратно-гнездовым способом. В результате кормов для скота заготовим в этом году с избытком. И от кукурузной каши никто не откажется. Решение не нами принято — сверху, а там лучше нас знают, что делают. Хрущев этой проблемой занимается.

Председателя поддержали молодые колхозники.

— Да если потребуется, мы не одно болото на горшочки переработаем. Чего-чего, а болот у нас хватит, — выкрикнул кто-то с места.

— Негоже нам отставать от других колхозов, негоже, — сердито глянул из-под очков на Матрену Панкратьевну и счетовод Лупандин.

«Теперь у него и три рубля на чай да сахар не выпросишь, — подумала она. — Скажет, нет в кассе денег — и баста!». Конечно, лучшая доярка понимала, что скот надо кормить не хвоей, а сеном, силосом, корнеплодами, жмыхами, отрубями. Тогда будет и молоко, и мясо, и масло, да и дояркам станет легче и веселей работать. Но уж очень она сомневалась, что будет у них на севере расти кукуруза. «Осень покажет…» — решила она.

И осень показала. Как ни бились люди с кукурузой, как ни ухаживали за ней: за лето несколько раз пололи, освобождая от сорняков, пожарные помпы на поля вывезли — воду из реки качать для полива, но выросли лишь редкие карликовые стебельки с полузасохшей желтой листвой. Остался колхоз и без кормов и без ржи, ячменя и овса: все поля были засажены кукурузой. Стало ясно, что колхозникам на трудодни хлеба не будет и кормов для скота на зиму не хватит. К тому же из-за горшочков торфо-перегнойных испортили ближнее болото: не стало на нем расти ни морошки, ни клюквы, ни черники с голубикой. Осталась деревня на зиму без ягод. Далеко-то ходить за ними времени не было.

Вспомнили тогда сельчане, что говорила Матрена Панкратьевна. А сама-то она до этого уже не дожила.

Несчастье случилось в летний день. Василек ушел на пастбище со стадом. А Матрена Панкратьевна, управившись на ферме, с трудом вернулась домой. Сердце у нее замирало целую неделю подряд, но идти к медсестре не хотелось. Чем поможет она, молоденькая девчонка! Другое дело фельдшер Нина Сидоровна Шпицберг — опытный медик. Но она живет теперь в другой деревне: переехала по семейным обстоятельствам. Вот приедет к ним — Матрена Панкратьевна сходит к ней на прием, а пока лишь чаек и печка ее выручают: выпьет чашечки две чайку да полежит на печке — глядишь, и полегчает. Выплеснув из ведерка остатки в рукомойник, Матрена Панкратьевна пошла к колодцу: самоварчик она всегда ставила со свежей колодезной водичкой. Заскрипел колодезный журавль, деревянная бадейка полезла вниз. Чтобы она зачерпнулась полной, Матрена Панкратьевна с силой надавила на нее шестом, и тут острая кинжальная боль пронизала ее сердце.

Ослабев, руки разжались, и бадейка под действием груза на другом конце ворота с грохотом вылетела из колодца, расплескав воду вокруг сруба. Матрена Панкратьевна упала на мокрую землю.

Проходивший по улице моторист Петраш подбежал к доярке, поднял ее на руки и занес в избу.

— Вот и все, отмучалась Панкратьевна, — едва слышно произнесла она.

— Что ты, Матрена Панкратьевна? Счас за Жанной Айвазовной сбегаю. Счас! — заторопился мужик.

И вскоре появился с медсестрой. Та накапала сердечных капель, послушала трубочкой сердце, измерила давление и ввела шприцем в руку лекарство. Затем, подойдя к сидевшему на лавке Петрашу, сказала ему:

— Мне ее не спасти. Пусть бегут за сыном, может, успеет живую застать…

Васютка стремглав прибежал в деревню. Не замечая толпившихся около дома соседей, взлетел на крыльцо и очутился в избе. Мать лежала на большой деревянной кровати, накрытая лоскутным одеялом, и рядом с этой тряпичной пестротой ее заострившееся лицо с как бы застывшей на щеке слезой казалось особенно бледным и неподвижным.

— Ты что, мам? Мама! — припал он к ней, еще не веря в то, что навсегда потерял самого дорогого человека.

Его с трудом оторвали от матери. Вокруг нее засуетились деревенские старушки: по обычаю надо было мыть усопшую.

Похороны организовали на третий день. Лучшую доярку хоронили всей деревней. Односельчане жалели Матрену Панкратьевну, хорошего работника и человека. Немного она и пережила мужа и дочерей, в сорок три года ушла из жизни. Ушла тихо, никого не намучив и не обременив. Вот только сына не дорастила, оставила еще неоперившимся: всего четырнадцатый год разменял. Как он будет жить теперь, оставшись один-одинешенек?

Старухи на все лады судачили:

— Все беды на эту семью оттого, что дом у них построен без мужика.

— Да и место неудачно под дом выбрано: на каменке бывшей бани. Вот горечи и идут к жильцам.

А сторожиха Анисья утверждала:

— От собаки они помирают все. Не собака, а черная смерть в их доме живет.

Разговоры разговорами, а как дальше жить Василию Аншукову, решало колхозное правление. Всех тревожила горькая судьба паренька, но никто не решался взять его в свою семью: слишком сильны еще предрассудки в деревне.

«Мальчишка-то хороший, да должно быть лядной, иначе не свалилось бы на него столько бед», — рассуждали сельчане. А вдруг да вместе с ним и в их семью придет несчастье…

— Ну что ж, в таком случае придется отправлять Василька в детдом, — подвел итог председатель.

Так бы и решили, если бы не подсказка Егора Ефремовича:

— У Василька есть тетка в Туле, — сообщил он. — Может, ее совета спросить? Вдруг приедет и решит судьбу племянника. Родные есть родные. А детдом от него не уйдет.

Все согласились с ним. И в тот же день отправили подробную телеграмму в Тулу с оплаченным ответом.

Ответ пришел быстро: «Приеду сама, ждите».

В тайге

Часть вторая

Василек в школу не пошел. Старшеклассники занимались в соседнем селе и жили там всю неделю, выбираясь домой лишь на воскресенье. А на что там было жить Васильку? Денег у него не было. А дома имелись молоко и картошка, лук и капуста, грибы. Удочкой он вылавливал ельцов и варил из них уху. Утром он растапливал печь и в устье ставил картошку в чугунке, как это делала мать. За этим занятием и застал его председатель колхоза.

— Здравствуй, дядя Алексей! — приветствовал его Василек. — Садись, гостем будешь.

— Сидеть мне некогда, — отказался от приглашения председатель. — А зашел я к тебе по делу. Пока ты тетку ждешь, может, сходишь в чум, поможешь пастухам-оленеводам? Дело несложное: за стадом ходить да время от времени вверх стрелять — волков отпугивать. Спасу от них нет — режут у колхоза оленей.

— Схожу! — обрадовался Василек. — Все лучше, чем одному дома сидеть.

— Трудодень за сутки будешь получать, — сообщил председатель. — Хлеба, сахару и чаю в магазине дадут в долг — счетовод оплатит. Мяса и рыбы в чуме — ешь, сколько хочешь. — И наказал: «Ружье и патроны не забудь — возьми, а собаку с собой не бери, посади на привязь, чтоб на могиле матери не безобразничала. Соседка покормит ее до твоего возвращения. В чуме собаки особые — оленей пасти обучены. А как тетка приедет, нарочным Егора Ефремовича за тобою пришлю. Он и отведет тебя в чум — дорогу знает».

Предложение председателя было неожиданным, как снег на голову, и несло романтику странствий. Десять дней Василек высидел в избе, поджидая тетку. Об учебе напоминали школьные товарищи, приходившие в субботу на выходной.

Упустить такую возможность — не раз и не два увидеть стадо оленей, возможно, лосей, волков и самого топтыгина под надежной охраной пастухов и сворой собак-волкодавов — ему не хотелось.

Василек выскочил следом за председателем на крыльцо, намереваясь посадить собаку на цепь, громко крикнул:

— Шарик! Шарик! Ко мне!

Собаки вблизи не оказалось. Прислушавшись, услыхал глухой, прерывистый лай с кладбища.

— Вот, дурень, опять могилу мамки разрывает. — Взяв лопату и закинув ее на плечо, побежал на глухой лай своей собаки. Вытащив за загривок собаку из норы на могиле матери, Василек привязал Шарика ремнем к сосенке. Быстро закидал песком нору. Подравнял песчаную могилу, прихлопывая лопатой, и повел собаку домой. «Жаль, не умеешь оленей пасти, — подумал мальчишка про Шарика. — Вдвоем в чуме было б веселей. Да ладно, не на век ухожу».

Василек заспешил со сборами, а то как бы не передумал председатель. Он представлял, как будут завидовать ему ребята, когда узнают, что он жил в чуме и пас оленей. Во время массового забоя выбракованных оленей, подростков иногда посылали в чум за мясом. Ездил туда и Василек два раза. Но что это были за поездки: только доедут, нагрузят мороженые туши в сани-розвальни, закроют их сверху шкурами, обвяжут веревками — Ив обратный путь. Совсем другое дело — жить в чуме и пасти оленей.

А пастушить Василек привычен с самого детства. Сначала он пас телят на подгорьях около деревни. С семи лет гонял в ночное лошадей. В девять лет ему доверили двухгодовалых бычков и нетелей, которых отправляли на лесные пастбища за десяток километров от деревни. А этим летом он уже ходил помощником пастуха коровьего стада.

Но пасти оленей, этих лесных красавцев, ему еще не доводилось, хотя он и мечтал об этом. Следуя вместе с Егором Ефремовичем в чум, он не мог скрыть своей радости.

В Зининой телогрейке, мохнатой собачьей шапке и больших резиновых сапогах с длинными голенищами, взятых на колхозном складе, Василек казался себе очень солидным. Уверенность придавало и висевшее за плечами ружье.

Три часа пути прошли в разговорах незаметно. Тропка подошла к ограде, сделанной из вбитых в землю почти трехметровых сосновых кольев, связанных крепкими жердями.

Войдя в открытые ворота и приблизившись к чуму, Василек и Егор Ефремович не обнаружили ни оленей, ни собак, ни самих хозяев-оленеводов.

— Не встречают нас, Ефремович, — пошутил мальчишка, опустив на землю тяжелую котомку и ружье. — И тут услышал какие-то звуки. — Так вот они где…

Он обогнул чум и почти нос к носу столкнулся с крупным бурым медведем, вывозившимся в муке, как мельник. Тот стоял на задних лапах около ларя, приколоченного к оленьим санкам, одной лапой придерживая крышку, а другой вытаскивая и засовывая муку в пасть.

Ноги у Василька враз отяжелели, и сердце учащенно забилось. Он хотел позвать на помощь и не мог: пропал голос.

Ничего не подозревавший Егор Ефремович сам отправился следом за напарником.

— Ты че, паря?! — удивленно глянул он на Василька и поперхнулся, заметив зверя.

К счастью, насытившийся топтыгин был настроен миролюбиво. Он отскочил от них в сторону и, неуклюже подбрасывая зад, кинулся к воротам.

Выйдя из оцепенения, Василек бросился за ружьем и выстрелил вдогонку медведю. Тот рявкнул и скрылся в лесу.

Стрелял парнишка дробью и не целясь, чтоб отпугнуть его подальше. Теперь, когда они отошли от испуга, Василек и Егор Ефремович со смехом обсуждали происшедшее.

Хозяева не появлялись, пришлось самим позаботиться о себе. Василек взял прокопченный чайник и пошел за водой по натоптанной дорожке, ведущей от чума к ручейку.

Оттерев песком сажу с чайника, он наполнил его водой и вернулся в чум. Там Егор Ефремович уже растопил железную печку-вагранку, и пламя, пожирая смолистые поленья, пело в трубе, уходящей под купол чума.

Поджарили на большой сковороде мясо, нарезанное кусками. Оно было удивительно сочное и нежное, и Василек с Егором Ефремовичем принялись за него с таким аппетитом, аж за ушами трещало.

После сытной еды и горячего, сладкого чая неплохо было и полежать на мягких оленьих шкурах. Но Егор Ефремович сказал, что надо дров на ночь заготовить.

— Пастухи пригонят стадо поздно, да и устанут, а в чуме тепло, пока печка топится.

Срубив в пяти метрах от чума нетолстую сухую сосну-хонгу, они напилили пилой-поперечкой коротеньких чурочек. Ефремович хоть и с одной рукой, а ловко расколол их на мелкие поленья, а Василек перетаскал в чум и сложил у печки.

— Ладно потрудился, — похвалил дед. — Теперь на ночь дров хватит! — и послал Василька еще раз за водой. — Будем снова чаевничать, иначе после жаркого ночью пить захочется.

Вагранка снова весело загудела, и скоро чайник заплевался из рожка на раскаленной печке.

Потягивая сладкий, душистый чай, парнишка разомлел. И предавшись воспоминаниям, неожиданно спросил Ефремовича:

— Дедко, а почему ты меня за нечистого принял, когда я в могилу к Филе упал?

Егор Ефремович сделал вид, что не услышал вопроса, с особым усердием зашуровав кочергой в печке.

Это случилось, когда Васильку еще не было и семи лет. С возчиком молока дядей Витей он приехал на дойку к матери, привез ей испеченные Зиной житники. А дожидаться, когда молоко повезут в деревню, не стал: телега будет загружена флягами.

Дорога ему была знакомая, да и пешком прогуляться — одно удовольствие. К тому же мальчишка приметил заросли малины по краям дороги и не прочь был полакомиться.

Особенно много малины было около старой вырубки. Ягоды здесь пошли особенно крупные и сладкие, так сами и сползают с белых стерженьков — только бери. Тряхнет Василек ветку, подставив ладошку, и она уже полная. А ягоды так и тают во рту.

Когда вволю наелся, уже темнеть начало. Только теперь Василек заметил, что далековато ушел в сторону от проселочной дороги. Но не испугался: бывал здесь с ребятами.

Он легко нашел знакомую тропку, что вела в деревню. Но проходила она через кладбище, а Василек и днем-то опасался по нему один ходить, а в темень — и совсем страшно.

Решил бежать закрыв глаза: все равно ничего не видно. И пустился, что есть сил. У последних холмиков с крестами поскользнулся и скатился в свежевыкопанную могилу.

Упал на что-то мягкое. Рукой нащупал шерсть. «Черт!» — испугался Василек и сильнее зажмурил глаза. Забившись в угол сырой песчаной ямы, он сидел, не шевелясь, и ожидал самого страшного.

Он знал, что могила выкопана для скоропостижно скончавшегося дядюшки Филиппа, которого завтра должны хоронить. Но откуда здесь взялся черт? Василек слегка приоткрыл глаза. Вон он какой безобразный: глаза горят, на голове рога, на ногах копыта и бородой трясет.

Вскочив, мальчишка стал яростно карабкаться вверх, однако песок осыпался под руками, и он снова скатывался на дно.

Выбившись из сил, Василек заплакал. Он уже потерял всякую надежду на спасение. В это время из-за темных туч выплыла луна, и при свете ее стало видно, что в другом конце ямы никакой не черт, а обыкновенный козел с ошейником на шее.

— Петя! Петя! — признал козла тетки Маланьи повеселевший Василек. — Ты-то как сюда попал?

Козел, услышав свою кличку, заблеял.

Теперь можно было попытаться выбраться из могилы с помощью животного. Но стоило только встать на спину козла, как тот падал на колени, и Василек летел вниз.

Тогда он снова попытался кричать — может, услышит кто в деревне, однако на выручку так никто и не пришел. Всем было невдомек, что Василек потерялся. Зина и Раиса спокойно спали, думая, что брат остался у матери. А мать тоже не беспокоилась, считая, что сын дома с дочерьми.

Охрипнув, мальчишка прижался к теплому боку козла и задремал. А когда заиграла заря и солнце стало золотить верхушки деревьев, он еще сквозь дрему услышал скрип телеги.

Сна сразу как не бывало. «Кто же это может ехать в такую рань? Да это же дедко Егор Ефремович. Он вечером почту в Вожгору отвозил, а сейчас обратно домой едет. Вот кто меня вытащит», — обрадовался тогда Василек. И, дождавшись, когда скрип плохо смазанных колес стал слышен более отчетливо, принялся звать:

— Дедко Ефремыч! Дедко Ефремыч! Вытащи меня! Я в могиле Фили… Вытащи меня!

Егор Ефремович отозвался не сразу. В Вожгоре он принял на дорогу стакашек и теперь спокойно похрапывал, зная, что лошадь домой и без хозяйского пригляда довезет.

Только когда Василек уже заплакал навзрыд, телега наконец остановилась.

— Ты есть кто?! — с дрожью в голосе прохрипел подвыпивший возница, приближаясь к могиле.

— Я Василек, Панкратьевны сын, — прозвучало оттуда.

— Василек? Так как же ты туды попал? — остановился Ефремыч.

— Провалился я…

— А, провалился? Сейчас я тебе вожжу брошу.

Ефремыч отстегнул от лошади вожжи, и один конец их с металлическим замком опустил в яму, не подходя близко.

Ухватившись за него, Василек уже хотел крикнуть, чтобы дедко тащил его, но, взглянув в зеленые глаза Пети, увидел в них укор.

— Ладно, Петенька, пусть тебя Ефремыч первым вытащит, а потом уж и меня. Нечего тебе тут голодному оставаться, — потрепал он козла по шее и защелкнул замок вожжи на ошейнике.

— Тяни, дедко!

Егор Ефремович потянул. Но когда вместо разговаривавшего с ним мальчонки из могилы показался с рогами, бородой и горящими глазами козел, отпустил вожжу со словами: «Нечистая сила! Нечистая сила!» — и, добежав до лошади, давай стегать ее ременкой, чтоб поскорее убраться с опасного места.

Приехав в деревню, старик обежал по домам. И еще долго не мог успокоиться и рассказывал всем и каждому, что с ним приключилось. Нашлись смельчаки, которые с собаками и палками пошли выгонять нечистого из могилы. Сколько смеху-то было потом над Егором Ефремовичем!

Напоминание об этом случае было ему не слишком приятно. И когда Василек повторил свой вопрос, он неохотно объяснил:

— Пьян я тогда был, вот и померещилось, — и поспешил перевести разговор на другое:

— Слышь-ка, олени рогами стучат…

Василек выглянул из чума. Возле самого входа крутились огромные, мохнатые собаки с высунутыми языками. А от ворот слышались мерный стук рогов и щелканье копыт оленей.

Вскоре появились и пастухи.

— У нас гости?..

Узнав, кто к ним пришел, особой радости не выразили.

— Мы ждали, что кого-нибудь постарше пошлют. Собирались домой съездить, семьи навестить, в бане помыться. А тут…

Поужинав, пастухи несколько смягчились.

— Заряжай, Вашка, патроны, — распорядился Яшка, рыжий, обросший щетиной крепыш. — Завтра пойдем олешков пашти.

Он сильно шепелявил, и вместо «с» у него получалось «ш».

Сразу после ужина пастухи легли спать на разостланные на полу мягкие постели. Печку жарко растопили и договорились — кто проснется, тот и подбрасывает дрова снова.

Ночью проснулись все от сотрясения чума. Олени били по нему рогами и копытами. Шатались шесты, трещали натянутые на шесты шкуры. Один из пастухов, подтянув ружье, вставил в патронник холостые патроны и дважды выстрелил в отверстие верхней части чума, куда сходятся шесты и выходит длинная труба от печки.

— Опять топтыгин вокруг ограды ходит, оленей и собак беспокоит, — пояснил старший из пастухов Нифон.

Он был высокий и грузный, с космами черных волос и шрамом на лице. В деревне его называли Лешим. Имея большую силу, Нифон, даже будучи пьяным, в занозу не лез и с деревенскими никогда не дрался. Мужики за это его уважали.

Яшка тоже имел кличку. За небольшой рост и толщину его прозвали «Яшка короткий на широком ходу». Кто им дал такие клички, Василек не знал, но удивительно — пастухи не обижались на это.

Когда зимой пастухи приезжали на оленях в деревню, ребятня так и липла к ним, особенно к Яшке.

— Дядя Яков, прокати на оленях, — просили мальчишки.

И он, широко улыбаясь, приглашал:

— Шадишь, братва!

В тайге рабочий день начинается рано. Обитатели чума недолго и поспали после появления топтыгина. Проснувшись, вскипятили чай, умылись и принялись завтракать.

Наевшись досыта мясного гуляша и прихватив кусок мяса с собой, Егор Ефремович, отправился в деревню. А пастухи разделились по разным маршрутам. Яшка с тремя собаками пошел прямой дорогой на перехват головы стада. Василек же с Нифоном сопровождали стадо.

По дороге Василек стал расспрашивать бывалого пастуха о том, много ли в тайге волков и большой ли урон приносят они стаду. И Нифон, не спеша вышагивая длинными, сильными ногами в бахилах, охотно рассказывал:

— Да, волки приходят, зарежут штук двадцать-тридцать олешков и исчезнут. Вырвут глотку, кровь выпьют, а трупы оленей оставляют по борам. Топтыгин же, который приходил к чуму сегодня ночью, зарезанных волками оленей собирает и снашивает в болото. Он кисленькое мясцо любит. А сам-то плохой добытчик, старый стал. Вот за счет волков и кормится. Наши собаки часто гоняют его. Он их боится. Убежит, день где-нибудь в чащобе проспит, а ночью трудится — всех убитых волками оленей в одно место перетаскивает. Заложит хворостом или мхом, а то и закопает. А как волки уйдут по другим чумам с набегами, всех, даже падших, перенесет в болото. По два оленя враз тащит.

