Нил Саймон

Билокси-блюз

Армейская история в двух частях.

Biloxi Blues by Marvin Neil Simon (1985)

Перевод с английского Ирина Головня

Действующие лица:

Рой Селдридж.

Джозеф Виковский.

Дон Карни.

Юджин Морис Джером.

Арнольд Эпштейн.

Сержант Туми.

Джеймс Хеннеси.

Ровена.

Дэзи.

Действие первое

Пролог

Оформление сцены условно, стилизовано; одна сцена легко переходит в другую.

Юджин (в зал). Меня зовут Юджин Моррис Джером. Это мой дневник. Я его веду уже четвертый день. То был мой четвертый день в армии, и я уже всех ненавидел… Мы ехали в обшарпанном вагоне. Три дня никто из нас не мылся. Вонища стояла смертоубийственная. Мы должны были убивать японцев и немцев. Но вместо этого мы отравляли Америку своим смрадом.

Грохот поезда.

Юджин (читает). «Рой Сэлридж из Нью-Йорка. От него разит, как от бутерброда с протухшей рыбой, забытого в вагоне. Воображает, что у него редкое чувство юмора. Но как можно смеяться над парнем, у которого во рту двенадцать дырявых зубов из тридцати двух?

Грохот поезда.

Юджин (публике). Джозеф Виковский из Бриджпорта, штата Коннектикут, обладал двумя уникальными особенностями: у него был луженый желудок козла — он мог есть все, что угодно, А свой любимый шоколад „герши“ — ел вместе с оберткой… И вторая особенность — это то, что он всегда пребывал в состоянии возбуждения, И днем и ночью, и во время строевой подготовки, и даже во время она. Объяснить этот феномен не берусь. Возможно; какая-то редкая форма паралича?

Грохот поезда. Вдруг КАРНИ во весь голос начинает петь какую-то популярную песенку.

Юджин (в зал) — Дональд Карни из Монтилейра, штата Ныо-Джерси. Был отличный парень, пока кто-то не сказал ему — в порядке роковой ошибки — что у него голос звучал, как у самого Нат Кин Коула. Голосок у него был тощий по контрасту с пышными формами его сестры. Такого бюста я в жизни своей не видывал. Она приехала в форт Дикси навестить брата. На ней был красный свитер, плотно облегавший грудь, вот тогда-то я и увидел, как это „парализовало“ Виковского.

Стук колес.

Юджин (в зал). Арнольд Эпштейн из Нью-Йорка — с Королевского бульвара. Чувствительный, интеллигентный и весьма начитанный молодой человек. Основной его недостаток — больной желудок, который не переваривал пищу, более грубую чем крутое яйцо. Думаю, что Эпштейну в армии долго не продержаться. Ведь невозможно же в военное время каждый вечер ходить обедать домой…

Стук колес.

Эй, Арнольд! Какую книгу из тех, что прочитал, ты считаешь самой замечательной?

Эпштейн. „Война и мир“. Я прочел ее пять раз.

Юджин. А если бы я захотел стать писателем; что бы ты посоветовал мне прочитать?

Эпштейн. Весь третий этаж публичной библиотеки Нью-Йорка,

Юджин (в зал). Если бы немцы только знали, какая армия им угрожает, они бы с нетерпением ждали нашего вторжения… И вот, я — Юджин Моррис Джером из Брайтон-Бич; Бруклин, Нью-Йорк. Я впервые покинул отчий дом. На войне я решил добиться трех вещей: остаться в живых, стать писателем и потерять невинность… Но сначала я должен был пройти военную подготовку в страшных болотах Миссисипи…

1 эпизод

Несколько секунд царит тишина. Затем КАРНИ во сне снова начинает петь ту же песенку. Меркнет свет; грохот несущегося поезда уходит вдаль вместе с голосом Карни. Мы слышим топот марширующих солдат и походную песню в такт маршу.

Высвечивается казарма. Затихают шаги солдат. Легко, трусцой в казарму вбегают: ЮДЖИН, ВИКОВСКИЙ, ЭПШТЕЙН СЭЛРИЖ и КАРНИ с тяжелыми вещевыми мешками. Они разгорячены, вспотели, устали, Осматривают свои новый дом, где им предстоит провести несколько месяцев.

Юджин. Ну и жарища, ребята! Адское пекло! Я весь изжарился! (Кладет свой вещевой мешок на нижнюю койку.)

Виковский. Можешь прохладиться на верхней. Нижняя койка моя. (Швыряет наверх мешок Юджина, свой кладет на нижнюю койку.)

Эпштейн бросает свой мешок на верхний койку рядом с койкой Юджина, снимает со свернутого матраца клопа. Все разложили свои мешки: сидят или лежат на койках.

Карни. Устал как собака.

Юджин. В Бруклине такой жары мы не знали.

Сэлридж. А где у них телефон? Ну-ка позвони менеджеру, пусть принесет кока-кола со льдом.

Появляется СЕРЖАНТ ТУМИ со списком на доске.

Туми. Взвод, становись!!

Солдаты нехотя встают.

Сэл. Приветик, сержант.

Туми. Я скомандовал: „СМИРНО“! Это значит, немедленно построиться! В шеренгу становись!

Все вскакивают, выстраиваются перед койками, ТУМИ прохаживается взад и вперед, внимательно изучает солдат.

Стоять смирно, это значит, что вы должны стоять навытяжку, пока я не скомандовал: „Вольно!“ Ясно?? Взвод, СМИРНО!!

(Все подтягиваются. Несколько секунд он проверяет их выправку.) ВОЛЬНО!!

Все расслабляются. ТУМИ пристально смотрит на каждого, затем заглядывает в список.

Начинаю перекличку. Ответ: Хо. Не говорить: ни „да“, ни „нет“ ни „есть, сэр“, ни „так точно“. И никакой отсебятины. Как я уже разъяснил выше, ответ один: „ХО“. Виковокий Джозеф Ти, ты меня понял.?

Виковский. Хо!

Туми, Сэлридж Рой Даблъю?

Сэл. Хо!

Туми. Карни Дональд Джей.

Карни. Хо!

Туми. Джером Юджин Эм.

Юджин. Хо!

Туми. Эпштейн Арнольд Би,

Эпштейн. Хо! Хо!

Туми. (смерив его взглядом) Разве в нашем взводе два Арнольда Эпштейна?

Эпштейн. Нет, сержант, один.

Туми. Тогда какого черта ты два раза сказал „хо-хо“?

Эпштейн. Вы правы, сержант.

Туми. Эпштейн Арнольд Би

Эпштейн. Хо!?

Туми. Еще разок.

Эпштейн. Хо!

Туми. Еще один раз.

Эпштейн. Хо!

Туми, Наконец, ты меня понял?

Эпштейн. Хо!

Туми (солдатам). Я — сержант Мэрвин Джей Туми вы постулили в мое распоряжение, я буду командовать вами десять недель вашей основной подготовки здесь в распрекрасном Билокси на Миссисипи. И те, кто смогут выдержать жару, влажность, тараканов, пауков; змей и всякую гниль: грибок, дизентерию, сифилис, гоноррею, тропическую лихоражу, будут затем, отправлены на какой-нибудь дерьмовый остров в Тихого океане, или в загаженные горы Северной Сицилии. И в том и в другом случае вы навряд ли вернетесь к своим папам и мамам в состоянии полной невинности. Единственный шанс выйти из войны здоровым и телом и душой — это родиться любимой дочерью президента Соединенных Штатов… Говорю вам на основании личного опыта: год и два месяца я прослужил в Северной Африке, там: в песках Аравийской пустыни, похоронено семьдесят три процента моих товарищей. И яркие ленточки на моей груди выражают признательность правительства за мой скромный вклад в это дело; за то, что я пожертвовал ему энную часть своего мозга; в то время как оставшаяся часть защищена тяжелой стальной пластинкой в моей голове. Эта травма сделала меня умным, чутким, проницательным и отзывчивым наставником еще не обломанных зеленых юнцов, и вместе с тем самым жестоким, сумасшедшим садистом, прожженным сукиным сыном, какого вы еще никогда не видели… Вот это вам и придется узнать за десять недель военных учений. Тебе это ясно, Эпштейн?

Арнольд. Полагаю, что да.

Туми. ТЕБЕ ЭТО ЯСНО, ЭШПТЕЙН?

Арнольд. ХО!

Туми. ТЕБЕ ЭТО ЯСНО, ДЖЕРОМ?

Юджин. Хо, да!

Туми. Хо, что?

Юджин. Хо, ничего.

Туми. Джером, ты меня слушаешь?

Юджин. (нервничая) Да, хо. То есть, ХО, сэр. Просто — хо.

Туми. Ты откуда, Джером?

Юджин. 14–29 Пуласки Авеню.

Туми. Я двенадцать лет служу в армии и еще ни разу не встречал рожи с Пуласки Авеню 14–27. Объясни мне, Джером, — почему?

Юджин. Там мой дом. Там живет только одна семья. Простите. Я хотел сказать, что я живу в Брайтон Бич, Бруклине, Нью-Йорке.

ТУМИ замечает, что ЭПШТЕЙН как-то ёжится, переступая с ноги на ногу.

Туми. Ты мне хочешь что-то оказать, танцор?

Арнольд. Я хочу в туалет, сержант.

Туми. Вот беда, что же нам делать? В армии нет туалетов.

Арнольд. А в форте Дикси они были.

Туми» Там НЕ БЫЛО туалетов.

Арнольд. Были; сержант, я часто ими пользовался.

Туми. Повторяю: у нас на базе нет туалетов. По-твоему, я говорю неправду?

Арнольд. Никак нет, сержант.

Туми. Так в чем же у тебя проблема, Эпштейн?

Арнольд. В том, что… Хо. Хо.

Туми. Ты прав: хо, хо… А знаешь, в чем твоя проблема, Эпштейн?

Арнольд. В том, что мне это срочно нужно.

Туми. Нет, сынок, не то. Твоя проблема в том, что ты не знаешь армейской терминологии. То место, где солдат освобождает кишечник, облегчается, испражняется; гадит… называется УБОРНОЙ или СОРТИРОМ.

Улыбка на лице Юджина.

Что здесь смешного, Джером?

Юджин. У вас богатый словарь, все на одном дыхании…

Туми. Вот потому-то эти ленточки и украшают мою грудь. Потому что я опытный старый служака. Ты это понял, Джером?

Юджин. Да.

Туми. Что??

Юджин. Хо.

Туми. Виковский, а ты откуда?

Виковский. Из Норфолка, штата Вирджиния.

Туми. Сэлридж, ты знаешь, где это?

Сэл. Хм… в штате Вирджиния. Этот самый Норфолк, я так полагаю.

Туми. Виковский, он правильно сказал?

Виковский. Хо.

Туми (глядя в упор на Сэлриджа). А что ты делал в Норфолке, солдат?

Сэл. Я никогда там не был, сержант.

Туми. А я не с тобой говорю, Сэлридж.

Сэл. Но вы на меня смотрели.

Туми. Я мог на тебя смотреть, но я спрашивал солдата из Норфолка. (Опять смотрит на Сэлрвджа.) Так, чем ты там занимался, Виковский?

Всеобщее смущение.

Виковский. Я возил грузовик. Фургон. Перевозил мебель.

Туми. Это как раз именно то, что требуется на Тихом океане, Ведь кто-то должен уметь перевозить мебель в джунглях. (ЭПШТЕЙН поднимает руку.) Мне кажется, что рядовой Эпштейн хочет задать вопрос.

Арнольд. Я могу пройти в сортир, сержант?

Туми. Пока еще нет. Я знакомлюсь с новыми членами взвода, Эпштейн. (Смотрит в упор на Виковского.) Повтори свою фамилию, солдат.

Виковский. Виковский.

Туми. Я спрашиваю человека рядом.

Сэл. Сэлридж!

Туми (указывая на Карни). Вот ты, парень! Я обращаюсь к тебе.

Карни. Карни, сэр. Донадьд Джей… Хо!

Туми. Сейчас не перекличка. Сам вижу, что ты здесь. Я спросил; откуда ты: Карни Дональд Джей?

Карни. Точно не помню… Ах, да из Монтклейра, Нью Джерси.

Туми. А какая у тебя была работа на гражданке, в Монтклейре, Нью-Джерси? Отвечай, рядовой Карни Дональд Джей.

Карни. У меня не было работы.

Туми. Значит, ты не работал? Ты был безработным, я правильно тебя понял?

Карни. Нет, сержант. Я работал в обувном магазине. На складе.

Туми (удивлен). Ты только что сказал, что ты не работал?

Карни. В Монтклейре я не работал. Я просто жил в Монтклейре. А работал я в Тинеке. Но вы спросили меня, какая у меня была работа в Монтклейре.

Туми, Понятно… Рядовой Карни Дональд Джей… мне ясно твое намерение: ты хочешь в присутствии людей моего взвода унизитъ меня и насмеяться надо мной?

Карни. Никак нет, сержант.

Туми. И вместе с тем, ты именно так и поступил. Пока я стою здесь перед моими новобранцами, ты очень ловко все перевернул, чтобы умышленно и преднамеренно меня унизить. Нет, рядовой Карни Дональд Джей, это даром тебе не пройдет!

Карни. Да я совсем об этом не думал…

Туми. Обещаю, что ЭТО ДАРОМ ТЕБЕ НЕ ПРОЙДЕТ! ТЫ ПО УШИ В ДЕРЬМЕ, парень! Вы все это поняли?

Все (хором). ХО!

Туми. Что?

Все. Хо!

Туми. Строго говоря, Карни, я принадлежу к старой армейской школе. А старая армейская школа означает дисциплину. Рядовой Карни, ты можешь выжать себя на руках?

Карни, Да, сержант.

Туми, И сколько выжиманий за один раз?

Карни. Десять, пятнадцать… Руки у меня не ахти какие сильные.

Туми, Поздравляю тебя, Карни. Тебе придется перекрыть свой старый рекорд. Ты у меня сделаешь СТО выжимании, Карни. Да хочу, чтобы это было немедленно. ТЫ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛ?

Карни. Сто выжимании?! Я не могу.

Туми. РОЖУ НА ПОЛ, СОЛДАТ!!!

Карни. Позвольте, я лучше пять дней по двадцать?..

Туми. Начинай счет. Ну? Отрывай задницу!

Карни (выжимается). Раз… два… три… четыре… пять…

Туми (глядя в упор на Эпштейна). Никто из вас не будет: есть, ни пить, ни спать и не пойдет в сортир, пока я не услышу цифру СТО!

Карни. Шесть. о семь… О, господи!.. девять… десять…

Туми. А где же восемь? Ты пропустил восемь, паренек.

Карни. Нет; я сделал… только не посчитал.

Туми. В таком случае, заново открывай счет; мальчик, Сначала и по порядку, чтобы все слышали…

Карни. Раз… два… три…

В течение всей сцены КАРНИ с большим трудом делает выжимания.

Туми. РЯДОВОЙ ДЖЕРОМ! Ты, вероятно, думаешь, что я подверг рядового Карни подлому, жестокому, и несправедливому наказанию? Это так?

Юджин. О, я не знаю. Сегодня мой первый день в армии…

Туми. Я хочу слышать от тебя только правду, да видит бог. Рядовой Джером, это наказание справедливое или несправедливое? Я жду ответа, парень.

Юджин. Хм… Я полагаю, здесь какое-то недоразумение… Я полагаю… (Щупает лоб.) Боюсь, что у меня болотная лихорадка, сэр.

Туми. Отвечай: да или нет, Джером. Я несправедлив к тому парню, который пыхтит там на полу?

Юджин. Мое мнение? Да, сержант.

