Милан Фюшт

За «Историей моей жены» Милана Фюшта сразу же закрепилось название «великого романа». Произведение, вышедшее в свет в 1942 году, почти не затрагивает событий, происходивших в мире в то время: экономических кризисов, социальных потрясений, вооруженных конфликтов и даже мировых войн, т. е. катаклизмов XX века. И тем не менее роман, в свое время номинированный на Нобелевскую премию, до сих пор пользуется широчайшей популярностью не только на родине писателя, но и за ее пределами. Милан Фюшт пишет о вечном: о любви и ее превратностях, о муках ревности, изменах (предполагаемых и, увы, фактических), о страстях, захватывающих человека безоглядно и безвозвратно. Прием повествования от первого лица позволяет глубоко проникнуть в переживания героя и представить его читателю во всей полноте, откровенности, а порой даже неприглядности чувств и поступков. Перед Вами «психология любви», и кому из нас не хотелось бы ознакомиться с этим увлекательным пособием из первых рук? Милан Фюшт предоставляет нам такую возможность.

История моей жены

(Записки капитана Штэрра)

Mottó:

«Te vocamus, quod sic plasmavisti hominem et hominem itidem vocamus, qui tamen debet praestare seipsum… percipe hanc altercationem in corde nostro diabolicam, Domine! Et oculos sanctos Tuos in inopiam nostram conjicere non gravator, sed conspice portentum clam nobis abditum, in exits… accedit, quod allectationes nutriunt ipsum velut alece. Et ne nos inducas in tentationen, supplicamus ad vesperum, peccatum tamen ostium pulsat intratque domum en intrat prorsus ad mensam. Amove ergo sartaginem igneam, qua caro siccatur, nam animal in me debile crebro».

«К Тебе, Всевышний, взываем, Кто сотворил человека как есмь, и ко человеку взываем, ибо он такоже в ответе за себя самого… отнесись и к сему, как к дьявольскому наущению в сердце нашем, Господи! И не отвращай от нас святых взоров Своих, дабы узрели мы ничтожество наше, но и чудищ, кои таятся внутри нас, ибо сии споспешествуют тому, что соблазны питают человека, ако если бы давали ему рыбную похлебку. И не введи нас во искушение, молим Тебя ежевечерне, когда грех у дома нашего, и паки входит в дом наш, и восседает к столу… Так удали же раскаленную сковороду, на коей горит плоть наша, поелику зверь во мне, и плоть моя столь падка до соблазнов».

(Из средневекового моления)

Часть первая

то жена изменяет мне, я давно догадывался. Но чтобы с этим… Росту во мне шесть футов и дюйм, веса — двести десять фунтов, богатырь да и только! Где ему против меня, да я этого месье Дэдена, как говорится, соплей перешибу… Так поначалу мне казалось…

Впрочем, не с этого надо бы начинать. Но что поделаешь, я и сейчас выхожу из себя, стоит мне только о нем подумать.

Знаю, напрасно я женился. Уже хотя бы потому, что мне нечасто приходилось иметь дело с женщинами, по натуре я — человек холодный. Если вспомнить молодые года, то вынужден признаться: любовных приключений у меня почитай что не было. Упомяну два случая, а там судите сами. Было мне лет тринадцать, жили мы в ту пору в голландском городе Снек близ Фрисландии. Как-то раз я слонялся в парке, а там на скамье сидела гувернантка с ребенком.

— Veux-tu obeir, veux-tu obeir? Ты, мол, тоже готов слушаться? — окликнула она меня. Мне ее слова очень пришлись по душе, а она добавила: — Vite, vite, depeche-toi donc, быстрей, быстрей, торопись же!

Я пришел в восторг. Быть может, тогда и запала мне в голову мысль жениться на француженке. Короче говоря, слушал я, слушал ее напевную речь, а потом меня словно осенило: отошел я в сторонку, вырвал из блокнота листок бумаги и написал по-голландски (потому как по-французски я тогда ни говорить, ни писать толком не умел, дай Бог было разобрать, что тебе говорят): «Greppel, greppel», — всего два слова. А смысл такой, что пойдем, мол, в канаву. Там, в парке, был поблизости довольно большой ров, поросший зеленой травкой. Подошел я к гувернантке и, как в детстве, когда меня посылали к разносчику за какой-либо покупкой, благонравно замер перед нею и протянул свою писульку.

Гувернантка решила, что я не в своем уме.

Слово «канава» она поняла, а вот суть дела постичь не могла. Правда, подростком я был крупным, лет восемнадцать мне можно было дать без труда, однако носил короткие штаны с короткими же носками и синюю матросскую блузу, воротник которой матушка утром завязала бантом. Румянец был во всю щеку — уши тоже были красные и к тому же большие, зато зубы сверкали белизной, а глаза — дерзостью. При этом я не был испорченным мальчишкой — право слово! Откуда набрался я храбрости написать подобное, до сих пор в толк не возьму.

А гувернантка смотрела на меня во все глаза, можно сказать, пожирала глазами.

— Que c’est que tu veuxl Чего же ты хочешь? — спросила она.

Я даже в тот момент не устыдился. Постоял с видом благовоспитанного мальчика, затем убежал прочь. Так же поступил я и на другой день, и на третий.

Гувернантка, стоило ей издали заметить меня, покатывалась от хохота, держась руками за стройные бока. Подопечный ребенок тоже захлебывался смехом, а я знай себе стоял у скамьи, с проникновенным взглядом, явно показывая, что не отступлюсь от своего.

— Mon pauvre garson, — приговаривала она, по-прежнему смеясь, но щеки ее полыхали жарким румянцем. — Eh bien, tu ne sais pas ce qu’il te fant? — в тоне ее звучала жалость. Женским опытом она, судя по всему, обладала. — Мой бедный мальчик, — повторяла она. — Ты ведь и сам не понимаешь, в чем твоя беда, не так ли?

Взгляд ее обжигал, словно палящее солнце, а пальцы тянулись к моей щеке, чтобы ущипнуть. И тут я снова убегал.

Но в конце концов гувернантка трезво взглянула на вещи. «А почему бы и нет? — очевидно, задалась она вопросом. — Так хоть по крайней мере сплетен не будет, да и других осложнений не возникнет». И пассия моя придумала такой план.

Идея использовать канаву привлекла и ее. В одном месте через канаву был перекинут мостик, под сенью которого разросся кустарник, и сторож, совершая обход парка, проходил там дважды — в пять утра и после семи вечера, в остальное же время, особенно в послеполуденный зной, в том месте было безлюдно. Так вот, моя гувернанточка прибегала к мостику ранним утром — с какой-нибудь корзинкой или кувшином для молока; полуодетая и встрепанная со сна, женщина эта сводила меня с ума. Легко вообразить: во мне бурлила юная кровь, а ее тело хранило тепло только что оставленной постели.

Дома я изобретал какую-нибудь ложь, чтобы оправдать свои ранние отлучки, — общения с матерью я и без того избегал — и целыми днями слонялся по жаре как неприкаянный. Так продолжалось все лето. Тогда-то женщины и опостылели мне.

А год спустя после этих событий мой дядюшка, несколько испорченных нравов, зато единственный из всех родичей приятный человек, у кого я гостил летом, смастерил для меня приставную лестницу с крючьями, чтобы я прямо из своей комнаты мог взобраться в соседнюю квартиру этажом выше, где по вечерам принимала ванну неописуемой красоты дама. Из-за жары окна ванной комнаты были распахнуты настежь, и однажды, паря между небом и землей, я ступил на подоконник и, чтобы не напугать красавицу, шепнул:

— Это всего лишь мальчик…

Она и не испугалась, — ведь до этого видела меня не раз — только посерьезнела вдруг. Затем молча сделала мне знак рукой. Я соскочил с подоконника, и она с затуманенным взором приняла меня в свои объятия.

Словом, всего два этих — признаться, весьма непритязательных — любовных похождения и значились на моем счету в юности.

Остальные настолько незначительны, что и вовсе не заслуживают упоминания. Женщин я чурался и высмеивал породу пылких воздыхателей… В голове роились всякие пакостные мыслишки вроде этой: горделиво, с неприступным видом восседают в ресторанах, а между тем мне известно про них кое-что такое… Ну и тому подобное. Отношения с женщинами я, как свойственно многим в молодости, толковал упрощенно. Все здесь ясно и понятно — думалось мне.

Интересы мои постепенно переключились на еду, в особенности по мере того, как в ходе путешествий передо мной открывались все новые и новые миры. Один из моих знакомых, генерал Пит Менгз, как-то раз в моем присутствии рискнул заметить, что человек, мол, хуже свиньи, поскольку норовит отведать-попробовать все на свете. Я же на этот счет противоположного мнения. Как иначе постигнуть чужие вкусы и обычаи? Да и вообще, я убежден, что, если хочешь проникнуть в душу того или иного народа, надобно прежде всего вкусить их блюд.

В точности так я и поступал. Нет такого сорта вяленой баранины, будь та проперченной и жгучей, как пески Сахары, которой бы я не отдал должное. Не говоря уже о базарах, где на открытых жаровнях готовятся национальные кушанья! Идешь, бывало, по базару в Персии, среди чанов с тестом для выпечки хлебов — магометане великолепные мастера месить тесто и печь хлебы. К тому же не только стряпают превосходно, но и чистоту блюдут неукоснительно: на поварах фартуки снежной белизны, медная утварь начищена до блеска, — сам весь пропитаешься диковинными ароматами, которые не в силах забыть месяцами. Если не подворачивалось других занятий, я способен был просиживать там часами, лучшего отдыха для меня не существовало. Можно ли вообразить что-либо прекраснее пестроты и сутолоки чужеземного базара, его яркого многоцветья, взрывов смеха и звучания речи, которая тебе не понятна! А когда созерцание все же утомит тебя, велишь подать какое-нибудь необыкновенное кушанье и, насытясь, вновь предаешься бездумной праздности.

Знакомые называли меня «чудовищем» за то, что я норовил все опробовать и съесть, и за другую мою черту: не было такой работы, на какую я бы не подрядился. Никаким трудом не гнушался.

Всякое занятие оказывалось мне по плечу, не останавливало даже, если по три-четыре месяца приходилось жилы тянуть. Об этом свойстве моем знали и владельцы судов.

«Надрывается, как вол!» — раз отозвался обо мне Эбертсма-Лейнинген, парень из наших, над которым я вдосталь потешался, потому как для него сроду не находилось работы, я же всегда был при деле.

«Вол так вол, — думал я. — Очень даже полезная порода». Зато я способен на такое, чего никакому волу не осилить: могу не есть и не спать, если потребуется. Словом, что касается трудов или вынужденных лишений, никакие нагрузки не казались мне чрезмерными, если же речь шла о поднятии бодрости духа, тут я удержу не знал, преступая все границы возможного. Где теперь те славные денечки! Словно не обо мне рассказ, говорю — и самому не верится. Печально это, что уж тут отрицать.

«За всякие излишества приходится расплачиваться», — подвел я итог в душе.

Шкипером я тоже заделался довольно рано. Едва на губах молоко обсохло, а мне уже стали доверять ценнейшие грузы. Между тем я и сам научился обделывать делишки, возможности-то всегда подворачиваются, так что я постепенно оперился и к тридцати годам сколотил приличный капиталец.

И тут со мной приключилась беда, к тому же немалая. Меня постигла участь всех моряков — болезнь желудка. Внутри все словно панцирем сковано, куска не проглотить. Дело было так.

Наш корабль стоял в Неаполе, и я накупил всякой снеди в лучшей гастрономической лавке. Я вообще люблю делать покупки в Италии: хозяева неизменно доброжелательны, а на прилавках чего только нет. Вот и в этом магазине глаза разбегались от изобилия: окорока один другого аппетитнее, всевозможная дичь — от жаворонков, дроздов, перепелов и до упитанных уток; некоторые зажарены до румяной корочки, остальные дожидаются жарки, радуя глаз нежным желтым жирком; с головой, упрятанной под крыло, они казались экзотическим украшением мраморного прилавка. Я готов был часами любоваться изысканными закусками, пышными булками и калачами, горками орехов и каштанов, отборными гроздьями винограда, аккуратными пирамидами яблок и бутылками доброго вина, Бог весть почему напоминающими бойких молодок.

Изрядно набрав всякой всячины, я расплатился хрустящими ассигнациями, чтобы взамен насладиться шуршанием свертков. Это ведь особое удовольствие — идя по улице, слушать, как они меж собой шушукаются. Задушевный разговор их всегда был мил моему сердцу, но на сей раз я рассудил по-другому. Стоит ли нагружать себя уймой свертков и пакетов? Пускай доставят покупки на борт, тем более что в городе у меня кое-какие дела и надо еще созвать компанию на вечер. Так я и поступил.

— Ah, ah, Jacopo, carissimo amico mio, приветствую, друг мой любезный! — загалдели итальянцы, едва я сунул нос в их контору, и поспешили мне навстречу с распростертыми объятиями. Известное дело: итальяшек макаронами не корми, только дай им поднять шум на ровном месте, ну, а кроме того, мои приятели знали — если уж я зову к ужину, грех отказываться, не прогадаешь.

«А не подкрепиться ли малость в преддверии пиршества?» — подумалось вдруг мне, и я завернул в одно весьма приятное местечко. На молу, у самой воды, находился уютный кабачок. Посетителей в эту пору было раз-два и обчелся, тишина и покой вокруг так и манили к блаженной праздности. Я не стал противиться соблазну. Внутри расположилась компания парней, они угощались дешевыми устрицами с небольшими ломтиками белого хлеба и запивали снедь вином; я тотчас присоединился к ним, и мы прекрасно скоротали время за беседой. Раковины булькали в ведрах воды, когда мы опускали их туда, чтобы прополоскать, и все вокруг сияло чистотой: каменный мол, где мы сидели, море и сама жизнь, когда сердца были распахнуты навстречу друг другу. Красу дня увенчало солнце, багровым шаром опустившееся в море напротив Посилиппо.

«Что хорошо, то хорошо», — думал я, блаженно потягиваясь. И поскольку во мне всегда жила склонность к лицедейству, я вообразил себя этаким бывалым путешественником, который, пресытясь созерцанием чужих краев, возжаждал душевного покоя. Я заплатил за выпивку для всей компании, и парни поблагодарили меня стоя. (Итальянцы обожают красивые жесты.)