Они подошли к небольшой болотине, с которой несло тяжелым, кислым запахом.

— Что нос зажал? — усмехнулся Нифон, поглядывая на Василька. — Вот на этой болотине и сделал медведь оленье кладбище, а для себя кладовую. Бор-то верст на двадцать в округе, а пойди найди палого оленя — не увидишь как ни старайся. Все здесь. Топтыгин с понятием: засунет тушу в бочаг, бревном придавит, а захочет есть — вытащит из воды. После набега волков трупы оленей десятками валяются. А проходит несколько ночей — и бора чистые. Оттого и болезней у оленей нет. Топтыгин при чуме, словно санитар на войне. Волки поганят, а он чистоту наводит. И за оленями не гоняется. Резвого оленя и молодому медведю не догнать, а не то что старому. Ну, а попользоваться у нас тем, что плохо лежит, топтыгин не прочь. Мука старику очень нравится. Вот он и повадился к ларям днем, когда нас в чуме нет.

Олени убежали далеко вперед, а собаки держались рядом с хозяином. Похожий на медвежонка черный пес по кличке Ворон тыкался носом в бахилы Нифона. Тайга, также крупная мохнатая собака с большой зубастой пастью и хвостом поленом, чуть забегала вперед, но постоянно следила за идущими. Еще один крупный пес с густой, отливающей блеском шерстью, получивший за свое сходство с волком кличку Серый, оторвавшись метров на десять, ложился и поджидал хозяина и Василька.

Взлетали тетерева, посвистывали рябчики, белой снежной тучей поднимались на крыло с края болота куропатки, уже поменявшие свой серый цвет на белый. С дерева на дерево, над головами идущих пронеслась белка, а собаки равнодушно проводили ее глазами. Ни одна из них даже не тявкнула.

Василек удивился. «Мой бы Шарик сейчас голосил — только звон стоял бы по всему лесу!» — подумал он и спросил Нифона:

— Что, у вас собаки вообще не лают?

— А зачем им лаять? Они ведь понимают — не на охоту идут. Лаять могут, да команды не дано, — пояснил пастух и по-доброму усмехнулся. — Тебе поди тетерева не терпится подстрелить, иль глухаря? Еще успеешь… Тетеревов и глухарей в лесу больше, чем ворон в деревне. Пойдем лучше пока фетель обловим. Глядишь, и залетела рыбина…

Около россошки, журчащей за оградой чума, свернули в чащу молодого сосняка. «Такие сосенки хорошо срезать на удилища», — подумал Василек.

А метров через триста-четыреста вышли на щелью. Здесь, на высоте, аж дух захватывало: внизу голубой лентой вилась небольшая речка, и ее быстрые пороги пенились и бурлили.

Спуститься с высокой кручи по узенькой тропке оказалось не так-то просто. Опасаясь скатиться на острые камни, Василек цеплялся руками за ветки попадающихся на пути осинок, елочек и березок. Более привычный Нифон уже ждал его внизу и повел дальше.

Ниже порога было тихое место — вадега. Вода здесь была такой прозрачной, что можно было рассмотреть все до самых мелких камешков на дне. Поэтому река казалась совсем мелкой, но это было обманчиво.

Василек сразу увидел опытным взглядом фетель, перегородивший речку. Он знал эту ловушку — сеть с мешком-замком в середине. Рыба ищет проход в сети и находит отверстие, куда и устремляется. Входит она в мешок свободно, а выйти не может, так как не развернуться крупной рыбине в мешке.

— Как, Васька, у тебя сапоги? Не текут?

— Они у меня новые, со склада получены. Велики больно, но ходить можно.

— Хорошо, хорошо! Из велика-то не выпадешь, были бы целы. Подними голенища и сброди, проверь фетель. Если что попало, так рыбу вытащим, а нет — так пусть фетель стоит.

Упираясь палкой в скользкое, каменистое дно, Василек побрел к ловушке. Вода напирала так, что легко могла его опрокинуть. Поэтому, только найдя прочную опору под ногами, он принялся концом палки проверять фетель. «Пусто, пусто… Нет, что-то есть! — приподнял мешок и увидел — в нем что-то белеет. Для верности ткнул палкой — мягко и скользко… — Попало!»

— Ладно, выходи, Васька! Вон там, по дереву перейди на тот берег и отвяжи веревку от фетеля с кола на берегу. Совсем не отпускай, только потрави, чтоб я рыбу вынул. Затем снова натянешь. Только крепко завяжи конец…

— Все сполню, дядя Нифон, — заверил довольный удачей Василек.

Ловко перебежав по скользкому стволу дерева через речку, он отвязал конец веревки от колышка и по мере того, как Нифон тянул сеть, травил ее, не давая течению развернуть фетель.

— Готово! Тяни обратно и привязывай… — распорядился Нифон, достав добычу.

Привязав веревку фетеля к колу, вбитому в берег, Василек подергал сеть, чтоб она выправилась. Он привык все делать хорошо, чтобы его работу никому не надо было переделывать. Этому всегда учила его мать.

Перебравшись обратно, Василек застал Нифона за работой. Крупная серебристая рыбина уже лежала разделанной, а он проворно трудился над второй, что поменьше, с красными, золотистыми пятнами на чешуе и клыком в нижней губе. «Крупная рыбина — самка, она светлая, а с пятнами и клыком — самец, лохом его называют», — отметил про себя Василек.

— Это унесем на уху, — указал Нифон на отрубленные головы. — А мякоть засолим.

Лишь тогда Василек заметил — в нише, под самым кряжем берега, в воде стоит бочонок, закрытый сверху мохом.

Нифон осторожно снял мох и оказавшиеся под ним тяжелые камни. И Василек увидел, что деревянный бочонок прочно обвит металлическими обручами. Чувствовалось, что он сделан искусным мастером-бондарем.

А когда открыли крышку, глазам Василька предстали наполнившие бочонок чуть не доверху нежные, розовые куски семги, засоленной в собственном соку. Заметив, как парнишка невольно облизнул губы при виде такого великолепия, Нифон предложил ему:

— Возьми звено и ешь, только с хлебом. И не объедайся, она жирная — пить будешь в каждом ручье. Учти — обедать будем икрой и молоками.

Василек взял звено рыбы, ножом отрезал кусок с ладонь и стал есть. Слабосоленая семга во рту таяла, как масло, — до чего вкусна!

— Хороший у вас засол, — похвалил он.

Вымыв застывшие тела рыбин, Нифон разрезал каждую рыбину вдоль спины по рулевому перу и позвоночнику на две половины, затем каждую разделал на звенья и еще раз промыл в речке каждый кусок.

Словно из-под земли появился берестяный туес с солью. И беря ее щепоткой, Нифон обрабатывал каждое звено по отдельности и складывал одно за другим в бочонок.

Рыбы в бочке стало с верхом. Пришлось надавливать на крышку руками, потом локтями и, наконец, налечь грудью, чтобы она вошла в торец бочки.

— Все, больше в нее не влезет, — смахнул капельки пота со лба Нифон.

Придавив камнями крышку, он укрыл пластами серого моха всю бочку так, что, не зная, можно пройти рядом и не заметить.

Два бруса красной зернистой икры и два бруса белых молочек, сполоснув, положил в трехлитровую склянку, которую снял с сучка ели, и сделал густой засол.

— Эта закусь поспеет к обеду!

Все это время собаки, равнодушные ко всему, что делали люди, свернувшись клубками, лежали под елкой.

— Дядя Нифон, собак-то мы забыли покормить, — спохватился Василек. — Они ж есть хотят. Давай отдадим им черева от рыбы.

— Отдай, но они жрать не станут. В лесу пищи много, сытые они. Голодные лежать не будут: топтыгина кладовые грабанут или олененка, или важенку, не успевшую подняться на ноги, разорвут без нас. Мы их только зимой кормим, когда холода и снега глубокие.

Василек решил проверить: взял палочку, зацепил ею рыбьи внутренности и положил перед собаками. Сам, опасаясь грызни между ними, отошел в сторону.

Но собаки не спешили к угощению. Первым подошел старый Ворон, понюхал, лизнул неохотно жир и отошел. За ним последовал Серый, и повторилось то же самое. Наконец и Тайга поднялась с места, но также не задержалась возле еды.

— Что я говорил, Васька? Если они голодны, так у самого хозяина тайги кормежку отберут и на волков нападут, а нет — так и тебя на куски разорвут, — засмеялся наблюдавший за собаками, куривший Нифон. — А закармливать их не надо: сытые-то лениться будут. Кто тогда оленей будет гонять? Разве мы с тобой…

— А вы, дядя Нифон, не боитесь топтыгина? — поинтересовался Василек. — Придет — и всю рыбу враз съест.

— Нет, Васька, не съест. Около бочонка, под елкой, медвежий капкан имеется, а медведь осторожный, железа боится.

Забравшись на гору, Нифон сел отдохнуть на валежину, и скрутил толстую «козью ножку». И лишь до конца докурив самокрутку, бодро поднялся и отправился в путь. Василек старался не отставать от него и очень жалел, что уже не лето и нельзя идти босиком.

Они долго шли борами, но оленей так и не повстречали. Между тем собаки лениво трусили сзади.

Василек даже рассердился на них.

— Если собаки-лентяи сзади бегут, не найти нам оленей.

— Найдем, Васька! — заверил его Нифон. Собаки потому и не бегут впереди, чтобы оленей не разогнать. Олени собак без нас за волков примут. А сейчас собаки отдыхают, их работа еще впереди.

И действительно, вскоре из-за деревьев показались светлые спины оленей. Их было много, около сотни. Они бежали на пастухов, но, увидев их, шарахнулись врассыпную.

— Э-йу! — неожиданно для Василька заорал Нифон. — Ворон! Тайга! Серый! Усь-усь!

Собаки, взвизгнув, сорвались с места и скрылись из виду. И вот с полсотни оленей, зажатых тремя собаками, уже повернули обратно.

— Э-йу! — снова громко крикнул Нифон.

И олени круто остановились и, успокоясь, начали щипать белый воздушный ягель. А собаки, высунув языки, подошли к хозяину.

Теперь пастухи, осторожно напирая на оленей, подгоняли их.

— Ай-ай-ай…

Собаки опять плелись сзади, пока не замелькали рога вновь появившихся оленей.

— Э-йу! — разнесся голос Нифоиа.

— Э-йу! — крикнул и Василек.

— Ворон, туда! Тайга, Серый, туда! Усь-усь! — скомандовал Нифон.

И собаки умчались оббегать новое пополнение стада. Количество оленей быстро росло.

— Э-йу — время от времени покрикивали Нифон с Васильком.

Стадо двигалось в одном направлении. Встречались на пути отдыхающие животные: то важенка с теленком, то прилегшие от усталости старые самцы. Все они присоединялись к идущим.

— Ай-ай-ай! — успокаивали их пастухи.

Василек понял: олени — не коровы. Эти лесные красавцы — почти дикари. Вспугни — и помчатся, без собак не остановишь.

Он еще никогда не видел такого стада, кажется, нет ему ни конца, ни края. Переходя из одного бора в другой, вплотную заполняли телами свободные пространства: видны были только рога.

Василек залюбовался таким зрелищем. Но особое его внимание вызвали оленята. Они на ходу останавливали мать и, уперев ножки в землю, сосали молоко так рьяно и с таким азартом, что поднятые ими задние ноги важенки — болтались в воздухе. И почти на каждой непродолжительной остановке, где хороший мох, малыши мерялись между собой силой, а матери, пощипывая ягель, присматривали за ними.

— Рожки, когда растут, чешутся — вот они и играют, — объяснил Нифон.

— Э-йу! — донесся издалека голос второго пастуха.

Вскоре появился и сам Яшка.

Не увидев с ним собак, Василек поинтересовался, где они.

— Шобаки, Вашка, окружили штадо и ждут команды, куды гнать его. Здешь мох хороший, пушть олени едят. И мы тоже поедим, — опустился на мягкий мох Яшка.

Пастухи разложили на бересте ломти хлеба, куски вареной молодой оленины.

— Давай, Васька, икру, осолела уже, — распорядился Нифон.

Василек проголодался и за обе щеки уплетал и хлеб, и мясо. Но свежепросольная красная икра и молока ему особенно понравились.

Наевшись, он взял опустевшую посуду и пошел к ручью. Хорошенько промыв банку, напился сам и понес воду пастухам. Он уже почти дошел до них, когда один за другим прогремели два выстрела.

— Вы это в кого стреляли? — поинтересовался Василек.

— В небо! — продувая стволы, ответил Нифон.

— Штреляй и ты, Вашка, — предложил Яшка. — Время к вечеру идет, могут волки объявитше. Пушть шлышат наши ружья.

Василек поднял ствол ижевки вверх и выстрелил. Ложе приятно толкнуло в плечо, видимо, не сильно прижал.

На выстрел примчалась Тайга.

— Что, дура, прибежала?.. — заорал на нее Нифон.

И собака мгновенно исчезла.

Стало быстро темнеть. Пора было гнать стадо в чум.

— Э-йу! Э-йу! Ай-ай-ай… — подали сигнал пастухи.

Собаки с лаем кинулись собирать оленей. Тех, которые подавались в сторону, заворачивали, кусая за морду, и гнали в стадо. Отстающих подгоняли, хватая за колени.

Стадо двигалось все быстрей, и Василек еле поспевал за ним. Разглядеть в темноте пастухов он не мог, но то и дело слышались их команды:

— Ворон, бери! Найда, усь-усь! Серый! Серый!

— И как они все видят? — удивлялся Василек.

Неожиданно олени развернулись и пошли прямо на Василька — того гляди, затопчут.

— Ворон! Ворон! Глушня старая! — зло прикрикнул на пса Нифон. — Усь!

Ворон подоспел вовремя, цапнул вожака за ноздри. Всхрапнув, крупный олень тряхнул грозными рогами и резко повернул обратно.

Стадо закрутилось каруселью. И тут Василек увидел ограду. «Так вот в чем дело: олени не хотят заходить в ворота», — понял он. Но давление пастухов и свирепый натиск собак сделали свое дело.

Так приятно оказаться в чуме, упасть на постели. Но надо идти за водой. Когда Василек вернулся, пастухи уже растопили печку, и один чистил картофель, а другой мыл рыбьи головы для ухи.

Выпив одну за другой две кружки холодной воды, Василек прилег на оленью шкуру и, согревшись от жаркой печки, вскоре задремал. Он уже не слышал, как закипел чайник, забулькала на вагранке наваристая уха.

— Васька! Вашка! Ешти вштавай! — будили его пастухи.

Но он лишь что-то промычал в ответ, так и не открыв глаз.

— Умаялша малец, пушть шпит, — рассудил Яшка.

А утром чуть свет принялся трясти его.

— Вштавай, паштух, рашшветает…

Василек проснулся, но не сразу сообразил, где он находится. Лишь увидев Нифона, который строгал мясо ломтиками и укладывал их на шипящую сковородку, вспомнил, что он в чуме у пастухов.

— Идем оленей выпушкать, Вашка… — позвал Яшка.

И Василек, быстро вскочив и ополоснув холодной водой лицо, уже через несколько минут открывал западные ворота. Олени не спеша потекли через них на волю. А Василек и Яшка принялись считать выходящих из ограды животных. Насчитали девятьсот восемь без оленят.

— Вчерашь не вшех шобрали, — сообщил Яшка. А шегодни пригоним вчерашних, так шегодняшние могут отштать. Так вшегда, пока шнегу нету и грибы идут.

Когда Василек и Яшка вернулись в чум, Нифон уже нажарил большую сковороду мяса. Ели пастухи как-то свирепо, по-волчьи: одно-два движения мощных челюстей, и кусок проваливался внутрь. Кадыки ходили вверх-вниз, темные лица подрагивали.

После завтрака Василек почувствовал себя бодрым и крепким. Охотно включился вместе с Нифоном в заготовку дров на ночь. А когда выкурив толстую самокрутку махорки, Яшка со своими собаками отправился в тайгу, Василек и Нифон — проверять семужью ловушку. Двигаясь по знакомой тропке, ведущей к речке, они услышали тяжелый топот, щелканье копыт и треск рогов о сучья. «Что это такое, почему олени еще здесь?» — мелькнуло в голове Василька. Тут он увидел, что на них бегут не олени, а семь великанов-лосей.

Шедший сзади Нифон уськнул собак, и те как с цепи сорвались — накинулись на зверей. Лоси резко изменили направление от людей. Вожак, самый крупный лось с огромными рогами-лопатами, кинулся на собак. Он храпел, пытаясь поддеть собак своим страшным рогом, но они проворно отскакивали от него. Тогда, встав на задние ноги, он заработал передними, как секирами, срубая при этом молодые сосенки, но так и не попадая в увертливых собак. А они, чувствуя обреченность зверя, все яростей и злей наседали на него.

Нифон на ходу скинул с плеча ружье и, казалось, даже не целясь, выстрелил. Выстрел прозвучал оглушительно громко, и таежное эхо, подхватив его, понесло с одной сопки на другую.

Лось, изготовившийся боднуть чересчур навязчивую Тайгу, оцепенел, потом закачался и осел на передние колени. Из ноздрей хлынула кровь, и зверь тяжело упал на бок. Он еще силился поднять свою гордую ветвистую голову, но собаки уже с остервенением рвали ему ноздри и губы, кусали в шею. Его длинные, красивые ноги дернулись в судороге, и лось затих навсегда.

Нифон подошел и, вынимая из ножен нож, пнул в живот подвернувшуюся под ноги Тайгу. Та огрызнулась, показав белые крепкие клыки, но хозяин прикрикнул на собаку, и она покорно отбежала в сторону, поджав хвост.

Пастух ловко воткнул нож в шею лося и тут же вытащил. Из ножевой раны брызнула кровь. Затем, упав на колени и поймав ртом струйку крови, он пил жадно и долго. А напившись, вздохнул с удовлетворением:

— Вкусна, черт возьми! — посмотрел осоловевшими глазами на с отвращением наблюдавшего за ним паренька.

— Иди, Васька, попей крови, пока еще не остыла.

— Я кровь не пью! — возмущенно выкрикнул Василек.

— Ну и дурак! — спокойно произнес Нифон, вытирая нож о голенище бахил. И, повернувшись к собакам, крикнул:

— Ворон! Тайга! Серый! Пейте — заработали.

Еще недавно Василек восхищался меткостью выстрела Нифона: одной пулей, которая вошла в ямку над правым глазом лося и вышла с обратной стороны у уха, он уложил такого крупного зверя — все произошло так быстро и неожиданно. Но теперь, видя слипшиеся волосы и измазанное кровью лицо пастуха, он не мог преодолеть возникшей неприязни к нему.

— А ведь лосей бить запрещено! — резко произнес Василек, зашагав в чум.

Маслянистые глаза пастуха разом стали холодными и злыми.

— Ты что? Ты это что, Васька, сказал?.. — бросился он догонять парнишку. А настигнув его, повернул к себе лицом и затряс, как молодую рябинку. — Запрещено, говоришь? Да я за собак заступился. За тебя, пацан, заступился. Лось бы всех копытами зарубил.

Василек не испугался, а смело бросил ему в лицо:

— Нет, дядя Нифон, убил ты лося подло. Не свистни ты собак, лоси бы прошли мимо.

— Ах, звереныш! — побагровел пастух. На губах его выступила пена.

Он все же пропустил Василька в чум, хотя и там не перестал возмущаться:

— Подло, говоришь? Убивать подло? Чтоб спасти себе жизнь, зверя убить подло? Волки режут по двадцать — тридцать оленей в день за приход, а убивать их подло? Если при встрече я оплошаю и не убью медведя, он заломает меня, забросает мхом, даже есть не будет.

Пастух вытер с губ кровавую пену и обессиленный сел на оленьи шкуры, обхватив руками голову.

— Иди, малец, доноси на меня! В деревне скажешь Нифон лосей бьет…

«Ну зачем я пришел сюда, зачем?.. Какая им от меня здесь польза? Полеживал бы сейчас на печке дома. Или удил ельцей в Мезени. А тут я только помеха… — размышлял Василек. — Но коли меня председатель направил — надо помогать, чем смогу».

И когда Нифон с топором в руках вышел из чума, он последовал за ним.

— Фетель завтра обловим. Надо по-быстрому шкуру снять, пока туша теплая, — угрюмо взглянул на него пастух и направился к месту, где они оставили убитого лося.

Обрубив мешающие сосенки около лося, он сильными ударами топора за несколько взмахов отрубил крупную лосиную голову и отволок ее в сторону, чтоб не мешала. Заметив, что Василек помогает ему, оттаскивая срубленные сосенки, Нифон повеселел. Подсчитав отростки на рогах лося, уже самодовольно отметил:

— Семигодовалый бык, Васька, должен быть жирным…

Подложив под бока туши с двух сторон валежины, пастух острым как бритва ножом одним махом разрезал шкуру от задних ног через центр брюха до места отруба головы. Затем, подрезая ножом, принялся аккуратно снимать шкуру: сначала одну, потом другую половины.