Туми. Ясно. Видно, ты, Джером, не понимаешь пользы дисциплины. Благодаря дисциплине, и только благодаря ей, мы сможем выиграть эту войну. И пока ты этого не поймешь, я буду вколачивать дисциплину в твою башку! СЭЛРИДЖ! Сто выжиманий! НА ПОЛ!!!

Сэл. Мне?.. Но ведь я молчал?

Туми. На войне иногда приходится жертвовать собой ради других.

Сэл. Но ведь мы пока еще не на войне?

Туми. НА ПОЛ РОЖУ, СОЛДАТ!!

Сэл (на полу). Раз… два… три… четыре…

Продолжают выжиматься.

Туми (Юджину). А мой приказ рядовому Сэлриджу не кажется тебе еще более жестоким, чем мой приказ рядовому Карни? Как считаешь, рядовой Джером?

Юджин. (глубоко вздохнув). Нет, сержант.

Туми. Ну, хватит, мальчики.

Они бросают выживания.

Вы слышали, что рядовой Джером одобряет мой метод внедрения дисциплины. Он считает его честным, нравственным и справедливым. И потому с его поддержкой и одобрением к нам присоединится рядовой Виковский. Сто отжимание! На пол, Виковский! Я вижу, что ты благодарен. Сказки спасибо своему дружку, рядовому Джерому.

Виковский (злобно, Юджину). Я его поблагодарю. Несколько позже.

Начинает выжимания.

Туми. Принимайтесь за работу, мальчики.

Виковский. Раз… два… три… четыре…

Юджин. (Виковскому). Мне очень жаль…

Карни. Сержант… я… Я больше не могу.

Туми. Понимаю, сынок, и сочувствую. Была бы возможность, я бы тебе помог.

Юджин. Я выполню его норму, сержант.

Туми. Чертовски благородно с твоей стороны, Джером. Боюсь, что рядовой, Карни не хочет, чтобы кто-то другой выполнял за него его долг,

Карни. Ничего, я сделаю исключение, сержант.

Туми. Карни, тебе просто не хватает стимулирующего прмимера. Потому я призываю добровольцев соединить свои усилия с рядовыми Карнеем, Сэлриджем и Виковским. Все добровольцы сделают один шаг вперед и крикнут: Хо! Начинайте!

Юджин (выходя вперед). Хо!

АРНОЛЬД молча стоит на месте.

Туми. Итак, у нас уже есть один доброволец и один воздержавшийся (Лицом к лицу становится перед Арнольдом.) Рядовой Эпштейн, твое молчание означает, что ты не хочешь стать добровольцем?

Арнольд. У меня небольшое искривление позвоночника, но комиссия его не отметила.

Туми. МОРДУ НА ПОЛ, ЭПШТЕЙН!!! (АРНОЛЬД падает.) Начали… Хо!

Арнольд. Раз… два… три… четыре…

Все четверо работают на полу. Труднее всего Карни и Эпштейну. ТУМИ счастливый, ходит взад и вперед.

Туми. А сейчас, когда движемся вперед в нашем едином стремлении утвердить дисциплину… И сейчас, когда пот льет ручьями с ваших лиц, а ваши дряблые мускулы напрягаются, чтобы вознести ваши жалкие, хилые, желеобразнне тела, подумайте в эту минуту о рядовом Джероме из Брайтон Бич, Нью-Йорка — его сейчас нет на полу, рядом с вами. Ведь он не разделяет ни вашей боли, ни ваших героических усилий… Судьба всегда выбирает кого-то, кто любит проехаться за чужой счет. Такой человек всегда выкрутится, всегда ускользнет, благодаря своим грязным уловкам. Мне думается, что такой человек есть в нашем взводе: это рядовой ЮДЖИН Эм Джером. Вы что-то ослабили темп, мальчики. Чем скорее кончите, тем раньше попадете в столовую. Отведайте нашей добротной южной кухни…

ТУМИ уходит.

Юджин (публике). И вот тогда я принял решение уйти из армии. Я хотел выстрелом отсечь какую-нибудь часть тела, которая бы мне в будущее не пригодилась, но я не знал, на какой части остановиться. Но самое худшее было впереди.

2 эпизод

Высвечивается армейская столовая. За деревянным столом, тупо уставившись в алюминиевые миски, держа вилки в руках, ВИКОВСКИЙ, СЭЛРИДЖ, КАРНИ, ЭПШТЕЙН. К «ужину» никто не прикоснулся.

Карни. Интересно, что это такое?

Виковский. Моего брата кормили таким же на флоте. Они называли это С.О.С.

Карни. А что такое С.О.С?

Виковский. Спасите наши души от такого дерьма.

Карни (рассматривая) Действительно похоже.

Виковский. Что-то мясное? Попробуем подливку. Есть можно. Я голоден, как собака. (Начинает есть.) Брр… Ужасно… возьмем немного кетчупа. (Поливает кушанье кетчупом.)

Сэл. Если бы мы сбросили все это дерьмо над Германией, немцы тут же бы сдались.

Появляется ЮДЖИН со своим подносом, на лице испуганное выражение.

Юджин. У нас в зоопарке в Бронксе таким же кормят обезьян. Я видел, как гориллы швыряли это друг в друга.

Арнольд. Не можешь есть, попроси заменить другим блюдом. Согласно правительственной инструкции, рядовой и сержантский состав должен получать хорошее питание.

Виковский. Закажи им бульон с клецками из мацы. Я слышал, что армия славится своим бульоном с клецками из мацы. (Он и СЭЛ смеются.)

Юджин озабоченно смотрит на Арнольда.

Арнольд. Имею все основания жаловаться. Я буду говорить с сержантом.

Карни. Садись, куда ты?

Юджин. Не связывайся с ним, Арнольд. Он ведь ненормальный. Быть может, это дерьмо и готовилось по его рецепту?

Виковский (Юджину и Арнольду). Послушайте, вы. Не заводите сержанта. Он вас не любит, и мы ему тоже не нравимся. Начнете заводить его — будете иметь дело со мной.

Арнольд. А кто произвел тебя в подполковники?

Виковский. Я сам. Личное выдвижение. И если мне еще раз придется из-за тебя, Эпштейн, делать выжимания, ты будешь лежать подо мной.

Сэл. Вот теперь все стало ясно — кто есть кто. (Смеется.)

Арнольд. Я со своим желудком вообще должен быть освобожден от армии. И никто не заставит меня есть эту дрянь, если я не хочу!

Появляется ДЖЕЙМС ХЕННССИ, солдат такого же возраста, он несет наряд на кухне. Насыпает сахар в сахарницы.

Хеннеси. Вы слыхали, ребята, что случилось во взводе у Бейкера? Какой-то паренек совсем спятил. Сказал, что пошел домой, потому что в армии ему, видите ли, не нравится. Капитан хотел его удержать, но паренек так ему двинул, что разбил капитану нос. Получит за это тюрьму. Просидит пять, а то и все десять лет в Ливенворте. В армии нянчиться с вами не будут, вы это скоро почувствуете на собственной шкуре.

Карни. Надеюсь, что нас перебросят в район Тихого океана. Там-то уж побалуемся китайской кухней.

Хеннеси. Моя фамилия Хеннеси. Я тоже в вашем взводе. Но сейчас отбываю наряд на кухне. Получил восемь дней.

Виковский. За что же?

Хеннеси. Недоел суп. Оставил в тарелке две ложки ячменной бурды… Учтите это, ребята. (Увидя, Туми, быстро уходит.)

Туми. Ну, как, ребятки, дела? (Все ему улыбаются, кроме Эпштейна.) Как ужин?

Виковский. Отличный, сержант.

Сэл. Жаль только, что маловато.

Юджин. Оригинальная пища, сержант.

Туми. А ты, Эпштейн, разве не голоден?

Арнольд. Я считаю, что самое питательное — это хлеб и вода.

Туми. Конечно, вам нужна хорошая, колорийная пища: вас ожидают десять тяжелых недель тренировки. Выступаем сегодня ночью.

Карни. Сегодня ночью?

Туми. Это я приготовил вам маленький сюрприз, чтобы вы растрясли вечерний ужин. Выступаем сегодня в полночь.

Юджин. В полночь?

Туми. Здесь поблизости, ведь это ваша первая ночь в армии. Небольшой поход, миль так; на пятнадцать по болотам и топям. Что скажешь Джером? Считаешь ли мое задание разумным?

Юджин. Мы избрали Виковского лидером! Пусть он и отвечает.

Виковский бросает гневный взгляд на Юджина.

Туми. Виковский, я правильно постудил?

Виковский. Я не подвергаю сомнению приказы, сержант. Я их выполняю.

Туми. Хороший ответ, Виковский. Вообще, все это чушь номер один, но ответ хорош… А как ты, Эпштейн. Ты готов совершить поход на пятнадцать миль по болотам? АРНОЛЬД. Нет, сержант.

Туми. Нет???!!! Ребята, Эпштейн не расположен… Но почему же, Эпштейн?

Арнольд. Пять ночей и пять дней мы ехали в поезде из форта Дикс и ни одной ночи по-настоящему и не спали.

Туми. Понятно… Сказано честно, Эшптейн… Я освобожаю тебя от похода, Я ценю человека за его откровенность.

Арнольд. Спасибо, сержант.

Туми. Я даю тебе возможность как следует отоспаться, но только… когда ты отмоешь; надраишь и наведешь блеск на все унитазы, стульчаки, писсуары в уборной. И если они не заблестят и не заиграют к нашему возвращению, то дополнительно будут наказаны Виковский и Сэлридж. Двести выжиманий с каждого! Это примирит их с тобой, Эпштейн. Кто еще хочет остаться сегодня вечером в казарме?.. Тогда начнем собираться. В двадцать четыре ноль-ноль с вещевыми мешками строимся у казармы, по всей форме. А НУ, ЖИВО, МАРШ!!! (Все вскакивают, кроме Эпштейна.) СТОЙ! ЧЕРТ ВАС ДЕРИ! (Все замирают) НИКТО, ни один человек не выйдет отсюда, пока он не съест, не доест, не проглотит эту высококалорийную жвачку, отпущенную вам США. Вы будете сидеть здесь ковыряя еду, пока она не зацветет но, видит бог, вы будете сидеть здесь до тех пор, пока вы не очистите свои тарелки… Взвод, стройся! Тарелки вперед! (Все быстро выстраиваются перед Туми, впереди ВИКОВСКИЙ для инспекции.) Молодец Виковский, отходи! (Дальше Сэлридж.) Хорошо, отходи! (ВИКОВСКИй, СЭЛ. уходят. Следующий Карни. Он не прикасался в еде.) Что это значит, Корни? Я вижу, в твоей тарелке ужин?

Карни. Да сержант. Я отроду не ел такой мешанины.

Туми. А через месяц ты будешь есть! Она тебе будет нравиться, потому что ты целый месяц просидишь за столом! На место! (КАРНИ с мрачным видом садится за стол. Очередь Юджина, он протягивает Туми тарелку) Тебе тоже не нравится наша кухня, Джером?

Юджин. Это не потому, сержант. Причины чисто религиозные. У нас на этой неделе пост — целых два дня.

Туми. А сейчас март, Джером. Рош-Ахона и Йом Киппур в сентябре. У меня есть календарь всех религиозных праздников, опять хочешь меня провести?

Юджин. Но это совсем другой праздник, — праздник… Эль Малагуэна.

Туми. Первый раз о таком слышу.

Юджин …Это праздник испанских евреев.

Туми. Карни!

Карни. Хо, сержант.

Туми. Отдай половину своего ужина Джерому.

Карни (улыбаясь) Слушаюсь, сержант.

Туми (Юджину). Ешь на здоровье. Желаю тебе веселого Эль Малагуэна, Джером! (ЮДЖИН садится на место. КАРНИ быстро перекладывает часть своего ужина на его тарелку. ЮДЖИН расстроен. Очередь Арнольда) А ты, Эпштейн, что скажешь?.. Что сегодня день святой кукарачи?

Арнольд. Что у меня больной желудок, сержант. Гастрит на нервной почве.

Туми, Вот оно что? А как же ты прошел медицинскую комиссию?

Арнольд. У меня расстройство, только когда я ем. Но я ничего не ел перед осмотром. Я взял с собой сэндвич — салат с цыпленком, чтобы наглядно показать результаты: когда пища идет в желудок через пищеварительный тракт, то…

Туми. Ты что псих, Эпштейн? По-моему, ты псих. Да вся эта дерьмовая история придумана психом.

Арнольд (достает по нагрудного кармана бумагу). Вот письмо от моего лечащего врача из больницы Маунт Синай на Пятой авеню.

ТУМИ хватает письмо пробегает его глазами.

Туми. Ты показал его эксперту медицинской комиссии?

Арнольд. Да, сержант.

Туми. И что он сказал?

Арнольд. Он сказал, что сэндвичи с цыпленком есть не надо, и зачислили меня в новобранцы.

Туми. В таком случае грош цена твоему письму. (Рвет письмо, бросает мелкие кусочки в тарелку Арнольду.) Надеюсь, Эшптейн, что ты все съешь, включая и это письмо, чтобы тарелка была чистой. Капрал у дверей проследит за этим. Приятного аппетита, ребята, (Резко поворачивается,) «Эль Малагуэна»…

АРНОЛЬД и его товарищи сидят в оцепенении.

Юджин. У меня есть мысль.

Карни. Какая?

Юджин. Бросить все это под стол и смыться. Когда они это обнаружат, нас здесь не будет.

Карни. Колоссальная идея. Только надо действовать быстро, пока никто не смотрит.

Юджин. Я скажу, когда можно.

Карни. Главное — не упустить момент.

Юджин (озираясь). О кей, давай!

Все одновременно опускают миски под стол, чтобы вывалить еду, но тут раздается окрик: МИСКИ НА СТОЛ! Они повинуются.

Карни. Не успели.

Арнольд. Дай ее мне.

Карни. Что?

Арнольд. Твою миску. Я все равно есть не буду. Зачем всем страдать? Вали все ко мне. ЮДЖИН. Ты это серьезно?

Арнольд. Какой же это все идиотизм. Но я человек — разумный. И я отказываюсь подчиняться идиотам. Вот кончится война, будут проводить расследования… (Ребятам.) Ну, давайте. Кидайте все в мою миску.

Все складывают свои порции в миску Арнольда.

Карни. Знаешь, Эпштейн, ты мне нравишься. Теперь я буду садиться за стол только рядом с тобой.

Карни и Юджин уходят.

Арнольд (один). Вы не заставите меня есть это дерьмо! Я не могу!.. Поймите, не могу! И не буду!.. Не буду!

ЮДЖИН в одежде для похода.

Юджин. Арнольд так и не притронулся к ужину, За это ему пять дней наряда на кухню и чистку уборных в придачу. И все же, это было лучше, чем мотаться вою ночь напролет по грязным топям Миссисипи.

3 эпизод

Зловещие крики таинственных птиц и каких-то животных.

Сцена погружается в темноту. Высвечивается солдатский барак. Из туалетной комнаты выходит АРНОЛЬД (бросается на кровать).

Ах, Арнольд, что это было… Ты все пропустил. Мы вязли в болоте по самую шею. К нам липли водяные гадюки; огромные ящерицы ползали по нашей одежде… Болотные птицы шлепались нам на грудь, да еще норовили попасть в глаза… Ты что, Арнольд?.. Что с тобой?

Арнольд. Оставь меня!

Юджин. Что случилось? Ты заболел?

Арнольд. Уйди; ты такой же, как и они. Я вас всех ненавижу!