Однако подозреваю, что именно устрицы и погубили меня. По сей день тот ужин я считаю первопричиной своей немочи, поскольку вечером того дня самые изысканные деликатесы были не по мне: дюжина дешевых устриц застряла в желудке холодным комом.

Даже приготовления к званому ужину не доставили мне ни малейшей радости, хотя обычно именно они-то и приносили наибольшее удовольствие. Первым делом я проверил, все ли мои покупки прислали и не подменены ли какие продукты. Я взял себе за правило приобретать самое лучшее оливковое масло для готовки, похожее на желтый свет лампы. Взглянув на бутылку против света, я убедился, что в лавке меня не обманули: пробка не вскрыта, цвет и прозрачность идеальные — подобное созерцание всегда было мне в радость. Какое-то время я еще послонялся по кухне, следя, как варятся моллюски: к утехам чревоугодия надобно себя готовить — подобные навыки я уже освоил. Да что тут говорить, в ту пору жил я с умом! Я смотрел, как мальчишка-поваренок вытирает тарелки, как наводит блеск на бокалы, повращав изнутри кухонным полотенцем, а затем проверяет на свет, достаточно ли они сверкают. Иной раз в умелых движениях его сквозит спокойный ритм, и мне по душе и спокойствие этого ритма, и безукоризненное сверкание бокалов. Все существо мое пронизано благодушием во время этих неспешных приготовлений к ужину. Но на сей раз все было по-другому: я не испытывал ни малейшей радости, все внутри словно полнилось отравой.

А потом, когда собралась компания, я никак не мог подстроиться под своих приятелей. Они вели себя шумно, поглощали обильные яства, я же едва притронулся к еде. Гости во всю глотку горланили песни, а я только слушал. В те блаженные времена, попав в Левант, мы всегда запасались табаком; крикливо расхваливая свой товар, торговцы заваливали им суда. Табак был чудо как хорош — длинными прядями и удивительного, золотистого цвета, точно волосы юных девушек. Я вынес целую охапку и швырнул гостям. Сам я тоже пробовал затянуться, но понапрасну — еда и курево казались мне безвкусными, а жизнь — бессмысленной. До той поры я никогда и ничем не болел, даже расстройством желудка, но сейчас чувствовал, что мое везение кончилось. И стало мне очень тоскливо.

— Niente, niente, — сказал я приятелям, перекрывая звуки граммофона, — sono ип росо ammalato cosi. Ничего, ничего, немного нездоровится, — и сделал вид, будто опьянел от янтарно-золотистых вин.

Однако приятелям и без меня было весело.

— Vieni, vieni, иди сюда, — кричали они парнишке-стюарду, — ешь вместо хозяина. — И пичкали его деликатесами, хотя на судах всегда запрещалось есть во время несения вахты. Но сейчас я даже на это нарушение смотрел сквозь пальцы, настолько мне было худо.

Лишь когда компания разошлась, со злостью побросал за борт все остатки пиршества.

Я убежден, что именно хворь привела меня к женитьбе. Ну и вдобавок, в тот вечер я горько разочаровался в людях. Им главное набить желудки, а ты хоть пропади пропадом.

Ведь так уж оно повелось, что, невзирая на весь свой жизненный опыт, не можешь удержаться от обиды, когда ты в беде, а другие бегут мимо и даже не оглянутся. Это всегда больно ранит. А особенно близко принимаешь к сердцу обиды, связанные с едой. Речь не только о детях, я имею в виду взрослых людей, которые всерьез относятся к подобным вопросам, как бы ни пренебрегали ими иные снобы. Был у меня, к примеру, добрый приятель, Жерар Бист, который буквально впадал в меланхолию из-за неудачно приготовленного обеда.

— Тогда чего ради жить? — втолковывал он мне. — Месяцами заключен на этом паршивом судне, точно в тюрьме, и тебя лишают даже такой скромной утехи, как мало-мальски стоящая жратва? — И он был прав. Ну а уж насколько я-то был задет, нетрудно вообразить. Если лишиться этого удовольствия, то, спрашивается, что у меня остается? При моей всегдашней ненасытности привыкай осторожничать, соблюдай диету, ходи по больницам да бабкам-целительницам… Чего я только не перепробовал: и иголки втыкали в Японии, и числами лечили — все впустую! И наконец попал я к так называемому психоаналитику, которому, пожалуй, и обязан самым большим невезением в жизни.

— Уделите внимание женщинам, — посоветовал психоаналитик. — Да-да, женщинам! — Он подкрепил свою рекомендацию многозначительным взглядом.

Ну что ж, женщины так женщины. Далеко ходить не пришлось, поскольку именно в ту пору я познакомился со своей будущей женой.

Кокетливая француженка, веселая, хохотушка, она потешалась надо мной и заливалась неудержимым смехом, будто ее щекочут. Называла меня дядюшкой До-До, Кри-Крак и Бух-Бух — из-за моего смеха, подобного, по ее словам, оглушительным взрывам, и Медведем: до того, мол, забавно видеть, как торчат у меня за ушами уголки салфетки. А я действительно — сам не знаю, почему, вероятно, из укоренившейся привычки — за столом всегда повязывал вокруг шеи салфетку.

— Уши и без того большущие, — восклицала она, — а тут еще два торчащих уголка! — Она восторженно всплескивала своими миниатюрными ручками и резвилась, точно шаловливый щенок.

— Ах, какой неуклюжий да нескладный! — Таким возгласом она встречала меня, высунувшись из окна и наблюдая, как я поднимаюсь в гору (дом, где она жила, стоял на горе, за храмом, и вверх вела довольно высокая лестница). А у меня всякий раз почему-то возникало убеждение, что эта благоуханная французская розочка уже не раз выглядывала из окна навстречу ухажерам. Греховодница она была, греховодница, я почувствовал сразу же. Но какое это имело значение, если мне с ней было хорошо! Я попросил ее произнести заветную фразу: «Veux-tu obeir? Ты готов меня слушаться?» — и она исправно повторяла, а в дальнейшем повадилась всякий раз встречать меня так. Что и говорить, умна она была и сообразительна, да и ловкости ей было не занимать. На удивление быстро научилась правильно обращаться со мной: ни в чем мне не перечила, поступай, мол, как знаешь. Конечно, это свидетельствовало о ее немалом опыте, но я предпочел не замечать очевидного и отбросил все доводы рассудка.

«Коль скоро она нравится мне, женюсь, да и вся недолга!» — рассудил я. Моряки в подобных вопросах далеко не так осмотрительны, как остальные мужчины, — смело могу утверждать, поскольку достаточно нагляделся: обычный мужчина так и сяк взвешивает, прикидывает, прежде чем решиться на сей ответственный шаг.

Я же постоянно подвергался серьезным опасностям, и не только в море, — именно тогда завязалось дельце с отпетыми левантийскими мошенниками — так стоило ли принимать в расчет всякие пустяки вроде того, полюбит ли меня моя жена и сумеет ли хранить мне верность, пока я в плавании? Женщины вообще не отличаются верностью, а капитанские жены в особенности, с этим ничего не поделаешь.

Словом, накупил я своей француженке разных побрякушек да и женился. Потому как у нас, моряков, долгие ухаживания тоже не в заводе. Был у меня один товарищ, итальянец, который все ухаживания сводил к одной фразе. «Andiamo a letto, айда в постель!» — заявлял он даме после первой же вечерней прогулки, и находились особы, которых удавалось взять нахрапом. Сдавались, если не сразу же, то через неделю-другую. И нечего здесь возмущаться — такова жизнь. Конечно, некрасиво с моей стороны высказываться подобным образом, но стоит ли ходить вокруг да около? В те поры я рассуждал именно так, а не иначе, никакого священного трепета перед вступлением в брак не испытывал, семейные узы, семейная жизнь — пустые слова, ничего святого для меня здесь не существует. Так думалось мне тогда, хотя и оказалось, что я заблуждался. (Впрочем, именно об этом и повествует история моей жизни.)

Одним словом, я женился. По-моему, сразу же после свадьбы она позволила себе небольшую шалость — о том свидетельствовали кое-какие признаки. Не сказать, чтобы мне пришлась по душе этакая скоропалительность, но я не дал воли чувствам. Надо ли придираться по пустякам, внушал я себе. К тому же не привык я иметь дело с женщинами, которые всецело принадлежали бы мне одному, так что ж мне теперь, шпионить за ней, выслеживать, раздобывать доказательства неверности? Да на черта мне это сдалось! На сей раз не изменила — рано или поздно изменит, как же иначе: я целыми месяцами, а то и по полгода в отлучке, можно ли требовать от человека сверхчеловеческих усилий, чтобы женщина томилась и изнывала без любви? Если же она постоянно будет предаваться тоске, сможет ли певучим голосом произносить вожделенную фразу «Veux-tu obeir»? Мне самому пресная жизнь станет не в радость.

Повторяю, я не придал этой истории особого значения и фиксирую на бумаге все известное мне о первом случае не потому, что он чем-то особо примечателен. Просто, на мой взгляд, все, что случается впервые, заслуживает чуть большего внимания. Есть и другая побудительная причина. Я хочу дать представление о тех обстоятельствах, при которых протекала прежняя жизнь моей жены, и заставить читателя почувствовать, каким круглым дураком надо быть, чтобы при этом беспокоиться по поводу ее супружеской верности.

В то время на острове Менорка обретался весьма разношерстный народ: итальянские беженцы, славяне-эмигранты, группа шведов, которым не удалось прижиться в Южной Америке и которые дважды были приговорены к смерти, но оба раза бежали и где верхом, где в повозке пересекли континент от Атлантики до Тихого океана. Были тут и немецкие коммунисты, и польские повстанцы, и прочие темные личности, которые вполне могли оказаться шпионами. В большинстве своем люди необразованные и невежественные, они все же каким-то непостижимым образом ухитрялись сводить концы с концами. Один из них, к примеру, пробавлялся тем, что устраивал крайне убогие представления… ну и так далее. Среди этого сброда жила и моя жена. Тут у меня возражений не было: пусть по крайней мере узнает, почем фунт лиха и какова изнанка жизни. Пусть получит представление о тех мерзостях, каких я насмотрелся в гаванях и в прочих злачных местах. Ведь нашему брату жизнь прожить — все равно, что пройти через всю историю человечества в ее сжатом виде. А что сказать про мою собственную историю? Как-то раз пришла мне в голову мысль: прочти кто-нибудь мое жизнеописание после того, как Земля наша в льдышку превратится, и решит, будто бы здесь обитали сплошь мошенники, воры да убийцы, один чудовищней другого; будто бы и не было иного способа сохранить себе жизнь, кроме как отняв ее у ближнего… Ну а уж при нашем моряцком ремесле и вовсе годами не встретишь порядочного человека.

Поскольку же и супруга моя хлебнула горюшка, то не стоит — рассуждал я — опасаться, что вдруг да вздумается ей капризничать-привередничать и ко мне придираться: не так, мол, сказал, не так сделал — я от дамских капризов готов на стенку лезть. В этом смысле выбор мой казался подходящим.

Ну а теперь продолжу с того, на чем остановился, и расскажу об отношениях, какие складывались среди господских слоев острова Менорка. Дон Хуан, хозяин дома, где я жил, как-то раз в разговоре со мной попытался описать прихотливо запутанные связи, объединившие одну небольшую компанию, в которую входила и моя жена. Попробую воспроизвести его рассказ.

Следует начать с фрау Кох, первой супруги берлинского писателя, с которою тот развелся. Эта дамочка жила в любви и согласии с неким итальянцем по имени Самуэле Аннибале Ридольфи, обладателем собственного автомобиля. Кстати, синьора этого я знал — любезный до приторности, скалил в улыбке ровные белые зубы. Итак, это первая парочка — фрау Кох и Ридольфи, жили они на берегу моря. В тот год на новогоднюю ночь к ним в гости пожаловала супружеская пара из Скандинавии (то ли из Швеции, то ли из Норвегии), эти, хотя и знали друг друга с детства и в брак вступали по любви, за год семейной жизни успели разочароваться в прелестях брачных уз. И вот молодую жену прямо в новогоднюю ночь прихватил приступ аппендицита, ее пришлось отправить в больницу, а когда она оттуда вышла, то отправилась снова на морское побережье, к своей подруге…

— Вы спросите, к какой подруге? Да к фрау Кох номер один, к любовнице Ридольфи! Можете вы это понять, сударь? — в крайнем возбуждении вопросил старый господин, мой хозяин.

— Чего же тут не понять? Вот только отчего вы называете эту фрау Кох номером первым?

— Сейчас объясню, любезный сударь. А чтобы наглядней было, помечу-ка я на клочке бумаги трех участников любовной истории, иначе запросто можно запутаться. Ах да, совсем запамятовал — есть ведь еще и четвертый! Пожалуй, даже послюню карандаш, чтобы обозначить его поярче: малыш Уриэль на редкость смышленый и ловкий мальчик, я к нему расположен всей душою.

— Что еще за Уриэль?

— Сейчас узнаете, сударь мой, — проговорил он с неизменной своей улыбкой. — Если до сих пор все было более-менее ясно, то теперь начинаются осложнения. Герда, вышеупомянутая северная звезда, и до болезни своей была цветущим созданием, а уж после выздоровления и вовсе налилась соком, что спелый персик, и в результате, вполне естественно, покорила сердце обходительного Аннибале — пылкий итальянец влюбился. Фрау Кох, бывшей супруге берлинского писателя, не оставалось иного выхода, кроме как покинуть дом на морском побережье. Удалилась она не одна, ее сопровождало некое лицо… Не терпится узнать, кто именно? А ну-ка, пораскиньте мозгами, сударь! Правильно, малыш Уриэль!

— Вижу, что мне удалось заинтриговать вас, — лукаво усмехнулся он. — Тогда, пожалуй, самое время рассказать, кто он такой, этот мальчуган. Дело в том, что неугомонный Кох после развода женился вторично — с кем не случается! — и Уриэль родился от второго брака. Ничто не вечно в этом мире, вот и Кох со второй женой также развелся. Ребенок же воспитывался не матерью, а другой женщиной — подобные случаи встречаются, не правда ли? Ну так вот, малыша Уриэля опекала фрау Кох номер один, а потому он тоже был вынужден покинуть дом на морском побережье.