— Берись, Васька, за нож — помогай, дружелюбно предложил он. — Может, после школы охотником будешь. Пожелаешь в чум — пастухом возьмем.

Нифон понял, что напрасно погорячился. Зачем ему обижаться на несчастного и несмышленого мальчишку?

Сняв с лося шкуру, пастух запустил ручищи в разрубленную грудную клетку лося, выуживая внутренности. Огромную печень, сердце отнесли на дощечке в чум, а желудок, легкие, кишечник отдали собакам.

Глядя на жирную тушу рядом с чумом, Нифон радовался:

— Хорошее мясо! И тебе на оленях домой привезем, — пообещал он. Вари всю зиму. Ты, парень, с мозгой, понимаешь свой интерес. Ха-ха! — вдруг хрипло рассмеялся он. — А я, дурак, подумал о тебе плохо.

— Не надо мне мяса! — резко оборвал его Василек.

Нифон вздрогнул. В глазах его промелькнула досада и, словно у быка, глаза стали наливаться кровью.

— Не надо — так не надо. Неча орать! Никто тебе не наваливает. Зачем по-глупому-то орать? — выплюнул самокрутку Нифон.

Укрыв шкурой мясо и накидав сверху срубленные сосенки, они пошли за оленями. Нифон как воды в рот набрал: словом не обмолвился больше с Васильком. Не оборачиваясь, широким шагом хозяина шел он по тропке, а за ним бежали его верные помощники — собаки. Василек же еле поспевал за ними. А мысли унесли его в далекое прошлое. Когда отец возил молоко с пастбища, он иногда брал с собой Василька. Вот и тогда они вместе ехали с бидонами молока…

Неожиданно со стороны реки до них донеслось неугомонное карканье ворон.

— И что они тут делят в такую жару? Посмотри, Василек, — сказал отец.

Выскочив на горку, Василек увидел, что по берегу бегает лосиха. А вороны вьются над плотом, где между бревнами застрял лосенок. Вот-вот заклюют его.

Отец лошадь привязал и бегом на берег.

— Ах, каркуши наглые! Я вам покажу кузькину мать!

Вороны всполошились — их добычу отнимают. Орут пуще прежнего, на отца готовы наброситься.

А он уже на плот забрался. Смотрит лосенок голову на бревно положил и глаза от страха закрыл. Рожки у него, как шильца острые, торчат.

— Ах ты, прости меня господи, глупышок-то плот за берег принял. Мать — та успела реку переплыть, а его течением снесло плохо ножками греб, — рассмеялся отец.

С большой осторожностью он освободил ножки лосенка, зажатые между бревен, перенес на берег обессилевшее животное.

— Побудь, Василек, с ним, чтобы вороны на него не напали, а я за молоком схожу.

Принес в крышке фляги молока, раскрыл лосенку рот и влил в него молоко. Лосиха-мать наблюдала за всем этим, находясь метрах в десяти. Она понимала, что люди помогают ее малышу, и не ошиблась. Лосенок вскочил на ножки и бросился к матери.

— Сейчас ему воронье не страшно, улыбнулся отец. Лосенок под крылышком мамы-лосихи.

«Нифон бы так не сделал. Он бы съел теленка», — подумал Василек.

И когда вышли на оленей, он продолжал сторониться Нифона. Но когда увидел, как несколько хор-быков сошлись в лютой схватке и побежденный самец захрипел, прижатый к земле соперником, бросился к пастуху.

— Заколют оленя-то!

— А ты отгони, Васька, — холодно ответил тот.

Василек кинулся к месту дуэли оленей с криком «э-йу!».

Бык-победитель обернулся на крик и, отпустив прижатого к земле соперника, с налившимися кровью глазами, вывалившимся из пасти красным языком и опущенной головой с грозными рогами, бросился на мальчишку. Василек, не ожидавший нападения оленя, растерялся. Попытался бежать, но большие, не по ногам, сапоги зацепились за корягу.

— Мамка! — в страхе закричал Василек и растянулся пол сосной.

Хор не успел полоснуть его рогами, помешала Тайга. Собака черной молнией вылетела из-за дерева и цапнула оленя за морду. Зарехав от боли, хор с разорванной ноздрей отпрыгнул от пастушка и, задрав высоко голову, пустился убегать от наседавшей собаки.

Василек, поднявшись, подошел к возвратившейся после погони собаке. Тяжело дыша, она слизывала с губ кровь оленя. Парнишка хотел погладить ее по спине за своевременную помощь, но Тайга, ощетинившись, зарычала — не знавшая ласки, получавшая лишь пинки от хозяина, она не поняла Василька. Тогда он развернул платок с хлебом и, отломив кусок, бросил его Тайге. Собака на лету поймала и, не разжевывая, проглотила хлеб. Василек бросил ей еще и еще. Тайга закрутилась около него.

К пастухам они подошли вместе.

— Ну и шобака у тебя… Кто покормит, тому и шлужит, — поддел Нифона Яшка.

— Хлеб весь скормил? — обратился тот к Васильку.

— Весь, но в чуме еще полбуханки осталось.

— Она выманит, бешшовешная, — подливал масла в огонь Яшка.

— Учти, здесь хлеб никто не даст. А собаку-попрошайку придется проучить. Тайга, ко мне, — хмуро позвал хозяин.

Собака, понимая, что ее не ждет ничего хорошего, опустив голову, подползла на животе. Нифон, вцепившись в шкуру на загривке, поднял Тайгу над землей и принялся жестоко избивать ее.

Он пинал в живот, бил кулаком по голове, приговаривая:

— Вот тебе, собака, вот тебе, гадина! Будешь меня не слушаться, еще не то тебе будет.

Тайга выла и вырывалась из цепких рук, но бесполезно. Василек задохнулся от жгучей обиды, от ярости и желания ударить пастуха.

— Не надо ее бить! Не смейте бить! Да вы что, дядя Нифон? Она же меня от оленя спасла! — лез он с кулаками на Нифона, не обращая внимания на окруживших его собак. Василек сейчас никого не боялся. — Это ведь несправедливо! Она меня спасла, а вы ее бьете!

Уставший Нифон хряснул Тайгу головой о ствол гладкой сосны и отбросил в сторону. Теперь на нее набросились остальные собаки, и каждая стремилась укусить побольнее.

У злых собак такая особенность: они никогда не упускают случая наброситься на избиваемого сородича и часто загрызают до смерти. Понимая, что Тайге грозит гибель, Василек не выдержал — схватил толстый сук, оказавшийся под руками, и давай колотить всех нападавших собак подряд. От такого натиска они разбежались. Тайга с трудом отползла за дерево и там принялась зализывать свои раны.

— Оказывается, ты смелый, Васька! — похвалил его Нифон, вроде это и не он издевался над собакой и парнишкой. Но в его маленьких черных глазах проглядывало что-то недоброе.

— Прикармливай, прикармливай Тайгу, а еще и Серого, и Яшкиного Шалого.

Коренастый и широкоплечий пастух Яшка, с ухмылкой наблюдавший за происходящим, выпучил глазки на Нифона, ничего не понимая.

Вытирая набежавшие от жалости к собаке слезы, Василек с удивлением смотрел на пастуха, резкая перемена отношения которого несла что-то непонятное и тревожащее.

Вечером, как и в первый день, пригнали оленей к чуму и принялись за ужин. Ели жареную печень лося с картошкой, пили заваристый, крепкий чай.

Потом Нифон вышел из чума и вернулся с мослами ног лося.

Васильку трудно и представить, как тот смог в темноте отыскать убитого лося и отрубить от туши ноги, и принести в чум. Он знал, что фонарика у пастуха не было.

Мослы сохатого положили на жаркие угли в печке и время от времени поворачивали их. Вынув из печки, немного остудили и обухом топора раскололи на чурке.

— Бери, Васька, мосол и ешь мозг — вкусно, — предложил Нифон.

И Васильку действительно понравилось это кушанье.

А пастухи с таким усердием высасывали содержимое трубчатых костей, что жир стекал им на подбородки. Затем они принялись за прожарившееся на костях мясо, ловко отсекая кусочки его у самых губ ножами. От тепла и приятной пищи все разомлели и стали готовиться ко сну. Но Василек еще долго не мог заснуть после того, как, устроившись на постели, Нифон сказал ему:

— Как прикормишь собак и слушаться тебя станут, мы с Яковом на день-два в деревню съездим, в бане вымоемся.

«Как я один в тайге останусь? Справлюсь ли с оленями?» — встревожился парнишка. Однако сон все же сморил и его.

Проснулся он от гневных выкриков Яшки. Было еще темным-темно, а он уже сходил к туше лося и взбешенный вернулся в чум. Василек его таким еще не видел.

Пастух метал громы и молнии. Разбуженный шумом парнишка долго не мог понять, что же такое произошло.

— Вот шкотина подколодная, падаль лежачая, наше мяшо жрет. Я ему проштрелю башку-то. Будет знать, как наше мяшо воровать. Шадок шъел, шобака, хоть бы подавилша… возмущался Яшка.

— Ты че завелся, че завелся-то с утра? Бутылку что ли выпил? — прикрикнул на него Нифон. — Твоего ли ума тут дело?! Поставим на топтыгина капкан — сам к нам попадет, а уж мы с него шкуру сдерем. Ешь быстрей и иди на перехват — олени выпущены.

Яшка умолк и, быстро поев, вышел в ограду, где его ждали собаки. Хотя он и был небольшого роста, но широкая спина и бычья шея убеждали в его физической силе. Однако Нифону Яшка подчинялся беспрекословно.

Следом за Яшкой отправились в путь и Нифон с Васильком.

— Пойдем, Васька, к реке. Фетель-то мы вчера так и не проверили, — сказал Нифон.

Но все мысли Василька были о том, как бы заставить Нифона поставить капкан на медведя. Какой деревенский мальчишка не мечтает добыть топтыгина, а тут безо всякого риска можно шкуру хозяина тайги заполучить. Другого такого случая может и не быть. А рыба из фетеля никуда не денется.

Василек нехотя забрел в воду и палкой нащупал в мешке несколько рыбин. «С таким уловом мы провозимся долго, — размышлял он. — Времени на капкан не останется. Не сегодня-завтра нарочный за мной придет: тетка из Тулы приехала. Так и не узнаю, как на медведя капканы ставят».

И парнишка пошел на хитрость.

— Сегодня пусто, дядя Нифон.

— Странно! Ты лучше пошуроди палкой-то, нащупаешь!

Василек сделал вид, что еще раз проверил фетель, тыча в мешок, и выбрел из речки на берег.

— Семга сейчас копует и идти должна, — размышлял куривший Нифон. — Может, кто из деревни приходил и перегородил речку ниже? Рыба дальше и не пошла, стала к нему в сетку ловиться. Сходить что ли в низовье посмотреть, Васька?

— Дядя Нифон, капкан некогда будет ставить.

— Капкан? Какой капкан? Ах да, на медведя! Обнаглел зверюга, совсем распоясался. Да, капкан-то тяжелый, а оленей подвезти — нет. Когда-нибудь в следующий раз поставим.

— А мы его на жерди понесем, — мигом притащил парнишка крепкую сухую жердину.

— Ну давай понесем, коли охота, — покладисто согласился Нифон.

Пролив сто потов, донесли они тяжелый капкан до туши лося.

— Протри салом зубья, пружины, пробой, скобу, цепь и портно, — распорядился Нифон закуривая.

Василек с радостью принялся за дело. Пока он протирал заржавевший капкан, Нифон, накурившись, обгородил лосиную тушу забором, оставив лишь небольшой вход. В него и поставили капкан, замаскировав его мхом, и пошли за оленями.

— Дядя Нифон, а что если собаки попадут вместо медведя? Голодные ночью пойдут мясо есть и попадут.

— Дак они ж не дуры, видели мы капкан ставили.

— А Яшкины собаки не видели, — не унимался Василек.

— Попадут — дак пристрелим, разговору-то куча.

И в эту ночь Василек долго не сомкнул глаз: все ждал — вот-вот заревет попавший в капкан медведь. В лесу стояла тишина.

— Что, Вашка, глаза крашные? Ночь не шпал? — посмеивался над ним утром Яшка. — Иди, мишка в капкане шидит, тебя дожидаетша.

Нифон с Васильком, пересчитав, выпустили стадо и пошли к лосю. И диву дались: до чего смышленый зверь оказался. В проход, где стоял капкан, не пошел, а разобрал забор и проник в ограждение сзади. Тяжелую голову лося медведь бросил в капкан, он и захлопнулся. А самой жирной и мягкой задней частью лося зверь полакомился.

Нифон побагровел от злости.

— Не поймать нам его, Васька: слишком мудрый и хитрый этот топтыгин. Если б ему вместо когтя палец, так он и стрелять бы стал. Зря валандаемся.

— Дядя Нифон, ну еще разок капкан насторожим! — взмолился Василек. — Я все сделаю, помоги пружины сжать.

— Насторожить можно, но пустое это занятие. Зверь понял, что мы замышляем.

Однако Нифон, все же заделав отверстие, разобранное в заборе медведем, укрепил его кольями. А в оставленный проход они с Васильком прикатили толстый лиственничный чурбак. И Василек обухом топора забил в него пробой от цепи с капканом и, набрав в подол рубахи на стороне ягеля, замаскировал им капкан и следы.

Этот день прошел без происшествий.

А когда олени потянулись на ночь в чум, пастухи вновь заговорили с парнишкой о своем — съездить в деревню.

— Из тебя, Вашка, получитша хороший, шмелый паштух. В лешу лучше мужиков разбираешьша, — польстил ему Яшка.

— Собаки тебе помогут, — заверил его Нифон. — Постарайся только поладить с ними.

И Василек вечером не раз выбегал из чума, вынося собакам кости и куски жареного мяса. Тайгу он уже смело трепал за загривок. И другие собаки признали, не рычали на него, а как хозяину уступали дорогу. А как он боялся их вначале! Казалось, в любой момент нападут на него всей сворой.

«А волки где они? Ими и не пахнет. Следов их даже не видели, — успокаивал себя парнишка. — Про них больше выдумывают пастухи, одурачивая председателя».

Ночь прошла тихо: топтыгин не давал о себе знать. Утром, выполняя свою обычную обязанность принести воды, Василек отправился к ручью. Возвращаясь обратно, он увидел, что в ограде мечутся два крупных оленя. Все олени стоят спокойно, а эти носятся вдоль изгороди, отыскивая выход.

Василек сказал об этом пастухам.

— «Дикари»! — разом воскликнули они, схватив ружья, раздетые выскочили из чума.

Почти одновременно прогремели два выстрела. Василек, ничего не понимая, тоже выбежал с ружьем.

— Опоздал, охотник, — захохотали пастухи, показывая на убитых оленей. — Бросай ружье и неси скорей ведро.

Перелив воду в чайник и кастрюлю, Василек принес ведро и подал его Нифону. Тот наклонился над убитым оленем и перерезал ему ножом глотку. В подставленное ведро хлынула кровь.

Это же он проделал и с другим оленем. Крови налилось больше чем пол ведра,

Вернувшись в чум, пастухи устроились на корточках и примялись, черпая алюминиевыми кружками, пить парящую красную, вязкую жидкость.

— Кровь жирная, ешти не надо. Пей, Вашка, — предложил Яшка.

— Кровь не пьешь, мерзнуть будешь, болеть будешь, поддержал его Нифон.

И Василек решил попробовать. Он смело глотнул соленую, теплую жидкость, но уже через минуту выбежал из чума, и его стошнило.

Пастухи беззлобно посмеялись над ним. А затем засобирались в дорогу.

— Оставляем тебе в помощники Тайгу, Шалого и Серого. Всех бы оставили, но остальные убегут от тебя следом за нами. Тайга — сука молодая, будет тебя слушать. А кобелей пинай, подчиняться будут. Ворон самый умный, но он не останется. Если топтыгин в капкан попадется и будет реветь, стреляй в отверстие, не выходя из чума, а сам к нему не суйся, — поучал Василька Нифон. — Больно хитрый он, притворится мертвым, а как ближе подойдешь — злость и ярость у него вспыхнут мгновенно. Пусть лучше сутки-двое посидит, а там приедем и одним выстрелом тебе шкуру медведя добудем. Только навряд ли это случится. Он занят сейчас: берлогу к зиме готовит и не подходит ни к чуму, ни к туше лося. И еще, увидишь «дикарей» стреляй. Иначе уведут за собой полстада. Придешь к толстой сосне у ручейка и сиди с собаками — олени сами к тебе подойдут. Повернешь стадо и гони в чум. А завтра выпустишь оленей в западные ворота и перехватишь на другом бору. Если не всех в ограду загонишь, ничего. Из лесу никуда не денутся. Через день-другой вернемся из деревни — всех соберем.

Василек, возбужденный от большого доверия пастухов, вышел из чума. Он смело подзывал собак, давая им куски мяса, и по очереди садил на привязь. Собаки ворчали, но не пытались его укусить. У животных так — кто кормит, тот и хозяин.

Яшка в это время подбирал ездовых оленей. Пастух понимал, один плохой олень в упряжке всю езду испортит, и ловил проверенных. Пятеро уже стояли в сбруе, понуро опустив головы с ветвистыми рогами. А Яшка, намотав тридцатисаженный тынзей на руку, нацелился еще на комолого. Тот бежал по краю стада на расстоянии ста саженей от пастуха. Но Яшка прыгнул несколько раз навстречу ему и, когда расстояние сократилось, метко бросил через плечо тынзей, который, повторив звуки волчьего воя, обвил могучую шею оленя. Комолый захрапел и остановился.

Собрав поводки в руку, Василек потянул трех собак за собой. Они, видя, что хозяева остаются, начали вырываться. Увидевши это, Нифон подбежал и быстро навел порядок.

— Что рветесь? Что рветесь, падлы? Оставаться с Васькой и слушать его!

Пастух подкрепил слова пинками, и свирепые псы присмирели.

— А спички-то у тебя есть? — вдруг вспомнил Нифон.

— Я не курю, но спички есть, почти целый коробок.

— Вот и хорошо. Спички в лесу необходимы. Без хлеба еще прожить можно, а без огня в тайге беда. Возьми вот это. Вынув из-за пазухи тряпочку с твердым катышом внутри, Нифон протянул ее парнишке. — Это мурцовка.

— Зачем она? — с недоумением посмотрел на нее Василек.

— Ее все охотники большие носят. Чтобы получить мурцовку, растопленный медвежий жир смешивают с мукой. Если кончится продукты, она от голода спасет. Лишь соси ее помаленьку. И зверь тебя с ней не тронет. Эго вроде охотничьего талисмана.

…Василек шел по лесу, таща упиравшихся собак. Серый и Шалый не хотели идти рядом и постоянно щерились, готовые вцепиться друг в друга. Первой покорно бежала по тропке Тайга. Но неожиданно псы, затеяв драку, сплелись в один движущийся клубок, добравшись и до нее. С помощью палки удалось разнять их. Больше он бил псов, так как Тайга, запутавшись в ремнях, оказалась в драке.

Дойдя до знакомого места, Василек сел на бревно, на котором уже не раз сидел с Нифоном и Яшкой. С ними и время летело незаметно, а одному было невыносимо скучно. Тот же бор казался другим холодным и неласковым.

Дав собакам по куску вареной оленины, парнишка привязал их на расстоянии друг от друга, чтоб не дрались. А сам, отрезав ломоть черствого черного хлеба, стал с наслаждением жевать его с кусочком сахара.

«Хоть бы „дикари“ не попадались мне, которых наказывал убивать Нифон», — подумалось мальчишке. И тут Василек живо представил жаркий август и себя на пастбище. Наевшись досыта малины, он тогда забрался от гнуса на ель и сверху наблюдал за телятами, разбредшимися по лесной поляне. Разморенный жарой, не заметил, как задремал. Очнувшись, вместо телят увидел оленя, который, опустив ветвистые рога, стоял по колено в ручье. Здесь овода не мешали ему, и он наслаждался прохладой.

Но вот уши оленя дрогнули и вытянулись в струнку, чутко и жадно ловя звуки. До его слуха долетел человеческий голос. Это тетка Авдотья с Витькой, увидя телят без пастуха, хватились Василька и принялись звать его.

Тонкие ноздри оленя затрепетали. Он фыркнул и, стремительно рванувшись вперед, выбрался из воды.

Его копыта утонули в мягком бархате густой травы. Неслышно ступая, олень двинулся по лугу, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, и растаял в глубине леса. Василек смотрел ему вслед, зачарованный красотой зверя. «Нет, не буду я стрелять в диких оленей, если они появятся в стаде», — решил он.

Лежавшие собаки одновременно вскочили и заподергивали ноздрями. «Почуяли оленей», — решил Василек и стал вспоминать наставления Нифона.

От Тайги отвязал поводок:

— Лежать, Тайга!

Потом снял веревку с Серого:

— Серый, лежать!

Если Тайга подчинилась сразу, то на Серого пришлось прикрикнуть, чтобы заставить его лечь. И пес Яшки Шалый, глядя на двух подчинившихся собак, тоже улегся.