Юджин. Брось, Арнольд, ведь я тебе друг. Товарищ. Со мной ты можешь быть откровенен.

Арнольд. (приподнимаясь, озирается). …Я выхожу из игры. Завтра утром я уезжаю… В Мексику или Центральную Америку… и пробуду там до конца войны… я не позволю, чтобы меня топтали как грязь, как червяка под ногами. Я не буду помогать им защищать страну, которая даже не может защитить своих граждан! Подлецы.

Юджин. И все из-за дежурства в уборной? Нам всем придется по очереди чистить унитазы. Пойми это… Все это игра, Арнольд.

Арнольд. Я был в уборной один… Я чистил ее целых четыре часа, ползая на коленях. И она засверкала еще ослепительнее чем ванная моей матери. Как вдруг являются двое армейских: повар, весом так фунтов в триста, а с ним еще какой-то субъект, папиросы во рту, от обоих пивом разит… Пришли по своей надобности… Только вместо писуара использовали унитаз и стали вы водить круги и восьмерки… Когда они оправились, я им сказал: «Я только что все почистил. Спустите, пожалуйста, воду». Но жирный повар послал меня к чертовой бабушке, да еще обругал нецензурно… Я преградил им дорогу в дверях и сказал: Читайте на стенке приказ капитана Лэндона: каждый обязан спускать после себя воду… Я вас прошу выполнить этот приказ, я на дежурстве и отвечаю за чистоту. Тогда громила сказал: «Вот ты и спусти, нью-йоркский щенок». Я им ответил: «Кем бы я ни был, но воду за собой прошу спустить»… Они переглянулись, и эта полутонная безмозглая туша кидается на меня, повертывает вверх тормашками, хватает за щиколотки и… оба они, держа мои ноги, кунают меня головой в унитаз в свою мочу и отраву… Они продержали меня до тех пор, пока я не стал задыхаться. Затем они привязали меня моим же ремнем к верхней переборке, скрутили за спиной руки каким-то грязным тряпьем и оставили так висеть головой вниз, как свинью для убоя… Что я мог сделать один? На помощь никто не пришел. Потом переборка сломалась, и я шлепнулся на пол… И отмывался двадцать минут. Всю жизнь придется отмывать свое унижение. Да, меня унизили. Я потерял собственное достоинство. Если я здесь останусь и если они вложат в мои руки ружье, то клянусь тебе, Юджин, когда-нибудь ночью я их обоих убью… Хоть я не убийца. Но я не хочу быть позором для своей семьи… Мне надо бежать отсюда. Теперь ты понимаешь?

Юджин. Но ведь ты не уйдешь самовольно? Тебя поймают. У них во всем мире агенты… Придет день, и ты рассчитаешься с ними. Ведь ты веришь, что есть справедливость?

Арнольд. Ты чертовски наивен, Юджин.

Из туалетной комнаты выходят ВИКОВСКИЙ и СЭЛРИДЖ. Они в нижнем белье, в руках полотенца, зубные щетки; паста.

Виковский (чешется). На мне сто двенадцать укусов этих сволочных москитов.

Сэл. (его пробирает дрожь). А я снял с себя дюжину пиявок. Одну из промежности — быть может, то была не пиявка. А что-то другое? (Ложится в постель.)

Его знобит. Из туалетной комнаты выходят КАРНИ и ХЕННЕСИ. Они тоже в нижнем белье, с полотенцами в руках. Барак. Солдаты на своих койках.

Карни. Ребята, что я сегодня услышал. Но это сверхсекретно. Повторить не могу.

Виковский. Почему?

Карни. Не хочу иметь неприятности, если вы растрезвоните.

Виковский. Но мы же не будем трезвонить. Давай, говори.

Карни. Готовится высадка наших войск в Японию и Европу. В один и тот же день.

Хеннеси. Откуда ты знаешь?

Карни. Поймал какую-то маленькую радиостанцию.

Юджин. Но почему же в один и тот же день?

Карни. Фактор внезапности. Высаживаются одновременно на рассвете — в Японии и в Европе. Чтобы одна страна не смогла предупредить другую.

Юджин. Что ты мелешь; Карни? Когда в Европе рассвет — в Японии уже темно. И японцы, конечно, успеют прочитать об этом в газетах.

Хеннеси. Наша армия еще не готова и плохо обучена. Да и солдат не хватит, чтобы сразу высадиться на двух континентах.

Арнольд. А вы знаете, сколько будет потерь при такой высадке? Шестьдесят восемь процентов. Это журнал «Тайм» подсчитал. Значит, шестьдесят восемь процентов будут убиты или ранены.

Виковский. Вот черт!.. Ну, а если, к примеру, взять нас — сколько это будет?

Арнольд. Нас шестеро. Значит, четыре человека будут убиты…

Юджин. Послушайте, вот если бы сейчас кто-то сказал нам, что он будет убит, чтобы он сделал в последние часы своей жизни? Вы можете сделать все, что хотите. Даю каждому пять секунд на размышление.

Карни. А я уже подумал. Умирать не собираюсь. Ты думаешь, что я позволю убить себя, чтобы доставить тебе удовольствие?

Юджин. А почему бы нет? Ведь это же просто фантазия. Я даю вам возможность сделать все, о чем вы когда-то мечтали. Так начинаем…

Сэл. Неплохая идея. Только, чур, играем на деньги.

Хеннеси. На ДЕНЬГИ?

Сэлриж. А то как же. Пять долларов с рыла. Кто переплюнет всех своей фантазией, тот и забирает банк.

Хеннеси. Как это противно.

Виковский. О кей! Я согласен. Кто будет судить?

Юджин. Я буду судить.

Виковский. А почему ты?

Юджин. Потому что это моя идея. Давайте деньги. Хеннесси, гони деньгу.

Все, кроме Элштейна, кладут деньги в общий котел.

Давай, Арнольд. Я знаю, у тебя много всяких фантазий.

Эпштейн. Своими фантазиями я не торгую.

Виковский. Тогда спали его койку!

Юджин. Давай, Арнольд. Прошу тебя.

Сэлриж. Мне это нравится. Я сорву банк!

Юджин (торжествующе). О кей! Начнем с тебя, Карни. Представь что ты мертв. Погиб на поле боя… Что бы ты сделал в последние дни на земле?

Карни. А сколько у меня дней?

Юджин. Семь дней.

Сэл. А мне нужно десять дней.

Юджин. Но ведь это моя игра. Итак, у тебя только неделя… Что бы ты сделал, Карни?

Карни. (задумался). Так вот… Я бы стал петь в городском мюзик-холле. Пять шоу в день — на ура. В зале — четыре тысяча девочек и один мужчина. Девочки — что надо. Фигурки — экстра-класс. И все от меня торчат…

Хеннеси. А что за мужчина в зале?

Карни. Президент фирмы «Декка рекордс». Он тоже от меня в кипятке. Даю свое последнее шоу и делаю выбор: либо девчонки все до одной… либо контракт с «Декка рекордс».

Хеннеси. И что же ты выбрал?

Сэл. (подначивая его). Ну, конечно, контракт на пластинки. Я бы лично хапнул контрит.

Карни. Точно! Так я же и выбрал контракт.

Сэл. (смеется). Ну и дурак! Поверял, я ведь нарочно… мог бы уложить столько девчонок, а теперь у тебя один лишь дерьмовый контракт!

Карни. Чушь порешь! Раз я теперь знаменитость, звезда, я могу иметь сколько угодно девчонок,

Сэлриж. Как же? Выкусь! Ты ведь будешь мертв. А на мертвых звезд девчонки никогда не торчат.

Карни. Пошел ты, знаешь куда! Я уплатил пять долларов за свою фантазию. Могу делать все что хочу… Какая оценка, Юджин?

Юджин. По началу ты шел отлично, но ты скатился, а в общем-то, хорошо — четыре балла.

Карни. Четыре балла? Неплохо. Такую отметку я даже в школе не получал.

Юджин. Прекрасно. Следующий Сэлридж.

Сэл. Хм…У меня значит, семеро баб-миллионерш, ну которых я имею… А я как мужчина о-го-го-го! И каждая отваливает мне миллиончик. К концу недели у меня набежало семь миллионов долларов. Здорово, мальчики?

Юджин. Но ты же будешь убит. На что тебе семь миллионов?

Сэл. Вот поэтому я и сказал что мне нужно десять дней, чтобы успеть размотать эти денежки. Ну, как? Сдавайтесь, ребята. Я вас всех обскакал. О-го-го-го.

Арнольд. Что за вздор. Чистое идиотство. Суперидиотство.

Сэл. А ну-ка выдай им Джером. Какой мой балл?

Юджин. В твоем желании нет поэзии. Даю четыре.

Сэл. Четыре балла? Четыре балла? Этот кретин подписывает дерьмовый контракт, и ты даешь ему тоже четыре балла?? Дудки! Я забираю свои денежки.

Виковский. Только посмей, тут же ляжешь на месте.

Сэл. Да я так, пошутил. А ты уж подумал, что я взаправду? Я вас разыграл. Ложится на койку. Кто следующий?

Юджин. Хеннеси.

Хеннеси. Я? Но я еще не готов.

Юджин. Твоя очередь.

Хеннеси. В таких делах я не мастер.

Юджин. Да брось ты, говори и все.

Хеннеси. В голову ничего не лезет.

Сэл. Раз ему в голову ничего не лезет — пусть отваливает. Ставь ему единицу. Кто следующий?

Хеннеси. Ну, хорошо… Эту неделю я проведу со своей семьей.

Виковский. Этот парень чокнулся.

Карни. Жаль, что играем на маленькие деньги!

Сэл. Что за кретин.

Хеннеси. Это же моя последняя неделя. Я могу провести ее как хочу. И я хочу провести ее в семейном кругу.

Карни (передразнивая) …в семейном кругу.

Сэл. Джером, что ты дашь ему за эту чушь.

Юджин. Полета фантазии нет; но по крайней мере честно… Четыре с плюсом.

Сэл. Ах, вот как! Чистое мошенничество! Вызываю военную полицию. Я получаю четыре балла за то, что я охмурил семь баб, миллионерш, и он получает четыре балла только за то, что поедет домой к своей мамочке. В таком случае даю вам другой ответ: я поеду в больницу навестить бедных сироток.

Виковский. Оставить, Сэлридж. Ты уже свое сказал.

Юджин. Виковский, твоя очередь.

Карни. А ну, выдай что-нибудь, Ковский. Кое-кому ты кажешься здесь героем.

Виковский. О кей… Меня всегда тянуло схлестнутъся с какой-нибудь женщиной, во всем мире известной, но для всех недоступной. Неважно — красива она, или страшна, но чтобы я был у нее единственным.

Хеннеси. У тебя уже кто-нибудь есть на примете?

Виковский. Есть одна такая на примете,

Юджин. Ого, кажется, счет возрастает.

Карни. И кто же она, Ковский?

Виковский. (с ухмылкой). Английская королева.

Все остолбенели, смотрят на него с изумлением.

Карни. Английская королева???

Сэл. Это все равно, что переспать со своей бабушкой.

Юджин. Но ты же хочешь быть единственным. У нее есть муж, английский король.

Виковский. У них в королевских семьях это случается только один раз в году, чтобы сделать наследника. А я готов каждый день, всю неделю.

Сэл. Да тебя к ней и на пушечный выстрел не пустят. Ее охраняют в ихнем, как его там… Рокингемском дворце.

Виковский. А меня пустят. В порядке исключения. (Тоненькие голосом) «Пропустите ко мне в спальню этого тарзана Виковского».

Арнольд. Обезьяны и гориллы. Я живу среди обезьян и горилл.

Хеннеси. Какой у него балл? Какую оценку ему даешь?

Юджин. Тяжелый случай. Считаю, что его желание абсолютно невыполнимо со всех точек зрения: моральной, этической, сексуальной. Однако в нем что-то есть… Ставлю пять с минусом!

Сэл (возмущенно). Раз так, то я забираю свои пять долларов. Не потерплю, чтобы меня обыграл этот сексуальный Тарзан.

Хеннеси. Да, сегодня, ребята, я многое о вас узнал.

Cэл. Взаимно, а потому затухни!

Виковский. Значит, я выиграл?

Юджин. Игра еще не кончилась. Остались двое.

Сэл. Следующий Эпштейн. Интересно, что он будет делать в последнюю неделю своей жизни на земле. Наверное, сдавать экзамен в университет.

Юджин. Арнольд, очередь за тобой.

Арнольд. В этой игре нет никакого смысла.

Юджин. Нет, есть.

Арнольд. В чем же смысл.

Юджин. В том, что она мне нравится. Ну, Давай. Тебе осталось жить всего одну неделю. Там, за океаном, тебя убьют. Какое твое самое заветное желание?

Все смотрят на Эшптейна… он сосредоточенно думает.

Арнольд. Мне не хотелось бы говорить. Потому что если я скажу, оно может не осуществиться.

Карни. Да нет у него никакого желания. Он только и делает, что жалуется.

Виковский. И портит воздух. Его тайное желание нагнуться пукнуть и взорвать мир.

СЭЛРИДЖУ это нравится.

Юджин. Подождите минуту. Пусть он выскажется. Да, есть у него желание… Ну, говори, Арнольд. Что бы ты сделал в последние дни своей жизни?

Все напряженно ждут.

Арнольд. Я бы хотел заставить сержанта Туми перед лицом всего нашего взвода сделать двести выжиманий.

Всеобщее оцепенение.

Виковский. Вот это здорово! Правда, мне невыгодно в этом признаться, но это здорово!

Сэл. Неплохо. Но пятьсот выжиманий было бы лучше.

Юджин. По-моему, идея колоссальная. Даю Эпштейну ПЯТЬ баллов о плюсом.

Карни. Зачем еще плюс? Ты с ума сошел. Теперь ты не сможешь его обыграть.

Юджин. Ничего. Я еще смогу выравнять счет.

Виковский. Если счет равный — значит, ничья. Забирайте ставки.

Юджин. Вот это правильно. Теперь пусть кто-то судит меня Виковский, выбирай судью.

Виковский. Я выбираю Сэлриджа.

Сэл. С удовольствием. Пусть он даже скажет зеленую чушь, я все равно дам ему пять с плюсом. Так что ребята ваши денежки в полной сохранности.

Хеннеси. Начинай Джи… Послушаем, что скажешь.

Юджин. Хорошо… Я уничтожу целую эскадрилью японских подводных лодок. Пусть мне за это поставят памятник в Брайтон Бич. Или же назовут в мою честь начальную школу или бассейн для плавания.

Сэл. Самое большое, что они сделают, — они назовут в твою честь сортир или раздевалку: здесь Юджин Эм. Джером снимал свои портки.

Хеннеси. Ну, дай ему договорить. Продолжай, Джи.

Юджин. Если это будет моя последняя неделя… я хотел бы еще влюбиться.

Карни. В кого?

Юджин. В идеальную девушку.

Виковский. Такой не существует.

Юджин. Если я в нее влюблюсь — значит, она существует.

Карни. Игра закончена. Рой объявляй его балл, и мы забираем наши деньги.

Все ожидают.

Сэл. Три балла с минусом.

Виковский. Как?

Сэл. Вот так. Я не позволю ему обставить меня своей дерьмовой историей. У меня хоть был «перец», а здесь? «Любовь в цвету». За что давать ему пять?

Виковский. О, Иезус! Ты просто болван, Рой. Сходи в сортир и посмотри, куда ты уронил свои мозги.

Сэл. Как я сказал — так и сказал. Все.

Юджин. Арнольд, ты выиграл. Стало быть, деньги твои.

Арнольд хочет взять деньги.