— По-моему, я очень хорошо излагаю, — удовлетворенно заметил Дон Хуан, попыхивая сигаретой. — Назовите мне еще хоть одного человека на этом треклятом острове, еп esta maldita isla, кто рассказал бы вам сию запутанную историю столь внятно и доходчиво, как я… Короче, родная мамаша маленького Уриэля собой была красавица из красавиц: миниатюрная, стройная евреечка, шея у нее белая, как у андалузской кобылицы — право слово, сударь, — а звать ее Ханна. Только красотке этой ребенок был вроде бы и ни к чему, поскольку у нее была своя жизнь: она поселилась на острове Форададе со своим любовником, молодым немецким летчиком. По слухам, эта парочка также пребывала в согласии. Но тут господин Кох прислал Ридольфи слезное послание, что в Берлине, мол, у него все идет наперекосяк, и тогда фрау Кох номер один — следите за схемой — написала на остров Форададе второй фрау Кох — смотрите, указываю стрелкой, — то бишь матери Уриэля, а ныне возлюбленной немецкого авиатора, красотке Ханне, и предложила ей купить на паях квартиру: тогда, мол, господин Кох сможет поселиться здесь, и они заживут все сообща. Просто и ясно, не так ли? — Хозяин весело расхохотался и от восторга натянул поглубже красный домашний колпак.

— Ну а теперь должно установиться равновесие; нагромождения сложностей, враз устыдясь, рассеются, как дым. И что бы вы думали, сударь? Все именно так и произошло, воцарилась toda armonia, то бишь совершеннейшая гармония. Теперь в одном доме живут пятеро: обе фрау Кох, молодой авиатор, любовник второй фрау Кох, красотки Ханны, мальчик Уриэль и сам господин Кох, переселившийся из Берлина. Все они варятся в этом соку, что, похоже, не умаляет их счастья.

Рассказ этот — всего лишь вступление, поскольку с настоящего момента к событиям подключается моя будущая супруга.

На сей счет также ходило немало слухов — ведь остров был поистине рассадником сплетен, — и вот что мне удалось узнать от моего хозяина и из прочих пересудов. Будущая жена моя в ту пору не удостаивала вниманием обходительного синьора Ридольфи, потому как единственно стоящим объектом своих симпатий сочла молодого авиатора по имени Эуген Хорнман. Как только парочка эта — Ханна и Хорнман — прибыла сюда, будущая супруга моя окончательно утратила самообладание. Уж очень приглянулся ей авиатор. Впрочем, ее можно понять: молодая преподавательница языка, попавшая в чужую среду, она, естественно, обрадовалась возможности хоть с кем-то поболтать по-французски. А Эуген Хорнман блестяще владел несколькими языками. Правда, поговаривали, будто бы все свои языковые познания, а в особенности безукоризненный французский, равно как и авиаторское искусство этот субъект использовал для разного рода сомнительных услуг (а может, и просто шпионил) в пользу Германии. И хотя подобные слухи, очевидно, пришлись не по душе моей будущей супруге, она не лишила Хорнмана своего расположения, и, по-моему, поступила вполне здраво. Будешь носом крутить — мало чего добьешься. Надобно уметь отличать самое важное для себя от менее существенного. Я, например, покуда не растерял здоровье, мог съесть масляную лепешку, хоть упади она на палубу. Вообразите себе: стоишь на вахте, под жарким солнцем, кок приносит вкусную выпечку, чтобы скрасить завтрак, я успеваю даже отведать кусочек, когда лепешка вдруг выскальзывает из пальцев… И тогда я попросту подбираю ее с пола и съедаю. Вы спросите, почему? Да потому, что потребуй я принести другую лепешку, она мне и в глотку не полезет. Та, первая, была вкуснее всего, и утерянного не воротишь. Весь мой жизненный опыт подтверждает эту истину, что бы там ни говорили чистюли и педанты. В подобных случаях, чтоб дать волю раздражению, разве что погрозишь морю кулаком.

В ту пору положение представлялось мне ясным, это впоследствии во взглядах моих произошли перемены, как я и расскажу ниже. (Собственно, об этих переменах и идет речь в моем жизнеописании.) Однако продолжу дальше. Мы остановились на том, что моя будущая жена не давала сбить себя с толку и, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, дарила своим расположением Хорнмана — и правильно делала. То, что мужчина этот любил свою родину, Германию, моя будущая супруга не могла ставить ему в укор, поскольку и сама она любила свою родную Францию. Не смущал ее и тот факт, что Хорнман, по сути, связан с другой женщиной — Бог мой, какие пустяки! Если верить словам моего хозяина, язвительного Дон Хуана, опасаясь ревнивой Ханны, любовники встречались на папертях перед храмами, на кладбищах и аллеях в крепости, к тому же в часы дневной сиесты, когда обитатели города сморены сном… Правда, потом дошли до меня слухи и о некой неблаговидной сцене. Якобы красотка Ханна решила выследить любовников и однажды, несмотря на жару, отправилась вослед. И в сквере, на высокой террасе, вдруг увидела дамскую шляпу, подхваченную ветром. Ханна подняла шляпку и, тотчас узнав в ней собственность соперницы, в сердцах ударила шляпу зонтиком, а затем выпустила из рук — пусть ее уносит ветер, — и лишь прокричала вдогонку по-испански:

— Какое подлое лицемерие! — С чем и ушла прочь.

Но как ни старался насмешник Дон Хуан открыть мне глаза, я даже этой истории не придал значения. И не из-за какого-то там цинизма — просто в ту пору я был сторонником трезвого подхода к жизни. К примеру, мне и в голову не приходило воображать, будто бы вселенная существует в угоду мне и ведет свой отсчет с того момента, как я появился на свет. Столь же нелепо было бы думать, что женщина не смеет жить личной жизнью, пока не встретит меня.

Словом, обсудил я со своей избранницей вопрос о вступлении в брак, после чего заявил:

— Только ведь вам придется выбирать между мною и вашей прежней компанией, хотя бы на некоторое время. У меня нет ни малейшего желания поселиться вместе с вами у господина Коха шестым и седьмым членами клана. И характера я не столь легкого, как эти люди, и нравы богемные мне чужды, да и вообще… в такой обстановке долго не проживешь. Все-таки в жизни должен быть какой-то порядок, не правда ли, душа моя?

И невеста моя полностью со мной согласилась. Да, без определенного порядка никак не обойтись, сказала она.

Дальше — больше: она сама выразила желание, чтобы мы покинули этот дурацкий остров. К тому моменту в воздухе запахло грозой, которая могла сокрушить весь уклад безмятежного бытия в сообществе Кохов. Фрау Кох номер один лишь теперь сообразила, до чего она опростоволосилась, поддавшись на столь дешевую уловку, как приступ аппендицита, и позволив выманить себя из роскошного дома на морском берегу. Задетая за живое, дамочка подняла скандал на весь остров: она, мол, задаст всем виновным, она им покажет — положит конец этим патриархальным отношениям и переселится в Лондон. Угроза была серьезной, поскольку у фрау Кох имелись кое-какие сбережения, и нахлебникам без нее хоть пропади!

Впрочем, подробности не столь уж и важны. Суть заключалась в том, что супруге моей вдруг приспичило ехать в Париж, хотя прежде она и слышать об этом не хотела: «Нет-нет, ни за что на свете!» У меня даже сложилось впечатление, будто бы отечества своего она по какой-то причине чурается, а теперь — нате вам!

— Мне тоже кажется, что самое время податься отсюда, — сказала она мне. — Поедем в Париж!

— В Париж так в Париж! — подхватил я, и завертелась карусель. Недели не прошло, как она свернула все свои дела, собрала вещички, и мы распрощались с островом. Причина спешки заключалась в том, что, по желанию моей нареченной, свадьба должна была состояться именно в Париже.

Полагаю, из рассказа моего явствует, что между нами все же существовала кое-какая договоренность. Пусть не договор на всю оставшуюся жизнь, но, поскольку интересы наши на тот момент совпадали, можно было считать его взаимным соглашением. Так вот жена моя не дала себе труда выполнить даже этот скромный уговор.

События обернулись так, что обходительный синьор Ридольфи (который выжил фрау Кох номер один из ее приморского дома) вскорости после нашего отъезда с острова отправился вслед за нами в Париж со своим автомобилем. И речь шла не о случайном совпадении, а синьор Аннибале и впрямь увязался за нами. Я точно знаю об этом не только потому лишь, что собственными ушами слышал, как упоминали о нем в связи с моей супругою, да не где-нибудь, а в полицейском участке Парижа (сей же час расскажу все в подробностях); много позднее мне стало известно, что итальянец досадовал — жаль, дескать, упустил он аппетитную перепелочку, а та и упорхнула в ржаные поля… (Под «ржаными полями», видимо, подразумевался я.) Иными словами, жаль, мол, что не изведал утех с легкомысленной француженкой.

Об этой его жалобе, повторяю, я узнал лишь годы спустя, да и то случайно, но к тому времени похождения супруги меня уже не волновали. А вот тогда, в Париже, однажды утром меня подстерег следующий сюрприз.

Мы пробыли во Франции несколько месяцев — я как раз распаковывал в прихожей только что доставленные свертки, — когда в дверь позвонили и вручили повестку на имя моей жены с вызовом в полицию. Мне показалось это несколько странным. Что у моей жены может быть общего с полицией? Взглянул на дату — ей надлежало явиться через несколько дней.

— Взгляните, что за бумага пришла на ваше имя. — Я протянул ей повестку. (Кстати, там не было указано, по какому делу ее вызывают; paur l’affaire vous concernant, касательно вашего дела — только и всего.) Она взглянула на повестку и засмеялась.

— Что это значит? — поинтересовался я.

— Все-то вам нужно знать, Джакопо мио, — со смехом отвечала она.

И хотя смех ее не был обидным, в словах все же угадывалась какая-то дерзость. Отчего, спрашивается, я не могу поинтересоваться, какие дела-заботы у нее на стороне. Но вслух я этого не сказал.

Тут необходимо заметить, что в ту пору мы жили в черте города, у площади Сен-Сюльпис, среди торговцев церковной утварью. И супруга моя, нимало не обинуясь, вдруг заявляет, будто бы несколькими днями раньше, когда, возвращаясь домой вечером, она свернула в проулок у церкви, какой-то мужчина вырвал у нее из рук ридикюль и был таков. Мне она об этом происшествии рассказать не решилась.

— Был ридикюль, и нет его, — жена, смеясь, распахнула свой гардероб. — Испарился! — добавила она с детским простодушием.

Заявлять такое мне прямо в лицо… ну, это уж чересчур! И я решил самолично наведаться в полицию.

Отправился в тот же самый день.

Только ведь надо знать этих французов, они народ зубастый да хваткий, им палец в рот не клади, и провести их не так-то просто. К счастью, служащий, к которому меня направили, оказался человеком весьма недалеким. «Группа А. Транспортные и автомобильные происшествия», — гласила табличка на двери. «Какие еще происшествия?» — недоуменно подумал я.

— Вмятина на крыле, двое пострадавших! — заявил мне чиновник.

— Да что вы говорите? — сдержанно удивился я.

— А вы как думали? Парковка в неположенном месте, на нечетной стороне улицы…

— Ну и что? — улыбнулся я ему в лицо и, конечно, зря повел себя так. Малый почуял неладное.

— А вы кем будете? — вскинулся он. — Уж не адвокат ли?

Он заглянул в протокол и ткнул пальцем в какую-то строчку. Тут и мне удалось на секунду заглянуть в бумагу, и я выхватил из моря печатных знаков три буквы: Рид…

— Кто этот Рид? — вырвалось у меня, но этот остолоп мне даже времени не оставил на раздумья.

— A-а, вы должно быть, господин Ридольфи! — выпалил он.

Излишне говорить, что я чуть со стула не свалился. Могло ли прийти мне в голову, что я столкнусь с этим итальяшкой, да еще в полиции!

И тут из меня неудержимо полились горестные речи, словно в душе прорвало некую преграду. Нет, любезный сударь, я не адвокат и не упомянутый господин Ридольфи… я всего лишь глупый, тупой до невероятия моряк и хотел поинтересоваться… Правда, я забыл пояснить ему, что интересуюсь делом как муж своей жены.

— Значит, вы не адвокат?

— Нет, не адвокат.

— И не имеете никаких полномочий? Тогда я не обязан давать вам пояснения! — раздраженно вскричал он. — Я веду переговоры только с заинтересованными сторонами. Все, разговор окончен, честь имею кланяться!

С чего он так взъярился? Смекнул, что допустил промах, выболтав имя подследственного?

Но и я тоже хорош, дров наломал немало… Впрочем, не все ли равно? При желании могу хоть сейчас нанять адвоката, но зачем? Главное я и так знаю. Без году неделя замужем, а туда же: садится в автомобиль к постороннему мужчине, едет с ним кататься и попадает в дорожное происшествие, потому как машину припарковали в неположенном месте. Спрашивается, зачем они останавливались, куда ехали, и вообще, что у нее общего с посторонним господином? Сплошь вопросы, на которые нет ответа… Все же в тот момент мир пошатнулся для меня.

Ну а полицейский чиновник, с чего это он вдруг так растерялся? Не из-за вмятины же на крыле. Тогда, значит… было в протоколе нечто такое, о чем он умолчал, а я, дурак, не догадался выспросить!

Ну и наконец: с какой стати молодой женщине сочинять байки об уличном ограблении? Каким образом увязываются в женской фантазии события личной жизни с мыслью о грабителях? Связь эта бросилась мне в глаза сразу же, а впоследствии поразила еще больше. Ведь жена моя упорно придерживалась этой версии, а несколько месяцев спустя даже раздобыла официальные бумаги, где речь шла о некоем ридикюле — при желании подобное нетрудно устроить. Но я не к тому говорю. Дело в том, что с ней еще раз приключилась такая же история с ограблением — в свое время расскажу об этом.

«Да ведь в этой трясине недолго и увязнуть!» — напрашивалась мысль, но я по-прежнему гнал ее от себя.

Собственное поведение мое было непостижимым, хотя в дальнейшем, долгими бессонными ночами я тщился его разгадать. Околдован я был, что ли? Отчего чувства отказывались мне повиноваться? Ведь поистине странно выпускать из рук пташку, которая вроде бы уже попалась, а я даже не делал попыток ее удержать.

Правда, не следует забывать про мой упрямый характер. Если уж я вбил себе в голову какую блажь, то ни за какие коврижки с ней не расстанусь. Семейная жизнь только что началась, а я должен положить ей конец?!