Но вот и олени. Хорошо заметные в редколесье, они легко пробирались между деревьями, хватая мягкими губами ягель. Передовая важенка уверенно вела свой большой отряд.

Собаки, увидев оленей, заерзали от нетерпения на брюхе и, зевая и повизгивая, ожидали команду. Олени же, заметив собак, кинулись врассыпную. И тогда Василек подал сигнал, как это делали Нифон и Яшка:

— Э-йу! Тайга, сюда! Серый, туда! Шалый, усь-усь! — звонко раздались его команды.

И сотни побежавших оленей остановились. Они признали нового пастуха так же, как и собаки, которые подчинились его воле. Стадо повернуло в обратный путь к чуму.

Василька распирала гордость. Вот и знакомый ручей. Олени легко перепрыгивали через водную преграду и волнами заносились на бугор.

«Как бы их еще в ограду загнать?» — волновался парнишка. К чуму он подогнал рогатое стадо еще на свету и теперь видел открытые ворота.

— Ай-ай-ай! — успокаивал Василек оленей.

Но волнения его оказались напрасными: животные послушно прошли в загон. И, пропустив последнего из них, молодой хозяин закрыл ворота. А затем стал скликать собак к чуму. Тайгу и Серого, дав им по куску сырого мяса, посадил на поводки. А Шалый не подошел на приманку. Пес помогал до тех пор, пока не загнали последнего оленя, а теперь затосковал, принюхиваясь к следам от санок, на которых уехали пастухи. Чутье собаки подсказало, куда делся его настоящий хозяин, и он, выскочив за ограду, пустился в деревню.

Василек по следам также увидел, что Нифон и Яшка уехали каждый на своей упряжке, и понял, что они увезли с собой туши диких оленей. В спешке пастухи забыли про оставшуюся кровь убитых «дикарей», и она, застывшая, стояла в ведре.

Парнишка решил покормить ею собаку: может, хоть этим удастся приручить Шалого. Напрасно он звал его, пес не появлялся. И тут Василька осенило. «Теплая кровь будоражит зверя, убивает в нем чувство опасности», — так не раз говорил отец, готовя капканы. И эти слова вспомнились Васильку кстати. «Может, попробовать с медведем?» — подумал он и поставил ведро на плиту печки.

Нагревшись, кровь растаяла, стала жидкой. И, взяв с собой ведро, а также прихватив кружку, Василек пошел к капкану.

Черпая кружкой теплую жидкость, он расплескивал ее вокруг туши лося, а также полил капкан и собственные следы на мху, приговаривая:

— Ты, мишка, хитер, а я, человек, еще хитрее.

Затем Василек спустился к ручью, отмыл ведро от крови и набрал в него воды. Заготовил он на ночь и дров, как учили пастухи. И, напившись чаю, лег.

Вспомнилось, как он, увидев отца, возвратившегося с фронта, разревелся от страха. Совсем еще мал был тогда…

Это случилось в сорок четвертом военном году. Пароход-колесник остановился возле деревни, и с него сошел солдат.

Долго вглядывались сельчане в его небритое лицо.

— Никак Павел! — воскликнул кто-то.

И тут закричала бабка Дарья:

— Люди, Павел! Павел живой вернулся! Раиска, Зинка! Вы что, отца родного не узнали?

Зардевшись от радости, подбежали к отцу Раиска с Зинкой, таща за собой упиравшегося Василька.

— Сынок, что же ты ревом встречаешь меня? Своего отца испугался? — прижал он мальчишку к груди. Отец наделал Васильку из досок игрушек, смастерил санки, лыжи и деревянные коньки. Они вместе удили ельцов, пескарей и ершей, ставили продольники и крюки на щук.

Немного подлечившись, отец начал работать: летом возил с дойки молоко на телеге, а зимой в лесопункте рубил тонкие березки для изготовления виц-хомутов, применяемых в сплотке леса. По карточкам от лесопункта он получал хлеб, сахар, соль, мыло и мануфактуру. Помогала и охота.

— Ты, Павел, слова волшебные знаешь, — говорили сельчане. — Идет зверь в твои капканы.

Дошла очередь и за строительство дома взяться: старый-то вот-вот рухнет. Отец заготовил лес и вывез его на лошадке. Успел даже оклад сделать: четыре ряда положили.

— Счастливая ты, Матрена Панкратьевна! — завидовали вдовы. — Мужик в деревне ой как нужен.

И в то роковое лето отец возил колхозное молоко с пастбища в деревню. Распрягая коня на дойке, не заметил, как сзади появился сердитый бык Денек и боднул его широким лбом. Отец не растерялся и, падая, сумел рукой рвануть в его ноздрях кольцо, предотвратив тем самым удар рогом. При погрузке бидонов с молоком, он почувствовал себя плохо. И, приехав домой, слег в постель и больше не вставал. От удара быка сдвинулся осколок, оставшийся с войны, и через два дня отец умер от внутреннего кровотечения.

Так, с мыслями об отце, и заснул Василек. А разбудил его рев медведя.

Запах крови привлек топтыгина к туше лося. Входя в узкие воротца, он не почуял опасности и переступил через лиственничный чурбак. В ту же секунду раздался щелчок, и словно десятки собак вцепились в его мощную лапу. Хрустнула кость. От страшной боли медведь взревел.

«Медведь попал! Медведь в капкане! — в порыве отчаянной радости Василек аж подскочил на постели. — Я его победил: заманил и перехитрил старого медведя!».

Но рев топтыгина рядом поднял панику среди оленей, и они в страхе забились о чум. Шесты зашатались, затрещали натянутые на них оленьи шкуры. Василек сообразил — олени, обезумев, разнесут чум в клочья. Схватив ружье, он принялся раз за разом стрелять в отверстие над головой.

Зверь, услышав выстрелы, перестал реветь, и олени понемногу успокоились. Подложив в печку полено, Василек вставил в ствол ружья патрон с круглой пулей и, приподняв полог, выглянул наружу. А там тьма, хоть глаз выколи, только лес надрывно и глубоко гудит…

Хотел он Тайгу с поводка отвязать и в чум завести, да смелости не хватило. Когда зверь ревел, Василек знал — топтыгин сидит в капкане. А что с ним теперь? Может, он уже вырвался из капкана? Страх охватил парнишку. Кажется, подними кто-нибудь сейчас полог — и он, не задумываясь, выстрелит, палец сам нажмет спусковой крючок.

«Но так ведь любого можно убить. Кто знает, будет ли это зверь, собака или человек. Нет, надо взять себя в руки. Вот утром приедут пастухи, и все страхи останутся позади. Нифон быстро с медведем разделается. А шкуру его мне отдаст, как обещал», — успокаивал себя Василек.

Переборов страх, он поставил ружье и подложил в печку смолистое, сухое полено. И вскоре чайник засвистел, зафыркал, забрызгал на накалившуюся плиту.

Выпив кружку сладкого чаю, Василек снова приоткрыл полог и теперь уже различил и привязанных собак, и слонявшихся в загоне оленей. Не обращая внимания на усилившийся ветер, качающий верхушки деревьев и предвещающий ненастье, он открыл северные ворота и выпустил голодных животных на пастбище.

Затем подогрел жареное мясо на сковороде и, позавтракав на скорую руку, ожидал, что вот-вот залают собаки и появятся упряжки пастухов. Не хотелось ему уходить до их возвращения, ведь пастухи мигом пристрелят топтыгина в капкане.

Мелькнула мысль: «А может, мне самому попробовать. Зверь за ночь успокоился. Из капкана с такими зубьями не вывернется, да и с лиственничным чурбаком не убежишь». У Василька было две пули. Решил зарядить еще одну, кинулся к ящику с провиантом — и прямо-таки обалдел: ящик оказался под замком. И продукты пастухов в деревянных сундучках тоже закрыты.

Глухая тревога проснулась в сердце: «Вот устроили, без ножа зарезали». В памяти вдруг ярко всплыла картина нападения на него разъяренного хора и спокойные лица оленеводов… Кто-кто, а уж они-то знали, чем это могло закончиться.

И все же, отвязав Тайгу и дав ей проглотить кусок мяса, Василек с ружьем в руках на изготовку пошел к капкану. Собака, заглядывая ему в глаза, шла рядом. Шерсть на ней топорщилась дыбом по хребту, она ждала команды.

Парнишка расхрабрился, каждая жилка натянута, глаза и уши навострил: все видит, все слышит — настоящий охотник. Ой, что это там чернеет у тропки? Василек замер, чует, как волосы шевелятся и шапку поднимают… Но взвел курок и — была не была! — пошел вперед.

Медведь почувствовал, что к нему идут, и угрожающе заворчал, звякнув цепью. Василек остановился, а внутри все обрывается…

— Пойдем, Тайга, оленей пасти, а медведь от нас из капкана не уйдет. Патроны беречь надо… — погладил он собаку. Тайга, уловив настороженным чутьем своим сумятицу в душе хозяина, неохотно пошла за ним.

И тут Василек вспомнил про Серого, которого с Тайгой не оказалось. Обрывок ремня у сосенки доказывал, что он не усидел на привязи. Но напрасно он искал и звал пса. «И этот утек от меня, горе-охотника, — мрачно подумал он. — Хорошо, хоть Тайга не бросает».

Надо было идти на перехват стада оленей. И, подпоясав фуфайку кожаным ремнем, положив в карман кусок хлеба и три вареных картофелины, и прицепив к поясу узкий от частых заточек пастуший нож, Василек отправился в путь.

Небо заволокло темными тучами. Сильный ветер перешел в ураган. Могучие сосны и ели стонали под натиском озверевшей стихии, а молодые деревца гнулись до земли. Наиболее слабые ломались или падали, вырванные с корнем. Не было ни птиц, ни зверей — все попрятались от непогоды. Тайга гудела тяжело и властно. Только пастушок с собакой настойчиво продвигались вперед в этой круговерти, увертываясь от летящих сучьев.

Мысли Василька вернулись к медведю. «Не сладко зверю сидеть в капкане и ждать смерти. Пастухи его враз забьют, и не будет при чуме санитара. И зачем ему медвежья шкура? Что в ней толку-то, а зверя погубил? Топтыгин пользу приносил, убирая оленьи трупы с бора и замачивая в болото. Поди, мучается, бедняга, от адской боли и ждет, когда его прикончат, — проснулась в парнишке запоздалая жалость. — Росомаха ждать не стала бы: отъела лапу и была такова. Зайцы и лисы — и те на морозе из капкана выкручиваются. И выдра из капкана вытягивается. А медведь — дурак: коли попал, так и сидит, ждет своей смерти».

Одна тревога сменяет другую. Волнуется Василек, как он погонит стадо с одной собакой и в такую погоду. Олени — не коровы, а быстроногие лесные звери: побегут — не догонишь. Притом ураган, того и гляди, самого унесет.

Взгляд Василька задержался на собаке. Тайга, казалось, не проявляла беспокойства. Она, как всегда, следовала рядом с хозяином: и вперед не забегает, и сзади не остается. A вот и знакомая кривая сосна качается, кажется, готова от ветра рухнуть наземь. «Значит, успел перехватить голову оленьего стада и не заблудился», — с удовольствием отметил про себя пастушок. Он, как всегда, уселся на бревно, но скоро почувствовал, что промерз до костей. Телогрейку продувало насквозь, хотя Василек и прижимал ее локтями к телу. «Так и простыть можно», — подумал он. И тут заметил, что Тайга, схоронившись в ямке, подняла голову и смотрит на него, словно приглашая. Василек притулился к ней, рядом с собакой сразу теплей стало. Да и что ни говори, а все же живая душа

Немного согревшись, пастушок задремал — сказалась бессонная ночь. Разбудила его Тайга, дергая зубами за телогрейку. Василек услышал реханье оленей. От топота их копыт, казалось, содрогается земля. Стадо неслось, обезумев от разбушевавшейся стихии. Олени не хватали, как обычно, мох, а бежали лавиной.

Василек разом выскочил из-за дерева и закричал во всю мочь:

— Э-йу! Усь-усь, Тайга!

Одновременно выстрелил последний патрон с дробью. Выстрел в гудящем лесу прозвучал как хлопушка — не больше, а голос пастушка захлебнулся в шуме ветра.

Но вожак стада увидел его и собаку и подчинился человеку: повернул стадо к чуму. Тайга помогала поддерживать порядок. Она и без команд знала и видела свою работу и, высунув язык, бегала с одного края стада на другой, не позволяя оленям разбегаться.

Быстро стало темнеть. К ветру присоединился крупный дождь и больно хлестал по лицу. Промокший, с трудом передвигая ноги, Василек погонял и погонял стадо. Но олени, сбившись в плотную массу, крутились каруселью и не двигались вперед. Тайга выдохлась и бродила за пастушком, свесив из пасти язык.

— Надо, Тайга, надо дело делать, — подбадривал ее Василек. — Глядишь, и пастухи подойдут на помощь.

Но напрасно он колотил кулаками по спинам оленей. Те так и не двинулись вперед. Чтобы из-за моря колыхавшихся спин и рогов разглядеть долгожданный ручей, от которого до чума рукой подать, Василек забрался на пенек. И тут в глаза ему бросилось множество горящих зеленых точек вокруг стада. «Так это же волки! — понял, холодея от страха, пастушок. — Вот почему не идут к чуму олеин».

Он выстрелил, и выстрел привел стадо в движение. Заметавшиеся с расширенными от ужаса глазами олени чудом не растоптали Василька.

Гудела земля. Мелькали зеленые глаза хищников, слышался треск рогов и ломавшихся сучьев. Собака, зарычав, кинулась в темноту. Крупный волк перемахнул мимо Василька и, нырнув в гущу стада, на ходу вцепился в глотку оленю. Тот захрапел и упал набок.

Следом за ним свалилось с порванными глотками еще несколько оленей. Зубы у Василька стучали так, что вот-вот расколются.

А ветер свистел и ревел на все голоса. И лес скрипел и бухал падавшими деревьями. Несколько раз Васильку чудилось, что он слышит пастухов, и он кидался в их сторону. Но каждый раз убеждался, что снова обманулся. Спохватился Василек, когда ноги стали проваливаться по колено в болотине. Ухватившись за густую старую ель, он остановился, прислушиваясь. Впереди кто-то тяжело шлепал по болоту. «Возможно, лось или олень, — подумал парнишка. — А может, это Тайга его ищет?».

— Тайга! Тайга! — закричал он.

Но собака не откликнулась. А шлепание прекратилось. Василек затих. «Вдруг из-за деревьев наблюдает за мной медведь? — мелькнула мысль. — И куда я забрел? Кочкарник, мшара, болотца. Под ногами вода болотная, и сверху вода льется».

Впереди опять кто-то тяжело зашлепал по воде. Казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Но неожиданно для него самого Васильку вдруг пришла на память молитва, которую он не раз слышал от матери. И слова ее сами собой вырвались из души:

«О, Пресвятая Дева Богородица! Истинная Матерь Божия! Приклони ухо Твое и услышь слова нечестивых уст моих. Прибегаю я к Твоему милосердию с сердцем сокрушенным и духом смиренным. Не отринь меня, несчастного, и не попусти недостойному рабу Твоему вконец погибнуть».

Он повторял молитву снова и снова, пока ураган не начал стихать. А когда немного рассвело, увидел в утреннем тумане очертания острова на болоте и пошел к нему. «Вот где обсушусь и отдохну».

Остров ему не понравился: мрачный, пустынный. И все же здесь удалось укрыться от ветра за тремя невысокими, густыми елочками. Навалившаяся неимоверная усталось сморила его, и он погрузился в сон. А спать в лесу под открытым небом ему не привыкать — с детства в пастушках ходит.

Проснулся он от холода. И, оглядевшись, увидел под собой и вокруг себя свалявшуюся клочьями медвежью шерсть. Рядом, под корнями густого ельничка, зияло устье берлоги медведя. «Уносить надо ноги отсюда, пока цел», — первое, что пришло в голову Васильку. Однако вскоре он одумался: «Чего это я испугался-то? Ведь топтыгин в капкане сидит. Оказывается, я сам себя и спас. Не подманил бы медведя горячей кровью, встретил бы он меня здесь по-хозяйски: только косточки захрустели бы».

Набрав охапку сушняка из-под густых елочек, несколько старых пней и смолистых кокорок, Василек принялся разжигать костер. Спички около тела подсохли, и огонь вспыхнул.

Потянуло смолистым запахом дыма. Пастушок разделся, разулся и повесил сушить портянки, телогрейку и шапку. «Сейчас бы картошку в золе испечь, — размечтался он, — а то от одних ягод в животе урчит. А еще лучше бы пожевать краюшку хлеба».

Однако рассиживаться у костра было нельзя. «Коли отдохнул и обсушился, надо отправляться искать дорогу в чум», — решил Василек. Возможно, он услышит лай собак и выстрелы пастухов: они, наверно, с ног сбились в поисках его.

Но куда идти? Василек обошел небольшой остров со множеством поваленных деревьев. И, отыскав устоявшую во время урагана сосну, взобрался на вершину ее. Сколько он ни смотрел, он не увидел ничего, кроме простиравшегося вокруг островка болота. Лишь далеко-далеко на горизонте синела зубчатая полоска леса. Туда и решил направиться пастушок.

Продираясь через чапыжник, Василек спустился к болоту и с сожалением обернулся на затухающий костер. На острове было много топлива и можно было отогреться, а от болота так и пахнуло сыростью и холодом.

На душе стало тревожно. Сколько Василек слышал историй о том, что леший запутал человека в лесу. Пойдет кто-нибудь в лес за грибами или ягодами — и как в воду канет. Всей деревней ищут — и бесполезно.

Вовке-то Гольчикову семь лет было, когда он пропал. Пришел к своей тетке Авдотье на лесхимучасток. Она там работала, косырем подновки делала на соснах. А мальчишка грибы собирал. Красноголовиков на бору после дождя полно было — хоть, косой коси. Вот он и бегал по грибы, да однажды и не вернулся. Так его и не отыскали, хотя из сельсовета людей присылали и прочесывали все вокруг.

Да и бабка Ивониха, которая, казалось, за ягодами и грибами дальше поскотины не ходила, и та заплутала. Лишь через неделю нашли ее замерзшую, с корзиночкой грибов. А здесь тайга — леса глухие, болота гиблые.

Сколько раз охотники в тайге белые человечьи косточки находили, выходит, ходил-ходил человек, выбился из сил и пропал.

«Нет, нельзя поддаваться страху», — отогнал от себя мрачные мысли Василек. Он вспомнил, как дед Егор Трофимович, с которым вместе пастушил, не раз говорил ему: «Если заблудишься, не падай духом, а старайся спокойно отыскать дорогу. Тайга сильных любит. Бывает, люди неделями блудят в лесу, а все же выбираются к дому. И я к чуму выйду».

Многое перенял мальчишка от деда. Тот объяснил ему, что муравьища всегда расположены на южную сторону и что веток у деревьев больше тоже с южной стороны. Научил, как можно обходиться без часов и три раза в сутки коровушек на дойку пригонять вовремя. Узнал от него Василек и как костер можно развести даже при ливневом дожде, и где сухие дрова найти. Советы старого пастуха сейчас ему очень пригодились.

Да и закалка у мальчишки была немалая. Поскотина у них находилась в лесах, на болотах, около озер и небольших речек. И не одну ночь провел Василек у костра или забравшись от комаров на елку. Это тоже помогало преодолевать ему трудности.

Но оказалось, что самое трудное еще только начиналось. Неожиданно пастушок почувствовал, что земля убегает у него из-под ног и его качает, будто в детской зыбке. Он понял, что оседает в болото.

Вот уже и в голенища сапог залилась вода. Попробовал по одной вытащить ноги, но не тут-то было. Зыбун всасывал с такой силой, что прошел миг, и Василек оказался по пояс в болоте.

Черная жижа со слабой зелененькой травкой на некоторых участках колыхалась от ветра, выбрасывая пузырьки одуряющего газа. От старания выбраться Василек только глубже уходил в трясину. И, почувствовав приближение смерти, надрывно закричал:

— Жить хочу! Помогите!!!

Но его вопль, взорвав тишину, безответно утонул в вязком от влаги воздухе. В отчаянии оглядевшись кругом, парнишка заметил в метре от себя карликовую березку на кочке и изо всех сил рванулся к ней. Ухватившись за тонкую веточку, он стал медленно и осторожно вытягиваться из сапог, которые не отпускал зыбун. Как Василек благодарил в душе Бога за то, что сапоги оказались большого размера. Это и спасло его.

Обняв березку, парнишка горько размышлял: «Как же я теперь без сапог по лесу пойду? Даже портянки в сапогах остались…». Да и до леса еще надо было добраться. Всего каких-то полста метров отделяют теперь его от Василька, но это было топкое болото. Даже такие сильные звери, как лоси и медведи, обходят такие гиблые места стороной. А уж если охотники выгоняют их на топь, гордые звери кланяются болоту — на брюхе переползают зыбун. В этих случаях совестливые охотники даже прекращают преследование.

Василек решил последовать примеру зверей: как ни страшно было ложиться в холодную жижу, но пришлось. Он пополз, не останавливаясь ни на минуту, и так, метр за метром, преодолел зыбун и выбрался к спасительному лесу. Грязная вода стекала с него ручьями, но под ногами он чувствовал теперь плотную почву, и это было главное.