Виковский. Сработано безотказно. Евреи всегда кончают деньгами. Не так ли, Рой?

Сэл. Меня не спрашивай. На гражданке у меня не было знакомых евреев.

Виковский. Их очень легко узнать… хотя они и прячут кусочек грудинки под свой бутерброд, чтобы никто не увидел, что они едят свинину, это ведь так, Аднольд.

Арнольд. Мне надоела твоя чушь об евреях, Виковский. Знаю, что ты можешь сделать из меня котлету, но твоих насмешек я больше не потерплю, ты понял?

Виковский. Еще как потерпишь. Перенесешь еще и не то. Давай, давай, выходи. Посмотрим, какой ты храбрый. Я выколочу из твоей задницы все таблетки алка-зельцер.

Хеннеси. Перестань, Ковский. Не все ли тебе равно какая у него религия?

Виковский. Не я это начал. Почему Эпштейн считает себя выше других и не выполняет приказы? Я больше не буду делать сто выжиманий из-за каког-то идиота. Если он не изменит своего поведения, я изуродую его рожу, и не посмотрю, какой у него нос — еврейский или нет.

Бросаются друг на друга. Ребята разнимают их.

Карни. Прекратите. Увидел Туми.

Появляется Туми в нижнем белье. Все становятся на вытяжку.

Туми. Что за чертовщина? Что здесь происходит?

Хеннеси. Ничего, сержант.

Туми. Как ничего? Я слышал какие-то угрозы, крики. Кто-то обещал изуродовать рожу представителю национального меньшинства? И ты еще говоришь мне, что здесь ничего не происходит?

Хеннеси. Да, сержант.

Туми, Сначала выспись… паренек, а потом отвечай. А чтобы сон у тебя был крепким, тебе надо как следует поработать на ночь, чтобы почувствовать усталость; а потому СТО ВЫЖИМАНЙЙ! На пол, собачья морда, считай, чтобы я слышал!

ХЕННЕСИ ложится на под, быстро делает выжимания.

И если я еще услышу в вашем взводе расовую перебранку, то какому-то безмозглому подонку придется выгребать чайной ложечкой коровье дерьмо. Особенно, если я такое услышу от поляка! ГАСИТЬ СВЕТ!

Тут же гаснет свет. Небольшое световое пятно высвечивая Юджина.

Юджин.(в зал) Виковский мне никогда не нравился, а после сегодняшнего вечера я его просто возненавидел… Но больше всех я ненавидел самого себя за то, что не встал на защиту Эпштейна, такого же еврея, как я. Возможно, я боялся Виковского, возможно, еще и потому, что Эпштейн сам затеял ссору, А раз они оба меня не трогали, то я решил сохранить нейтралитет… ну, как Швейцария… Потом я записал в свои мемуары желания ребят на случай: если их убьют на войне. Я не собирался кому-либо показывать свои записи, и все же мне было немного стыдно, что я выдавал их тайные, сокровенные мысли…

Единственному человеку, вероятно, сейчас было хуже, чем мне — это Хеннеси на полу. ХЕННЕСИ (делая выжимания). Сорок один… сорок два., сорок три… сорок четыре… сорок пять…

Неделю спустя.

4 эпизод

Туалетная комната. СЭЛРИДЖ и КАРНИ заканчивают процесс бритья. КАРНИ причесывает волосы. Все в тельняшках, в шортах.

Сэл. Увольнительная — сорок восемь часов! Вот уж под-жару! Интересно, сколько девчонок можно пропустить, если, скажем, на одну четыре часа? Это значит… хм… (Подсчитывает.) Уф, сколько баб!..

Хеннеси. Будь осторожен. Ты знаешь, что можешь получить?

Сэл. Знаю. Большой кайф.

Входит ВИКОВСКИЙ, он страшно зол.

Виковский. Сукин сын! Вот гадина!

Сэл. Что случилось?

Виковский. (показывая, пустой бумажник). Кто-то вчера вечером шарил в моем сундуке. Очистил бумажник. Забрал мое жалованье до последнего цента. Шестьдесят два доллара. Подонок!

Карни. Почему ты думаешь, что деньги украли? А если ты их сам потерял?

Виковский. Перед тем, как лечь спать, я все пересчитал. Я откладывал деньги, чтобы хорошо погулять в субботу и в воскресенье. Думаешь, я не догадываюсь, кто это сделал. Или это сделали двое?

Хеннеси. Как ты можешь сказать, что это ОНИ? А может быть кто-то из нас.

Виковский. Кто же из вас?

Сэл. Неужели ты думаешь, что я такой идиот, и скажу, что это я украл твои деньги?!

Виковский. Это сделал Эпштейн. Ясно. Он хочет мне отомстить за тот вечер.

Хеннеси. Возможно; он зол на тебя, но он не способен на кражу.

Виковский. А ты, Хеннеси, не суй свой нос. Ты что, один из тех ирландских евреев? Что я такого ему сказал? Ничего особенного. На моей родине мы все либо поляки, либо итальянцы, негры, китайцы. Ну и что? Какое это имеет значение? Пусть ты ирландский еврей. Что мне за дело?

Хеннеси. Я наполовину ирландец — наполовину цветной.

Виковский. Ты это серьезно?

Хеннеси. Да. Мой отец — ирландец, мать — темнокожая.

Сэл. Заливаешь что-то. В наш эскадрон тебя б не зачислили.

Хеннеси. А я никому не сказал, Я скрыл,

Виковский. Вот оно что… Я чувствовал, что в тебе есть какая-то червоточинка, только не мог понять какая.

Хеннеси. Я темный ирландец, и ирландский метис. Теперь мы знаем твое отношение, Ковский.

Виковский. Я еще разберусь о этим, Хеннеси как только поймаю эту сволочь; которая украла мои деньги. Я разберусь с тобой.

Карни. А Туми знает об этой пропаже?

Виковский. Конечно, он слышал… Ведь я всех опросил… Когда у человека крадут шестьдесят два доллара, все узнают об этом.

Появляется ТУМИ.

Туми (хладнокровно). Джентльмены, создалась чрезвычайная ситуация. И все, кто хочет помочь мне ее разрешить, пошевелите мозгами, прежде чем боевой эскадрон получит увольнительную на субботу и воскресенье. СТРОЙСЯ!!! СМИРРНО! (Свет из туалета переходит в казарму. В комнату влетают все шестеро солдат, становятся навытяжку. ТУМИ в парадной форме прохаживается перед шеренгой, что-то серьезно обдумывая,) Уже двенадцать лет, четыре месяца и двадцать три дня, как я в армии, и во время моей службы мне довелось увидеть все: начиная с мятежа и кончая случаями нарушения нравственности. Я считаю мятеж и нарушение нравственности преступлениями более или менее незначительными. Мятеж — это акт агрессии, вызванный бурным проявлением угнетенных, подавленных чувств. Нарушение нравственности бывает тогда, когда надлежащий объект отсутствует и его заменяет ненадлежащий объект, но в данный момент присутствующий.

Юджин (в зал). Если вы вдумаетесь, то вы уловите смысл.

Туми. С другой стороны, кража — это дешевое дерьмовое преступление, И я его резко осуждаю. За тридцать один день вашей службы в армии вы, мальчики, сделали большие успехи, однако, вам еще далеко до настоящих боевых солдат. Сейчас я могу только выставить ваш взвод против одной нацистской барменши, взбивающей коктейли. Поэтому я ходатайствовал о том, чтобы взвод получил увольнительную на сорок восемь часов… Но пока мы не распутаем таинственную историю исчезновения шестидесяти двух долларов из бумажника рядового Виковского; увольнительная отменяется. Если вы не хотите состариться, поседеть, превратиться в ветеранов Второй мировой войны и пройти как американские легионеры, торжественным парадным маршем в День Перемирия, тогда я прошу виновного в течение тридцати секунд доложить на стол шестьдесят два доллара. Я говорю не о снисхождении, прощении, или воздержании от наказания, я говорю о восстановлении чести, доброго имени и уважения товарищей, ибо я расценю это признание как поступок личного мужества, который также даст вам возможность получить, хотя и непродолжительный, но честно заслуженный отдых. (Смотрит на часы.) Считаю до тридцати. Вот сейчас наступает та минута, которая рождает героев… Один… два… три… четыре… пять… (Все молча переглядываются). Шесть… семь… восемь…

Внезапно АРНОЛЬД вынимает свой бумажник, достает деньги, отсчитывает шестьдесят два доллара, кладет их на сундук Виковского.

Арнольд. Здесъ шестьдесят два доллара, кто хочет, может пересчитать.

Туми. Рядовой Эпштейн, считаю это излишним… Виковский, ты можешь взять свои деньги. (ВИКОВСКИЙ берет деньги, начинает их пересчитывать.) Я СКАЗАЛ: НЕ ПЕРЕСЧИТЫВАТЬ, ВИКОВСКИЙ!!

ВИКОВСКИЙ кладет деньги в карман, становится навытяжку.

Рядовой Эпштейн, ты можешь что-нибудь добавить?

Арнольд. Нет, сержант.

Туми. Тогда я могу спросить, почему ты решил вернуть эта деньги?

Арнольд. Так уж я решил.

Туми, Так уж ты решил. Отлично зная, что если я доложу командованию, тебя ожидает немедленное и справедливое наказание?

Арнольд. Да, я слишком хорошо это знаю.

Туми. Ты бы мог умолчать об этом инциденте. И вряд ли все это когда-либо раскрылось.

Арнольд. Я не мог допустить, чтобы пятеро невиновных людей пострадали бы из-за одного виновного.

Туми. Рядовой Виковский… Ты хочешь, чтобы я доложил об этом командованию и назвал имя виновного?

Виковский. Я только хочу свои деньги, сержант. А с этим подлецом я сам расправлюсь.

ТУМИ с удивлением смотрит на него, затем достает из кармана сложенные бумажные ассигнации.

Туми. В час ночи, когда я совершал обход, я обнаружил недопустимое равнодушие и разгильдяйство. Сундук Виковского был открыт, и в нем лежал пресловутый бумажник, представляя объект искушения для людей слабых и жадных. Я взял твои шестьдесят два доллара, Виковский, а пустой бумажник положил наместо. Я сделал это с целью тебя проучить… Но вместо этого подучилось так… что меня торпедировали.

Становится перед Эпштейном носом к носу.

Рядовой Эпштейн, неужели ты такой непроходимый кретин, что можешь принять на себя вину за преступление, которое не совершил?

Арнольд. У армии своя логика, у меня — своя.

Туми. Армейская «логика», как ты ее называешь, — это внедрение дисциплины, повиновения и безоговорочной веры в начальство. А какая у тебя, черт побери, логика?

Арнольд. Раз я в преступлении невиновен, я вправе сохранить личные мотивы при себе.

Туми. Здесь ты ошибаешься, солдат. Признаться в преступлении, которое ты не совершил, является таким же преступлением, как НЕ признаться в преступлении, которое ты совершил. Это называется обструкцией правосудию. Тебе может не нравиться наш устав, но, клянусь, ты будешь чистить все сортиры и унитазы до тех пор, пока ты не вызубришь устав слово в олово. Оставаться в казарме до особого распоряжения. Все остальные свободны на сорок восемь часов, Разойдись!!! Эпштейн!. Я хочу поговорить с тобой один-на-один! (Все расходятся по своим местам, АРНОЛЬД идет за Туми в уборную, поворачивается к нему, понижая голос.) Слушай меня, ты мушиный помет в навозной куче. Почему ты передо мной задираешься? Ты совершаешь большую ошибку. У меня есть щипцы для колки орехов, и я могу раздавить яйца тех; кто слишком задирает передо мной нос. Ты в самом деле воображаешь, что можешь меня проучить?

Арнольд. Я вовсе этого не хочу; сержант. Я стараюсь как-то поработать с вами.

Туми (искоса глядя на него). Мне кажется, Эпштейн, что у тебя батарейки сели. Или, быть может, водопроводчик отключил всю твою систему? Что значит ПОРАБОТАТЬ со мной — объясни.

Арнольд. Если вы хотите, чтобы человек работал, не унижайте его. Поднимайте наш дух, и вы добьетесь большего; только не унижайте нас как людей.

Туми. А какого черта ты вернул деньги, которые не брал?

Арнольд. Потому что я знал, что деньги взяли ВЫ. Я видел, как вы ж взяли. А выдумать преступление, которого не было, чтобы для того утвердить свои теории о дисциплине — метод по существу варварский.

Туми (подходя вплотную). Эпштейн, я могу сделать так, что начиная с сегодняшнего дня, ты будешь получать в столовой вместо еды ватные шарики и ничего больше. Тебе никогда не случалось есть ватные шарики, Эпштейн? Ты будешь их жевать до второго пришествия и ты не сможешь их проглотить. Люди, с которыми обходились мягко, не пойдут на пулемет врага. Они идут на пулемет врага потому что к их заднице приставлены штыки. Я НЕ ХОЧУ; чтобы они были человечными; я хочу; чтобы они были послушными.

Арнольд. Цари Египта учили своих рабов послушанию. И в результате они лишились и рабов и своего царства.

Туми. Ничего, пусть я тоже его лишусь, но прежде чем ты уйдешь, ты построишь мне самую большую, дьявольскую пирамиду, которой ты сам никогда не видал. Ты жалкий книжный червь, я стараюсь спасти жизни этих парней… Только встань на моем пути, и я сотру тебя в сухой куриный помет.

Арнольд. Это будет весьма интересное состязание, сержант.

Туми. После того, как я раздавлю твои яйца, ты можешь заменить их ватными шариками

Бросив испепеляющий взгляд на Эпштейна, ТУМИ быстро уходит.

…Я покажу ему… «варварский». О, Иезус!

Карни (завязывая галстук). Так кто же на самом деле украл деньги?

Сэл (чистя ботинки). Деньги Виковского — шестьдесят два доллара — украл Туми. Но Эпштейн украл у сержанта идею украсть у Виковского деньги.

Хеннеси, А в чем смысл?

Сэл. Ты видел когда-нибудь бой здоровенных моржей? В этом тоже нет смысла, но тем не менее они дерутся… Ты идешь, Ковский?

Виковский. Сейчас.

КАРНИ, ХЕННЕСИ уходят. АРНОЛЬД возвращается в комнату.

Никак не пойму тебя; Эпштейн. Какого черта ты совершил этот идиотский поступок? Зачем?

Арнольд. Ты не поймешь.

Виковский. Но почему? Неужели я слишком туп? Значит, я — тупоголовый поляк. Теперь кто кого обзывает?

Арнольд. Ты и самого себя. Если бы никто не признался, то все бы лишились увольнительных. Если бы кражу и совершил кто-то из наших, мне бы все равно пришлось чистить уборные. Он старается сломить мой дух.

Виковский. Но почему ты решил именно так поступить?

Арнольд. Талмудская премудрость.

Виковский. В чем же она?

Арнольд. Ты взвешиваешь две стороны вопроса — и выбираешь наиболее для себя интересную. Конечно, если кто-то не перехватил ее раньше тебя.

Виковский. Вот оно что… Но, тем не менее, я у тебя в долгу. Ты ради нас поставил под удар свою шею. (Протягивает ему руку.) В долгу не останусь.

Арнольд. Хочешь пожать мне руку?

Виковский. Другого повода больше не будет, давай, не упусти эту возможность.

Арнольд. Я не хочу кривить душой. Я это сделал не для тебя, а для себя.

Виковский. Я больше не буду откалывать штучки на твой счет, Эпштейн. Но все-таки, ты дерьмо!.. (Уходит)

Все уходят.