«Но ведь, признайся, все же нравится тебе эта женщина? — спрашивал я себя. — Разве тебе так уж плохо с ней? Разве здоровье твое не улучшилось?» — Возможно, последнее и послужило решающим доводом. Для больного человека собственное самочувствие — не пустяк. Судите сами: годами хворать, перемогаться, еда не всласть, жизнь не в радость, — и вдруг все переменилось к лучшему. (Выходит, психоаналитик-то был прав.) Вновь вернулся аппетит, на душе повеселело, хоть пой, но я старался сдерживать себя, воли желудку не давать. Ну а после той сцены в полицейском участке решил отпустить тормоза: зашел в превосходный ресторан и устроил себе пир. Раскраснелся весь, и не от возлияний — от обильной еды. Годы сказываются, ничего не попишешь.

После ресторана заглянул еще в одно местечко, чтобы себя потешить — не так, как прежде, но все же… Видать, нутро требовало какого-то вознаграждения. Вечером же вступил в разговор с женой.

— Наведался я в полицию, сокровище мое.

Жена улыбнулась в ответ, и об улыбке этой я мог бы целую поэму сочинить — столько чувств в ней выражалось. Например, о том, как затряслись у нее поджилки, когда она увидела у меня в руках повестку и когда я сказал ей, куда иду. И о том, как долгие часы просидела она здесь, в одиночестве, возможно, коря себя за легкомыслие…

Вся эта гамма переживаний отражалась в ее улыбке.

— И что же? — мягко спросила она. Я взглянул на жену, и вдруг мне сделалось ужасно жаль ее. Замужняя женщина — ведь она всю жизнь мечтала обрести прочное положение, и вот теперь, когда добилась своего, ведет себя как ветреная девчонка, гоняясь за утехами, точно ребенок — за мотыльком. И на лице ее отложились тени — следы этой погони.

— Безалаберная девчонка! — Я погладил ее по голове. Убрал со лба волосы и внимательно всмотрелся в ее мордашку. Вздернутый носик придавал ей дерзкое, даже бесстыдное выражение… этакая юная мошенница в обличье святоши, которая и до двух-то считать не умеет.

Она настолько свыклась с притворством, что, даже пойманная с поличным, норовит вывернуться, точно подросток.

— Протоколы куда-то задевались, — тихо ответил я.

Надо было ее видеть! Конечно же, она не решилась тотчас дать волю радости, держала ее в узде, чтобы не выдать себя. И все же ума у нее не хватило. Сострой она хоть на полчаса постную физиономию, я все одно не поверил бы ей. Но так?.. И получаса не прошло, а она давай напевать да приплясывать. Меня — в знак своего высочайшего расположения — принялась величать дядюшкой Ду-Ду и мсье Бух-Бах. А мне до того не хотелось держать на нее зла, что я завел граммофон и пригласил ее танцевать.

Мы обращались друг с другом крайне любезно и учтиво. Я почтительно склонился перед ней, а она слегка сжала мою руку, словно бы в знак тайного уговора. Пожалуй, в тот момент она и вправду испытывала ко мне какие-то теплые чувства.

— Оказывается, у нашего друга Аннибале есть собственный автомобиль? — обронил я невзначай, будто бы мы толковали о нем не далее как вчера. И будто бы я не знал, что он — владелец автомобиля.

Она тотчас подобралась, готовая к прыжку, — ни дать ни взять маленькая хищница. Ее напряжение отчетливо ощущалось, но все же она пыталась сохранить самообладание.

— Я только что видел его у площади Этуаль, за рулем роскошного авто.

— Это какой же Аннибале? — Жена в раздумье уставилась перед собой. — Ах, Аннибале Ридольфи? — вдруг, словно вспомнив, воскликнула она и тотчас проявила нескрываемый интерес, что в данной ситуации и понятно. — Значит, вы видели Ридольфи?

— Да.

— Здесь, в Париже?

— Говорю же вам! — Я даже присочинил, будто бы мы с итальянцем раскланялись. Ложь чистой воды, но цели своей я добился: узнал, что Ридольфи действительно находится в Париже.

— Отчего же вы не остановили его? — спрашивает моя супруга и ну разливаться соловьем: уж какой он душка, этот Ридольфи, приятный да веселый, хорошо бы хоть ненадолго залучить его в нашу компанию… Словом, расхваливает его передо мной на все лады, а я не свожу с нее глаз, дивясь ее неуемной дерзости. Да уж, дерзость, граничащая с бесстыдством, была у нее, можно сказать, в крови. Мне давалось понять, что, докопайся я до правды, ее этим не запугаешь.

— Нужен он мне, кривомордый этот! — не сдержавшись, грубо выпалил я. На что она, не унимаясь, опять за свое:

— Неужели у вас нет желания повидаться с ним?

— Нет у меня такого желания! — отрезал я, вкладывая в эти слова всю силу своей неприязни. И отвел от нее взгляд.

«Будь у нее ребенок, пожалуй, она бы изменилась», — преследовала меня мысль по ночам. Но о ребенке жена моя и слышать не хотела.

Меня же сама жизнь заставила забыть об этих неприятностях, как и о прочих личных невзгодах. Пошла трудная полоса — экономический спад, кризис, что прежде всего сказалось на судоходстве. Каким-то чудом мне удалось удержаться на плаву, правда, ценой немалых усилий. Я снова работал в Леванте и иногда месяцами не виделся с женой. Помнится, однажды был случай, когда я совершил путешествие через Константинополь и провел в дороге шестьдесят часов, лишь бы побыть с ней денек. А в другой раз решился на перелет из Порт-Саида (что по тем временам было нешуточным делом), потому как меня одолевали дурные предчувствия, и я места себе не находил. (В самолете мне сделалось дурно, подобные новшества не для моего поколения.) Что уж греха таить, скучал я по ней и ничего не мог с собой поделать.

И дома в ту пору мне было хорошо. Очень хорошо. После портовой сутолоки и шума — тишина, жалюзи опущены, внешний мир оставлен за пределами квартиры, а на сердце благодать и покой. Словом, должен признать, гнездышко наше было обустроено так, чтобы мне в нем было уютно, и отчего здесь не упомянуть мою жену с благодарностью, если она того заслуживала.

Стало быть, запишем, что тот период нашей совместной жизни был благополучным. Жена моя блистала красотой, со мною же была приветлива — отметим и это. Возвращение домой означало самую большую радость, какую только можно вообразить. Стоит ли удивляться, что во время плавания я думал не о синьоре Ридольфи, а о ней, не о каких-то сомнительных связях, а о глазах жены — путеводных звездах моих в беззвездные ночи. Я тешил себя воспоминаниями, что да как было дома, когда я наведывался туда. Порой улыбался среди ночи, когда на память приходили все эти ее бесчисленные коробочки с пудрой и пуховки. Интересно наблюдать за женщиной, когда она прихорашивается: розовый корсетик зашнурован наполовину, бретелька сорочки соскользнула с плеча — сколько очарования в этой неприбранности!..

Особенно часто вспоминалась мне одна сцена. Как-то ночью жена растолкала меня: я, мол, стонал во сне, видно, что-нибудь нехорошее привиделось. Отчего бы нам не пойти поразвлечься, дома такая духотища, и ей не спится.

— Буквально нечем дышать, — говорит она, склонясь надо мною. — Оденусь шикарно — залюбуешься. — И с этими словами соскакивает с постели, вся в чем-то пенисто-воздушном.

Отправимся, говорит, ужинать в какой-нибудь дорогой ресторан.

— Не вечно же тратить деньги на других…

— Это я, что ли, трачу деньги на других?

— Я пошутила, — рассеянно бросает она, а у самой глаза горят. Что-то явно привело ее в возбуждение.

Жена распахнула гардероб, и только тут я увидел, какая пропасть там всякой всячины: меха и тончайшие шелка, бархатные розочки и кружева — все легкое, воздушное, того гляди, упорхнет. Странная выдалась ночь: кругом все спят, а нам приспичило ужинать в ресторане. Жена моя сидела перед зеркалом и красилась самым беспардонным образом, точно кокотка. Обоих нас это очень смешило, и после дурного сна у меня сделалось замечательное настроение. Оттянув веко, жена принялась густо накладывать серые и лиловые тени — чуть ли не до черноты.

— Чтобы выглядеть более страстной, — пояснила она.

На столе возле зеркала крохотные туфельки — впору разве что козочке, малюсенькие перчатки, носовой платочек, прочие причиндалы, все разбросано в беспорядке, но глаз не оторвешь. В чем тут секрет? Да-да, в чем секрет женской прельстительности?

И все враз преисполнилось знакомых ароматов, какие столь часто вспоминаются, когда пребываешь в одиночестве: запахом ее волос, разных духов и эссенций, всяких пудр — рисовой и той, что обычно вдувают в перчатки… А я стоял во фрачной сорочке и наблюдал за ее сборами.

За всем этим священнодействием.

Что же мне, браться было за подсчеты, во что обходятся все эти пудры-пуховки да туалетная вода? Лишить ее этой малой радости? Да нет, упаси Бог! Будь что будет, а я того не сделаю. Она женщина молодая, ей без причиндалов этих жизнь не в жизнь, да и мне любоваться ею в радость: хлопочет, суетится, а ты ломай голову, что получится в результате, в какое чудо преобразится вся эта пена кружев.

Меж тем дела мои в ту пору обстояли не лучшим образом. Сколотил я кое-какой капиталец, однако стоит только к нему притронуться, и — конец, покатишься под откос. Протранжиришь, проешь — а дальше что? Ничем не гнушайся, берись за любую работу, какую ни предложат. Если вообще предложат. Положение в судоходстве складывалось самое что ни на есть катастрофическое. Со мной, например, как-то раз в Саутгемптоне приключился такой случай. Захожу я в один ресторан — не какой-нибудь там фешенебельный, а так, средней руки — и вижу: официант с меня глаз не сводит.

— Мать честная! — восклицаю я. — Как ты здесь очутился?

— Что значит — как очутился? Похоже, это ты, брат, с луны свалился. Будто не знаешь, какие дела творятся на свете!

Как не знать, наслышан я про наши горести-беды. Первоклассные капитаны в английских гаванях вынуждены подаваться в матросы, а механики, которым цены нет, рады, ежели удается кочегарами устроиться… слышал я про такое, да вот только не верилось. Но своими глазами увидеть, что превосходный, высококвалифицированный морской офицер официантом служит!.. Тут я всерьез перепугался.

Кинулся опять в Левант — все что угодно, лишь бы и самому на мели не очутиться.

Но все старания мои оказались напрасны: кошельки застегнуты, сердца замкнуты. С какими бы предложениями я ни обращался (так у нас заведено) — чешское стекло, ткани разные, норинбергские товары — судовладельцы и слушать не желали.

— Спрячь свои денежки и сиди, не рыпайся! — посоветовала мне судовладелица из Себенико, большого ума старушенция… Подобных речей я от нее отродясь не слыхал. Не было таких бедствий, какие бы ее напугали. Хитрая и ловкая, действовала она не спеша и с оглядкою: в дверь не пустят, так она через окно пролезет. Мы с ней, бывало, и мелочевкой перебивались, ежели туго приходилось, и в субаренду фрахт брали. Или купим какое ни на есть плохонькое суденышко, подкрасим, обкатаем его как следует, да еще и продадим с выгодой. Сидим с ней, бывало, всю ночь напролет — она трубкой попыхивает, я сигару покуриваю — и ломаем голову, покуда что дельное не придумаем.

Но на сей раз уперлись в полный тупик. Пришлось возвращаться домой несолоно хлебавши. А поскольку жена мне давно все уши прожужжала, отчего, мол, я не брошу свои просмоленные корыта (так называла она грузовые суда) и не присмотрю службу поприличнее (должно быть, ей хотелось видеть мужа капитаном какой-нибудь роскошной яхты), решил я написать своему давнему приятелю в Лондон. Александер Кодор, грек от рождения, тоже знал, почем сотня гребешков, но познакомились мы в то время, когда дела его пошли в гору. Теперь-то он и вовсе разбогател. Во второй раз мы встретились с ним в Италии, он обнял меня и, напыжась от гордости, заявил: «Перед тобой — владыка морей!» И смотрит мне в глаза этак, со значением.

Тут Кодор прихвастнул, конечно: какое там «владыка морей» — главный акционер морской страховой компании, всего-навсего. Но и это, скажу я вам, немало. Ведь помимо того приятель мой был делец преловкий, никакими средствами не гнушался и помощь оказать мог, стоило ему только захотеть. В данном случае он и помог мне, ничего не скажешь, расстарался. Вскорости после того, как я к нему обратился, той же самой осенью сделался я капитаном премиленького суденышка: красивого, стройного — загляденье, будто прелестная барышня или торт именинный, прямо уж и не знаю, с чем еще сравнить! Нигде ни царапинки, а меж тем уже восемь лет на плаву, и хотя водоизмещением под пять тысяч тонн, а быстроходное, и на средиземно-морские рейсы рассчитано. «Дафна» оно называлось. Эксплуатировали его тоже с умом. После войны его приобрела некая международная компания; капитал невелик, но владельцы сообразили приспособить пароход для дешевых рейсов, как прогулочное судно. Тогда это было еще в новинку, да и необходимость аккурат возникла: народ прямо-таки рвался на Святую Землю. Денег после войны у людей было мало, а попутешествовать хотелось, так что затея пришлась как нельзя кстати. Судно наскоро переоборудовали (прежде его использовали для перевозки южных фруктов и вин) и раструбили на весь свет, средств не пожалели. Народу объявилось всякого: и богомольцы, паломники даже из Америки, и любители поразвлечься — словом, компания разношерстная, но интересная. С фрахтом также не было никаких забот (туристы туристами, но кое-какие грузы мы тоже перевозили), ну а уж что касается прокладки курса, то там я могу водить суда хоть вслепую, настолько хорошо ориентируюсь в тех водах, и береговую линию знаю, как свои пять пальцев. Жалованье мне тоже положили хорошее — казалось бы, не к чему придраться, только вот чувствовал я, что удача от меня отвернулась. С тех пор как оставил я грузовое судоходство, все у меня теперь пойдет наперекосяк — ничего я не мог поделать с этим ощущением. В первом же плавании выявились кое-какие неполадки, но все это можно было пережить. А вот второе путешествие оказалось из рук вон скверным: милях в ста от Александрии в трюме вспыхнул пожар. Случилось это примерно в полночь.