Устремившись в глубь леса, парнишка увидел краснеющую рябину и, сорвав большую гроздь, жадно стал есть тронутые морозцем сладко-горькие ягоды. Пырх! Пырх! Пырх! Это вспорхнула у него из-под ног семейка рябчиков. И два зайца, наполовину побелевшие и поднятые с лежки, лениво разбежались перед ним. Как деревенские куры, прохаживались неподалеку непуганые тетеры. А шагах в двадцати от него замер огромный глухарь: голова задрана высоко, и пышный хвост распушен веником.

Непогода загнала птицу в чащу. Василек бережно погладил вороненый ствол и сглотнул слюну. «Эх, был бы хоть один патрон, заряженный дробью, — наелся бы я мяса!»

Рябина только разожгла аппетит. Парнишка пожалел, что мало сорвал ее. Но возвращаться не стал: авось еще встретится на пути.

Но дальше пошел угрюмый ельник: ни просвета, ни прогала между деревьями. Хотя бы звериную тропу встретить — и то легче: не надо тогда продираться через бурелом и непролазные дебри.

Выбившись из сил, пастушок облюбовал косматую старую ель и, опустившись под ней на мох, стал пальцами разминать распухшие ступни. «Зарыться бы сейчас в сено да выспаться как следует в тепле, — подумал Василек. — Но где там…»

Скользнув взглядом по стволу дерева, парнишка увидел сквозь ветви крупную голову с ветвистыми рогами и могучую грудь лося. Он дремал, укрывшись в густом ельнике от ветра.

Вот уши лося шевельнулись в сторону Василька, и зверь, подняв горбатую, с отвислой губой, морду и втянув ноздрями воздух, не мигая, уставился на пришельца своими большими водянистыми глазами. Однако поняв, что ему ничего не грозит, снова погрузился в безмятежную дрему.

«Лось старый, поэтому и стоит один. Молодые-то сейчас бьются на поединках», — подумал пастушок и потихоньку удалился от елки, чтоб не тревожить больше своего соседа.

Из болота вытекал маленький журчащий ручеек, и Василек пошел вниз по его течению. Пройдя с километр, он вышел на старую развалившуюся избушку с двумя подслеповатыми оконцами. В ней было сыро и неуютно. Потолочина выпала от дряхлости, и на полу насыпалась гора земли.

Припомнив рассказы стариков-охотников о том, как леший пугает в заброшенных лесных избушках, парнишка решил, что, пожалуй, безопаснее ночевать в лесу, чем здесь, и, закинув ружьишко на плечо, побрел прочь от развалюхи. Долго ли шел, не заметил, но только опять оказался на том месте, где встретился с лосем.

Лося, правда, здесь уже не оказалось. А горкой возвышавшийся рядом с елью муравейник был свежо разрыт. «Медведь! мелькнула догадка. — Значит, топтыгин где-то рядом!».

Василек живо представил, что медведь стоит где-то близко на задних лапах и смотрит на него из кустов. Но сколько ни вглядывался, не увидел страшного зверя. Зато обнаружил лосиные следы, перекрытые медвежьей лапой. На влажном песке крупный след медведя хорошо отпечатался и виден был на узкой звериной тропке до густого ельника. Там след терялся.

«Медведь вспугнул старого лося. На задних лапах шел. Уж не вырвался ли из капкана „санитар“? — встревожился пастушок. Но этого не может быть. С того пастухи шкуру давно уже содрали и мясо собакам бросили», — рассуждал он. И все же поспешил покинуть опасное место. Побежал по тропке, сам не зная куда. Опять продирался сквозь дебри и попал к той же развалившейся избушке.

— Проклятье! Заколдованное место. Никуда от него не уйдешь.

«Буду в избушке ночевать, коли так Богу угодно», — решил парнишка. Угол выбрал подальше от дверей, натаскал еловых веток и сел на мягкий лапник так, чтоб было видно. И окно, и дверь. Ружье на коленях, пуля в стволе.

Неизвестность страшнее явной опасности — не знаешь, чего ждать. И Василек настороженно ловил лесные звуки. Вот угрюмо и недружелюбно заухал над избушкой филин. Затем, громко шурша сухими листьями, пулей залетел в дверь горностай и, бросив свирепый взгляд на паренька, со злым стрекотом выскочил, словно ошпаренный, вон, окропив при этом избушку своими «духами».

И пастушок не выдержал — побежал. И бежал, пока не наткнулся в уже наступившей темноте на ель. К счастью, под ноги попала толстая колодина. На ощупь, надрав с березки бересты и разломав трухлявый пень, Василек стал чиркать спичками, пытаясь разжечь костер. Но спички отсырели и не загорались. Хорошо, что хоть последняя дала вспышку, и тонкая береста и сухая трухлятина пня вспыхнули.

Когда заструился столбик удушливого белого дыма и затрещали в огне еловые ветки, сразу стало веселей. Только голод давал себя знать, но о том, чтобы раздобыть сейчас какую-нибудь пищу, нечего было и думать. Повезло еще, что удалось заготовить дров на ночь.

Костер разгорелся жарко, и мокрая одежда парила. Василек подставлял к костру то спину, то грудь, согрел и ноги. Затем, завернув их в просохшую телогрейку, улегся обессиленный, повернувшись спиной к костру и подложив ладошку под голову.

Дважды над костром пролетела сова. В низине ручья ухнул филин. Тявкнула лиса, вспугивая с лежки зайца. И тут же раздался крик ребенка. Парнишка ошалело завертел головой, сжимая в руках ружье. Не сразу сообразил: да это же лиса косого прихватила на ужин, не распознал со страху-то. Эти зайцы кого хошь с ума сведут. Вспомнилось, как один мужик решил отучить длинноухих от зарода, чтоб сено не ели, и поставил капкан. Приехал за сеном на лошади, а у зарода заяц в капкане сидит и как человек кричит.

Лес жил своей ночной жизнью. И вдруг наступила полная, какая-то глухая и жуткая тишина. Звуки резко оборвались. Даже ветер оторопело стих и перестал раскачивать вершины. Со стороны болота потянуло холодом.

Зябко поеживаясь, Василек пододвинулся к костру и затаил дыхание. Сколько раз за свою короткую жизнь он уже был на волосок от смерти. Только тонул в Мезени три раза.

Первый раз это случилось, когда он, будучи еще карапузом, приехал с матерью на дневную дойку коров на пастбище. Из-за гнуса пастухи выгнали коров на песок к реке. Здесь ветер отгонял от животных комаров и оводов, и дояркам было легче доить. Малышня — три мальчика и девочка — дети доярок, обшарив ближние кусты с кислицей, тоже устремились к воде. Плескаться у песчаного берега — одно удовольствие.

Но вот одна доярка заметила — ребятишек-то течением понесло.

— Бабы, дети тонут! — закричала она.

Доярки с перепугу давай выть да причитать. А пастухи побежали к лодке. Только мать Василька не стала дожидаться, когда они подъедут, а в чем была бросилась в реку и сумела всех спасти, хотя, как потом призналась, и плавать-то не умела.

Василек представил мать. Как она его любила… «Чудышко ты мое, бажоный мой, мужчина наш и кормилец», — вспомнились ее ласковые слова.

Другой раз он тонул девяти лет. Вместе с одногодком Юликом они пасли тогда на подгорьях близ деревни самых маленьких телят-молочников. Погода жаркая стояла, и телята к воде тянулись. Видя, что они не рвутся на поля с озимыми, а бродят около реки, мальчишки решили искупаться. А заигравшись в реке, не заметили, как под перекатом оказались. Плавать же ни тот, ни другой не умели. Утянет ко дну, ногами оттолкнутся и на поверхность всплывают. Воды наглотались. Может, так и утонули бы, если бы не увидели, что телята на озимые поля зашли. Испугавшись, что они попортят посевы, принялись барахтаться, «по-собачьи», что доплыли до берега и телят с поля выгнали.

Третий раз Василек тонул год назад. Они тогда всем классом сено за рекой гребли, а обедать школьников домой отпустили. Все забрались в лодку, а он, отдав ребятам штаны и рубашку, сзади поплыл, благо плавал теперь уже неплохо. Но, доплыв до середины реки, вдруг почувствовал, что ему судорогой сводит руки и ноги, а тело немеет от холодной воды. На самом глубоком месте два раза уходил ко дну, хватанул изрядно воды, а вынырнув, увидел, что лодка с ребятами уже причалила к берегу у деревни.

Сам не знает, как догадался закусить кисть руки зубами. Боли не почувствовал, но ощутил во рту вкус крови. И свершилось чудо — судорога прошла, и он поплыл, и плыл до тех пор, пока не уперся в берег головой: так боялся снова уйти на дно реки. Больше бы он не смог вынырнуть.

— Значит, не пришел мне срок умирать. И сейчас из леса выберусь, — прошептал Василек и, свернувшись калачиком, погрузился в сон. Сказалась привычка пастуха — спать где придется.

Проснулся пастушок от резкого крика. Цукая над ним по дереву прыгала белка, сердито швыряя шишки. Открыв глаза, Василек уставился на нее: что встревожило зверушку?

Костер давно потух. В телогрейке выгорела дыра — шапкой не заткнешь. На земле иней. Высокие слоистые облака обложили небо. Сквозь них слабо просачивается скупой свет нового дня.

Разглядев на валежине клочок медвежьей шерсти, парнишка вскочил как ужаленный. Стопы обожгло холодом, но он не обратил на это внимание. «Медведь был здесь! — понял Василек. — Не зря волнуется белка».

Схватив ружье, он побежал прочь от этого места. Но скоро понял, что босым по холодной земле, к тому же покрытой инеем, далеко не доберется. Поэтому остановился около стройной березы и, содрав пастушьим ножом два листа бересты, сделал из них две коробочки, в какие собирают живицу на подсочке. Обувка получилась не теплая, но ноги не кололи сучья и не жег иней.

На тропке около ручья лежал мертвый лось. Его голова, увенчанная тяжелыми ветвистыми рогами, уткнулась в песчаную землю. Темными подтеками застыли на вздувшемся боку студенистые сгустки крови. Шкура на спине, словно ножами, глубоко порезана медвежьими когтями. На шкуре не растаял иней, значит, убит медведем с вечера.

У Василька участилось дыхание. Стал резко и порывисто оглядываться по сторонам. Медвежьи следы на ягельнике пропали. Но зоркие глаза пастушка замечали, что кое-где медведь когтями ковырнул лишайник или оставил на сучьях трепавшиеся на ветру клочья бурой шерсти. В некоторых местах жухлая трава ровно подстрижена — это медведь поел ее. А за густыми кустами трава примята — здесь топтыгин лежал.

Рассматривая лежку зверя, Василек чуть не наступил на свежий, бордовый от брусники, медвежий помет. Куча парила. Значит, медведь где-то рядом.

«Один удар когтистой лапищей — и все, конец мучениям, — от этой мысли по спине побежали мурашки. — И зачем я согласился на эту пастьбу. Коров и телят пасти — одно удовольствие. Хотя медведи и бродят около стада, но там ты не одинок, с тобой и собака, и пастухи, и патроны заряжены. А здесь не знаешь, что тебя ждет через секунду».

Внезапно вспомнилась мурцовка. «А что, если голод ею утолить. От ягод уже тошнит», — подумал Василек и полез за пазуху. Достал оттуда грязную тряпицу, развернул и увидел скатанный плотный колобок. Попробовал откусить кусочек, но ничего не вышло. Тогда стал сосать как конфету. Даже понравилось.

«Нет, по тропке я больше не пойду. Там медведь ждет меня, чтобы убить», — решил пастушок. И, свернув под прямым углом, двинулся еловым бором.

Вышел на заросшую просеку. Она была заметна по ровному лесу, шириной не более трех метров. На пути стали встречаться вросшие лественничные столбики с медными зелеными пластинками на них. На каждой пластинке — двуглавый орел и год — 1886. «Вот еще когда люди о лесе заботились!» — с гордостью подумал Василек.

Он решил идти этой просекой — куда-нибудь да приведет. Просека повела в гору. С возвышенности хорошо просматривался большой участок тайги. Огромные камни-валуны преграждали путь, толстые лиственницы уходили вершинами в небо — пуля до вершины не долетит. «Вот на этот хребет зайду и оттуда уж наверняка увижу что-то знакомое», — обнадеживал себя парнишка. Но с одного хребта виделся другой, третий…

Услышав рокот самолета, Василек обрадовался.

— Эй! Эй-эй! — замахал он руками. — Я здесь!

Он думал, что летчики ищут его. Но самолет прошел над лесом, и все стихло.

«Эх, спичек нет, — пожалел Василек. — А то б костер запалил. Сразу заметили бы. А так искать в тайге человека — это все равно, что искать иголку в стоге сена».

Каждый шаг на обросший лесом хребет давался с трудом. Но и выбившись из сил, парнишка упрямо двигался вперед. Только сплошная темнота остановила его.

Сердце бешено колотилось. Ни огня, ни пищи. И все самое страшное еще впереди. Почему не задрал его сонного медведь, хотя и был около него ночью? Но ведь не тронул. Всю злобу выместил на лосе, но и его есть не стал.

За каждым кустом и деревом Васильку чудилась медвежья морда. А на ум приходили одна страшней другой истории, что он слышал в деревне.

К охотнику Петьке Гнусарю медведь сзади подошел и волосы с кожей содрал. Хорошо, что мужики с собаками с сенокоса шли, а то смерть была бы Петьке.

Или взять того же Хомкина Сергея, москвича. Тот, как приехал в лесопункт по вербовке, только медведем и бредил. Каждое воскресенье в лесу с ружьем пропадал. Все хотел медведя забить, чтоб шкуру в Москву увезти. А во время отпуска в такие дебри заходил, что и старожилы удивлялись его смелости. Но с медведем все никак не мог встретиться. И вот… Приходит как-то в деревню дед Чепаха и говорит:

— Счас я в медведицу на овсах пулей стрельнул, но ушла. Завтра с собакой пойду поищу, может, валяется где…

А москвич уши навострил и, не сказав никому ни слова, пошел добивать раненую медведицу. Следы ее отыскал, но не заметил, как она к нему сзади подошла. И так огребла лапищей по голове, что и выстрелить не пришлось. Ладно еще, что мужик не сдрейфил и, очухавшись, ножом ее заколол.

И еще как-то ночью медведь напал на колхозное стадо. Коровы сбились в кучу, мычат. Пастухи поняли, что происходит что-то неладное, крик подняли, в воздух из ружей палят. Но куда в темень сунешься? Лишь утром увидели, что бык Денек поддел топтыгина рогами и прижал к дереву. И хотя тот грыз ему шею, рвал когтями, рассвирепевший бык так и не отступился, пока пастухи не застрелили медведя.

«А у меня защиты никакой, — грустно подумал Василек. — Собаки и те бросили. Тайга верная была, но и ту, видимо, волки задрали. И пуля в стволе всего одна. Не справиться мне с медведем. Уж хоть бы он убил меня спящего. Зачем долго мучиться? Все равно, если не замерзну за ночь, идти дальше не смогу — сил у меня нет. И куда идти в этой глухомани? Кругом все те же вековые деревья да звери. Сколько еще дрожать от постоянного страха?».

Но жить все же хотелось. И Василек снова обратился с молитвой к Пресвятой Божьей Матери. Так и сломил его сон со словами молитвы на устах.

И приснилось ему гулянье в родном доме. Много гостей собралось из других деревень. Бабы в сарафанах и ярких кофтах и мужики в белых полотняных рубахах, подпоясанных вязаными шерстяными поясами, медленно водили хоровод около дома. В запевалах, как всегда, был Филя, будто и не хоронили его. И тут же веселая мать протягивает ему руку…

С треском сломалась наклонившаяся сосна. Огромная когтистая лапа нависла над Васильком. Но он не проснулся, лишь застонал, вдыхая тяжелый запах зверя.

Уловив странные запахи, медведь запустил свою лапищу во внутренний карман телогрейки, так что с нее посыпались пуговицы. Извлеченную тряпицу с мурцовкой зверь долго обнюхивал, даже лизнул, но есть не стал — оставил человеку.

Неожиданно раздавшийся вой встревожил медведя. Шерсть на нем вздыбилась. И, как пушинку, пододвинув Василька к толстому комлю лиственницы, он загородил его, встав на задние лапы. Волки между тем окружили их со всех сторон и постепенно сжимали кольцо.

Топтыгин, заслоняя спящего, грозно крутил головой, открыв зубастую пасть. Но вожак волков не устрашился схватки и, ощерившись, кинулся на него, а за ним и вся стая.

Взревел медведь, отбросив мощным ударом тело вожака. Но и сам не устоял под острыми клыками волков. Его мощное тело грузно осело на землю, дернулось в судорожных конвульсиях и замерло на окровавленном ягеле.

Проснувшись от звериного рева, Василек схватился за ружье и выпустил в хищников последнюю пулю. Грохот выстрела, столб огня и дыма был для серых разбойников так неожидан, что они вихрем умчались от добычи, оставив умирающего вожака.

Увидев поверженного волка и медведя с разорванным горлом, Василек в страхе кинулся прочь. Но, отбежав с сотню шагов, остановился: «Выходит, Богу угодно меня живым оставить, решил он. И видно, сам Господь мясо и шкуру послал». Повернув обратно и с трудом переставляя распухшие, окровавленные ноги, парнишка вернулся к мертвому медведю.

Достав пастуший нож, Василек хотел освежевать теплую тушу зверя. И тут заметил, что медведь-то трехлапый. Культя была свежая и сильно кровила. «Так вот почему на него напали волки, — понял пастушок. — Это же „санитар“ вырвался из капкана». Почувствовав свою вину перед загубленным топтыгиным, Василек склонился над ним и в беспамятстве рухнул на огромную тушу зверя. Он не слышал, как невдалеке залаяла собака и грохнул выстрел. Охотник осторожно подошел к зверю и оторопел, увидев лежащего на медведе парнишку.

Очнулся Василек в теплой избушке. Он лежал на топчане. Ноги, смазанные медвежьим жиром, горели, как на огне. На полу лежала рослая темно-серая лайка, которая и нашла Василька.

Заметив, что парнишка пришел в себя, к нему подошел хозяин избушки.

— Коди тэ? Кытысь лоан том морит? — спросил он.

Василек не знал языка коми, на котором обратился к нему старый охотник, но он догадался, о чем его спрашивают, и ответил:

— Я пастух оленей, заблудился.

Старик проявил о нем большую заботу: сытно кормил его медвежатиной с картошкой, свежей рыбой, грибами и ягодами. И молодой организм быстро пошел на поправку. Через три дня Василек встал на ноги, а через четыре уже колол дрова для печки.

Он стал уговаривать охотника отпустить его в чум.

— Там меня ищут. Наверно, с ног сбились, народ от работы отвлекают.

Добрый старик, понимая, как парнишка тоскует по чуму, не стал удерживать. И на пятый день пребывания в избушке рано утром пастушок отправился в обратный путь.

— Мун, визюр кузя! — похлопал его по плечу старик, указывая нужное направление.

И Василек прекрасно без переводчика понял, что ему следует двигаться уже знакомой ему просекой 1886 года.

— Спасибо тебе, дедушка! — поблагодарил он старика и махнул ему рукой, скрываясь в лесу. Теперь ему было ничего не страшно. Подумать только — старый охотник дал ему двадцать патронов, заряженных дробью и картечью, отварную медвежатину, хлеб, соль, спички, обул в просторные валенки с калошами, даже телогрейку заштопал и для тепла снабдил еще просушенной волчьей шкурой, в пути на ней отдыхать.

Уже на вторые сутки пути Васильку стали встречаться знакомые боры, где он пас оленей. Однако теперь он не увидел здесь следов животных и не услышал их реханья. Начал палить из ружья вверх, оповещая пастухов: «Жив я, жив!». Но ответа не последовало. И в ограде, до которой он наконец добрался, стояла тишина и не было ни одного оленя. Ворвался в чум — и там никого. Что оставил десять дней назад, так все и лежит. Только со сковороды мыши съели жареное мясо. «Может, пастухи в деревню за людьми уехали, не найдя меня?» — попытался найти объяснение всему этому Василек,

Проснувшись утром и высунув через полог голову из чума, парнишка зажмурился: в лесу было белым-бело от снега. Он покрыл землю, деревья, кустарник около россошки. И в ограде стало светлей и уютней.

Но то, что ни пастухи, ни олени так и не появились, не могло не волновать парнишку. «Надо идти в деревню и рассказать все председателю», — решил он. Но только Василек затопил печку, чтобы попить перед дорогой чаю, как послышался лай собак. Он выскочил из чума, и Ворон, Найда, Серый и Шалый окружили его, ожидая подачки, словно они и не убегали от него.

Парнишка поискал глазами Тайгу, еще надеясь на чудо. Он даже позвал ее:

— Тайга! Тайга!..

Но чуда не произошло. Его верной собаки не было — Тайга погибла в схватке с волками.

— Прочь! Прочь! — отгонял он крутившихся вокруг него волчком собак. — Оставили меня и Тайгу на растерзание волкам, подлые вы твари, как и ваши хозяева.

Осмелевший, он, как и пастухи, пинал их под бока валенком с калошей: «Ничего у меня нет для вас».