Занавес

Действие второе

5 эпизод

Часть комнаты непрезентабельного дешевого отеля. Два обшарпанных кресла стоят углом друг к другу. В них расположились ЮДЖИН и КАРНИ. СЭЛРИДЖ в нетерпении ходит из угла в угол. Все трое курят, нервно выпуская клубы дыма.

Сэлриж (глядя на часы). Он том уже целых полчаса. Мог бы управиться и побыстрее. В таком темпе ей много не заработать.

Карни. А если ему понадобится еще разок-другой?

Сэл. Да, Виковский пошел по второму кругу. Но дело ведь не в том, дело в том, что за каждый лишний раз приходится платить.

Карни. Но, может быть, она позволила Виковскому бесплатно из уважения к его природным данным?

Юджин. Ты говоришь, за каждым раз приходится платить?

Сэл. (прохаживаясь). Точно.

Юджин. Откуда же ей знать, что ты…

Сэл. (останавливается, смотрит на него). Хотя бы по твоим глазам, которые начинают стеклянеть, когда перед тобой два ананаса. (Карни.) Что этот парень совсем невежда? КАРНИ. А еще из Нью-Порка. Кто поверит?

Юджин (защищаясь). Ничего, уж как-нибудь сориентируюсь. Я просто не бывал в таких местах… Ты говоришь, она считает?

Карни. А как же? Всякий раз, как ты взрываешься, она ставит губной помадой крестик у тебя на лбу. (Пускает дым Юджину в лицо)

Юджин. Эй ты, не дыми мне в лицо. Не то я весь провоняю табаком.

Карни. Не беспокойся. Никакой табак не перешибет запаха твоего одеколона. Но если тебе неприятен дым, тогда зачем ты куришь?

Юджин. (взглянув на сигарету). А я и не заметил. Кто-то сунул мне ее в руку. (Бросает сигарету в пепельницу. Встает, прохаживается). Сэлридж. А ты чего не сидишь?

Сэл. Хочешь, чтобы я совсем размагнитился? (Смотрит на часы). Эй ты, поскорее, давай кончай!.. Больше не могу терпеть!

Юджин. А что если она безобразна? Ну, сущая уродина?

Сэл. А ты закрой глаза и думай о какой-нибудь гимназистке.

Юджин. А я не хочу закрывать глаза. Не хочу это делать в одиночку.

Сэл. А ты и не будешь, как только почувствуешь кого то за собой, или над собой…

Юджин (останавливается). Надо мной? Что ты хочешь этим оказать? Кто это еще будет надо мной?

Сэлриж. Она. Она может быть в любом месте. Под столом. На стуле, даже на гладильной доске.

Юджин. На гладильной доске??? Что же это за девушка? Я полагал, что мы пришли в приличное заведение.

Сэл. А кто тебе сказал, что оно неприличное? Ты что, вообще ничего не знаешь^9

Юджин. Конечно, знаю. Не такой уж я игнорамус.

Карни. (Юджину). А сколько существует позиций, знаешь?

Юджин. (указывая на Сэлриджа). Вот этот вопрос мы как раз с ним и обсуждаем.

Сэл. Ладно. Знаешь, сколько вообще существует позиций?

Юджин (раздумывая). У нас в Америке или в международном масштабе?

Сэл. (смеется). Ни хрена ты не знаешь, Юджин!

Юджин. На практике, быть можете нет, зато в теории я хорошо подкован.

Сэл. Проклятый Виковский! Прошло уже тридцать четыре минуты. Надо было пропустить вперед нормальных людей.

ЮДЖИН подходит к рампе, публике.

Юджин. Я не хотел, чтобы мой первый раз произошел так… Мне хотелось встретить какую-нибудь хорошую девушку, но сейчас в Билокси гуляет по увольнительной двадцать одна тысяча солдат, а девушек всего четырнадцать. Ситуация критическая. Еще и потому, что вое эти четырнадцать девочек учатся в католической школе и от своих монахинь ни на шаг,

Из комнаты выходит Виковский с победоносным видом поправляет галстук, жует резинку.

Сэл. Ну что??? Рассказывай!

Виковский. …Она хочет встретиться со мной после войны. (Надевает панаму, уходит.)

Сэл. (осматривается). Теперь чья очередь?

Юджин. Давай, иди. Я только что позавтракал. Боюсь, могут начаться колики.

КАРНИ кивает в знак согласия.

Сэл. (подтягиваясь). Ну, тогда я пошел. Оставлю что-нибудь и на вашу долю, ребята. (Уходит.)

Карни. А знаешь, давай уйдем отсюда. В армейском клубе танцы.

Юджин. Это твой первый раз? Или у тебя уже было?

Карни. Конечно. Раз пять или шесть.

Юджин. Тогда зачем тебе это опять понадобилось?

Карни. Мужчине всегда этого мало. Поживешь — узнаешь.

Выходит СЭЛ, застегивая рубашку.

Юджин. Уже? Так быстро?

Сэл (Щелкнув пальцами). Не успел донеcти заряд…

Карни. А знаешь, пойду — ка я лучше на танцы.

Юджин. Чего так вдруг?

Карни. Я же тебе сказал, что у меня это было пять или шесть раз, но все с одной девушкой. Мы с ней вроде как обручились. И ей может быть больно.

Юджин. Я не знал, что у тебя есть девушка. Это прекрасно. Как ее имя?

Карни. Чарлин.

Юджин. Чарлин! О-о-о! В этом есть что-то волнующее. Ты женишься?

Карни. Как тебе сказать?.. И да и нет… Пятьдесят на пятьдесят — фифти-фифти. У нее есть друг, но он в Олбани… Ну как, ты идешь со мной?

Юджин. Видишь ли… девушки у меня нет. Потому я решил сам приобрести опыт. Эпштейн посоветовал мне глубже вникать в жизнь, быть поактивнее. Мне кажется, что это и есть самое подходящее место… для человеческих контактов…

Карни. О’кей. Увидимся позже. (Надевает панаму.) Послушай, от первого раза много не жди. Если не все будет гладко, от этого совсем не отказывайся.

Юджин. Я же не дезертир.

Карни. Ты это тоже запишешь в свои мемуары?

Юджин. Конечно. Я все записываю.

Карни. Правильно делаешь. Люди теперь все больше такие книжки читают, где секс… Желаю удачи, мальчик!

В дверях делает фотоснимок Юджина.

Юджин (в зал). Итак, молодой человек по имени Юджин, оказал «прости» своему отрочеству и вступил в храм огня.

6 эпизод

Перемена декорации. Комната Ровены. ЮДЖИН скрыт ширмой, Ровена сидят у туалета, курит, стараясь сохранить терпение.

Ровена. Ну что ты там делаешь, милый?

Юджин. (за ширмой). Сейчас.

Ровена. У тебя что-то не так?

Юджин. Нет, нет. Все в порядке.

Ровена. Ты копаешься уже целых десять минут, Иди же, у меня нет времени.

ЮДЖИН выходит. Он в шортах, носках и штиблетах. В уголке рта сигарета. РОВЕНА оглядывает его.

Послушай. Если хочешь, штаны можешь не снимать. Но у меня правило: в свою постель я в ботинках не пускаю.

Юджин (смотрит на свои ноги). О, прости. Совсем забыл. (Садится на край кровати; начинает медленно расшнуровывать штиблеты. Публике.) Я стал потеть как ненормальный. Я молил бога, чтобы мой одеколон перебил запах пота.

РОВЕНА разбрызгивает духи из пульверизатора.

Ровена. …Но возражаешь, милый, немножко духов? Парень? что был перед тобой: очевидно, вылил на себя целый галлон одеколона.

Юджин. О да, пожалуйста.

РОВЕНА улыбается, кокетливо направляет на него струю.

Очень приятный запах.

Ровена. Хочешь флакончик для своей девушки? Пять долларов за флакон.

Юджин. Ты тоже продаешь духи?

Ровена. Я продаю дефицит: шелковые чулки… черные штанишки. Тебя это интересует?

Юджин (серьезно). А мужского белья у тебя нет?

Ровена(смеется). Конечно же, нет. Какой ты милый, милый мальчик. Хочешь, чтобы я сняла с тебя башмаки?

Юджин. Нет; я сам. Я сам могу их снять. (Снимает ботинок.)

Ровена. Это твой первый раз?

Юджин. Мой первый раз? (Смеется.) Ты шутишь. Это даже смешно… Нет… Это мой второй раз.

Ровена. Ты ведь не куришь, не так ли? (Вынимает у него изо рта сигаре ту.)

Юджин. А как ты узнала?

Ровена. У тебя лицо горит… Если хочешь выглядеть постарше — отпусти усы.

Юджин. Старался, но растительность появилась только с одной стороны… А тебя как зовут?

Ровена. Ровена. А тебя?

Юджин. (в зал). Внезапно я даже перепугался. Что если девушка тоже вела дневник?..

Ровена. Так как же тебя зовут?

Юджин. Джек… Джек Малгруви.

Ровена. Да ну? А я когда-то знала Тома Малгриви.

Юджин. Это кто-то другой. Моя фамилия Малгруви: «у», а не «и».

Ровена. А сам ты откуда, Джек?

Юджин. С легким акцентом. Из Тексарана.

Ровена. Разве есть такое место?

Юджин. Есть, мэм.

Ровена. Это Техас или Арканзас.

Юджин. Кажется, Арканзас.

Ровена. Тебе КАЖЕТСЯ?

Юджин. Я уехал оттуда двухлетним ребенком. Потом родители переехали в штат Джорджия.

Ровена. Вот как. Значит, ты крекер?

Юджин. А что такое крекер?

Ровена. Так называют южан из Джорджии.

Юджин. О да, конечно же, я крекер. Вся наша семья крекеры… А ты родилась в Билокси?

Ровена. Нет, в Галфпорте. Я и сейчас живу там вместе с мужем.

Юджин. У тебя есть муж?.. Ты замужем?.. О, господи! Если он здесь меня застанет, он меня убьет.

Ровена. Не волнуйся, не убьет.

Юджин. Но он не знает, что ты… что ты…

Ровена. Прекрасно знает. Мы с ним здесь и встретились. Он служит во флоте. Он был самым лучшим моим клиентом, да и сейчас тоже.

Юджин. Ты за это БЕРЕШЬ с мужа ДЕНЬГИ??

Ровена. Да нет. Он просто мой самый хороший любовник… Ты хочешь прямо отсюда? Какой ковбой!.. Подожди, мне нужно подготовиться.

Юджин. Тогда ты начинай, а я потом подключусь.

Ровена, Ты не знаешь, как это делается?

Юджин … Знаю — в теории, мне брат объяснял.

Ровена. Свет погасить, или оставить?

Юджин. Уж лучше бы мне совсем завязать глаза… О, господи!..

7 эпизод

Музыка. Воскресенье ночью. Высвечивается казарма, На койках СЭЛРИДЖ, КАРНИ и АРНОЛЬД. ВИКОВСКИИ ходит по комнате с дневником Юджина. Лежа на животе, КАРНИ читает письмо. АРНОЛЬД — углубился в затрепанный томик Кафки.

Виковский. Просто не верится, чего только не написал о нас этот прохвост. Нет, вы только послушайте. «Каким бы сумасшедшим ни был сержант Туми, в его безумии есть своя система. Он побеждает в этой игре. Каждый день мы теряем частицу своей независимости, становимся вое более послушными и похожими на роботов. И тот кто еще совсем недавно был умным и мыслящие человеком, превратился в круглого идиота, одетого в хаки. Вчера перед всем взводом он буквально заставил Эпштейна открутить верхушку своего черепа и вынуть свои мозги».

Арнольд (не отрываясь от книги). Я обманул его. Я вынул одну только слизистую оболочку.

Виковский. (продолжая читать). «И борюсь изо всех сил, чтобы сохранить свою личность, и единственное время, когда я принадлежу себе; своему я; — это в глубокой ночной тишине». (Входит ХЕННЕСИ.)

Хеннеси. Уф, ну и уикенд. Как, ребята, дела?

Виковский. Привет, Хеннесн. Ты только послушай. О тебе здесь тоже идет речь.

Хеннеси, А что это? (Развязывает галстук.)

Виковский. ЛИЧНЫЕ И ТАЙНЫЕ МЕМУАРЫ ИЙИНА ЭМ.ДЖЕРОМА.

Хеннеси, Он позволил тебе их читать?

Виковский. Нет, но когда мы закончим чтение, мы спросим его, считает ли он свой поступок порядочным?

Хеннеси. Ты не имеешь права читать. Это все равно, что вскрывать чужие письма.

Виковский. Чушь! Здесь же все говорится о нас. Вся подноготная. Это же прямо газетная хроника!

Арнольд (не отрываясь от книги). Газетная хроника — это преданый гласности, опубликованный издательством материал. Неопубликованные мемуары — это личная собственность автора, недоступная посягательству.

Виковский Раньше я думал, что все евреи — врачи. Не знал, что есть среди них также и адвокаты.

Арнольд. А я уже больше не еврей, Виковский.

Виковский. И кто ж ты теперь?

Арнольд. Католик. Со вчерашнего дня… Через полгода надеюсь стать пастором. Первое, что я сделаю в качестве дани святому отцу, я отлучу тебя от церкви. А пока отвяжись!

Сэл. Вот это здорово! Очень смешно. Евреи действительно остроумны. Эпштейн, ты начинаешь мне нравиться.

Виковский (злясь). Ребята, вы будете слушать или нет?

Хеннеси. Я. лично, не буду. (Собирается уйти в туалет Эпшейну.) А я-то думал, Эпштейн, что ты Юджину друг.

Арнольд. Зачем он оставил свой сундук открытым. Как мог он бросить такую интимную вещь? Его поступок абсурден, Абсурд меня не интересует.

Хеннеси. Тогда передай Юджину, что я в этом участия не принимал. Слышишь?

Сэл (Виковскому) Продолжай… Ты остановился… «В глубокой ночной тишине…»

Виковский. (продолжая) Ночью ты слышишь как они дышат во сне, и тогда их борения, страхи становятся более явственными, чем в часы бодрствования… Однажды ночью я услышал, как во сне вскрикнул Сэлридж. Он выкрикнул имя «Луиза». Кто такал Луиза — его девушка, или мать?..

Сэл. Вот бред…

Виковский. А кто такая, Луиза?

Сэл. Ну, моя мать. Нет, у него башка набита опилками… Я свою мать никогда не называл Луизой.

Виковский. Бедный мальчик, увидел во сне свою мамочку — соскучился, видно… (Продолжает читать.)

Карни. Я не желаю больше этого слушать. Противно, когда за человеком следят.

Виковский. Вот паршивец! Послушайте, что он написал обо мне.

Из города возвращается ЮДЖИН.

Сэл. Это он прячь скорей!

ВИКОВСКИЙ бросает тетрадь под кровать, делает вид, что поглощен игрой в карты с Сэлриджем. Входит ЮДЖИН. У него развязная походка широкая, самодовольная улыбка.

Юджин. Привет, ребята!

Они не поднимают головы; что-то бормочут в знак приветствия и возвращаются к прерванным занятиям. ЮДЖИН ждет расспросов о своих похождениях в Билокси. Но все молчат.

Как прошел уикенд? Хорошо погуляли?

Карни. Отлично.

Виковский. Превосходно.

Сэлриж. Как нельзя лучше.

Юджин. Значит; хорошо — отлично — превосходно — как нельзя лучше.

Карни. Ну а ты.

Юджин. А я? В каком смысле?

Карни. Ну, как вое прошло? Выкладывай подробности… «Качали на двоих''?

Юджин. Нет, скорее „Лунный коктейль“. Мы поговорили с ней по душам.

Виковский. Поговорили? По душам?! Это ты о своем дебюте с проституткой в постели?!