Позволю себе рассказать поподробнее, хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Происшествие это по сей день гложет меня и, похоже, не отпустит, покуда я жив. К тому же, по моей прикидке, именно с того самого дня судьба моя повернулась к худшему. А случившаяся беда многое для меня прояснила: я превратился в человека, утратившего почву под ногами. Однако не станем забегать вперед.

Начну с того, что обычно я всегда крепко и хорошо сплю, снов у меня почти не бывает, разве что очень редко. (Я даже не знал, как отвечать психоаналитику на его вопросы. Сны снятся? Да нет, не снятся.) А на пароходике том мне почему-то не спалось. Может, из-за того, что я тревожился, все беспокоился за него. Да и рассеянный был какой-то… Ну да неважно. Короче говоря, весь в поту метался я той ночью, а на сердце давила тяжесть. Спать, правда, спал, но самочувствие было прескверное. Даже обрадовался, что меня будят. Спросонок подумалось, что пора заступать на вахту, а я любил ночные вахты, особенно если вокруг тьма, хоть глаз коли: тогда ни на что другое не отвлекаешься, знай себе работаешь, как машина. Оно и лучше — думать некогда.

В общем, стучит в дверь каюты офицер и докладывает:

— Горим, капитан!

— Быть того не может!

В действительности же я мигом смекнул, что к чему. Сам поражаюсь своей способности реагировать мгновенно.

— Перекрыть доступ воздуха! — кричу на всякий случай. По опыту знаю, что хлопок, шерсть и прочий подобный груз может тлеть подобно древесному углю, то есть перегреваться без возгорания. Таким образом можно выиграть время, а это главное.

— Никого не будить, пока нет надобности! — крикнул я вслед офицеру и набросил шинель, потому как ночь выдалась холодная.

Нет, сколько ни пытайся, мне не под силу описать события той ночи. Когда я вышел на палубу, пароходик наш шипел, как скопище змей, то есть помпы уже работали вовсю. Но в остальном на судне царила тишина, только в носовой части слышался топот ног и разливалось свечение — из ничего, из ниоткуда, словно кто-то подавал световой сигнал призракам.

И вот уже нос корабля постепенно задымился. Тонкие струйки дыма пробивались сквозь щели в обшивке плавно и спокойно, покуда их не подхватывали верхние потоки воздуха, ведь судно шло на всех парах.

Доводилось мне и прежде бывать в переделках, даже два раза. Однажды во время короткого плавания между Китаем и Японией мы сели на мель. Голландский трехмачтовик «Сламат» был доверху гружен рисом. И мы два дня и две ночи без роздыха ссыпали высокосортный рис в море, но сняться с мели все никак не удавалось, хотя лишенное груза судно, того гляди, было готово опрокинуться: уж очень неудобно оно застряло в песке — бортом. А в другой раз — перед самым Триестом тоже вспыхнул пожар. Но тогда мы в последний момент успели добраться до гавани: бушевало такое пекло, что мозги плавились. Словом, довелось мне попотеть в жизни, но кошмара, какой выпал на мою долю той ночью, не упомню.

Беда в том, что я никак не мог собраться с духом, особенно вначале. Словно бы совсем разум утратил перед лицом обрушившегося на нас несчастья, голова начисто отказывалась соображать — что хочешь, то и делай. Взошел на мостик, сбежал вниз, где огонь полыхал, и давай приказы раздавать, один другому поперечь. Вот, к примеру, командуешь: «Полный вперед!» Оно бы и верно, скорость не повредит, но ты следом тотчас и напустишься, почему, дескать, не поддали жару к грузовому отсеку, чтоб огонь притушить… Словом, орал и бесновался, хотя тут и толковать нечего: ежели корабль должен держать скорость, решения глупее этого не придумаешь. Ведь наипервейшее условие, чтоб котлы работали в полную силу. А меня прямо-таки распирало от ярости, чуть за грудки не схватил механика. Старший помощник на меня во все глаза уставился, мне же и взгляд его не по нраву. Да и озлился я на него, потому как в нем видел причину всех несчастий, а не в собственной дури да умопомрачении.

По счастью, хоть с пассажирами забот не было — с теми, кто между палубами располагался (конструкция давала такую возможность): подхватили свое барахлишко и — марш наверх: бледные, что твои каторжники, зато шагали не пикнув и в образцовом порядке. Не могу не упомянуть здесь об этом, потому как стойкость бедного люда потрясает. Эти люди суровы и неколебимы, свыклись с жизненными невзгодами, опасностями и ударами, кои прочая часть человечества воспринимает как незаслуженные да несправедливые. Нет уж, моему сердцу бедняки милей. Впрочем, сейчас речь о другом.

Понапрасну открывал я одну за другой забитые трубы — хоть бы полыхнуло где, тогда можно бы сообразить, где он, очаг возгорания, — но тщетно: отовсюду валил густой, черный дым, точно ощерившийся зверь. Видимости — никакой, правда, и лампы внизу все до одной погасли, да и от фонарей ручных в таких случаях толку никакого, и все-таки матросы стояли как вкопанные, насмерть. Задыхаясь, с хрипом силились ухватить хоть глоток воздуха из вентиляционных отверстий. Судно захлебывалось водою и плавилось в огне.

Все мои усилия сводились к тому, чтобы, как можно скорей, отгородить грузовой отсек, поэтому все, что попадалось под руку, велел сбрасывать в море. Я всегда досконально знаю все про свой груз — какой он формы, размера, где размещается, главная забота моя поддерживать баланс, а потому не экономил на канатах да талях, так что и от меня какой-никакой прок был. Да и в голове постепенно начало проясняться — стоит ли вдаваться в подробности? В результате из переднего отсека вскоре повалил уже не столько дым, сколько пар.

К этому моменту засуетились и наши пассажиры из благородных.

— Что стряслось, капитан? Отчего это у вас тут такая жарища? — посыпались отовсюду вопросы, словно мозги у людей пошли наперекосяк или же не хотелось верить собственным глазам.

— Пожар! Горим! — вскрикнул кто-то на трапе, и кого-то осенило ударить в колокол.

— Этого еще не хватало! — Тут-то уж я окончательно пришел в себя.

Сгреб господ в охапку и спровадил в салон, даже граммофон запустил, пусть люди повеселятся. А к двери матросов приставил, чтобы ни под каким видом из салонов никого не выпускали.

Был у меня когда-то приятель на курсах, паренек из Фрисланда по имени Эбертсма-Лейнинген. Так вот как-то раз он пригласил меня провести зимние каникулы у них дома и, конечно, предупредил об этом родителей. Но те оказались странными людьми: приезжаем мы с приятелем, а дома — ни души, только садовник. Родичи отправились отдыхать на Ривьеру.

Однокашник мой был очень раздосадован.

— Ведь я же писал им, что приеду, да не один, а с гостем, — тупо уставился он перед собой. — Ну ладно, обожди! — глаза его блеснули.

К наступлению сумерек он взломал кладовую. Понятное дело, я тоже помогал ему. Усердствовали оба, посмеиваясь. Натопили комнату, стол накрыли — загляденье, скатерть белого дамаста сверкала, что твое ледовое поле: закусок натащили и пир закатили чин чином: красноватые и темные колбасы-окорока образовали дивный натюрморт. Но затем так хорошо начавшийся праздник был испорчен. Отчасти потому, что мы взломали и шкаф — приятелю вздумалось раздобыть денег. Это воспоминание не из приятных. Ну а уж другое — еще хуже. Мы подогревали на огне спиртное, и тут в комнату вошла молоденькая девчонка… А потом она расплакалась. Ее никак нельзя было унять, она все плакала и плакала.

Незачем объяснять — хуже нет, чем иметь дело с подростками, ума ни на грош, до человека не доросли пока что — так, козявки какие-то. Мы не придали этому делу значения, вот только наутро нам почему-то не хотелось смотреть в глаза друг другу. Приятель мой оставил на конторке матери визитную карточку со словами, дескать, мол, благодарим за гостеприимство, с чем мы и отбыли.

Но в эту ночь плач девчушки так и не выходил у меня из головы. Он преследовал меня непрестанно, я никак не мог от него избавиться, словно он был послан мне в наказание, что ли. И сердце колотилось в точности, как тогда.

Ведь сейчас я так же терзался из-за судна.

Ну что я за человек за такой — никудышный, никчемный и гнусный!.. Словно несешь в себе порчу и заведомо известно, что до добра она тебя не доведет.

«Что я наделал с этим красавцем кораблем? — мучился я угрызениями совести всю ночь. — Зачем только мне его доверили?» Повторяй, корабль и правда был как картинка, вычищенный-вылизанный, ухоженный весь, в порту приписки, когда нам его передавали, старший чиновник особо предупредил, что о любом, даже самом незначительном дефекте, будь то хоть малейшая царапина на полировке, беспременно докладывать надобно, а тут трещат в огне и краска, и полировка, и роскошная обшивка.

«Да-а, Кодор, и ты на мне погорел!» — подумал я, имея в виду человека, который, на свою голову, порекомендовал меня пароходной компании.

Корабль был окутан удушливым смрадом — вроде как когда обжигают свежеокрашенную деревянную посуду, детские игрушки, либо рождественские шкатулки — сладковато-приторная вонь, от которой с души воротит. Мне и по сей день дурно делается, стоит только где-нибудь увидеть эту деревянную утварь. Ничего не поделаешь, так уж мы приучены жизнью: к кораблю своему привязываешься. Даже понятия о целости-сохранности и те у нас другие; ежели чашка какая разобьется или ключ потеряется, для нас жалость какая. Ну а уж такое ценное судно загубить — с ума спятить можно, сердце разрывается.

«Выходит, жизни пассажиров вы ни во что не ставите?» — поинтересовался у меня кто-то после этого случая. Как это «ни во что не ставим», нам и собственная жизнь дорога. К половине третьего утра я велел объявить тревогу. Только что уж тут греха таить, опять я допустил промашку — поздно спохватился. Отчего, почему — Бог весть, то ли впал в оцепенение, то ли еще какая дурь накатила… Должно быть, полвторого было, когда первый помощник вытянулся передо мной по стойке «смирно».

— Не дать ли по радио сигнал бедствия, капитан?

Я глянул на барометр, потом на небо.

— Обождем, пожалуй, смотрите, дождь висит.

— Можем ведь опоздать… палуба прогорит…

Он счел за лучшее оборвать фразу.

— Не прогорит! — отмахнулся я. — К тому же ответственность за корабль несет капитан, а не офицеры.

Он отошел, но через полчаса вновь подступил ко мне.

— Прикажете распорядиться?

— Нет.

Конечно, и мне следовало бы объяснить причину промедления. Но как? Не надо забывать, что с младых ногтей нам внушали понятие о чести мундира, на чем, собственно, и строилась система ответственности и самолюбия… да-да, я понимаю, все это сущее безумие. Разумеется, офицер был прав, и тем не менее… Сам справлюсь, без чужих подсказок — такого рода упрямство сидит в каждом человеке. А тут аккурат мы стали подбираться к источнику возгорания. Я находился там и видел собственными глазами: где-то впереди, в глубине трюма замерцал слабый, едва уловимый отблеск, мирный и неопасный, точно пламя свечи — кто бы мог подумать, что в этом корень беды?

«Ну и слава тебе, Господи!» — взмолился я про себя — как есть отъявленный безумец.

Судите сами: небо заволокло тучами, и ветер не особо старается, да и барометр упал… А я готов был жизнь свою прозакладывать, что будет дождь. Вот-вот, сей момент, еще малость обождите, и дождь польет — цеплялся за одну надежду, и тут ты хоть что со мной делай.

Должен заметить, есть во мне некая странная особенность: не способен я по-настоящему верить в опасность, в роковую беду, которая и до погибели довести может.

А на сей раз до погибели было рукой подать. В полтретьего утра палуба и впрямь прогорела, и корабль занялся ясным пламенем. Вы только представьте себе небольшое суденышко, объятое огнем, которое знай себе мчит в ночном мраке этаким летучим факелом. И механизмы работают бесперебойно, словно сердце не чующего свою погибель человека. Превосходный корабль, безупречно построенный, великолепно оснащенный, он до конца служил верой и правдою, и я был близок к слезам, так бы и набросился на прожорливое пламя с кулаками, бился, сражался с ним насмерть.

— Теперь свисти не свисти — один черт, — сказал кому-то из матросов старший помощник, но так, чтобы и я слышал. Это было после того, как я подал целую серию радиосигналов и велел запустить сирену.

И ведь не от какой-то там непочтительности офицер этот так выразился, просто трясло его от бессильной ярости, вот и повел он себя так, будто спьяну. Сам я почти не ощущал усталости, а было бы с чего: ведь колотило словно в буйном припадке трое суток не переставая… Я же, повторяю, тогда пребывал в полном бесчувствии. Только глаза болели да в горле першило от дыма, вот я и спасался водой с лимоном у себя в каюте, где погрузился в бессмысленные расчеты, из коих выходило, что, будь у меня часа четыре или хотя бы три, я бы успел довести в целости судно до гавани, как это было с «Джудиттой» под Триестом.

До Александрии всего каких-нибудь шесть десятков миль, — сокрушался я, должны же проходить здесь хоть какие-то суда. Но нет, как назло, никаких судов в помине. Под вечер в одном направлении с нами промчалось какое-то чешское судно, да с тем и пропало. Берег перед нами пустынный, голый, ни тебе островка какого, ни наблюдательной станции, ну ничего, никакой спасительной зацепочки.

Тогда-то я и поклялся Пресвятой Деве, что с таким утлым суденышком больше отродясь связываться не стану — конечно, ежели вообще уцелеем. Не по мне она, эта хрупкая роскошь. Отчего, почему — тут уж и гадать нечего, не для меня эта затея, и все. Останусь на прежней своей службе, что бы супружница моя ни говорила.

К жене своей я тоже, кроме ненависти, в тот момент ничего не испытывал…

В три часа пополуночи Дон Попе, болезненной наружности испанец, застрелился у себя в каюте. К счастью, кроме меня никто не прознал об этом. Дон Хулио, младший его братец, этакий типичный паразит, заявился ко мне с требованием, чтобы я подтвердил: он, Хулио, на правах единственного родственника может присвоить себе по закону весь скарб своего покойного брата. Что я и подтвердил.

И тут дали себя знать первые опасные порывы ветра. Что теперь, спрашивается, делать — приказать застопорить машины, когда единственное наше спасение — скорость хода? Я спустился в один из салонов, чтобы подготовить людей к аварийной высадке. Но какое там! Меня чуть не разорвали на куски.