Вот если б появилась Тайга, Василек, не задумываясь, отдал бы ей последний сухарик.

Не успел он снова войти в чум, как в воротах ограды показалась голова оленя. Рога его были обломаны и сочились кровью, а сам он был настолько истощен, что едва тащил санки, на которых пластом лежали пьяные Нифон и Яшка.

Минут через десять пастухи сползли с санок в снег, и холод несколько привел их в чувство.

— Васка, живой?! — во весь рот заулыбался Нифон, пытаясь встать на ноги.

И Яшка, ползая по снегу, промычал что-то несвязное.

Обшарив санки и не найдя того, что искал, Нифон пришел в ярость.

— Яшка! Плут! Харя! Один сожрал поллитру, пока я его вез. Опохмелиться не оставил…

— Я харя? Я харя?! — завозмущался Яшка. — Это ты шам, рожа немытая, шейчаш шожрал, а на меня шваливаешь.

И, сцепившись, они замолотили друг друга кулаками.

Собаки, окружив дерущихся, молча наблюдали за хозяевами. А Василек, не обращая внимания на озверевших пастухов, снял упряжь с оленя и погнал его из ограды.

— Отдышался, животинка, ну и иди, питайся. Уноси ноги, пока хозяева не протрезвели. А то еще прирежут на гуляш, или голодные собаки разорвут.

Затем попытался на спине занести в чум тяжелый мешок, что привезли пастухи, но не хватило силенок поднять его. И Василек потащил его волоком. Затем достал из него кирпичик черного хлеба и пачку сахара и с удовольствием напился сладкого чаю.

Большая обида была у пастушка на собак, но он все же вспомнил, что они голодны, и пожалел их. Отрезав им по ломтю хлеба, вышел из чума и столкнулся с дедом Егором Ефремовичем.

— Ну и дела у вас тут… — укоризненно поглядел он на лежащих поперек санок Нифона и Яшку. Устав драться, пастухи мирно лежали на животах, а руки и ноги, свешиваясь с санок, касались земли. У Яшки на лице был виден синяк, а у Нифона из рваного уха сочилась кровь.

— Подлые они, очень подлые! — пожаловался Егору Ефремовичу Василек. — Со мной они трое суток побыли и уехали в баню мыться. Да так две недели и «мылись». Только что приехали на одном олене. Такие же подлые у них и собаки. Как я их ни кормил, все равно бросили меня. Оставшись без собак, я в ураган все стадо растерял. Сам подлым стал. Собаку Тайгу волкам скормил! Старого медведя-санитара погубил! — навзрыд заплакал парнишка.

— Постой! Постой, паря, плакать! В лесу-то один ты и впрямь свихнулся маленько. Всякую чепуху несешь. Забирай-ка свои пожитки да побыстрей. За тобой я пришел. К тебе тетка приехала. А пастухи часа через два-три сами очухаются. Им это не впервой. Тогда они и оленей соберут. С месяц теперь поведут себя смирно.

Парнишка с дедом зашли в чум, и Василек набросил на плечи пустую котомку.

— Я готов!

Но деду еще хотелось передохнуть.

— Так из-за чего, говоришь, они дрались-то? — спросил он.

— Да искали что-то, но не нашли.

— И не найдут, — вынул Егор Ефремович из кармана бутылку «московской» водки. — Вот из-за нее, голубушки, у них сыр-бор разгорелся. Потеряли они ее невдалеке от чума. Иду я по свежей колее от санок и вижу бутылку с серебристой головкой. Пнул ногой и глазам не поверил — нераспечатанная. Смекнул — пьяные оленеводы потеряли. Сгодится она им.

— Как сгодится? — вытаращил глаза на деда Василек. — Неужели им бутылку оставишь? Ведь они и так пьяные…

— Скоро протрезвятся, а головы будут как чугунные, — разглагольствовал Егор Ефремович. — В иной праздник или у кого на именинах переберешь — так на другой день спасу нет от головной боли. А Маланья еще и похохатывает: «Мучаешься — это хорошо. И на дармовщину надо меру знать. Дорвался до бесплатного…». Порой так невмоготу, что взмолишься: «Дай хоть квасу, Маланья! Помру». Тут уж она понимает: деньги есть — так «малыша» купит, а нет денег — в долг у продавца «чекушку» возьмет. «Не помирать же мужику», — скажет. Сейчас я редко усердствую, а моложе-то был — случалось. Где кому подсобишь, а расчет один — вино. Раньше энту заразу в керосиновых бочках привозили. Пьешь ее и не знаешь, чего там больше — водки али керосину. Сколько хороших мастеровых мужиков из-за нее в землю ушло: Макар, Ондриян, Осип, Алексей, Степан, — загибал дед пальцы единственной руки. Пальцы кончились, и Егор Ефремович перестал вести счет. — У кого денег мало, те брагу варили. Хороша брага у иных баб получается. На целую компанию четверти хватает. Стаканчик осушишь — и с копылков долой. И опохмелку наутро искать не надо: от браги гуща остается. Нальешь ее в чашку да житник хлеба выкрошишь, съешь — и сыт, и пьян, и голова не болит. За пятерых работаешь.

Егору Ефремовичу тема эта доставляла немалое удовольствие, хотя он и видел, что Василек его не слушает.

— Отдохнул, дедо, так пойдем, — заторопил он старика. — А бутылку пастухам ты все равно зря оставляешь. Выпьют ее — опять свалятся.

— А ты прав, Василий, — неожиданно согласился Егор Ефремович. — Им энто, пожалуй, многовато будет для опохмелки. Надо мне им подмогнуть. Дай-ка мне твою кружку. Я с них «потеряжное» возьму.

Отлив третью часть из бутылки, он торопливо, большими глотками, выпил водку и понюхал корочку хлеба.

— Пиши записку, Василий.

И Василек на обложке журнала «Вокруг света», неизвестно кем занесенного сюда, карандашом написал под диктовку деда:

«Я, Егор Ефремович, нашел поллитру на дороге и выпил свою долю — „потеряжное“. Извиняйте».

— Дедко, а кто читать будет?

— Как кто? Нифон грамотный, в школу ходил. Пошли, Василий!

В последний раз оглянувшись на чум, парнишка заспешил за дедом. «Старик, старик Егор Ефремович, а как бодро зашагал… Домой спешит или водка так действует? — недоумевал Василек. — Как бы не выдохся дедко…».

— Это ж надо, сколько смогли выпить пастухи! — вернулся к прежней теме Егор Ефремович. — Из деревни три поллитра спирта увезли. Яшкина баба шестого парня родила, грех не выпить. Да на участке лесхимартели купили ящик водки «московской». И лишь одна бутылочка затерялась.

— Дедко, а где они деньги берут? — поинтересовался Василек.

— Чудной ты, паря. Где деньги берут? У Нифона своих двадцать пять олешков, да у Якова — двадцать. Олешки кажинный год плодятся. Вот и деньги. Колхозных оленей волки режут, а их олени волкам не по зубам. А сколько дикарей к стаду пристает. По мясу не определишь — дикий олень или ручной, да никому это определять и не нужно — было бы мясо хорошее да недорогое. Кругом участки подсочки, лесопункта. Лес валить сила нужна. В ларьках-то у рабочих селедка, хлеб, чай, сахар да маргарин. Чай он и есть чай: кишки полощет — и все. Лесорубу мясо требуется. Оттого пастухи и пьют, что за оленину деньги получают. Раньше Нифон и Яшка смирными да послушными были при отце. Покойничек крутым характером отличался. Сейчас у них воля своя — разбаловались. В этот раз семгу свежепросольную на двух участках продавали. Кто ее не возьмет, если деньги есть? А найди, где они браконьерят…

— Подожди, подожди, дедко! — остановился Василек.

— Ты че забыл, паря?

— Да… забыл, я скоро вернусь. Иди потихоньку, дедко, я тебя догоню.

— Беги, коли приспичило. Я по-стариковски пошляндаю.

Василек понесся сломя голову, думая про фетель. К счастью, ушли недалеко, до речки — рукой подать.

Ловушка, как стояла, так и стоит. Лишь обледеневшие веревки натянулись как провода. А на месте бочонка с семгой зияла черная пустота. «Значит, пастухи эту рыбу продавали, чтоб купить водки», — догадался парнишка.

Проверять фетель он не стал. По туго натянутой веревке нетрудно догадаться — полная ловушка рыбы, бочонка на два будет.

Решение обрезать веревку пришло само собой — тогда фетель унесет. Рыбу, что скопилась в нем, конечно, уже не спасти — она мертва, но он откроет путь к копам другим рыбинам, и это радовало его.

Подбежав к колышку, Василек вынул перочинный нож и лезвием его чиркнул по веревке. Она прозвенела, как струна, и лопнула. То же самое сделал, перебежав по бревну, и на другом берегу. И фетель, тяжело переваливаясь, поплыл по течению.

Парнишка проводил взглядом ловушку с красавицей семгой, пока она не скрылась из виду. А затем вскарабкался на гору и отдышался. Он понимал, что не совсем хорошо поступил с пастухами, но ведь и они поступили с ним подло, да и семге на коны хода не дают. Он сам и скажет, что не сорвало их фетель, а он его утопил. И всегда будет бороться с такими хищниками.

Запыхавшись, Василек догнал Ефремовича и, глотая ртом воздух, сбивчиво выпалил:

— Все! Утопил! Больше продавать семгу не будут и пьянствовать тоже.

— Что утопил? — встревожился Егор Ефремович.

— Взял и обрезал ножом концы веревок у фетеля. Это им, подлым, от меня за все. За рыбу! За лося! За медведя! За Тайгу! За оленей-дикарей! За то, что меня без провианта и продуктов оставили! За все! — возбужденно выкрикивал Василек.

— Это ты, паря, зря сделал, со зла, — неожиданно помрачнел Егор Ефремович, шаря рукой в кармане и никак не находя спичечного коробка.

— Как, зря? — не понял Ефремовича растерявшийся парнишка.

Ему казалось — дед одобрит его поступок. Скажет — правильно сделал, Василек.

После нескольких затяжек «Шипки», Егор Ефремович прокашлялся и начал:

— Я не знал, что ты затеваешь. Не надо было тебе с ними связываться. Отбыл в чуме две недели и навсегда забудь, что здесь видел. Знал бы я, старый хрыч, что так дело повернется, не костерил бы их так. Выходит, что я, старый дурак, вместо того, чтобы образумить тебя, еще больше подлил злости. Вот ты и побежал суд вершить, хотя жизни-то еще по-настоящему не знаешь. Скажу тебе — в каждом человеке есть и добро, и зло. Вот и пастухи Нифон да Яшка, кроме плохого, много и хорошего делают. Скажи, кого от жены и детей малых пошлешь месяцами в лесу в любую погоду с оленями варзаться? А мясо людям есть надо. И заменить Нифона и Яшку некем. Москва пастухов не шлет. Да и не только это, — продолжил дед. — Во время войны тот же Нифон Иванович под пулями и осколками рвавшихся бомб и снарядов через озеро по льду олений обоз с хлебом в осажденный Ленинград водил. Сколько людей от голода спас! И обратно тоже не пустой возвращался — детей вывозил. Правительственные медали имеет. А ты у него ловушку хорошую уничтожил…

Парнишка совсем растерялся, и на глазах у него выступили слезы.

— Слезы лить не надо. Дело сделано. Да с кем не бывает! — Егор Ефремович положил шершавую ладонь на голову Василька. — Все мы хотим добро делать. А это не просто. Подозрение все одно на нас падет: только ты знал, где ловушка поставлена. На первых-то порах братья сильно разъярятся. Да скоро они в деревню не приедут, им сейчас надо стадо добирать. Да и рыбу ловить осталось несколько дней: раз белые мухи появились, не запоздают и заморозки. Семга откопует и в море поплывет. С тобой пастухи и в самом деле плохо поступили. Во зле на них ты это и сделал. А сейчас забудь обо всем поскорее. Со временем я, глядишь, с пастухами поллитру разопью и все им объясню. Они тебя поймут, не переживай.

За разговорами они незаметно миновали озеро. И теперь тропка круто шла вверх по склону. Кругом, насколько охватывал глаз, белели торцами пни, да, словно на пожне в страду, лежали кучи хвои и сучьев. Это была так называемая сплошная летняя рубка.

Вершины и ветки летом не жгут во избежание пожаров. И с появлением снега заготовленный в штабелях лес бревнами вывозят к реке. Огромные плоты зимней сплотки весной во время паводка уводят по Мезени пароходы, и прости-прощай, зеленая тайга Лешуконии.

Лесным «кладбищем» идти было тяжело и не очень приятно. После рубочных участков лесопункта начались участки лесохимии. Здесь стояли тысячи подсушенных сосен с желтыми стволами без коры. Почти от самой земли и до семи метров вверх она была снята, а чтоб дерево не погибло совсем, у каждого было оставлено по два узеньких ремешка, тянущихся снизу вверх параллельно друг другу. Жизнь еще продолжалась в зеленой верхушке деревьев, где встречались дятлы с красным хохолком на голове и другие птицы, но деревья эти уже были приговорены умереть.

Егор Ефремович, обычно балаболка и балагур, помрачнел.

— Все меньше боров остается, Василий, — с тоской в голосе заговорил он. — Через год и этот срубят, смотри, как высоко живицу кочкали. Значит, последний год деревья стоят. Весной снимут и эти последние ремни коры, что питают ветки вершины. Лето еще постоят эти сосны, чтоб жирней смолье было, а зимой их срубят и будут гнать смолу и скипидар. Кроме подсочки, с двух сторон участки лесопункта поджимают. Круглый год рубить много лесу надо… Особо больно, Василий, когда лес летом валят. Гибнут тогда гнезда птиц и дупла-гайны, в которых белка размножается. И крупным зверям туго приходится: должны перекочевывать с обжитых мест. А не будет лесу — не будет и мха. Чем тогда оленям питаться? Уполномоченный из района план на пятилетку в правлении показывал. Сказано там, чтоб увеличить колхозное стадо оленей до тысячи, а по району — до пятнадцати тысяч голов. Где это стадо кормить, в плане не сказано. Если дело так пойдет, скоро весь лес у нас вырубят да за границу вывезут. И останемся мы ни с чем. Лес нас поил, кормил, одевал, теплом согревал сотни лет. И как примириться, что нам, деревенским, ни на охоту, ни за грибами и ягодами некуда будет сходить? Чем жить-то будем?

— Да что ты такое говоришь, Егор Ефремович? — не согласился со стариком Василек. — Да разве на вырубках лесники семена не сеют, а школьники не помогают собирать сосновые и еловые шишки?

— Э, милок, для того чтобы эта сплошная рубка покрылась хорошим лесом, потребуется более ста — ста пятидесяти лет, — настаивал на своем дед.

— Боров, говоришь, нет? — горячился Василек. — Да боров на два таких стада, как наше, хватит. От вершины Слебы до Спыссы бора тянутся.

— Откель ты про то знаешь? — удивился старик. — Речка Спысса далеко по Коми течет, — с недоверием уставился на парнишку Егор Ефремович. — Неужто ты там побывал?

— Да, был, — отвечал Василек. — От вершины Слебы до Спыссы два дня ходу по старому визиру. Правда, места там глухие.

— Дела! — изумился Егор Ефремович. — Да как же ты не заблудился-то?

— Повезло, — хмуро ответил Василек.

На пути встретилась сырая лывина. И на бровке ее старый глухарь собирал из-под таявшего снега рдеющие ягоды брусники.

Почувствовав приближение людей, он вытянул шею и, сорвавшись с кормежки, прогрохотав могучими крыльями, улетел в сторону осинника.

Василек схватился за ружье, но было поздно. Кто же знал, что тут глухарь жирует…

— У тебя хоть стрельнуть-то есть чем? — оживился Егор Ефремович.

— Да есть патрон, заряженный средней дробью.

— А тетеру зашибешь иль нет? Надо бы твою тетку свежей дичью угостить. Ох, и румяная у тебя тетка, как булка пышная, ядрена корень. Я таких сроду не видал.

— Если на выстрел подпустит, так что не зашибить, — прервал разговор о тетке Василек.

— Так ты стрельни! Стрельни, Василий! Не жалей заряда-то, — уговаривал его дед. — Суп из тетеры очень и очень пользительный. Дома Маланья быстро сварит.

Они долго шли молча, боясь вспугнуть дичь. Но тетера, как назло, не попадалась.

— В чум без ружья шел, так тетеры сидели у самой тропки, как вороны около скотного двора, а сейчас с ружьем идем, так дичь не встречается, — переживал Егор Ефремович.

Наконец парнишке надоело нести ружье на изготовку, да и деду наскучило молчать, и он вновь принялся молоть языком.

Рассказал историю о своем городском госте:

Осенесь в деревню зашел большой грамотей. «Поднимался, — говорит, — вверх по реке на пароходе, да скука одолела сидеть и любоваться пейзажами северной природы из окна каюты. Решил пройтись, деревни посмотреть».

Сошел он с парохода в Вожгоре и по тракту пешим в нашу деревню притопал. Из вещей — портфельчик черный с блестящей застежкой; обут в черные лаковые ботиночки. Молодой, а в очках блестящих и с черной бородкой, как Христос. Баской такой. И говорит не так, как мы, а антиллигентно.

— Нельзя ли, — спрашивает, — папаша, у вас переночевать?

— Почему, — отвечаю, — нельзя, в избе места хватит. Топи, Маланья, баню. Гость семнадцать километров пешком шел, уморился, чай, с непривычки, а банька всю усталость как рукой снимет.

Попарились мы, а после баньки к чаю Маланья по рюмочке «кориандровой» наливает. Это у меня так заведено — год не пей, два не пей, а после баньки рюмочку выпей.

«Спиртное не употребляю», — отказывается. А я задерживать не умею, один осушил. Пощипал тогда грамотей себя за бородку и говорит: «Пожалуй, выпью за компанию, может, идея какая придет». — «Чего, чего придет, — не понял я. — Што это такое идея?» — спрашиваю. «Идей у человека очень много, и они разные, — отвечает. — К примеру, у вас может возникнуть мысль — идея переколоть завтра дрова и уложить их в костер. Или другая идея — перетащить комод на новое место в избе, чтобы было удобнее».

А сам уставился на образа в переднем углу. «У меня, — говорит, — тоже идея возникла. Скажите, пожалуйста, многие ли у вас в деревне иконы имеют?» — «Да, у многих, — поясняю, — имеются. — Когда церковь на клуб переделывали, старики и старухи, спасая святых от огня, растащили их по избам. Только не у всех они в почете, как у нас с Маланьей. А у некоторых лежат где-нибудь на поветях или в погребах».

«Это плохо, — сокрушается гость. — Я обязательно перед людьми выступлю и расскажу про иконы, картины, про искусство русское».

И вечером в клубе перед киносеансом он так рьяно рассказывал и руками размахивал. Слушали и молодые, и пожилые. В ладоши не хлопали, как председателю, а ждали — вот-вот запоет или запляшет, но он тряс бородой и все говорил, и говорил мудреные слова. Под конец сказал, чтобы завтра имеющиеся иконы сдали ему.

Пришли мы с ним домой, он меня и спрашивает: «Интересно, Егор Ефремович, я выступил?». Я хоть и сидел на переднем ряду, гордясь перед сельчанами, — вот, мол, какой гость у меня, а так ни хрена и не понял. Но обидеть гостя не хотелось, я и говорю ему: «Чудно насчет рублей». — «Что чудно? И каких рублей? — удивился он. Это про иконы художника Рублева я говорил».

Лег он спать, но всю ночь век не сомкнул. Несколько раз выходил курить на крыльцо. Рано утром будит меня: «Пойдем, Егор Ефремович! Показывай, у кого иконы есть».

Целый день мы по избам ходили. Много богородиц грамотей собрал. Деревянные дощечки, топором еще тесанные, им от роду, может, полтыщи лет: одни аж позеленели от времени, другие почернели от копоти. А он и те, и другие в тряпочку завернет — и в мешок. Всех святых в деревне собрал.

Три дня он у нас жил, пока все не упаковал, крупное с собой взял, а мелочь — подсвечники, кадильницы, крестики, цепочки — в посылках отправил. Я все удивлялся, как ему денег не жаль. За некоторые иконы, если хозяйка упрямилась, даже деньги давал: трояк или пятерку. Денежный грамотей-то.

Расстались мыс ним полюбовно. Перед отъездом он мне и говорит: «Хороший ты, Егор Ефремович, человек». И достает из портфеля две бутылки «московской» водки — за хлопоты, мол. Я не брал, отказывался. Да Маланья самовар на стол поставила… От денег бы я, ясное дело, отказался. А тут такое дело… Грамотей вместе выпил, да и Маланья пригубила рюмочку.

— Эх, Ефремович, Ефремович! — развеселился гость. — Эта идея многие тысячи стоит…

Погрузился он с мешками да коробками на пароход и уехал. Обещался написать, да видно, наш адрес забыл, или недосуг.