Юджин. Она вовсе не проститутка. Она занимается этим только раз в неделю, по уикендам.

Виковский. Это в корне меняет дело. Значит, она полупроститутка — не целиком, а местами.

Сэл. Вот это отколол, не даром что Ковский! (Хохочет.)

Юджин. Мы действительно по душам поговорили друг с другом. Я не торопился, как некоторые. Для меня она была не проституткой, а личностью.

Арнольд (продолжая читать). Не оправдывайся, Юджин. Не надо кривить душой.

Юджин. (снимая галстук, рубашку)…И вообще, она даже не хотела брать с меня денег.

Карни. Интересно, почему?

Юджин. Быть может, в качестве премии… Быть может, я был ее миллионным клиентом, (Смеется своей остроте, открывает шкафчик, встревоженно ищет тетрадь под койкой и под матрацем.) Никто не видел мою тетрадь?

Виковский. Что за тетрадь?

Юджин. Ну, та… мой дневник. Арнольд, она тебе не попадалась?

Арнольд. Почему ты оставил шкафчик открытым?

Юджин. Потому что я уронил ключ в душевой, в водный сток. Но у меня нет ничего ценного. И я считал, что вам я могу доверять.

Виковский. Выглядит несколько странно, Джером. Мы тоже считали, что можем тебе доверять.

Юджин. Что ты хочешь этим сказать?

Виковский нагибается, достает тетрадь, открывает ее. ЮДЖИН хочет выхватить ее у Виковского, но тот прыгает на верхнюю койку, выставляет вперед ногу, чтобы помещать Юджину и начинает читать.)

Виковский. Однажды ночью я услышал; как во сне вскрикнул Сэлридж. Он выкрикнул имя „Луиза“. Кто такая Луиза его девушка, или его мать?»

Юджин (рассвирепев). Ты не имеешь права это читать! Отдай тетрадь, Виковский!

Карни. Да верни ты ему тетрадь. Это же никому неинтересно.

Виковский. Неинтересно?! Донни, детка, тебе неинтересно что он о тебе думает?

Юджин (наступая) Сейчас же отдай черт побери?

СЭЛ. мгновенно набрасывается на Юджина, выкручивает за спиной его руку, Юджин знает — одно движение, и рука будет сломана.

Сэл. Я не отпущу. Хочешь сломать себе руку — ломай. Твое дело.

Карни. А что он обо мне написал?

Юджин. Виковский, прошу — не читай!

Виковский. Ну, если вам надоело, — я не буду читать. (Читает.) «Дона Карни я все еще не могу распознать. По существу он мне нравится. С ним можно интересно поговорить, если ты увлекаешься легкой музыкой и бейсболом. И вместе с тем, есть в ном нечто такое, что мешает тебе на него положиться. Если бы я когда-нибудь попал в беду, Дон Карнн был бы последним человеком, к которому я обратился бы за помощью.

КАРНИ и ЮДЖИН смотрят друг на друга. Все молчат.

Карни. Что ж, будем надеяться, что тебе никогда не придется ко мне обратиться!

КАРНИ задет, быстро отходит в сторону, закуривает.

Юджин (Карни). Все это ничего не значит. Это просто мысли, которые тогда пришли мне в голову. Но мысли, они ведь каждый день разные.

Хеннеси. Отпусти его, Сэлридж.

Сэл. Ты хочешь на его место? Мне ведь все равно, чью руку сломать.

Виковский. Приготовились к центральному номеру нашей программы. Вот он: „Виковокий — сущее животное“. Все его инстинкты — чистая физиология. За обедом он так работает челюстями, будто он лошадь, жующая овес». Эшптейн, скажи, я могу привлечь его к суду за дифамацию… как это там?..

Арнольд … Личности. Но только, если это совершено со злонамеренным умыслом. Стало быть — в данном случае — неприменимо.

Сэл. Продолжай. Что там еще о тебе сказано?

Виковский (читает). «Иногда он неприлично ведет себя в постели… Несколько раз за ночь пускает торпеды… четыре — пять раз»…

Юджин. (чуть не плача). Прекрати! Пожалуйста, прекрати! Если тебе интересно, читай про себя.

Виковский. А зачем мне читать про себя? Ты же создаешь мне паблисити. Вдруг Голливуд купит твой дневник? Шикарный фильм для Джона Уэйна.

Сэл. Еще что-нибудь интересненькое?

Виковский. Где я остановился?

Сэл. Пускает торпеды… четыре-пять раз.

Виковский. Ах: да, нашел. (Читает) «Несмотря на то, что Виковскому явно недостает культуры и тонкости, его интеллектуальные интересы также низкого свойства, тем не менее, он обладает характером сильным и устойчивым. Он так же серьезно верит в то, что его место на поле сражения. Несомненно, он самый лучший солдат нашего взвода, и в сложных условиях на него можно положиться. Меня не удивит, если Виковский закончит войну с медалью за Храбрость». (Юджину) Ты это серьезно?

Юджин. Я сказал, что записываю то, что приходит в голову. Свои мысли. И без всякого умысла. А вот сейчас я написал бы о тебе два слова: «Желтый предатель».

Виковский. Предателей медалью за храбрость не награждают… Отпусти его, Сэл.

СЭЛРИЖ отпускает Юджина, Тот потирает ноющую руку.

И зачем ты пишешь всю эту чушь? Ведь ты оскорбляешь наших ребят.

Юджин. Все, что я пишу — МОЕ ЛИЧНОЕ ДЗЛО, Отдай тетрадь!

Арнольд. Подожди!

ВИКОВСКИЙ протягивает Юджину тетрадь, АРНОЛЬД ее перехватывает.

Мне кажется, я заслуживаю того, чтобы услышать и свою историю.

Юджин. Арнольд, прощу тебя, не читай. Это мои собственные мысли. Если ты их узнаешь, значит, ты украдешь их у меня?.

Арнольд. Очевидно, здесь есть что-то весьма нелестное. Но теперь ты хорошо меня знаешь, Джи. Меня уже больше ничем нельзя огорчить. Я перешел этот рубеж, Но если ты не хочешь, чтобы я это прочел, я не буду. Только учти, с этого момента мы уже больше не сможем быть откровенны и честны друг с другом; как раньше.

Юджин (глядя ему в глаза). Когда прочтешь, положи на место.

ЮДЖИН выходит. АРНОЛЬД открывает тетрадь, читает про себя.

Виковский. А мы? Что ж, мы так ничего и не услышим?

Арнольд. Услышишь, Ковский. Ведь вся заварушка и вышла из-за этого. (Читает.) «Арнольд Эпштейн — без сомнения самый сложный и обаятельный человек, которого мне когда-либо приходилось встречать, и его постоянная, неистовая защита правды, разума и логики вызывают мое восхищение, в то время как его упрямство и никому не нужный героизм приводят меня в отчаяние. И я преклоняюсь перед ним за это, как преклоняюсь перед игроком, отбившим резаный мяч. Но мне часто приходится скрывать свои чувства из боязни, что Арнольд может их превратно потолковать. Мой инстинкт подсказывает мне, что Арнольд… (Закрывает тетрадь, присутствующим,) Теперь вы понимаете, почему я нахожу жизнь такой интересной? Вот мой единоверец, человек такого же воспитания, умный, талантливый пришел в конце шести недель к гениальному выводу, что такой кретин, как Виковский, может быть награжден медалью за Храбрость, а я его самый уважаемый и близкий Друг могу оказаться… гомиком. (Швыряет тетрадь на койку Юджина). Да, без Талмуда тут не обогатись. Спокойной ночи, братцы… Наверное, сегодня никто глаз не сомкнет.

8 эпизод

На ступеньках у входа в казарму ЮДЖИН, повергнутый в большое отчаяние. Он курит. Тускло горит фонарь. Через несколько секунд выходит КАРНИ, прислоняется к фонарю; закуривает.

Карни. Эта девка и в самом деле не хотела взять с тебя деньги?

Минутное молчание.

Юджин. Послушай, я сожалею о том, что написал в своем дневнике, Я не хотел ничего дурного.

Карни. Забудем об этом. Но меня ты в самом деле не знаешь.

Юджин. Выходит, что так.

Карни. Ты думаешь, на меня нельзя положиться?

Юджин, Опять не знаю. Быть может потому, что ты нерешителен, Например, ты скажешь: „Пошли в китайский ресторан. Попробуем китайскую кухню“. Заходим, заказываем. И ты говоришь: „Нет, давай лучше в сосисочную“… А когда играем в баскетбол, ведь ты сам никогда не забросишь мяч в сетку, а передашь кому-то другому.

Карни. Потому что у меня глаз не точный.

Юджин. Точный, как у всех нас. Только у тебя реакция замедленная. Пока ты чешешься, мяч уже ушел.

Карни. Что ж, из-за этого на меня нельзя положиться?

Юджин. В обычной жизни — можно. Но сейчас идет война. Надо будет драться не на жизнь, а на смерть. Представь себе, в наше укрытие попадает граната, и какой-то парень будет десять минут на нее смотреть, а потом спросит: „Как ты думаешь, что с ней делать?“ Что бы ты ему сказал?

Карни. Понятно.

Юджин. Ты все еще на меня дуешься?

Карни. Не знаю. Надо подумать.

Юджин. А я-то думал, что ты уже подумал.

Карни. Знаешь, что мне сказала однажды моя Чарлин? Почему она встречалась с другим парнем из Олбани?.. Потому что я, оказывается, не тот человек, на которого можно положиться.

Юджин. Вот видишь! Значит, я тебе правду сказал?

Карни. Только в одном ты ошибся: я никогда не буду сидеть с ней в траншее, куда японец запустит гранату… Об этом я уж подумаю раньше, женитьба дело более серьезное.

Юджин. Более серьезное, чем граната?

Карни. Само собой. Граната взорвется — всему конец: одна-две секунды. А брак — это на долгие года. Понимаешь, о чем я?

Юджин. Понимаю. (Зевает, встает.) Я что-то устал. Пойду спать. А ты?

Карни. Еще пока не решил.

ЮДЖИН смотрит в зал, словно говоря: „Вот видите?“

Юджин. Спокойной ночи.

Карни. Спокойной ночи.

ЮДЖИН отправляется восвояси. КАРНИ начинает петь. В казарме просыпаются, шикают на него. КАРНИ идет спать. Лунный свет проникает через окно в казарму.

Внезапно в темноте вспыхивает свет фонарика. Солдаты спят. Появляется ТУМИ, стучит доской по стояку мойки.

Туми. ВСТАТЬ! ВСЕМ ВСТАТЬ!!! Черт подери! Сейчас пятнадцать минут третьего, а у меня головная боль, у меня проблема и собственный характер — всё вместе и в одно и то же время. ПОДНИМАЙЕ СВОИ ЗАДЫ!! Сейчас у нас с вами будет серьезный разговор. СКИДЫВАЙТЕ ЗАДНИЦЫ!!!! (Снова стучит доской по стояку.)

Солдаты нехотя встают, что-то бормочут, отроятся перед своими койками, стоят в положении „смирно“. Разгневанный ТУМИ молча вышагивает по комнате.

…В час пятьдесят пять минут сержант Рили из взвода Бейкера зашел в сортир соседней казармы… Когда он включил свет, увидел непристойную картину… По закону военного времени это считается преступлением, карается военным трибуналом, грозит бесчестьем, увольнением из армии и пятью годами тюрьмы… Один из виновных солдат несет службу во взводе Бейкера. Его фамилия (смотрит в список) рядовой Джей Линдотром. Второй солдат стоял хм… к сержанту Рили спиной, и он выпрыгнул в окно с быстротой, достойной парашютиста. Сержант бросился за ним… Но у сержанта Рили в правой ноге пять фунтов шрапнели, и он не смог догнать виновного. Но он видел, как тот скрылся в нашей казарме, это было около двух часов ночи… Таковы факты, джентельмены… Я буду краток. Пусть виновный выйдет вперед и сознается в своем недостойном поступке. Таким образом, он спасет взвод — конечно, все это будет для него мучительно, болезненно, унизительно, по через это нужно пройти… (Никто не пошевельнулся.) Никто не сознается? Значит, я сам должен его найти?.. Удивительно, как много можно узнать, если смотреть человеку прямо в глаза. (Подходит к Виковскому, смотрит ему в глаза.)

(То же самое проделывает со всеми солдатами по очереди.) Не моргай; Сэлридж… Смотри мне прямо в глаза… Стой прямо, солдат. (Никто не дышит, никто не моргает.) Однако здесь есть пара глаз, и я не хотел бы сейчас быть на их месте… Утром мы проведем допрос рядового Линдотрома. И если он назовет имя того человека, с которым он в эту ночь общался, не исключена возможность, что рядовое Линдстрому, будет вынесен более мягкий приговор. Неприятная мысль для того джентльмена, глаза которого я упоминал выше… А пока отменяются все льготы, а также увольнительные на субботу и воскресенье… Мораль сей истории такова: уж если тебе очень приспичит, постарайся обойтись собственными средствами…

Развернувшись, ТУМИ уходит. Вздох облегчения.

Виковский. Как же нам быть со всей этой хреновиной?

Юджин. Заткнись ты, Виковский. Не надо об этом говорить.

Виковский. А тут и говорить нечего. И так всем понятно, кого он имел в виду. Ты ведь сам написал в своих мемуарах. Ведь написал же?

Юджин. Я так же написал, что ты животное. Выходит, что надо тебя оседлать и на тебе скакать? Хочешь, чтобы я показал дневник Туми? Пусть Эпштейн отбывает свои пять лет в тюрьме, а ты перейдешь в конюшни. Тебя это устраивает, жеребец?

Карни. Да кончайте вы оба! Это не наше дело. Это дело начальства — пусть оно и разбирается.

Сэл. Как так — не наше дело? Ведь отменяются все увольнительные!.. Не наше дело!

Хеннеси. Карни прав. Начальство пусть разбирается.

Юджин (Арнольду). Арнольд, прости меня. Богом клянусь, сожалею, что написал об этом.

Арнольд (весело). А мне это даже нравится. Что-то напоминает криминальный роман Агаты Кристи…

Виковский. Ничего в этом нет смешного. Посмотрим, как ты буешь смеяться в тюрьме в Ливенворте… А еще меня называешь кретином.

Хеннеси. Сегодня мы с вами ничего не решим. Лучше давайте спать. (Идет на свою койку).

Сэл. (укладываясь спать). Зачем поднимать такой шум по пустякам. Пусть парень делает, что хочет, только, чур, не со мной. (Смотрит со злостью на Эпштейна).

ЮДЖИН вырывает страницу из тетради, рвет ее на мелкие куски

Арнольд. Юджин, это ошибка… Но если ты начнешь капитулировать перед самим собой, ты кандидат в посредственности.

Все на своих койках. Гаснет свет. Лишь один ЮДЖИН в световом круге.

Юджин (публике). Этой ночью я получил большой урок. Люди легко верят тому, что читают. Стоит только изложить слова на бумаге, как происходит чудо. Люди полагают, что никто не стал бы морочить себе голову, браться за перо, тратить время на какую-то чушь… Теперь у меня новый девиз: личная ответственность за свои слова. (Раздается телефонный звонок.) Видно, в ту ночь армейское начальство здорово припугнуло рядового Харвея Джей Линдстрома. Когда я услышал телефонный звонок в комнате сержанта Туми, я понял, что бедный парень вывернулся наизнанку. Я вышел покурить; так как я не хотел ни слышать, ни видеть того, что произошло через несколько секунд.