— Что это за пароход за такой? Да и капитан хорош! — раздавались со всех сторон выкрики. — Почему вы не подали сигнал бедствия? — подскочил ко мне высоченный молодой человек с безумным взглядом. Под мышкой он сжимал, точно узелок с вещами, прильнувшую к нему бледную, маленькую женщину, скорее похожую на ребенка. — Мы хоть подохни, а вам и горя мало?! — выкрикивал он дрожащими губами.

Пришлось вытащить револьвер, а в таких случаях это скверное дело.

Пассажиры враз смолкли, застыли, готовые наброситься, точно волки. Но я успел воспользоваться этим кратким моментом. Швырнул револьвер в сторону и закатил речугу:

— Люди! Руку мне прищемило крышкой люка, я истекаю кровью. Мундир на мне прожжен, на теле ожоги до мяса. Так что видите, я, себя не щадя, делаю свое дело. И от вас требую того же! — надрывался я. Крикуны притихли. — Если вы поддадитесь панике, — продолжил я, — меня вы тоже выбьете из колеи, а это означает конец для всех нас. Вдумайтесь сами, ведь без меня шагу не ступить. Зато если вы проявите выдержку, обещаю вам — лопну-тресну, а спасу вас всех до единого…

Взгляните на меня! Похож я на человека, который не способен сдержать свое слово? — и травлю дальше в таком же духе. Стыдно вспомнить, какую чушь я тогда городил, зато действие оказалось поразительным. Настроение перешло в другую крайность. Видно было, что люди раскаиваются в содеянном и всячески стараются расположить меня к себе. Кто-то протянул мне брошенный мною револьвер, точно сердце свое протягивая на ладони. Подобные сцены тоже долго не выдержать.

Вообразите, к примеру, навалилось на меня какое-то армянское семейство с выражением своих пылких симпатий: и ну обнимать, прогорелую одежду мою руками гладить, да трещать по-своему слова какие-то умилительные. Толку-то чуть, ведь по-французски они ни бельмеса, впятером язык коверкают, что-то сказать пытаются, а все одно ничего не поймешь. Страсть, да и только! Тут священник ихний воздел свой крест, осенил меня с воплями да причитаниями — устроил наспех в углу нечто вроде богослужения. Сутолока от этого меньше не стала.

Только я решил было оставить несчастных предаваться молитвам, а самому исчезнуть под шумок, как вдруг вцепилась в меня некая молоденькая мисс и не дает за дверь выйти.

— Обожаю вас! Неужто вы не видите, что я от вас без ума? — лепетала она, подкрепляя свои слова странными, завлекательными улыбками, а сама все жалась ко мне, норовила повиснуть на шее. Чудо как хороша была малышка.

— Неужели вы не заметили, что я всю дорогу не свожу с вас глаз? — вскричала она. — О, не уходите, не уходите! — пыталась она удержать меня изо всех сил. — И без того уже все равно! Право же, все равно, — объясняла она окружающим. — А для меня он — идеал.

Бедняжка явно повредилась рассудком. А родители девушки, два старика, с бессмысленной улыбкой выслушивали ее безумные речи, словно одобряя их. И в глазах их отражалась мучительная мольба: свершись, мол, что угодно, лишь бы я спас их дитя.

С трудом мне удалось как-то выпутаться. Я гладил девушку по голове… И тут вынужден кое в чем признаться. Есть в человеке какие-то мутные токи, в которых ничего не стоит заблудиться и потонуть. Ведь среди этой ужасной, безумной сцены мне вдруг ударило в голову, что недурно, ах, как недурно бы целоваться с этой прелестной девушкой. И мигом кровь закипела в жилах.

Из всего этого напрашивается один вывод: в каждом человеке гнездится безумие. Его обиталище — в потаенных глубинах души…

Я приказал спилить фок-мачту, чтобы не рухнула, и сделал прочие распоряжения, понимая, к чему идет дело. Судно устало скрипело, гребной вал отзывался зловещим скрежетом. Одного матроса из команды, который хотел броситься за борт, мне вовремя удалось удержать.

— Чуть погодя стравите пар, чтобы предотвратить взрыв, — отдал я последний приказ, с чем и удалился к себе в каюту и запер дверь.

То, что сотворил над собою Дон Попе, оно и мне под силу. Дай только, фонари снаружи погаснут. Ответственность, безответственность… пусть их делают, что хотят. Да и первый помощник — человек умный.

При этом я ведь даже в тоску не впал. Знай твердил про себя: все, хватит с меня. Человек никудышный, никчемный, чего ради мне дальше мучиться? Довольно, хватит!

Слыханное ли дело — побросать все и вся на произвол судьбы, пусть даже жизнь тебе обрыдла и ненавистна! Я и по сей день с ужасом вспоминаю об этой минуте. Только ведь не стоит забывать, что я был сломлен и жаждал скорейшей смерти, как глотка заветной влаги.

И вот ведь еще странность какая: о жене даже и мыслей не возникало. Во всяком случае, ей бы не удержать меня от рокового шага.

— Она ведь все равно не любит меня, — отогнал я эту мысль как последнее препятствие. Причина тому была проще простого: семейная жизнь вновь покатилась под откос, были тому явные свидетельства, и сносить все эти странности стало мне не под силу. Надоело!..

Первым делом я хорошенько заткнул уши ватой, чтобы отгородиться от внешнего шума: топот, грохот, звук падения тяжелых тел, рев сирены — будто бы мир вокруг рушился. А мне хотелось малость спокойствия, чтобы с мыслями собраться.

Какой же чушью несусветной все казалось — и не передать: жизнь, все старания, усилия. Словно пелена спала у меня с глаз. К чему была вся эта изнурительная докука? Стой я вместо этого обочь дороги, посвистывая, и добился бы того же самого. И готов был оставить сей бренный мир, не испытывая ни малейшей боли или сожаления.

У меня еще достало выдержки помыть холодной водой голову и шею. Спросите, зачем я это сделал? По-моему, ничего удивительного. Уж, конечно, не в угоду постороннему миру. Довелось мне однажды наблюдать одинокого старика, страстотерпца, сорвавшегося с цепи, с горящим взором — он тоже решил покончить счеты с жизнью и ждал лишь того момента, когда его больное дитя в соседней комнате отдаст Богу душу. Так вот этот старик напоследок съел два яйца всмятку. Почему, спрашивается? Да потому, что хотелось есть. Потому что жизнь берет свое, покуда теплится. То бишь до последнего мгновенья.

Мое мытье холодной водой, очевидно, из такого рода явлений.

Меж тем снаружи послышались грохочущие удары — один за другим, затем — возгласы, крики, но я даже не выглянул из каюты.

О случайностях моряку известно больше, чем кому бы то ни было другому: ведь вся наша жизнь состоит из случайностей. Вот и сейчас… Сперва мы угодили в шторм — собственно, потому я и уединился у себя в каюте: шторм означал печать на нашем смертном приговоре. Погибель, конец.

Порывы ветра были мощными, а волнение, движение вод и еще того пуще: в такие моменты кажется, словно бы некие необоримые силы выворачивают море наизнанку. Где-то к северо-востоку, востоку от нас вспыхивали молнии и лило с небес, а над нами — как назло, ни капельки. При этом ветер гнал тучи в нашу сторону, но над нами они ни на миг не задерживались, их тотчас уносило прочь. Стрелка барометра опускалась все ниже, а дождя нет как нет — все по той же причине, из-за бешеной скорости ветра. Тем временем развиднелось, но и это мне было без разницы. Я даже иллюминатор в каюте закрыл занавеской.

И вот сижу я в полутьме, сигаретой изредка попыхиваю, и вдруг этакое благостное спокойствие снизошло на меня, сроду ничего подобного испытать не доводилось. Легкость, просветление, можно сказать, небесное, горечь вся словно улетучилась. Тяжести тела не ощущаешь, мысли бродят раскрепощенные, чувства бесплотные…

«Неужто это и есть смерть? — мелькнула в голове мысль. Но в то же время и снаружи вроде бы изменилось что-то, похоже, вокруг нечто происходит. — К чему бы эта тишина внезапная?» — стал я прислушиваться.

Никак ветер стих?! — вскочил я на ноги. Но в этот момент раздался и стук в дверь.

— Накрапывает дождь, — слышится шутливо-радостный голос, и добрый вестник уходит. — Вот-вот польет! — доносится чуть поодаль.

А я все стою, не в силах сдвинуться с места, — настолько потрясли меня эти слова. Славные парни! Я не задумываясь оставил их, но они не покинули меня. А уж до чего мерзко вел я себя ночью — злился, бесновался… Но вот ведь достаточно оказалось благого знака небес, чтобы все дурное оказалось забыто.

Ветер изменил направление, а шторм внезапно перерос в ураган. На нас враз обрушились громовые раскаты и ливень: мы угодили в спасительную грозовую зону. Молнии огненными стрелами вонзались в водяную толщу вокруг судна, окутавшегося дымкой пара.

К тому времени я уже успел выбраться наружу. Бродил, подобно выздоравливающему после тяжкой хвори, однако радости отнюдь не испытывал. Кутался в плащ, пытаясь унять дрожь во всем теле, но счастья от рождения заново не чувствовал.

Да, чтобы не забыть: на миг столкнулся я с малышкой мисс. Она вполне пришла в себя, оправилась от пережитого ужаса и даже не стыдилась своего поведения.

— Ах, капитан! — щебетала она. — Ах, капитан!.. — Правда, в глазах ее блеснули слезы, а щечки слегка зарумянились.

Я погладил ее по щеке — прелесть, глаз не оторвать, вынужден подтвердить еще раз.

Минуло полтора суток, и мы доплелись до Александрии…

— Fare and water bad masters! Огонь да вода — плохие советчики! — сказал мне на другой день старший помощник. Голос его звучал подобострастно, словно бы офицер стремился сгладить какую-то неловкость.

— И даже премиальные никому платить не пришлось, — с улыбкой заметил я, когда мы вместе осматривали судно. От палубы, правда, по-прежнему поднимался пар, но мы неустанно поливали ее водой, чтобы сбавить жар.

В ту самую пору жена моя влюбилась в юношу из благородных по имени Поль де Греви; он якобы состоял в родстве с прославленным в истории семейством Латур де Пин. В светских кругах молодого человека для краткости звали Дэден. Так же называла его и моя жена, а уж что она прониклась к нему самыми нежными чувствами, я сразу заметил.

Вы спросите, с чего бы, мол? А вот с чего! Вся она сделалась словно кипятком ошпаренная — жаркая и мягкая. И хотя на Дэдена вроде бы и не смотрела, но я-то чувствовал, как от нее к молодому человеку непрерывно струятся токи блаженного единения и неразрывной связи. А в каких выражениях она представила его мне?

— Это мой самый дорогой друг… конечно, после вас, — добавила сразу же. Зачем, спрашивается? А главное, с чего бы ей вздумалось быть настолько откровенной?

Не обольщайтесь! Откровенность была рассчитана на то, чтобы успокоить меня: если, мол, высказать все, как на духу, кто заподозрит дурное! Но я-то заподозрил. По мне, говори она что угодно, а любовью женщины бывают осиянны, как славой.

М-да, это вам не мелкая интрижка вроде как тогда с Ридольфи, тут дело посерьезней — сразу чувствовалось.

«Значит, она увязла всерьез, — думалось мне. — Ладно, поглядим, что дальше будет. Присмотрим вполглаза и не теряя спокойствия. Ведь юнец-то пока не производит впечатление влюбленного по уши».

Дэден скорее производил впечатление вполне уверенного в себе молодого человека. Влажноватые усы, сладострастный рот и такое скучающее выражение лица, чтоб мы даже и не надеялись: он никоим образом не намерен развлекать нас. А теперь рассмотрим его одежду: пальто дорогое, мягкое, но небрежно наброшенное и просторное сверх всякой меры, аж болтается на фигуре, шляпчонка маленькая, чудная какая-то, а башмаки — впору горные вылазки в них совершать, либо сей момент, с места в карьер — и на охоту. Руки бессильно поникшие — устал человек, от скуки изнемогает.

Ничего не попишешь, думалось мне. Графское происхождение дает себя знать.

Зато в глазах его проблескивало коварство, вспыхивали этакие гаденькие огоньки, в особенности стоило ему на меня глянуть. Вроде бы он старался дать мне понять: «Умные рожи ты строить мастер, а толку что? Дурак он и есть дурак!» (Это я, стало быть.)

Ну, и с первого слова-взгляда давай величать меня «морским волком». Так прямо и заявил: «Вы, говорит, старый, испытанный морской волк». А я ему спокойно так отвечаю:

— Никакой я не морской волк, так же как и вы не сухопутная крыса. — И улыбаюсь ему этак ласково. Я вообще теперь взял себе за правило улыбаться. К тому же очень уж любопытно было, что он мне на это ответит. Заметит ли, как я его презираю, уже хотя бы за одну эту блажь изъясняться со мной на морском жаргоне. (Ему, видать, с моряками общаться приходилось, вот он и понахватался расхожих словечек.) Да, кстати, чтоб не забыть. Как только увидел я этого юнца, сразу же вспомнился мне Дон Хулио со своим скарбом на ночном судне. Оба разительно были похожи, и не только небрежным чувством достоинства, но и тем, что усы у обоих точно медом были намазаны: мягкие, блестящие, с отсветом ночной страсти. И губы яркие, пухлые, четко очерченные.

Дома я возьми да спроси у супружницы моей:

— На какие доходы живет этот молодой человек?

— Он писатель, — отвечает она.

— Писатель?

— А кроме того у него богатый дядюшка, — скромно добавляет она.

— Паразит, значит, — подытоживаю я свое мнение не обинуясь. Чего здесь, думаю, церемониться?

Тут и слепому стало бы ясно, до чего она напугана.

— Он тебе не нравится? В самом деле не нравится? — раскудахталась она. Это был один из редких моментов, когда она сделалась мне противна. Что за глухота, за тупость этакая? Что могло мне в этом субъекте нравиться? Да меня же еще и улестить стремится, за престарелого дядюшку принимает, который должен покровительствовать ей в любовных делишках! Флирт покрывать, советами снабжать или черт его знает, какая еще мне роль уготована?