Больше всех письма ждала Палашка. Когда грамотей у нас иконы собирал, она к дочери в гости в другую деревню ездила. А внучка Полинарья отдала ему бабушкины подсвечники. В молодости Палагея горничной была у оленевода Калины. И когда его раскулачивали, Калина отдал Палагее два золотых подсвечника и наказал: «Храни, Палаша. Вернусь — отблагодарю». Не вернулся ее благодетель, и подсвечники достались грамотею. Если б написал мне письмо, Палагея потребовала бы, чтоб вернул их. Да где там, что с возу упало, то пропало.

А я с тех пор, как выпью, так и вижу, что мебель в избе не так стоит. Ну, думаю, это идея прет из меня. Кричу старухе: «Маланья! Давай перетаскивать комод». Поставим — вроде и удобно неделю-другую стоит. А как выпью, опять все не так, не на месте. Комод с барахлом до тех пор таскали, пока ножка не отвалилась. Взмолилась старуха: «Выпивай, старик, только без идей! У меня нет больше сил твои идеи исполнять».

Заметив, что парнишка скис, Егор Ефремович решил развеселить его перед деревней. И завел рассказ о том, как он Маланью вылечил:

«Под новый год Маланья моя занедужила. Говорит: „Умру я, Егор, сегодня. Не дожить и до нового года. Ты б хоть сходил и позвал Матрену Панкратьевну. Пусть Матрена с коровой обрядится — подоит, накормит да теленка молоком напоит“. А я ей отвечаю: „Живи, старуха, не умирай. Соседку я звать не буду. Она и так придет с фермы уставшая, дома своя корова, дети. Хлопот у бабы хватает. Что я, сам не подою или телеша молоком не напою? Не хуже тебя обряжусь. Эко дело — подоить“.

Взял подойник, налил в него теплой воды из самовара, зажег лучину и вошел в хлев. „Буренка! Буренка!“ — отодвигаю ее плечом, чтобы удобнее сесть. Буренка голову повернула, смотрит на меня, фушкает. А я скамеечку подложил, сел под коровушку, воду из подойника на вымя выплескал, а горящую лучину в зубах держу. Рука одна — доить неудобно. Подойник между ног зажал, знай, дергаю за соски. Дергать-то дергаю, а молоко в подойник не бежит. Мурыжил, мурыжил вымя, а молока — кот наплакал. „Ничего, у меня терпения хватит, — думаю. — Никуда от меня не денешься, тварь безрогая. Все молоко отдашь до капельки“.

Почувствовал вдруг — паленым запахло. Моя Буренка как лягнет ногой по подойнику. И меня со скамеечки сбросила. Оказалось, что я горящей лучиной у нее бок подпалил.

Захожу в избу весь в навозе вымазанный, Маланью аж смех разобрал. „Видать, полегчало мне, — говорит. — Сама пойду обряжусь“. Уперся я: „Нет и нет, сам справлюсь. Вот отмоюсь в рукомойнике и подою“.

„Ладно, — согласилась Маланья. — Когда вымоешься, одень мой сарафан с платком. А корове сена дай и говори с Буренкой ласково“. Внял я советам жены. Привел себя в порядок: умылся, одел сарафан, платок старухин на голову накинул и узелком под подбородком подвязал. Вошел в хлев вдругорядь обряжаться.

Теперь уж лампу семилинейную со стеклом в угол на гвоздик подвесил. Корове охапку сена притащил. „Буренушка“, — ласково говорю, хотя злость на нее еще и не прошла. Ну, корова сеном увлеклась, ест, хрумкает — за ушами трещит. А я к вымени с ведром подбираюсь. Обмыл вымя теплой водой, тряпочкой сухой вытер. И давай дергать за титки!

К моей радости, дойка пошла хорошо. Скоро молока набралось почти полведра, а оно все бежит и бежит тугими струями. Буренка недавно отелилась, и надои у нее были большие. Я уж и дергать за титки устал. „Ну, — думаю, — без перекура не обойтись“. Достал из кармана пачку, прикурил папироску от лампы. Дою и курю. А корова дым почуяла, подвох поняла и стала нервничать. Хвостом по лицу меня шмякнет да шмякнет. И все норовит кисточкой хвоста ударить. Того и гляди, глаз выбьет. Не знаю, куды и голову приклонить, везде достает, зараза. Терпел, терпел я, да и прикрутил мягкой проволокой кирпичик поувесистей к хвосту. Тот струной вытянулся. А я довольнехонький сижу и спокойненько вторую папироску докуриваю, а молоко в ведро бежит.

Корова сено не ест, голову повернула и на меня бельма выпучила. „Что, не узнала хозяйку? Так-то вот“, — хихикнул я.

И тут вдруг меня кирпичом по щеке как шандарахнет! Я со скамейки кувырком, а ведро опрокинулось на меня. Поднял я его и остатки молока телешу отдал. А скамейкой давай у Буренки ребра считать.

В избу вернулся с пустым ведром и весь в молоке. Да еще синяк во всю щеку. Увидела меня Маланья — и прыснула со смеху. „Вижу, — говорит, — рано я собралась умирать. Нельзя тебя, дуралея, одного оставлять“.

Гляжу — повеселела баба. И в хлеву быстренько обрядилась, и шанег напекла, так что Новый год мы встретили как положено. Но с тех пор в хлев идти меня ни за что не пошлешь!».

Василек оживился, вспомнил и о своих приключениях с коровами. Как-то они с ребятами на улице играли, а мимо коровы проходили. Одна из них славилась тем, что бодливая была. Вот ребята и давай ее дразнить. Подбегут к ней, растопырив пальцы, и кричат: «Фу-фу! Не забодаешь! Не забодаешь!».

Корова терпела, терпела назойливых ребятишек, да и помчалась за ними, опустив голову с кривыми рогами. А так как Василек был самым маленьким, не успел он и крикнуть, как корова подцепила его рогом за рубашку.

Ребята визг подняли. А помочь-то некому — летом, во время страды, в деревне остаются только дети, старики да старухи.

Носила, носила Василька корова да и бросила в крапиву. Вот уж тогда он заголосил — не все равно без штанов да с голыми ногами в крапиве находиться…

Вспомнился и другой случай на пастбище. Привязалась к Васильку корова по кличке Верба. Стоит только позвать ее — она тут как тут. Услышит свое имя — хоть откуда прибежит. Почешет ей Василек шею, мух сгонит, а другой раз и соли даст полакомиться или остатки хлебушка.

А как-то подвесил платок с ломтем хлеба к рябинке у костра и пошел поворачивать стадо на дойку. Вернувшись, он увидел такую картину: стоит Верба у рябины и давится. Это она платок с хлебом проглотила и теперь отойти от рябинки не может. Пришлось отрезать платок от ветки, и корова проглотила его вместе с хлебом.

Решил тогда Василек проучить животину, чтоб не все в рот тянула. Принес из огорода крупную луковицу и, очистив ее, позвал Вербу.

А находившемуся тут же пастуху сказал:

— Смотри, дядя Иван, как я ее, бессовестную, проучу. Луковица-то горьчущая. Я наплакался, пока кожуру снимал. Пусть и ей будет наука, что попало в рот не тянуть.

— А что ей будет-то! — рассмеялся пастух.

И действительно, Верба подошла, слизнула с ладони луковицу и тут же спокойно принялась щипать траву. Напрасно ждал Василек, скоро ли у нее заслезятся глаза. Он так этого и не дождался.

За разговорами и воспоминаниями дорога всегда короче. Василек с Егором Ефремовичем и не заметили, как добрались до косогора, спускавшегося к величавой Мезени. Отсюда, с высоты, деревня была видна как на ладони.

Дома тянулись вдоль реки тремя рядами. Около каждого дома имелся двор с хлевом, огород, колодец, а за двором — банька. Среди жилых домов выделялся клуб с развевающимся флагом на здании старой церкви. Тут же, в центре деревни, находились четырехлетняя школа, медпункт, отделение связи, правление колхоза.

Взгляд Василька задержался на белом срубе недостроенного родного дома.

— Смотри, смотри, дедко! Это наше Лебское…

Сорвав с головы шапку, парнишка подбросил ее вверх, радуясь возвращению домой.

После пережитого он чувствовал себя взрослее на несколько лет. И был готов к новым трудностям.

Прощание

Часть третья

В деревне их ждали с нетерпением. От противоположного берега сейчас же отчалила лодка. Перевозчик дядя Осип стоял в корме с длинным шестом, а на глубине взялся за весло.

Вскоре нос лодки зашуршал о песок, и Егор Ефремович с Васильком забрались в нее. Проехав немного вверх вдоль берега, Осип повернул на деревню.

Держа ружье на коленях, Василек смотрел за борт на потемневшую воду, когда внимание его привлек крик уток.

— Черная идет!

Осип и Егор Ефремович замерли. Большая стая мчалась прямо на лодку.

Парнишка, не целясь, выстрелил, и гогочущие утки резко взмыли вверх. Но три из них замертво шлепнулись на воду.

Осип подгреб веслом и ловко выловил тушки уток. А Василек, гордо сломив ружье, вынул пустую гильзу и продул ствол.

«Хорошо, что уток подстрелил. Черная идет — жди морозов», — про себя рассуждал он, засовывая головку утки под ремень телогрейки. Егор Ефремович и Осип также забрали по крупной утке.

Не успел Василек выйти из лодки, как на него с радостным визгом обрушился пес. Собака прибежала на выстрел и, увидев хозяина, бросилась к нему, стараясь лизнуть в лицо.

— Что, Шарик, стосковался один-то? — ласково потрепал его парнишка. И они вместе направились к дому. Василек уже издали заметил, что из него то и дело выходят люди с вещами в руках. Одни несут стулья, табуретки, другие — чугунки, кастрюли. «Тоже мне сторож…» — оттолкнул он лезшую к нему собаку и ускорил шаг.

Закрывать дом на ключ в деревне не принято, достаточно у дверей на крыльце поставить палку-сторож. И для всех ясно — дома никого нет. «Там, где отперты двери и где нет засовов, воры не воруют!» — не раз говаривала мать. А тут среди бела дня без стыда и совести тащат с таким трудом нажитые матерью вещи.

Увидев, что дядя Федор и тетка Федоска заносят к себе на крыльцо деревянную кровать, на которой он спал вместе с сестрами и на которой умерла его мать, кинулся к ним.

— Федоске, Федоске подмогни, Василей, — приветливо кивнул ему дядя Федор, думая, что племянник хочет помочь им занести тяжелую кровать в избу или подарить болтавшуюся на ремне утку.

От обиды у парнишки задрожали губы.

— Моя! Не дам! Не дам! Где же я спать-то буду? — схватился обеими руками за кровать Василек.

Родственнички от неожиданности и кровать из рук выпустили.

— Как это ты мне не дашь кровать, мальчишка?! — Федор даже побагровел от возмущения. — Мы ведь не даром ее взяли. Цельный червонец, десять рубликов — один к одному, твоей тетке отдали. Убери руки, Василей, добром прошу. Тащи, Федоска, кровать. Что стоишь — рот открыла?

Василек как побитый пошел прочь. Смысл сказанных Федором слов медленно доходил до сознания. Да у него же тетка приехала! Как он мог про нее забыть? А у нее, видимо, денег нет на обратную дорогу, вот она часть вещей и продает. Есть из-за чего расстраиваться. Он может спать и на полу и на печке, да и сам смастерит себе кровать. Можно устроиться и на лавочке пока — телогрейку под голову — и порядок. Много ли ему одному надо…

С этими мыслями Василек робко, как неродной, вошел в избу и увидел — она пуста; все, что было заведено при матери, исчезло. Даже лавочки-скамейки — и той не осталось. Лишь печка на месте стоит.

Нахмурив белесые, выгоревшие за лето на солнце брови, усталый и худой, в грязной, прожженной телогрейке Василек, словно одеревенев, стоял в своей опустевшей избе. Он не слышал, как мягкой кошачьей походкой вошла голубоглазая и румяная женщина, с лучистыми ямочками на щеках и с золотыми серьгами в мочках ушей. А когда заметил ее, то никак не подумал, что это и есть его тетя Фрося.

— Так во-от ты ка-акой племянни-чек!

Подойдя к нему, женщина слегка прикоснулась к его плечам руками, словно боясь испачкать свои пухлые пальцы с перстнями и маникюром.

— Я твоя тетя из Тулы. Ефросиния Сергеевна, — певучим голосом сказала она.

Василек невольно отодвинулся от нее. Не такой он представлял себе тетю Фросю из города.

— Ну и худоба же ты. Как из Освенцима, — продолжала, растягивая слова, тетя. — Придется тебя срочно приводить в порядок.

Тетя прошла за перегородку, и последовавший за ней Василек увидел в углу избы емкий кожаный чемодан. Из него был извлечен большой пакет.

— Вот тебе костюм, рубашка, носки и ботинки. Остальное в Архангельске купим. Пока иди мойся в баню, а после бани оденешь все чистое, — распорядилась тетя. — Спеши. Скоро придет самоходная баржа, на ней мы и поедем в Тулу. — И, вполне довольная собой, добавила: «Дом за двести, корову за сто рублей я продала колхозу. И получила оттуда твой расчет. А ваши вещи я что по дешевке продала, а что раздала людям на память о вас. В магазине твой долг тоже заплатила».

Василек не верил своим ушам: он едет в Тулу и будет городским мальчишкой. Не успел он сказать и слова, как в галошах на босу ногу в избу ворвался, запыхавшись, Егор Ефремович и, оглядевшись, запричитал:

— Ай-ай-ай, Ефросинья Сергеевна, разбитная вы баба…

— Женщина, — усмехнулась она.

— Да-да, женщина, — быстро поправился дед. — Все успели продать и раздать, пока я в чум ходил. А мне в память от Матрены Панкратьевны ничего не осталось, — тяжело вздохнул он. Но тут же глаза его оживились. — Да вот хоть это для поминок отдайте, Ефросиньюшка-голубушка.

Дед вытащил из подпечья ухват и кочергу.

— Да бери, бери, Егор Ефремович, — улыбнулась Ефросинья Сергеевна. — Благодаря вам мне не придется самоходку задерживать в Лебском.

Довольный, взглянув на Василька, Егор Ефремович заторопил его:

— Ты что стоишь, Василий? Беги быстрей в баню мыться. Для тебя топили. Баржа, в Вожгоре под разгрузкой, долго не задержится… — И выйдя из избы вместе с парнишкой, зашептал ему на ухо: «Счастье, тебе, парень, подвалило. Слушай тетку и будешь как за каменной стеной, в добре и сытости. Что тебе здесь одному горе мыкать»?

Никогда еще не приходилось Васильку одеваться сразу во все новое. И хотя одежда оказалась немного тесноватой, такого костюма у него никогда не было. «Вот бы здорово, если бы меня в такой одежде увидели мамка и сестры!» — подумал парнишка и решил для себя: «Буду слушать тетку».

Пока Василек мылся в бане, у соседей в доме началось гулянье. К кочерге с ухватом Ефросинья Сергеевна, расщедрившись, добавила денег на бутылку, и растроганный Егор Ефимович пригласил ее в гости. А заодно и медсестру Жанну Айвазовну, которая тоже зашла к уезжающим.

Маланья утку тушит, закуски на стол носит. А хозяин, уже хватив немного водочки, лишь командует:

— Маланья, что есть вкусного в подвале и печи, все на стол мечи! Дорогие у меня гостьюшки…

Изба у Егора с Маланьей добротная, из тех, что ставятся, вот уж и правда, на века. В кухне — печь и полати, в горнице — деревянная кровать с пуховыми перинами чуть не до потолка. В переднем углу — старинные иконы.

Сама Маланья за стол не садилась, все хлопотала около печи, самовара да вокруг гостей.

— От чистой души и с почтением к вам! Отведайте моего угощения!

В это время на крыльце дома Василька появился моторист Петраш. Заметив его в окно, Ефросинья Сергеевна встревожилась, как бы он ни увел ее чемодан и сумку. Оказалось, что Петраша бригадир нарядил помочь уезжающим погрузить вещи в баржу и забить окна теперь уже колхозного дома досками. Узнав, в чем дело, Ефросинья Сергеевна забивать окна разрешила только после отъезда.

Упаковывать оказалось нечего. Ефросинья Сергеевна брала с собой лишь две подушки, матрац и одеяло — спать в барже. И Петраш, бечевкой связав их, отнес к берегу. Хотел заодно забрать и чемодан, но хозяйка воспротивилась:

— Это вместе со мной.

Петраша пригласили за стол. За бутылкой пошла другая. Третью купил в лавке сельпо сам Петраш, когда ходил домой за гармошкой, как-никак — проводы. Даже семидесятилетний Егор Ефремович, только что пройдя неблизкий путь до чума и обратно, и тот, залпом осушив полстакана водки, пошел выделывать ногами кренделя, отплясывая «русского».

В молодости он был отчаянным плясуном, чем и покорил сердце Маланьи. Вот и сейчас, проходя мимо пляшущего мужа, она, притопнув каблуком, спела:

Ой, пол, провались,

Потолок, провались,

На доске остануся,

А с дролей не расстануся.

Не сдержалась птичкой выпорхнула из-за стола двадцатидвухлетняя Жанна Айвазовна и пустилась с дедом в перепляс. За два года работы в деревнях Лешуконии она научилась петь, плясать и выпивать по-северному.

Вовсю наяривал гармонист Петраш. Но вот двухрядка всхрапнула в последний раз и смолкла.

— Ну, Ефремович, и тряхнул ты стариной! Даже я упарился.

Ефросинья Сергеевна заботливо вытерла пот с лица гармонисту своим свежим носовым платком, и они с Жанной Айвазовной, тесно прижавшись с двух сторон к приглянувшемуся им мужику, запели частушки:

Говорила баба деду:

«Купи, милый мой, „Победу“.

Не купишь, милый мой, „Победу“,

Убегу к другому деду…».

Пять уж лет коровы нет,

А маслом отрыгается.

Во дворе один петух

С курами лягается.

Не отстала от них и хозяйка Маланья:

Поиграй повеселее,

Кудреватая башка.

Девяносто песен знаю

Да в подполье два мешка.

Выходивший проветриться на крыльце Егор Ефремович вернулся в избу и, наполнив рюмочки женщинам, налил также по полстакана водки себе и гармонисту.

— Да что вы, Егор Ефремович, ведь мы все пьяны будем, — попыталась удержать его Ефросинья Сергеевна.

— А пьян да умен — так треугодье в нем, — с гордостью заявила хозяйка, ставя на стол чугунок с горячей рассыпчатой картошкой и тушеную утку. Ешьте, гости дорогие, ешьте!

— Под такую закусь да с такими кралями можно и ведро опрокинуть не охмелев. Разве ж от счастья… Петращ одновременно с двух сторон прижал к себе огромными ручищами Ефросинью Сергеевну и Жанну Айвазовну.

И те, довольнешенькие от такого проявления внимания, аж взвизгнули.

— Давай, Егорушка, скажи что-нибудь, — обратилась к мужу Маланья.

— И скажу, — встал за столом хозяин. — Вот жила моя соседка Матрена Панкратьевна. Тихо жила. Без мужика троих детей подняла. Скромница, всю жизнь, не жался себя, трудилась на скотном. С каким трудом дом построила. И тут лопнули у ней все надежды. Смерть дочерей сразила её. От этого и сама рано ушла в могилу.

Старик прослезился и сел. Помрачнел и Петраш. Он достал из пачки папиросу, но не закурил, а скомкал ее в горсти.

— Когда люди погибают на войне, тяжело, конечно, но тут дело ясное. А вот почему такое происходит в мирное время, непонятно. Пять лет — и нет дружной крестьянской семьи…

В это время Петраш увидел в окно, что по деревне гуськом идут школьники, и первым вышагивает его сын.

— Ах, Филька, шалопай! — заорал он. — Опять с уроков удрал, хулиганье! Ну, я ему задам перцу, — и, забыв, где находится, стал отстегивать брючный ремень.

— Вы это что? Какой еще Филька?

— И как можно пьяному на улицу с ремнем? — завозмущались женщины.

— Да это сын его. Из школы удрал… — успокоила гостей Маланья. И прикрикнула на мужика: «Ты сиди, Петраш, не проказничай. Я тебя знаю: рюмку выпьешь, а кулаки уж сжимаются. Но у нас драться не с кем. И ты нам кумпанию не порть»…

Хоть и непохоже это на Петраша, но он вдруг присмирел. В это время, случайно или нет, уже слегка захмелевшая Ефросинья Сергеевна принялась поправлять лифчик, демонстрируя свои прелести. А с другой стороны Жанна Айвазовна бросала на мужика жгучие и томные взгляды.

— А ну его к лешему, пусть жена учит, не все мне одному воспитанием заниматься. Да и не один мой от рук отбивается. Их вон цельный взвод удрал, — оправдывался перед женщинами Петраш.

А Егор Ефремович ударился в рассуждения:

— Не те ноне времена, чтоб мальцов забижать. Что толку, если раньше нас за все драли. Много лет прошло, а вот помню, сидим мы зимой голодные на печи. А отец с нами разговаривает:

«Терпите, робята, скоро весна придет. Как очистится река ото льда — заживем. Я вас, всю ораву, по берегу расставлю и по уде каждому дам. Наловим рыбы — наедимся досыта. А остальное продадим. И на деньги купим маленького барашка кучерявого. Он лето на травке погуляет, а к зиме, когда он станет крупным и жирным, мы его забьем. Мясо съедим, из шкуры тулуп сошьем — всем по очереди носить, а из шерсти Ваньке валенки скатаем». «Я буду валенки беречь, — говорит Ванька, наш младший брат. — Как на улочке побегаю, так валенки сушить на печку поставлю».