В казарме вспыхивает свет. СЕРЖАНТ ТУМИ в нижем белье расстегнутой рубашке, сни-мает с себя ремень с кобурой. Несколько секунд он молчит, сам не рад своей миссии. Все проснулись, вопрошающе смотрят на него.

Туми. Как только я назову имя солдата, он должен встать, одеться по всей форме… И проследовать за мной… ХЕННЕСИ Джеймс Джей!

Взоры всех с недоумением обращаются к Хеннеси.

Хеннеси. Зачем?

Туми. На этот вопрос ты ответишь начальству… Ступай, сынок. Мне это так же противно, как и тебе.

ХЕННЕСИ смотрит на товарищей, как бы ища у них поддержки, но ее нет. Встает, надевает брюки, застегивает рубашку, отходит в сторону, завязывает галстук. Вдруг он начинает рыдать. Затемнение, высвечивается ЮДЖИН, в душе у него смятение.

Юджин (публике). Мне было чертовски не по себе из-за всей этой истории с Хеннеси, Правда, на уикэнд нам всем дали увольнительные. И я отправился к Ровене. Но она даже меня не признала… Обошлась как с незнакомым… Я рассказал ей случае с Хеннеси, о том, что ему, вероятно, придется пять лет отсидеть в тюрьме, и она мне ответила: „Таких, как он мне ничуть не жаль, милок. Такие, как он, вырывают у нас хлеб изо рта и у наших деток? И я решил больше не приходить в это место… Здесь все так обесценивается… И я решил поискать идеальную девушку. Я уже представил себе ее образ. Она должна быть хорошенькой, но не слишком красивой. Потому что красавицы любят в первую очередь только себя, а ты уже на втором месте. Она будет заниматься спортом, играть в бейсбол. Она также должна любить кино, театр, книги и мы с ней никогда не сможем вдоволь наговориться. Я знаю, что она существует. Быть может, сейчас эта девушка ходит по улицам Нью-йорка, Бостона или Филадельфии, и она даже не подозревает о том, что и я существую. С ума можно сойти!

9 эпизод

Клуб. Танцы. С одним из солдат танцует.

Дэзи. Вот это она! А вот это я. Мы оба ждем нашей встречи. Но почему же она не крикнет: „Юджин! Я здесь! Приди и возьми меня!..“

Танец кончается. Уходят солдаты. ДЭЗИ подходит к Юджину.

Дэзи. Привет!

Юджин. Привет?

Дэзи. Не хочешь ли потанцевать?

Юджин. Я? О… Я плохо танцую.

Дэзи. Уверена, что танцуешь.

Юджин. Честное слово, никогда не танцую.

Дэзи, Тогда зачем ты пришел на танцы?

Юджин. Вопрос логичен. Потому что я люблю поговорить. И я надеялся, что встречу кого-нибудь, с кем можно будет поговорить.

Дэзи. Но можно танцевать и разговаривать в то же самое время.

Юджин. Мне это трудно, потому что когда я танцую — я всегда считаю. И если ты меня что-нибудь спросишь, я отвечу: 'Раз-два, раз-два“.

Дэзи (смеется). Тогда я буду опрашивать что-нибудь математическое. (смеется) Держу пари, что до армии ты не знал, что такое строевой шаг.

Юджин. Правильно.

Дэзи. Если уж ты научился ходить строевым шагом, ты, конечно, можешь научиться и танцевать.

Юджин. Если бы я не научился ходить строевым шагом, мне бы до самой старости пришлось бы делать выжимания на полу.

Дэзи. Я не буду слишком требовательной. Но если ты не хочешь, я не стану тебя беспокоить. Рада была познакомиться. (Хочет уйти, ЮДЖИН ее останавливает.)

Юджин. О'кей.

Дэзи. Что о'кей?

Юджин. Раз-два, раз-два.

Дэзи. Ты в этом уверен?

Юджин. Абсолютно.

Дэзи. Хорошо. (Подходит к нему, становится в позу для танца: левую руку кладет ему на плечо, правой берет его за кисть.)

Юджин. Мне нужно только вступить в такт?

Дэзи. Правильно.

Он засовывает панаму за ремень, вступает в такт музыке, обхватив Дээи за талию, взяв ее за руку. Конечно, это не показательный танец Фреда Астера, но не так уж плохо.) Получается хорошо, только зачем шевелить губами.

Юджин. Если я не буду шевелить губами, то я не смогу шевелить ногами.

Дэзи. Тогда уж лучше поговорить, чем считать?

Юджин. О'кей. Постараюсь… Меня зовут Джин… (Тихо) Раз-два, раз-два. Виноват.

Дэзи. Хорошо. Делаешь успехи… Просто так — Джин?

Юджин. Ну, если хочешь, полный вариант: Юджин Моррис Джером. А тебя как зовут? ДЭЗИ. Дэзи.

Юджин. Дэзи? Вот чудеса: Дээи — моя любимая героиня.

Дэзи. Дэзи Миллер или Дэзи Вьюкенен?

Юджин. Дэзи Бьюкенен… из „Великого Гэтсби“ — это одна из самых замечательных книг в мире… А „Дэзи Миллер“… я никогда не читал. Хорошая книга?

Дэзи. Прекрасная. Хотя я предпочитаю ''Великого Гэтсби». Нью-Йорк в двадцатые годы просто восхитителен.

Юджин. Да, да, конечно… Ведь я сам родился в Нью-йорке. Но тогда я мало что видел из своей коляски. Но он и теперь по-прежнему удивительный город. А что еще?

Дэзи. Что — что еще?

Юджин. Какие книги еще ты читала? Не только с именем Дэзи на обложке?

Дэзи. Конечно же, нет. «Анна Каренина» — имя тоже, между прочим, на обложке… «Анна Кристи» — пьеса Юджина О'Нила,

Юджин. ЮДЖИН О'Нил. Драматурги с именем Юджин, тоже мои самые любимые. Давай посидим. Я три раза наступал тебе на ноги, но ты не сказала ни слова. Потому тебе надо отдохнуть.

Садятся.

Просто не верится, что можно вот так просто с кем-то поговорить, здесь, в Билокси на Миссисипи.

Дэзи. Тебе не нравится Билокси?

Юджин. Это неплохой город… даже хороший… вполне приличный… Но я его ненавижу!

Дэзи. Мне он тоже не очень нравится. Я сама из Галфпорта, как и вся моя семья.

Юджин. Из Галфпорта?! Ты не шутишь? У меня есть знакомая в Галфпорте.

Дэзи. Вот как? Кто такая? Быть может, я ее тоже знаю.

Юджин. Навряд ли. Она работает в магазине одежды… А ты там учишься в школе?

Дэзи (кивает). Да. Святой Девы Марии. Католическая женская школа. Ну, мне надо идти. Мы должны танцевать с разными партнерами. И с каждым не больше десяти минут. Иначе святые сестры будут нервничать.

Юджин. Но десять минут еще не прошли… Пожалуйста, не уходи!.. Мне так приятно с тобой побыть…

Дэзи. Ну, хорошо… Еще несколько минут.

Юджин. Хочешь выпить кока-кола или еще чего-нибудь прохладительного?

Дэзи. Но это в другом конце зада. Не стоит идти.

Юджин. Ты права. Послушай, быть может, это предубеждение, но я не думал, что на юге есть такие девушки, как ты… с которыми так легко говорить.

Дэзи. Конечно; есть, потерь мне. Я-то сама не южанка. Я выросла в Чикаго. Отец там работал в газете. Затем он получил должность главного редактора «Экзаменера» в Новом Орлеане. Но сначала он на полгода ушел в отпуск, чтобы написать книгу.

Юджин. Твой отец писатель? Это невероятно, ведь я сам хочу стать писателем. Послушай, ты не обидишься, если я скажу, что ты очень хорошенькая.

Дэзи. Да нет, не обижусь, зачем? Приятно, что мальчики так о тебе думают.

Юджин. И много мальчиков считают тебя хорошенькой?

Дэзи. Надеюсь. Но они не всегда это высказывают, потому что они меня стесняются. Папа утверждает, что я отпугиваю мальчиков моего возраста. Я рада, что тебя я не отпугнула.

Юджин. О нет, конечно. Я сказал тебе, что я из Нью-Йорка.

Дэзи. О чем ты хочешь писать?

Юджин. Еще сам не знаю. Пока вот написал несколько рассказов и свои мемуары. У меня есть тетрадь, куда я записываю все, что думаю и чувствую. Я это делаю с самого детства.

Дэзи. Мой отец тоже последние годы вел дневник. Это побудило его написать книгу. Где-то я прочла о том, как полезно вести дневник — это формирует писателя.

Юджин. Совершенно верно. Кое-кто читал мои мемуары, и они произведи неизгладимое впечатление.

Дэзи. Сестра Мария строго на меня посмотрела. Это значит, что я должна идти. Надо пригласить еще кого-нибудь потанцевать. (Встает). Мне было очень приятно побеседовать с вами, Юджин Моррис Джером. Постараюсь полностью запомнить ваше имя на случай, если оно когда-нибудь мне попадется в печати.

Юджин. Но вы не дали мне своего полного имени, на случай, если я когда-нибудь захочу написать письмо в женскую гимназию Святой Марии в Галфпорте.

Дэзи. Ханниген. Дэзи Ханниген.

Юджин. Дэзи Ханниген. Прекрасное имя. Скотт Фицджеральд должен был бы подумать, прежде чем остановиться на имени Бьюкенен.

Дэзи. Я позволю вам использовать его. Не возражаю, если вы его увековечите. (Протягивает ему руку.) До свидания, Юджин.

Юджин. До свидания, Дэзи… О боже: всякий раз когда я произношу это имя, мне кажется, что я сочиняю роман.

Дэзи. Вы говорите очень милые вещи. И во время всей нашей беседы вы не допустили ни одного промаха… До свидания, Юджин.

ДЭЗИ уходит, ЮДЖИН смотрит ей вслед.

Юджин (в зал). Наконец-то у меня появилась девушка, ради которой стоит жить! Дэзи Ханниген!.. Повторите насколько раз это имя и вы почувствуете; что влюбились… Я знал, что должен ее еще раз увидеть. Когда она мне улыбнулась, я ощутил нечто вроде сердечного приступа, от которого, правда, не умирают, но от которого у тебя кружится голова. Дэзи Ханнинген! Дэзи Ханниген! (Уходит, танцуя в старомодном стиле.)

10 эпизод

Высвечивается комната Туми, АРНОЛЬД молча сидит на стуле. ТУМИ на своем кровати большими глотками пьет «бурбонское» из бутылки. Он пьян.

Туми. Пей.

Арнольд. Я не пью.

Туми. Сегодня ты должен выпить.

Арнольд. Почему?

Туми (вынимая пистолет). Потому что я так сказал. (АРНОЛЬД пьет и отплевывается.)

Арнольд. Спасибо.

Туми. Эпштейн, ведь ты ненавидишь армию, не так ли?

Арнольд. Так точно, сержант.

Туми. Что ж, я не осуждаю тебя за это. Армия так же сильно тебя ненавидит. Когда они тебя подобрали, они подобрали кусок дерьма из навозной кучи. Ты, Эпштейн, дерьмо!.. Не возражаешь, что я это тебе говорю? Ведь ты знаешь, что ты есть. Дерьмо!

Арнольд. Коли вы так говорите…

Туми. И я говорю правильно… Я говорю так, потому что у меня в руке заряженный пистолет… И я вдребезину пьян. И если я; вдребезину пьяный сержант, зарядил пистолет и приставил его к голове, набитой дерьмом, которую этот вдребезину пьяный сержант презирает и ненавидит, как бы ты, Эпштейн, оценил данную ситуацию?

Арнольд. Как деликатную… Весьма деликатную.

Туми. А я бы сказал так: «Ситуация, когда человек от страха может наложить в штаны». (Смеется, пьет.) Эпштейн, я буду с тобой откровенен. Сегодня я вызвал тебя к себе с намерением вложить пистолет в твое ухо и всадить пулю в твой черепок.

Арнольд. Что ж, мне очень жаль.

Туми. Еще бы… На твоем месте я бы сказал: «Тревожные вести из дома…» (Нагнулся к нему, говорит ехидно.) Ну, а как теперь идет война? Небось, жалеешь, сукин сын, что когда-то поддел меня?

Арнольд. Всякое бывает.

Туми. Когда ты наступаешь на человека, никогда не трогай его сильное место. А мое самое сильное место — дисцыплина. Я был вскормлен дисциплиной. Я впитал ее о молоком матери и когда мне было пять лет, отец пропечатал ее медной прямой своего армейского ремня на моей голой заднице. И я был ему благодарен за это… Потоку что он сделал меня сильным… Дьявольски сильным. Он сделал меня лидером. Он заставил меня презирать собственную слабость, слабость, которая мешает человеку достичь своей цели в жизни. А цель моей жизни, Эпштейн, побеждать. Будь то моральная победа, духовная, победа над искушением, победа на поле сражения или победа в этих казармах Билокси на Миссисипи. Вот чему меня научил мой отец, Эпштайн. А чему научил тебя твой отец?

Арнольд. Немногому… Пожалуй, двум вещам… Достоинству и состраданию.

Туми (недоверчиво.) Достоинству и состраданию??? Ты опять издеваешься надо мной, Эпштейн?

Арнольд. Кусок дерьма никогда не будет издеваться над вдребезину пьяные сержантом, у которого в руках заряженный пистолет.

Туми (приставив пистолет к виску Арнольда). Не испытывай меня, Эпштейн. Я похороню тебя по достоинству, но без особого сострадания… Какого черта ты всегда издеваешься надо мной, парень? Но я преодолею тебя, переплюну тебя, переживу тебя, и ты это знаешь.

Арнольд. Да, знаю, сержант,

Туми. А ты знаешь, Эпштейн, в чем состоит парадокс ситуации? Ты Эпштейн или Эпстайн?

Арнольд. Это как вам угодно, сержант. И то и другое правильно.

Туми. Воя ирония в том, Эпштейн или Эпстайн, что хотя ты ненавидишь каждую клеточку моего тела, насквозь пропитанную дисциплиной; ты будешь тосковать обо мне, когда я уеду… Как тоскует ребенок по груди своей матери.

Арнольд. Вы куда-нибудь уезжаете, сержант?

Туми. А разве я тебе не оказал, что я уезжаю с базы?

Арнольд. Нет, сержант, первый раз слышу. И когда же?

Туми. Третьего апреля 1943 года в семь ноль-ноль… То есть, завтра утром… Я знаю, как вам, ребятам; будет меня недоставать… Но… никакого шума по этому поводу. Никаких подарков, ты меня понимаешь? Если хочешь, можешь в мою честь надраить несколько унитазов и это все.

Арнольд. Куда же вы отправляетесь?

Туми. Это меня отправляют в госпиталь для ветеранов в Дикерсон, штат Вирджиния… Думаю, что в знак благодарности начальство заменит мою стальную пластинку серебряной… Вот тогда я смогу заложить свою голову в любом ломбарде. Что ты на это скажешь?

Арнольд. А надолго вы уезжаете, сержант?

Туми. Ну и тупой же ты, сукин ты сын. Я ведь тебе сказал, что меня отравляют в госпиталь для ветеранов. Оттуда обратно дороги нет. Ты становишься ветераном. Гуляешь в синем махровом халате, вечерами слушаешь радио или сражаешься в шашки с другими ветеранами, которые тоже коротают время, занимаясь плетением корзин… Я же долблю тебе, унитазная ты голова, что моя служба в армии США закончена.

Арнольд. Мне очень жаль, сержант.

Туми. Снова поднимая пистолет. А я не нуждаюсь ни в твоем сожалении, ни в сострадании, Эпштейн… Сострадание может только купить тебе звезду Давида — ее присобачат к твоей плите на Арлингтонском кладбище.