— Ради Бога прошу, — взмолилась она, — любите его, Жак, заклинаю вас, любите его! Он так добр ко мне… — и пошло-поехало. Слушал я и диву давался. До сих пор у нас как-то не заходило речи о супружеской верности и тому подобном, не очень-то я жалую такие темы. Но тут уж не выдержал.

— Значит, я должен любить вашего ухажера, Лиззи? — и громко расхохотался. А жена моя покраснела.

— До чего же вы вульгарны! — воскликнула она с горечью и презрением. — Не ухажер он мне, так и знайте: не ухажер! — От возмущения она даже стукнула по столу кулачком. — Он мне близкий, давний друг. Мы знакомы с незапамятных времен, а сейчас встретились совершенно случайно. Вы, право же, не в своем уме, Жак!

Это я-то не в своем уме!

— Оставим ум в покое, а вот сердце мое не обманешь, — парировал я. И сразу же подыскал сравнение. — Ты мне напоминаешь курицу, готовую снестись. — Я хохотал, не в силах остановиться. — Ведь ты форменным образом места себе не находишь. Знаешь, какую картину я наблюдал однажды в деревне? Ежели хозяйка не желает, чтобы курица снесла яйцо, она заталкивает несушку в ведро с холодной водой… Так вот и у меня прямо руки чешутся проделать с тобой то же самое.

Она уставилась на меня в полной оторопи.

— Вы сравниваете меня с курицей?

— Да-да. И радуйтесь, что покамест с курицей.

— Покамест? — переспросила моя супруга.

— Вот именно.

— Вы мне угрожаете?

— Да, угрожаю. — С этими словами я ушел в другую комнату. Мне было трудно дышать.

Однако жена проследовала за мной. Коснувшись пальцем моей руки, проговорила:

— Как же вы изменились! До чего стали грубы! — И оборвав свою речь, на сей раз вышла из комнаты.

Неужели я и вправду стал груб? Возможно. Раздражителен? И это не исключено. Но не исключено и другое: жена моя действительно невиновна — даже эту мысль я склонен был допустить: с такой обидой и столь невинно смотрела она на меня. Вдруг мне все это почудилось? Женщины склонны к романтическим грезам, молодым людям свойственны роли рыцарей, ну, а мне-то какая отведена роль?

Кстати, жена моя понятия не имела о том, что со мной творится. История о пожаре прошла мимо ее внимания, а когда ей задним числом показали статью в газете, все было в порядке, люди не пострадали, так что не о чем было и говорить.

— У вас случился пожар? — с легким испугом запричитала она. — Опасно было? — И все в том же роде. Что я мог бы ответить ей? В ее же духе? Захлебываться словами, живописать в красках, как мне было трудно?

Ничего этого я делать не стал. Даже голос ее меня раздражал.

— Да, горело, — ответил я. И на том с пожаром было покончено. Кстати, я вовсе не нуждаюсь в сочувствии, в обсуждении моих переживаний — заранее знаю, что это впустую. Не жду ни жалости, ни поддержки — не вижу в том смысла. Случилось то, что случилось, сам и расхлебывай.

Признаться, я был на взводе, это правда. Постоянно взвинчен. Компании случайных людей стали для меня еще более чуждыми, их развлечения — непонятными, их спокойствие раздражало. Я чуть не набросился на официанта, который недостаточно вежливо обошелся с моей супругой, нагрубил какой-то старухе… впрочем, оставим это. Следует учитывать, что моряк всегда нервничает на суше, поскольку чувствует себя не в своей тарелке. В море — будь я хоть распоследний матрос — я ощущаю себя человеком, каждое действие мое исполнено смысла, мое поведение важно для других людей. А здесь я никто. Превращаюсь в ничтожество. Добавим к этому городской мусор. На борту тоже мусора хватает, но при желании я могу смыть его за борт. Даже душу собственную могу отдраить дочиста, ежели возникнет охота. И тогда все вокруг сверкает, и солнце сияет тоже. А здесь что мне чистить, воздух? Потому как он ведь тоже грязный. Люди же словно плесневеют в своих конурках подобно старому хламу на чердаке, особенно сильно такое впечатление зимой, когда они не высыпаются и по утрам клюют носом в трамваях.

Это я к тому веду, что на берегу нашему брату тоже несладко живется. Не жизнь, а стоячее болото, да еще после перенесенных бурных страстей. Я, например, терзался, словно заживо погребенный в бескрайней, беспросветной кошмарной ночи, не в силах вырваться на волю. По-прежнему ощущал себя на борту стройного, прекрасного судна, которое безудержно рвется вперед, объятое пламенем, стучит машиной, пробиваясь в ночи, потому как упрямо не желает сдаваться. Чем вам не живой человек? Та ночь запечатлелась в моей памяти как бездонная пустота, небытие, а само суденышко — точно душа моя в этой космической пустоте… иначе и не могу выразить. По ночам я вскрикивал в ужасе и просыпался, плавая в поту: ведь всем своим существом я находился там.

Жена моя, конечно, тоже пробуждалась с вопросами: «Что с вами такое?» — и садилась в постели. Но я не утруждал себя ответами, предпочитая вести разговор с самим собою — в трамваях, на улице. И не было этим беседам ни конца, ни края. Ну, вот, к примеру:

— У нее все ее беды от любви, но ведь мои-то — нет.

— Больше я на берег ни ногой, — твердил я себе. — Ежели я тебе не безразличен, тогда изволь следовать за мной на борт, коль скоро там мое место…

А иной раз, под другое настроение, заявлял противоположное: сроду больше не выйду в море, на черта мне сдалась она, такая жизнь!

Словом, впал я в такое расположение духа, когда и сам не знаешь, что думать. Выскажешь мысль — вроде все верно, подумаешь совсем обратное, и тоже нечего возразить. Порой даже жалость охватывала: эх, почему только я той ночью пулю себе в лоб не пустил?

Целый, невредимый, ни болячки, ни хвори никакой… а сам ты словно карманные часы: ходят хорошо и точно, да только слышится некая пустота в самом тиканье. Стало быть, есть в механизме неполадки какие-то…

И вот тут-то кстати подвернулся этот барич Дэден, придал мне малость сил самим своим существованием. Уже хотя бы тем, что вынудил меня считаться с ним, ну, и кое-чем другим, о чем сейчас пойдет речь.

Как-то раз мы вместе сидели в Кафе-де-Сен-Лю, принадлежавшем моему давнему другу, бывшему капитану нормандского судна. И Дэден, конечно же, он теперь был с нами неразлучен. Как я терпел это, не пойму до сих пор. Но как ему это удавалось? Тоже уму непостижимо.

«Когда же он умудряется писать, писателишка этот?» — порой задавался я вопросом. И склонялся к мысли, что ничего он не делает, не говоря уж о сочинительстве. Вынесет разве что ночную вазу за своим дядюшкой-графом, после чего напялит охотничью шляпу красоты неописуемой и ну — Париж завоевывать. От таких мыслей непрестанно пребывал я во взвинченном состоянии.

И все же как-то раз я подкинул жене на пробу замечание:

— Судя по всему, этот Дэден славный малый.

Она так и просияла.

— Вот видите? Я же вам говорила! — Вспыхнула вся от радости и давай разливаться соловьем.

Словом, так дело и обстояло — все в открытую, черт бы их побрал!

Ну, а я-то, спрашивается, чего ради из себя такого терпеливца строил? По двум причинам. Во-первых, отдавал ему должное. И то сказать: не ворует, а ведь мог бы. Более того, самолично вернул мне кошелек. Я забыл его на столике в буфете, а месье Дэден — нет чтобы себе в карман сунуть, взял да принес мне. Не ворует человек, уж это ли не великое достоинство!

А кроме того тяжеленько приходилось сносить кислые взгляды моей супружницы. После грубых моих выпадов с прошлого раза взялась испепелять меня взглядами, будто я собственноручно лишил жизни ее отца родного. Ах, так? Больше вам пощады не будет! Вместе — так вместе, будто пришпиленные. Да я еще «славным малым» его обозвал! Первым делом супруга моя решила сблизить нас. Беседы происходили следующим образом.

Мадам шла промеж нас, а мы с означенным господином по обе стороны от нее. Она и передавала слова одного собеседника другому:

— Дэден полагает, что сигары другого сорта лучше. — Мой муж советует нам наведаться в другой синематограф. И так далее. Месье Дэден иной раз адресовал мне какую-нибудь реплику, я же ему — никогда. Но без конца ломал голову, как бы отшить этого субъекта?

Ведь как ни крути, а ситуация аховая. В лучшем случае он — идеальный друг, книжками ее снабжает, всякие другие мелкие услуги оказывает, все уши ей прожужжал, до чего хорошая получилась бы из нее кинодива (на такую дешевую приманку, по-моему, любая женщина клюнет, даже самая умная) — словом, он ей родственная душа, а я некультурный, неотесанный мужлан. Добытчик средств к существованию, тягловая сила. Ну, и серый, как положено.

Зато в обществе нормандца я чувствовал себя отменно. Человек, что называется, свой парень, которому нет нужды объяснять, каково это, когда тебе в лицо кричат: «Да что это за капитан за такой? Вы в ответе за наши жизни!» — ну и прочие «приятные» вещи.

— Признайтесь по совести, любите вы эту вонючую лужу, морем именуемую? — задает мне вопрос нормандец (и, сами понимаете, как нельзя кстати). — Что до меня, то я-то завсегда к нему с любовью. Особливо когда сам на суше! — и регочет во всю глотку. — Отвечайте-ка положа руку на сердце: неужто не радуетесь, когда покидаете свое шаткое корыто и нога ступает на твердую землю? А уж в особенности теперь, после этого несчастного случая?

— Бог его знает, — уклончиво пожимаю я плечами.

— Разве там еды такой отведаешь? — не отстает он. Следует заметить, что в мою честь хозяин собственноручно поставил на стол лучший окорок, нафаршированный по особому рецепту — как готовят у него на родине, вот и допытывался, по вкусу ли мне его стряпня.

— А не обсудить ли нам одно премиленькое дельце? — обращается ко мне нормандец. — Отчего бы нам не основать на паях собственную гостиницу? Не вечно же в этих вонючих волнах барахтаться!.. Ну, как вам моя идея?

— Идея хоть куда, — отвечаю я. — Только надобно, чтобы все было тип-топ, по высшему разряду. Потому как жене моей все красивое да изящное подавай.

Нормандец хохочет, а женушка моя с полнейшим спокойствием орудует иголкой, делая вид, будто ничего не слышит. Рукодельничает, голубонька, домашние туфельки цветной пряжею расшивает.

— Ну? Что скажете вы оба, если я решу здесь остаться? — подталкиваю я их к ответу. Но месье Дэден и ухом не ведет. Сигареткой попыхивает и иллюстрированные журналы со всем вниманием разглядывает.

— Вкусное мясо, — хвалю я. Мясо действительно вкусное, не столько само по себе, сколько запечено хорошо, в меру жестковатое. А мне всегда нравилось грызть пищу, зубы-то у меня крепкие.

— А ягоды?

— Тоже хороши.

— Значит, такое и будем готовить в нашем заведении, — отвечает он.

— Объедение! Успех гарантирован, — поддерживаю разговор я.

«Ах ты, будь она неладна! — думаю про себя. — Сроду рукодельничать не привыкла, а теперь ишь воткнулась, глаз не подымает». И тишина за столом, гробовое молчание, только я со своим нормандцем болтай, сколько влезет.

Не знаю, приходилось ли вам замечать, сколь красноречивым может быть молчание промеж двух влюбленных. Представьте себе такую картину: женщина поглощена рукоделием, молодой господин перелистывает журналы, но явственно слышится словно бы произнесенное вслух: я знаю, что ты любишь меня, и ты знаешь, что я тебя — тоже, и нам обоим этого вполне достаточно. А уж как на меня действовало это молчание, судите сами. Много-много лет спустя в Южной Америке однажды вспомнилась мне эта сцена, и мигом кровь бросилась в голову. Весь мир кровавым пятном поплыл перед глазами, а ведь уж сколько годов миновало. Но передо мною, как наяву, образ жены моей, аккурат в тот момент, как подымает она свою прелестную головку от шитья с таким видом, будто вынырнула из мира грез лишь за тем, чтобы бросить взгляд на друга своего — даже не на лицо его, на рукав клетчатого пиджака, на руку — и этого достаточно. И, словно почерпнув новых сил, спокойно перекусила нитку и продолжила свою работу.

Повторяю, даже долгие годы спустя сцена эта возымела на меня столь сильное воздействие, что голова готова была лопнуть. Моя беда: человеку такого неуемного склада, как у меня, сам Господь Бог не подаст средства успокоения. Однако продолжим дальше. Пожалуй, эта книга послужит мне оправданием.

— Кому предназначаются эти очаровательные туфельки? — спросил я наконец, и чувствую, что меня вот-вот удар хватит. Эта парочка не желала допускать чужака в свой доверительный круг.

— В подарок мадам Лагранж, — отвечала моя супруга. Вопрос закрыт, меня здесь нет, как не бывало. (Мадам Лагранж — подруга моей жены.)

— Послушайте! — обратился я к приятелю, чтобы нарушить затянувшееся молчание. — А ведь при нашей гостинице можно будет и райский сад завести… с гуриями. Вместо «гурий» я, правда, хотел употребить другое слово, однако нормандец понял, да и жена моя тоже. Тотчас сложила свое рукоделие, давая понять, что оскорблена.

— Идемте домой! — резко сказала она. — Я себя неважно чувствую. Идемте же!

Лицо ее действительно побледнело. Мы двинулись к дому. Дэден конечно же с нами, более того, даже уселся за компанию в экипаж, он, мол, проводит нас до дома. Этакий преданный друг. Меня уже в тот момент трясло от злости. А у подъезда он, словно меня здесь и вовсе не было, долго прощался с моей супругой, чуть ли не заверяя ее в своих чувствах: и ручки-то ей жмет, и в глаза заглядывает — и все это в моем присутствии. Тут мне в голову пришла дьявольская идея.

— Вы действительно ляжете сейчас? — заботливейшим тоном допытывался он у моей супруги. — Обещайте, что немедленно отправитесь в постель… — и все в таком духе. Столько забот-хлопот, когда я нахожусь здесь же рядом. Ну, думаю, надобно малость припугнуть юношу нежного.