«Правильно», — поддерживает отец.

Не выдержал я и говорю: «А я катанки у Ваньки с печки стащу и тоже пойду на горушку кататься». — «Ах ты вор, Егорша! — вскричал отец. — Ты решил украсть у младшего брата валенки. Я покажу тебе, как воровать».

Он схватил ремень и на глазах всей семьи выдрал меня, приговаривая: «Не воруй, не воруй, не воруй у Ваньки валенки…».

Все засмеялись, даже Петраш.

— Что-то долго нет Василия, — забеспокоилась вдруг Ефросинья Сергеевна. — Неужели он так долго моется?

Но в бане мальчишки не оказалось. Не было его и дома. В избе лишь валялись наспех брошенные валенки с калошами и прожженная, и порванная медведем телогрейка. «Неужели сбежал, чтоб не ехать в Тулу?» — разволновалась Ефросинья Сергеевна. Баржа должна вот-вот подойти к деревне, а где парнишка, неизвестно.

И тут же со стороны кладбища донесся выстрел и лай собаки. Кинулись туда всей компанией, за исключением Маланьи. И у всех в голове одно — что наделал мальчишка?..

Но подбежав к кладбищу, увидели Василька невредимым в кругу ватаги школьников.

— Плотней прижимай приклад к плечу и правый глаз не закрывай, когда целишься. А главное, плавно нажимай на спусковой крючок — обучал Василек своего друга Аркадия Лешукова обращению с ружьем.

— Так вот вы, лодыри, где! Почему из школы с занятий удрали? — заорал громовым голосом Петраш, прибежавший первым.

— Мы не лодыри. Семнадцать километров с Вожгоры пешкам шли, чтобы с Васильком проститься, — смело выступила вперед зардевшаяся девочка с косичками. — Нас директор школы Николай Афанасьевич Галев и завуч Владимир Иванович Попов на два урока раньше отпустили.

— Правильно, правильно, — загалдели ребята.

— А бумажка где? — наступал на них Петраш.

— И справка есть! — девочка протянула ему листок из школьной тетради, на котором ровным, красивым почерком было написано: «В виде исключения всем лебским ученикам пятого-седьмого классов разрешаю проводить школьного друга Аншукова Василия и передать ему табель успеваемости. Директор школы Н. Галев».

— Филька! — позвал Петраш спрятавшегося за елкой сына. — Иди к ребятам, бить не буду.

А Ефросинья Сергеевна все не могла успокоиться.

— Да разве можно детям с ружьями ходить?

— А как же мы будем на охоту без ружей ходить? — возразили ей ребята.

— Так ведь ты, Василек, с ружьем из дому не на охоту пошел, — вмешалась в перепалку Жанна Айвазовна. — Выстрел так перепугал твою тетю да и меня тоже…

— Это я на прощание с мамкой, таткой и Зиной выстрелил. А раз уезжаю, то ружье подарил другу Аркадию, а Шарика — другу Анатолию. Ребята будут на охоту ходить и меня вспоминать.

— Как так подарил? — возмутилась Ефросинья Сергеевна.

— А так, тетя Фрося, подарил друзьям — и все.

— Во-первых, не тетя Фрося, а Ефросиния Сергеевна, — она даже сделалась пунцовой. — А, во-вторых, ружье и собаку можно продать мужчинам. Вот хоть Петраш мог бы купить их по сходной цене.

Но Василек был полон решимости.

— Дружба, тетя Ефросинья Сергеевна, дороже денег, — как отрезал он и пошел в деревню во главе ватаги школьников.

Наблюдавший столкновение между теткой и племянником Егор Ефремович, кашлянув в кулак, смущенно заговорил.

— Нехорошо получилось, елки-палки. Посмотри, Ефросинья Сергеевна, возле чьих могил мы стоим… Ребята на них свежие еловые веточки положили. И они будут ухаживать за ними, когда Василька здесь не будет. А ведь тут его отец, сестра и мать лежат. Твоя двоюродная сестра, между прочим… Ну скажи, разве мог Василек уехать, не попрощавшись с ними?

Но Ефросинья Сергеевна уже не слушала его. Выскочив из-за поворота Мезени, к деревне быстро приближалась самоходка. Надо было спешить на берег, где уже собралось много народа.

С баржи по трапику сошел председатель колхоза, приехавший с заседания исполкома сельсовета. Василек кинулся к нему, чтобы рассказать про оленей, волков и пастухов, но председатель не проявил к его словам интереса.

— Садись скорей! Уйдет баржа-то!

Парнишка стал спешно прощаться со своими друзьями. И вдруг девочка с косичками, с которой он не один год сидел рядом за партой, зардевшись как маков цвет чмокнула его в щеку, и по ней стекла, коснувшись губ, то ли ее, то ли его соленая слезинка.

Странная теплота вдруг наполнила сердце Василька.

— Я тебе обязательно напишу, сразу же, как приедем, напишу. И каждый день буду писать, — пообещал он. Хотел еще что-то сказать, но им уже завладел Егор Ефремович.

— Ты сейчас, Василей, как у Христа за пазухой. В городе грамотным станешь. А вот мне тебя не увидать боле, — с грустью глядел он на парнишку, к которому прикипел душой.

Жалкий, растерянный вид старика растрогал Василька, и он принялся уверять деда, что непременно приедет в Лебское, и что они обязательно встретятся.

А Ефросинья Сергеевна тем временем прощалась с Жанной Айвазовной. Как близкие подруги они расцеловались в губы.

Петраш одной ходкой втащил на баржу вещи отъезжающих. Ошалев от водки и той чести, что была оказана ему на гулянье, он был не прочь на руках занести и саму Ефросинью Сергеевну, но та высокомерно отклонила предложение и павой вошла по трапу на самоходку.

Из штурманской рубки вышел встречать ее капитан баржи Вадим Николаевич. Гладко выбритый, но с пышными пшеничными усами, в белом кителе и белой фуражке с большой кокардой, он выглядел парадно.

Капитана хорошо знали по всей Мезени от Каменки до Кослана, так как он уже третье лето развозил по деревням удобрения, комбикорма и другие хозяйственные грузы. Охотно прихватывал и пассажиров, которых порой набиралось немало из-за отсутствия другого вида транспорта.

Но сейчас он не обращал внимания на приветствующих его с берега людей. Всю свою любезность он направил на Ефросинью Сергеевну к особому неудовольствию Жанны Айвазовны, которая прохаживалась вдоль баржи, пожирая Вадима Николаевича своими черными, жгучими глазами.

Как только Василек ступил на борт баржи, взвыла сирена, взревел дизель, и самоходка дала полный назад, вылетев кормой до середины реки. Затем, развернувшись носом, она понеслась фарватером вниз по течению, оставляя за собой бурун.

Парнишка стоял на верхней палубе со слезами на глазах, боясь оглянуться на удаляющуюся родную деревеньку. Он слышал, что оглядываться, когда уезжаешь, худая примета — изноется сердце по утраченному. А его и без того охватило чувство тоскливой грусти. События, так бурно захлестнувшие Василька, несли его по течению, изменить которое он был не в силах.

Дул пронизывающий холодный ветер, но Василек не замечал этого. Перед глазами проплывали знакомые берега. В этих местах он с ребятами ловил рыбу, пас колхозный скот, косил вручную траву и сгребал сено, а в лесах собирал грибы и ягоды.

За кормой катился пенный вал, который там, где мелкое место, вздымался, заворачиваясь шипящей гривой, и уменьшался, стихал, когда перекат отступал. Зная, что тетя в рубке, Василек без стука приоткрыл дверку в нее и увидел — Вадим Николаевич, обняв Ефросинью Сергеевну за плечи, обучает ее управлять штурвалом самоходки. Парнишка стыдливо отступил. «Слава Богу, не заметили, — подумал он. — Уж больно похожи друг на друга тетя Ефросиния Сергеевна, Жанна Айвазовна и Вадим Николаевич. Мамка бы сказала — одного поля ягоды».

От воды тянуло холодом, и Василек окончательно продрог в своем костюмчике. У него уже начали стучать от холода зубы, посинели губы и руки стали красные, как лапки у гуся. И в душе щемит — хоть плачь. «И зачем я согласился ехать в неведомую мне Тулу, — горько рассуждал про себя мальчишка. — Остался бы в деревне — были бы у меня дом и друзья. А уж с голоду не помер бы. Впрочем, меня никто и не спросил, хочу ли я ехать…».

Показалось Плесо, где он целое лето пас телят с теткой Авдотьей и подростком Виталиком. Счастливое, беззаботное было время. Вот и лохматая ель, на которую он залезал с топором и обрубил верхушечку гак, что сейчас она выглядит красивым бутоном. В народе это называется «делать залость». Тот, кто впервые начинает работать, выбирает на свое усмотрение елочку и делает залость. Обычай этот передастся из поколения в поколение. Вот и Василек оставил о себе память.

Около Плесо течение тихое. А дальше пошли порожистые места. Раньше, бывало, пароход «Сурянин» с нагруженной баржей сутки на порог поднимался. Молотит, молотит плицами колес воду, медленно двигаясь вверх по реке, пока не попадет под сильное течение. А снесет течением вниз и снова гудит-надрывается паровая машина. Пассажиры часто не выдерживали и, упросив капитана пристать к берегу, дальше шли пешком.

Показалась деревня Боровое — тоже для парнишки знакомая. Сюда он привозил из Лебского почту. Вот и гостеприимный дом тетушки Ирины Васильевны, стоящий у самого берега реки. Сколько раз, давая лошадке передохнуть перед обратной дорогой, он пил здесь чай и грелся на печке.

Мимо деревень самоходка проходила на полном ходу, без остановок, хотя на берегу и толпились люди с чемоданами сумками, видимо, желающие добраться до районного центра.

Из трюма по трапу поднялся мальчишка чуть старше Василька. Он был в измазанной мазутом брезентовой курточке.

— Ты что на палубе стоишь? Простудиться хочешь? Пойдем в кубрик. Он маленький, но там тепло. Я тебе жмыху кукурузную дам, вот вкуснота…

Следом за ним Василек спустился в трюм. Кубрик действительно был маленький, но в нем имелась печка и было тепло.

— Давай знакомиться. Я — Николка. А ты?

— Василий!

— Это твоя тетя ехала с нами до Лебского за каким-то мальчиком? За тобой что ли?

— Да, моя. И мальчик этот — я, — неохотно ответил Василек, с аппетитом поедая вкусную жмыху.

— Веселая у тебя тетя, красивая. Рассказывала, что у нее и дочь Марина на нее похожа. Будете в городе с ней в кино ходить, мороженое есть. Наш капитан Вадим Николаевич влюбился в твою тетю. Вчера после разгрузки в Вожгоре сказал мне: «Пора, Николка, на якорь вставать. Если поедет Ефросиния Сергеевна с нами, то обязательно пришвартуюсь к ней».

Васильку такое сообщение явно не понравилось.

— Не такая и вкусная у тебя жмыха, — раскрошил он оставшийся огрызок. Вот я у мамки на скотном дворе ел, так то была не жмыха, а объедение!

А про себя подумал: «Никогда и никто не заменит мне мамки». И перевел разговор в другое русло:

— А почему ты не в школе, Николка?

— Да так получилось. На барже отец мой с Вадим Николаевичем ходит. А в последний рейс он пойти не смог, так как его на операцию с аппендицитом положили. Вот Вадим Николаевич и взял меня вместо него. До этого я с ними два лета на барже ходил по Мезени и многому научился. И как десятилетку закончу, обязательно поступлю в речное училище в Великом Устюге, чтобы стать капитаном или механиком.

В кубрик зашла Ефросинья Сергеевна:

— Надеюсь, вы познакомились, мальчики? В следующей деревне мы с Вадимом Николаевичем сходим за продуктами в магазин. И я буду готовить ужин.

Однако баржа пришвартовалась к берегу, не доходя километра до деревни Засулье.

— Что случилось, Вадим Николаевич? Дизель сломался? — высказал свое предположение Николка.

— Да, сломался, — озорно прищурившись, подтвердил Вадим Николаевич. — Вы будьте на барже, а мы с Ефросиньей Сергеевной в деревню за продуктами сходим. А ремонтироваться потом будем…

Ефросинья Сергеевна надела нарядную, теплую японскую кофту. «Такой красивой кофточки ни мать, ни сестры в жизни не носили», — отметил про себя Василек, проводив взглядом тетю и капитана, скрывшихся в сосновом бору. Это его удивило: берегом-то прямей дорога к деревне.

Вернулись Вадим Николаевич и Ефросинья Сергеевна часа через три. К самоходке подходили под ручку, как в деревнях ходят только молодожены. Капитан нес тяжелую сетку, в которой из вороха снеди выглядывала серебристая головка «московской» водки. А в руке Ефросиньи Сергеевны была помятая и отсыревшая японская кофта.

Взревел дизель, и самоходка, отшвартовавшись от берега, набрала скорость и проскочила деревню с ожидавшими ее на берегу людьми. Вадим Николаевич позвал ребят в рубку.

— А ну, орлы, к штурвалу. Здесь глубина позволяет фарватером до деревни Устькымы идти. Старшим Николка остается. А мне надо помочь Ефросинье Сергеевне ужин сготовить. В случае чего дайте сирену — выскочу.

— Вадим Николаевич, а как же сломанный дизель? — высказал опасение Василек.

— А это я, ребята, пошутил, — успокоил его капитан. — В каждой деревне пассажиров много. Куда же мы их поместим?

Дизель действительно работал ритмично. И Василек с гордостью крутил штурвал: чуть направо, чуть-чуть налево. Баржа повиновалась ему.

Навстречу мчался ледяной поток. Река была сплошь покрыта плывущими островками шуги. Но самоходка, кроша маленькие льдинки, на полном ходу шла фарватером реки.

Миновали крупное село Койнас на левом берегу. У самой воды толпились люди, размахивающие руками. Было ясно, что они ждали самоходку, чтобы уехать с ней. Но Вадим Николаевич из кубрика не вышел. А указаний приставать к берегу он не давал.

За селом река круто повернула влево. И теперь вся масса льда стала прижиматься к берегу, полезла на смерзшийся припай. Льдины наползали друг на друга, вставали дыбом, переворачивались и замирали, задрав обломанные края.

Начали сгущаться сумерки.

— Теперь поведу я, — взялся за штурвал Николка. — Мне в темноте идти не впервой и река знакома, все лето с отцом по ней хожу.

Вскоре в небе замерцала далекая полярная звезда. И выплыла луна. Всматриваясь в ближайший берег, Василек разглядел у самого уреза воды медведя.

В курьях в это время много рыбы собирается: хоть ушатом черпай. Вот медведь и облюбовал себе такое местечко. Но, услышав шум дизеля самоходки, насторожился.

— Смотри! Смотри, Николка! Медведь рыбу ловит!

— Где?! Где?! — Николка всматриваясь, отпустил штурвал, и баржа все ближе и ближе подходила к берегу. — Действительно, медведь. А что он в воде делает?

— Как что? Рыбу ловит. Наестся досыта, дня три по лесу побродит и в берлогу на зиму заляжет. Она у него уже приготовлена.

— Откуда ты все это знаешь? — недоверчиво спросил Николка.

— В деревне у нас все ребята про это знают.

— Может, ты и медведя знаешь? — пошутил Николка.

— Да, я встречался с ним в лесу, — ответил Василек.

— Ну ты и мастер заливать, Василий, — даже присвистнул Николка.

— Не веришь? Посмотри — у него грудь белая.

Николка включил сирену, и медведь предусмотрительно скрылся за елками.

— Что сирену включали? — появился в рубке Вадим Николаевич.

— Медведя на берегу увидели. Поэтому и сирену включали, чтоб испугать, — объяснил Николка.

— А медведя… Приходится порой их здесь встречать. И даже случалось, что медведь перед баржой реку переплывал. Пришлось тогда обороты сбавлять, чтоб зверь под винт не попал.

От Вадима Николаевича пахнуло водкой. Однако капитан прочно стоял на ногах.

— Утром будем в Лешуконске. А сейчас идите ужинать и спать. Мы с Ефросиньей Сергеевной уже перекусили.

Сытно поев, ребята расстались. Николка устроился на ночь в кубрике, а Василек прошел в угол трюма, где, разложив на горе пустых мешков из-под отрубей тюфяк и подушки, уже спала Ефросинья Сергеевна.

Не раздеваясь, Василек несмело прилег рядом, сжавшись в комочек. Но так как в спину очень дуло, пришлось накинуть на нее конец одеяла.

С горечью подумалось: «Под этим одеялом спала когда-то мамка. Ну разве сможет для меня заменить ее тетя Фрося? Где ей до моей мамки!.. Мать никогда не лезла к мужчинам, хотя и без отца жила. А тетя… Думает, раз я мальчишка, так ничего не вижу и не понимаю. И дома у нее дочь без отца растет. Вот и меня везет в Тулу, а поговорить со мной и пяти минут не удосужилась. И зачем мне в Тулу? Не хочу я в Тулу, не хочу жить с тетей. Лома в Лебском жить хочу. Но где? Дом-то продан…».

В трюме завозились крысы. Василек их боялся, так как знал, что случилось с его погодком из Вожгоры Федькой Артамоновым. Когда он был еще грудным ребенком, крыса, забравшись ночью в зыбку, прокусила ему нос, и он так и остался рваным.

Но наконец крысы прекратили возню, а Василек, сломленный усталостью, погрузился в сон. И приснилось ему, будто беседует он с самим секретарем райкома и говорит ему, что нельзя летом рубить лес, так как в это время гнездятся птицы и размножаются звери. А от рубки леса они погибают. И еще говорит о том, как губит природу сплошная рубка леса. В прежние времена тоже много древесины заготовляли, но рубили выборочно, молодые деревца не трогали. Оттого и леса вокруг деревень вечно стояли без посевов. А теперь сотни лет потребуются, чтобы поднялся новый лес на месте вырубленного. И секретарь райкома слушает его и соглашается с ним. Даже руку ему пожимает.

А затем Василек видит себя в своем новом доме. Здесь играют свадьбу: сестра Зина выходит замуж за самого красивого пария в деревне — Володю Трошкина. В избе мнут солому, тесно и весело от людей. А вот к дому подбежали три парня с ружьями и все Саньки: Санька Митькин, Санька Степанов и Санька Кузькин. Они палят дробью из ружей по новым «курицам» на крыше. И Василек тревожится, как бы не отстрелили «курицу»: потом надо будет чинить. Но из избы выносят откуп — вино, и стрельба прекращается. У крыльца появляется тройка лошадей. В середине жеребец Кудря рыжей масти закусил удила. А на козлах лихой возчик — Витька Гольчиков.

Жених и невеста — Зинка в белом, а Володя в черном — садятся в дроги, но у ворот деревни заминка: заворы заложены бревнами, без выкупа не проедешь. Но вот тройка несется дальше.

Василек видит, как улыбается сестра. И вдруг в ужасе кричит: «Ведь ты мертвая, мертвая!..» — и просыпается, а потом снова впадает в бредовый сон.

Теперь он видит свою баню, чистые, сухие лавочки. Ему нездоровится, болит ухо, и мать загнала его на полок. Там уже нечем дышать, а мать все плещет и плещет на каменку квас из медного, надраенного речным песком до блеска, ковшика.

Струи пара обжигают тело. Василек хочет спрыгнуть вниз с полка, но мать крепко держит его одной рукой, а другой больно хлещет березовым веником.

«Мамка, больше не могу!» — кричит Василек. И, отбросив веник, мать привлекает его к груди и ласково произносит: «Чудышко ты мое голубоглазое! Кровинушка моя ненаглядная! Бажоный ты мои!». А затем, дунув в ухо, шепчет заклинание: «Дуну в ухо, плюну в ухо — хворь из уха, здоровье в ухо».

Обессилевший от жары Василек пытается прижаться к щеке матери, но не может никак дотянуться. Мать отстраняется от него все дальше и дальше…

Круша растущие льдины, на всем ходу мчится вниз по реке порожняя самоходка. Мечется в жару и бредит во сне Василек. Никто не знает, что его ждет впереди…

Текст задней обложки

«БАЖОНЫЙ» — вторая книга прозы северодвинца Геннадия Аксенова. Его первая книга — «Тайбола». Тема новой повести — родной Север и его обитатели. Автор прошел большую школу в овладении художественным словом. Был внештатным корреспондентом газет, общественным редактором радиоальманаха «Литературный Северодвинск», руководителем городского литературного объединения «ГАНДВИК» при Дворце культуры имени Ленинского комсомола. Публиковался в международном журнале «СОВЕТСКАЯ ЖЕНЩИНА», в журналах «ПИОНЕР АЗЕРБАЙДЖАНА», «ПОЗИЦИЯ» и коллективных сборниках прозы писателей «НАЙТИ СЕБЯ» и «О СЕВЕРЕ, О ЖИЗНИ, О ЛЮБВИ»

Content

Геннадий Павлович Аксенов
Бажоный

Сирота Часть первая

В тайге Часть вторая

Прощание Часть третья

Текст задней обложки