Арнольд. Да, сержант.

Туми. Пусть они забьют в мою голову 65 фунтов болтов и гаек, пусть выдадут мне спецодежду газовщика, я все равно останусь незабываемым и неповторимым старшим сержантом, которого тебе никогда не видать в твоей недолгой, но сладкой жизни, Эпштейн или Эпстайн.

Арнольд. Я в этом уверен, сержант.

Туми. Однажды ночью я услышал из своей комнаты, как вы играли в какую-то игру, и как Джером спрашивал каждого о его последнем желании в последнюю неделю его жизни… И я тоже играл вместе с вами, я тоже положил свои пять долларов в банк. (Вынимает бумажку.) Вот они, мои денежки. Скажи: выиграл бы я эту игру?

Арнольд. Но игра закончена, сержант.

Туми. Нет, погоди, паренек. Она еще не закончена. Ну, ладно. Ты знаешь; что я бы сделал в последнюю неделю своей жизни на этой земле?

Арнольд. Что, сержант?

Туми. Я бы взял одного новобранца, самого большого кретина, который во всем идет против меня, недотепу, сукиного сына и сделал бы из него послушного, дисциплинированного солдата, которым бы гордилась армия. Это была бы моя победа. Вот ты, Эпштейн, и есть тот недотепа, недоделыш, и клянусь богом, прежде чем я отсюда уеду, я этого добьюсь и тогда я заберу свои пять долларов, ты меня слышишь?

Арнольд, Но ведь никто из нас в действительности ничего не сделал. Это была просто игра.

Туми, Игра? Но только не со мной, солдат. Смирно, Эшптейн!

Арнольд. Сержант, вы не в том состоянии, чтобы…

Туми. СТОЯТЬ! СМИРНО!

АРНОЛЬД вытягивается в струнку.

Сегодня ночью в этой комнате было совершено преступление, Эпштейн. Нарушение армейского устава. Сержант из младшего командного состава, без всякой на то причины или провокации, угрожал жизни рядового, приставив к его виску заряженный пистолет. Вышеизложенный акт был учинен пьяным командиром взвода во время его дежурства… Я и есть тот командир, Эпштейн. И твой прямой долг отрапортовать начальству об этом скандальном случае…

Арнольд. Зачем… все это, сержант?

Туми. А затем, что я вдрызг пьян и опасен. И твой прямой долг, Эпштейн, отобрать у меня заряженное оружие.

Арнольд. Мне и в голову не приходило, что вы хотите застрелить меня; сержант.

Туми. ОТБЕРИ У МЕНЯ ОРУЖИЕ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ!

Арнольд. Что вы говорите? Как я смею отобрать у вас оружие?

Туми. ПОТРЕБУЙ его у меня, жалкий ублюдок, или я вышибу твои тухлые мозги!

Арнольд (успокаивая его). Ну хорошо… хорошо… Я могу взять у вас ружье, сержант?

Туми. ПИСТОЛЕТ, болван!

Арнольд. Я могу взять ваш пистолет, сержант?

Туми. Бери его силой из моей руки.

Арнольд. Брать силой?

Туми. Выворачивай мою кисть! Если можешь!

АРНОЛЬД начинает выкручивать руку, в которой зажат пистолет, после некоторой борьбы Туми разжимает руку.

Молодец!

Арнольд. Уф. Благодарю. А теперь вам нужно хорошо поспать и…

Туми. Для того, чтобы меня обвинить по всей форме, тебе требуются специальные свидетели… Позови взвод!

Арнольд. Взвод?.. Вы хотите… в присутствии всего взвода?..

Туми. ЗОВИ США ВСЕХ, СОЛДАТ!!!

Арнольд (вздохнув, открывает дверь). Эй, ребята! Немедленно давайте сюда. (Туми.) Но все равно ничего между нами не изменит, сержант. Все так же глупо и нелогично как раньше.

Туми. Ну и что? Главное, ты выполнил устав. Раз ты подчинился уставу, Эпштейн, значит, я выиграл.

В нижнем белье появляются ВИК, СЭЛ, КАРНИ, ЮДЖИН в форме. Все смущены.

Ребята, как вы видите, я пьян и дошел до ручки. Я только что угрожал Эпштейну выбить мозги из его черепка… Рядовой Эпштейн силой отобрал у меня оружие, а меня самого объявил арестованным. Все вы свидетели.

Все присутствующие с недоумением переглядываются.

Рядовой Эпштейн сейчас поведет своего арестованного в штаб, где он выдвинет против него обвинение… Со своей стороны я бы хотел добавить, что рядовой Эпштейн проявил исключительное мужество и выполнил свой долг как образцовый солдат. Я представляю его к награде. На его лице торжествующая улыбка. Солдат, я готов … Не будем терять время, Эпштейн, пошли.

Эпштейн. Я не пойду. Я не собираюсь вас обвинять.

Туми. Вспомни, чему тебя учил твой отец, Эпштейн… прояви это к человеку, который завтра уезжает в Вирджинию.

Арнольд. Пусть наказание будет таким же, какое мы все получаем.

Туми. Делай как хочешь. Но только пусть оно будет заслуженным и справедливым.

Арнольд. Сержант Туми…

Туми. Хо!

Арнольд. Я снимаю с вас жалобы и обвинения при условии, что вы сделаете 200 выжиманий.

Туми. Я принимаю, Эпштейн, твое предложение, в нем есть сострадание к Туми. Твое предложение принято, Эпштейн. В нем есть сострадание.

Арнольд. Благодарю. Сержант Туми, пожалуйста, на пол. Открывайте счет!!!

Туми. Слушаюсь, рядовой Эпштейн.

Валится на пол, начинает делать выжимания. Сначала медленно, потом все быстрее.

Раз-два-три-четыре-пять…

Сэл. Это невероятно, просто какая-то мистификация.

Туми. Девять-десять-одиннадцать — двенадцать…

Сцена уходит в темноту. ТУМИ продолжает выжимания.

На авансцене ЮДЖИН.

Юджин. Эпштейн был абсолютным победителем в этой игре — ведь именно его фантазия реально осуществилась… В каком-то смысле оба они победили — Туми также удалось на один момент преватить Арнольда в самого послушного солдата нашего взвода. На следующий день Туми отбыл в госпиталь для Ветеранов в Вирджинию, и мы никогда его больше не видели…Наш новый сержант был человек разумный, логичный и порядочней, но через месяц учений под его началом, мы поняли, как нам не хватало сержанта Туми… Никогда нельзя недооценивать тот стимул, который нам дает эксцентричный, непредсказуемый характер…

Мы с Дэзи три раза в неделе обменивались письмами, и я дважды навестил ее в Галфпорте, но во время нашей встречи мы только держались за руки. То ли я был чересчур скромен, то ли она была чересчур католичкой… И, наконец наступил наш последний день в Билокси. Курс подготовки закончился, и нас должны были отправить за океан.

11 эпизод

Появляется ДЭЗИ, в сумке тетрадь.

Юджин. Привет?

Дэзи. Привет!

Протягивают друг другу руки и не размыкают их.

Юджин. А у тебя руки холодные.

Дэзи. А у тебя — теплые,

Юджин. Хочешь, давай пойдем куда-нибудь? Хочешь, к озеру? Или в Отель Овертон? Там танцы до полуночи… Или хочешь, просто погуляем?

Дэзи. Не могу. У меня только десять минут. Мне надо бежать обратно в школу. И вообще мне нельзя было выходить.

Юджин. ДЕСЯТЬ МИНУТ??? Нет, ты шутишь! Ведь я проделал столь дальний путь из Билокси!

Дэзи. Я знаю. Но сегодня Страстная Пятница.

Юджин. Ну и что? Это же праздник.

Дэзи. Что ты! В этот день умер Христос. Нельзя ходить ни в кино, ни на танцы, ни на свидания. Это день молитв и печали.

Юджин. О, для меня сейчас это настоящий день печали… Десять минут! Бог мой! Нет, не могу поверить!

Дэзи. Прости, моя вина. Я должна была предупредить тебя в последнем письме. Давай встретимся в следующую пятницу?

Юджин. Я не уверен, что буду еще здесь в ту пятницу, Вчера мы закончили основную подготовку. В любой день нас могут отсюда отправить.

Дэзи. Отправить? Куда?

Юджин. В Европу. Или на Тихий океан. Нам еще ничего не оказали.

Дэзи. На Тихий океан? Так скоро?

Юджин. Они же не могут нас здесь вечно держать. Армии требуется подкрепление. А мы и так уже потеряли одного рядового и одного сержанта, хотя еще не были на фронте. Ну, пожалуйста, Дэзи, задержись, ну совсем немного… Думаю, что Христос ничего не будет иметь лично против тебя.

Дэзи. Я не могу, Юджин. Я не могу изменить своей вере.

Юджин. А мне ты можешь?

Дэзи. Я не изменяла тебе ни разу. Я даже в клуб не ходила на танцы. Ни с кем не хочу танцевать. Только с тобой.

Юджин. На самом деле?

Дэзи. Вот те крест. (Хочет перекреститься.)

Юджин. Не надо. Твоя религия опять стоит у нас на пути. Я тебе и так верю.

Дэзи. Юджин, ты какой-то особенный. Хочешь, я буду писать тебе часто-часто.

Юджин. Конечно, хочу. Хочу, чтобы ты писала мне каждый день. И еще я хочу твою фотографию. Ведь у меня ее нет.

Дэзи. А какую же фотографию?

Юджин. Такую, где я мог бы потрогать твою кожу.

Дэзи. А мне бы хотелось такую, чтобы я смогла пожать твою руку.

Юджин …Нет, честное слово, я выстрелю себе в ногу… я не хочу уезжать отсюда.

Дэзи. Я рада, Юджин, что ты разделяешь мои чувства.

Юджин. Ты же знаешь, что я прилетел бы сюда даже на ПЯТЬ минут, чтобы побыть с тобой… Дэзи… я… я…

Дэзи. Что, Юджин?

Юджин. Я хочу тебе что-то сказать, но никак не подберу слова.

Дэзи. Юджин!.. Ты писатель.

Юджин. Но сейчас-то я не пишу. Я говорю… Дэзи, я только хотел сказать… О, черт, почему же я не могу это сказать??? О, прости! Как-то нечаянно вырвалось. Я знаю,

Страстная Пятница

Дэзи. Я замолю твой грех у Пресвятой Девы Марии.

Юджин. Нет, не старайся. На меня молитвы не действуют.

Дэзи. Что же ты хотел мне сказать?

Юджин. О, Дэзи, ты сама знаешь. Этого я никогда не говорил ни одной девочке… Даже не знаю, как это будет звучать.

Дэзи. А ты скажи, и я тебе скажу, как это будет звучать.

Юджин (сделав глубокий вздох). …Я люблю тебя, Дэзи. (Выдыхает.) О, опять как-то не так. Мне хотелось сказать это иначе.

Дэзи. Еще никогда не слышала, чтобы это звучало так прекрасно.

Юджин. И многие тебе это говорили?

Дэзи. Никто. Я вспомнила кинофильмы. Никто: ни Тайрон Пауэр, ни Роберт Тейлор; ни даже Кларк Гэйбл не мог это так сказать, как ты.

Юджин. Потому что они получают за это деньги. А у меня частная инициатива.

Дэзи (рассмеялась). Я помню все, что ты мне сказал. У меня дневник, и я все записываю. А потом повторяю, когда мне без тебя грустно.

Юджин. Если ты тоже пишешь мемуары, то не забудь запирать свой шкафчик. Я не хочу стать посмешищем всей школы Святой Марии.

Колокольный звон.

Дэзи. Восемь часов. Мне пора.

Юджин. А ты мне еще не сказала.

Дэзи. Что я тебя люблю?

Юджин. Ну, разве так говорят? Это какая-то скороговорка… Надо глубоко вздохнуть, осмыслить, ну а потом уж сказать.

Дэзи. Хорошо. (Делает вздох.) Я сделала вздох… Теперь осмысливаю… А сейчас скажу. Я люблю тебя, Юджин. (Хочет поцеловать.) Но целоваться нельзя. Сегодня Страстная Пятница.

Юджин. А теперь непременно надо поцеловаться, раз ты сказала «Я люблю тебя». Господь бог тебя за это простит.

Дэзи. Хорошо…Я люблю тебя, Юджин. (Слегка целует его в губы). Мне нужно идти.

Юджин. Это самый важный момент в нашей жизни. Мы с тобой любим впервые. Такое бывает только один раз. Сегодня вечером я уезжаю, И я не знаю, встретимся мы когда-нибудь.

Дэзи. Не говори так, Юджин. Прошу тебя, не говори.

Юджин. Все возможно Буду молиться, чтобы ничего не случилось; но все возможно… Мне нужен настоящий поцелуй, Дэзи. Поцелуй на память об этом вечере, который я буду помнить всю жизнъ… А на обратном пути в автобусе я сто раз повторю за тебя: «Пресвятая Дева Мария; помилуй нас..» Согласна?

Она улыбается, кивает головой. Он заключает ее в объятия, целует страстно и нежно… Она слабеет в его объятиях.

ДЭЗИ убегает.

Эпилог

Юджин. В тот момент я понял; что мне еще далеки до того, чтобы стать писателем, так как у меня не было слов, чтобы выразить то счастье, которое я испытал за десять минут, проведенных с Дэзи…

Итак, исполнились два моих сокровенных желания: Я потерял невинность и я влюбился. Теперь осталось лишь выжить и стать писателем… Тогда мы все очень нервничали, когда ехали в Билокси… А теперь, когда поезд уносил нас в порт на побережье Атлантического океана, все мы испытывали страх… Я закрыл свой дневник и попытался уснуть.

Закрывает книжку

…Прошло два года, прежде чем я открыл его. Я перечитал все написанное и убедился в том, настолько точными были мои предсказания, которые зачитал Виковокий в ту ночь, когда он проник в мой сундук.

Рэй Сэлридж попал на французский фронт, принимал участие во всех боевых операциях, получил звание сержанта, был отправлен в Билокси, чтобы обучать новобрэдцев. Он заставлял своих ребят делать по триста выжиманий в день…

Виковский овский был ранен в Арихейме осколком шрапнели. Ему ампутировали правую ногу до самого бедра. Медали за Храбрость — он не получил, но был занесен в список тех, кто отличился мужеством в сражении…

Дон Карни после шести месяцев, проведенных под непрерывным огнем, попал в госпиталь с нервным расстройством и тяжелой депрессией. Теперь он уже больше не поет. Арнольд Эпштейн числился в списках пропавших без вести… Но тело его найдено не было. Арнольд — человек тонкого ума. Возможно, он жив и преподает курс философии в Греции. Он не любил поступать так, как этого требовал армейский устав…

Дэзи Ханниген вышла замуж за доктора из Нового Орлеана. Теперь она Дэзи Хорвиц. Она посылает мне открытку каждый раз, когда у нее рождается новый ребенок…

Ну а мне пороха так и не пришлось понюхать. В первый день прибытия в Англию я попал со своим джипом в аварию, получил тяжелую травму позвоночника и меня даже хотели отправить домой, но вместо этого взяли военным корреспондентом в газету «Старз энд страйпс». Меня все еще мучают угрызения совести, так как своим успехом на журналистском поприще я обязан Второй мировой войне. И скажу вам еще: я рад, что в ту ночь, когда поезд уносил нас из Билокси в чужие места и в неведомое, я ничего всего этого не знал.

Занавес

Content

Нил Саймон
Билокси-блюз

Действие первое

Действие второе