— Зашли бы и вы к нам, месье, хоть ненадолго, — говорю я ему. — Может, разопьем по рюмочке? — А у самого даже такая шальная мысль мелькнула: как поднимемся наверх, выбросить его оттуда. Квартира-то наша на шестом этаже, с красивым видом на площадь, огромная, просторная и в ту пору совершенно пустая.

С чего бы это они оба ходят как опоенные — после того, как всего добились, все сделали в этой большущей квартире, чего им хотелось? — задавался я вопросом. Ведь между ними не какой-то там легкий флирт — в этом я убежден был окончательно. Именно после сцены в кафе, но были и другие несомненные признаки. Вот, например, супруга моя сказала ему: — «Дай сюда спички». Я сам, собственными ушами слышал, как она говорит ему «ты». Только ведь как удержать подобные свидетельства навеки? Как впоследствии доказать себе самому, что все было именно так, никакой ошибки? Ведь не верится, потому как верить не хочешь, но слово — что воробей, выпорхнуло, улетело.

Дома я уложил женушку в постель. Ее била дрожь, зуб на зуб не попадал, и я догадывался, в чем дело, какая кручина ее гнетет: я, видите ли, дома подзадержался, в этой квартире, а за порог — ни ногой… Не беда, думаю, придется потерпеть, побуду здесь, сколько надобно. Скажу вам более того: одолело меня вдруг желание приласкать да обнять свою женушку — слаб человек.

А она вдобавок ко всему возьми да расплачься. Мне же стоит только женские слезы увидеть, и я собой не владею, до такой степени на меня это действует.

— В чем дело, голубка моя? — спрашиваю. А она знай плачет, заливается, да горько, отчаянно так, будто дите малое. Я в этот момент аккурат ей чулки с ног стягивал.

— Не плачьте, пташка моя нежная, — говорю я ей, а у самого аж голос охрип и срывается.

Воистину странное существо человек. Дай, думаю, урву себе хоть миг утехи, пока барич этот по соседству дожидается. И голова у меня кругом шла, сам не свой был.

Жена, понятное дело, противится, красная вся, как кумач сделалась. «Оставьте меня!» — шипит, ненавистью распаленная. Я еще того пуще раззадорился. Чем больше она от меня отбивается, тем сильнее я в раж вхожу. Каждое ее прикосновение словно огнем обжигает, а лицо мое все слезами ее залито.

Тщится оттолкнуть меня со всех сил, но где ей со мной справиться.

— Полно вам, — говорю, — все равно ведь от меня не вырваться, коли сам не отпущу. — И поднял ее на руки как есть, прямо с одеялом вместе, из постели. А она по лицу меня ударила. Умолкнул я.

Теперь и мне впору бы ее отметелить. Сперва ее, затем схватить первое попавшееся под руку — обувную колодку или вешалку платяную — и дубасить по башке ухажера любезного, покуда мозги напрочь не вышибешь. Только ведь на меня подобные грубости совершенно противоположное действие оказывают. Если женщина поступает таким образом, ну и пусть ее на все четыре стороны катится, для меня она больше никакого интереса не представляет. Опустил я жену на пол и к дверям двинулся.

Но тут она расплакалась еще отчаянней да громче, теперь и за дверь не вышмыгнешь, наружу ее плач донесется. Расхаживаю я взад-вперед по комнате и диву даюсь, с чего бы это она в три ручья заливается. Ах, вон в чем дело! Глянул я на себя ненароком в зеркало и вижу: один глаз у меня весь кровью заплыл. Поцарапала, видать, негодяйка!

Но тут же валялась и сорочка ее — китайская, шелковая, дивной красоты, я как-то привез ей из плавания — вся в клочки порванная, пока мы силой мерялись.

«Вот, значит, по какой причине она убивается, — подумал я и улыбнулся. — Или же из-за гостиницы. Боится, что тогда я застряну здесь, и их уединению придет конец».

— Грубый, противный какой! — плачет она от злости. — Усадил среди мужичья полупьяного и сам же еще надо мной издевается. Чтобы я еще и трактирщицей стала! — вдруг воскликнула она.

Тут уж я рассмеялся в открытую.

— В этом вся беда?

— Нет, не в этом…

— Так в чем же?

Молчит.

Оно и к лучшему, что помалкивает. Знаю я, что ее гложет: со мной вместе ей жить приходится, — так хорошо знаю, что и вовсе нет нужды вслух эти слова произносить.

Вот и продолжил я свои расхаживания по комнате, мокрый платок к глазу приложив и обдумывая планы один другого коварнее и круче.

— Скажите Дэдену, что мне полегче, и отошлите его домой, — послышалось через какое-то время.

— Слушаюсь, — отозвался я и даже отвесил легкий поклон. Затем вышел из комнаты.

«Нет, так дело не пойдет, — думал я про себя. — Сколько можно злоупотреблять человеческим терпением. Я, конечно, сам виноват, распустил их. Давно надо было гнать взашей этого проходимца». — И вышел к нему, не отнимая платка от глаза. Но он, погруженный в чтение, вроде бы даже не заметил моего появления.

— Однако начитанный вы человек, — заговорил я. — Кстати, сколько вам лет?

— Тридцать.

— А мне сорок два, — говорю я ему. — Но готов держать пари, что я и сейчас мог бы уложить вас на обе лопатки одной левой. Как вы считаете?

Он рассмеялся, и правильно сделал. Что это за разговор? Будто школяры в пансионе.

— Вполне возможно, — отвечает он, широко улыбаясь.

— Притисну так, что больше не подниметесь, — твержу я свое. — А каков ваш род занятий?

— Аптекарь… раньше служил младшим лейтенантом, — отвечает он, однако же слегка выпрямившись.

— Меня не интересует, кем вы служили прежде. Я желаю знать, кто вы теперь и на что живете. Я ведь тоже могу назвать себя скрипачом, поскольку однажды держал в руках скрипку. Вас спрашивают, кто вы теперь?

Месье Дэден обвел комнату странным взглядом.

— Да никто, — ответил он наконец с какой-то чудной улыбкой.

— Это, я понимаю, серьезный разговор. Значит, вы — никто. Понятно… И на какие средства живете?

— А это уж и вовсе загадка, — говорит он, отправляя в рот кусочек сахара. Такого субчика голыми руками не возьмешь, можно бы и сразу догадаться. От чаепития на столе остались кусочки сахара, вот он их и обсасывал, с величайшим спокойствием. Беседа со мной вовсе не входила в его планы, ему бы повернуться и уйти, оставив меня с носом, но было неудобно.

— Загадка, говорите? А может, какой-нибудь богатый дядюшка обеспечивает ваше содержание?

— Дядюшка? — переспрашивает он. — Какой еще дядюшка?

— Богатый. И склонный поддержать родственника. Да не тушуйтесь вы, молодой человек, в этом нет ничего зазорного.

Юнец залился краской, и я уж подумал было, что кое-какие загадочные дела сейчас разъяснятся. Во всяком случае, я желал этого всей душой. Но нет. Молодой человек продолжал улыбаться.

— Не пойму, о чем вы толкуете! — смотрит он на меня открытым, ясным взглядом. — Нет у меня никакого дядюшки!

Я едва на ногах удержался. Подумать только, раз в кои-то веки я поверил жене! Сроду ни единому слову не верил, а тут нате вам! Уж очень совпадала эта версия с моим предположением, что малый-то по натуре паразит.

И это был не единственный сюрприз. Последовала и вторая неожиданность. Юнец встал с места и обратился ко мне с увещевательной речью. Он-де убедительно просит меня не решать свои дела с кондачка. Мое душевное состояние, мол, сейчас оставляет желать лучшего, а посему я не должен принимать никаких поспешных решений.

Чудеса да и только! Причем здесь мое душевное состояние?

— Не стоит сейчас вступать ни в какие сделки, особенно если трудно вникнуть в их смысл. И уж тем более не стоит связываться с этим нормандцем.

«Ага, — подумал я, — значит, все-таки гостиница»…

— И почему же мне с ним не связываться?

— Да потому что он плут. Да-да, первостатейный жулик, спит и видит вас надуть. Обдерет как липку, при вашей-то доверчивости…

При моей доверчивости, значит. И опять напирает на мое душевное состояние: и настроение-то у меня препаршивое, и возбужден я сверх меры…

— С чего вы взяли, будто я возбужден?

— Но это же вполне понятно, — отвечает он с улыбкой во весь рот. — Столько выстрадать, столько пережить всего, что выпало на вашу долю…

— Что такого выпало на мою долю? — допытываюсь я. — Что вам известно на этот счет, а главное, какое вам-то дело?

Молодой человек засмеялся. (Говорю вам, он был непробиваем, неуязвим, в этом и заключалась его натура.)

— Оставим шутки, капитан! — отвечает он, вновь слегка покраснев. — Шутки в сторону! — повторяет он с чувством благородного возмущения и плетет свои словеса дальше. Ему, видите ли, прекрасно известно, сколько я намучился с этим пароходом, какой неслыханный героизм проявил — о, уж он-то отлично проинформирован! — ведь нам даже не пришлось выплачивать страховку спасательному обществу.

Ага, наконец нечто интересное: ведь все, что касается выплаты страховки, совершенная правда, я даже гордился тем, что с корабля не потребовали платы за ущерб. Но откуда ему-то об этом известно? Ведь я на эту тему не говорил ни с кем в целом мире. Да и не стал бы говорить.

Словом, я поддался на приманку. Меня бросило в жар. Ведь субчик этот, Дэден, обронил и имя человека, который раскрыл ему все эти подробности — личность известная, истинный специалист по части судоходства, пользовавшийся моим глубочайшим уважением. Получалось, будто я — как есть герой.

Ах, слаб человек! Только начни хвалить его, а там хоть кольцо в нос вдевай — он у тебя ручной, дрессированный. Вот и со мной то же самое: так было, так есть и так будет. А уж в данном случае — тем более: задел меня этот щекотливый случай за живое и станет сидеть занозой, покуда я жив.

— Присаживайтесь! — предлагаю я молодому человеку. Уж до того не терпится мне узнать, герой ли я на самом деле или же мое место у позорного столба. Ведь этого никогда нельзя знать наверняка.

«Сиди и помалкивай, — думаю я, — пусть все идет своим чередом, и, глядишь, вознесешься к вершинам славы. А ну, как все это правда и я действительно хорошо вел судно?»

— Садитесь, друг мой! — упрашиваю я этого мошенника. Больше того, вдруг вспоминаю, что, заманивая на квартиру, обещал ему выпивку. — Не выпить ли нам чего-нибудь? — спрашиваю, не зная, куда деваться от смятения чувств.

— Со всем моим удовольствием, — отвечает он, а у самого глаза враскос идут, до того широко он улыбается. С чего бы это ему так лыбиться? Теперь-то я знаю: надо мной он надсмехался, и даже знаю почему.

Обманул он меня, перехитрил — вот в чем дело! Ведь ему что в тот момент требовалось? От конфуза избавиться, досаду и злость мои обезоружить; мигом распознал во мне необузданного зверя и сообразил, какой здесь должен быть подход. Да, малый был не промах, такому палец в рот не клади.

А мне и по сию пору со стыда деваться некуда, до того наивный да легковерный был… Впрочем, я ничуть не изменился, только не об этом речь.

Словом, парень оставил меня в дураках. И если вдуматься, нет в том ничего удивительного. Ведь иной раз сам же строишь целые системы умозаключений и поддаешься им. Вот самая распространенная из них: что, если я ошибаюсь, и этот молодой человек — порядочней некуда и всего лишь верный друг моей порядочной и верной супруги? Скажете «нет, такого не бывает»? Но отчего же? Вспомним хотя бы ту откровенность, с какою он ухаживает за моей женой, их нескрываемую взаимную симпатию, черт их побери! Ведь в их пользу свидетельствует даже забытый мною в буфете кошелек, который столь честно был мне возвращен. Да чего тут говорить: видел я однажды в Италии скульптуру, изображавшую некоего молодца: в грудь ему впился лев, а он неустрашимо уставился перед собой. Господи, эта скульптура мигом явилась моим глазам, стоило только вглядеться мне в непорочные черты этого юноши! Поглощал сахар кусочек за кусочком и смотрел мне прямо в глаза. И к тому же со всем тщанием обсуждал со мною мои дела, указал на возможности получения прибыли, до которых мне самому бы ни в жизнь не додуматься. Замечательные возможности обогащения! И не для себя старался. Ради меня!

— Потрясающая идея! — воскликнул я. — Как только это вам пришло в голову?

К тому моменту мы, можно сказать, уже были на короткой ноге.

— Что здесь удивительного? Доходят разные слухи-разговоры. Ну, а уж это дело… готов голову прозакладывать, оно специально для вас. Как говорится, скроено по вашей мерке. Не гостиница, а именно это.

Что ни слово — чистое золото, а я слушаю и только диву даюсь.

Чтобы человек сторонний, несведущий, профессиональному мореходу дельные советы давал, такого я отродясь не видывал.

Речь шла о компаниях по спасению терпящих бедствие на море и, конечно, в связи с моим недавним случаем, когда я так лихо спас судно, без всякой посторонней помощи, и так далее. Вдруг в ходе разговора он меня спрашивает, отчего бы и мне не попробовать устроиться в такое общество? В спасательное, значит. Не идея, а конфетка! Ведь лучшего места для меня не сыскать. Выходит, парень кругом прав.

Тут, конечно, самое время объяснить, что это за общества за такие.

В общем-то дело простое. Сторожевые суда курсируют в неспокойных водах и выручают корабли, терпящие бедствие, — разумеется, за соответствующее вознаграждение, поскольку это недешевое удовольствие.

Зато и команда не бедствует, так как служба нелегкая. А что, спрашивается, мне по плечу, если не такая служба! Оставалось только удивляться, как я сам-то до такого простого дела не додумался. Ну, да ладно.

— И как же можно туда устроиться?

— Нет ли у вас желания отправиться в Лондон? — мягко, ненавязчиво интересуется он.

— Почему именно в Лондон?

Тут мой доброхот все мне и разобъяснил. Ведь в Лондоне у меня имеются кой-какие связи, не так ли? (Об этом я сам же и упомянул мимоходом.) А именно там сейчас этим делом начинают заниматься всерьез — повсюду только об этом и разговоров… И тут Дэден прав, не возразишь.

— Прямо вот так взять и туда переселиться?

— Отчего бы и нет? — роняет милый юноша. — Ведь ехать на короткое время не имеет смысла…

— Послушайте! — взволнованно воскликнул я. — А ведь вы совершенно правы! Блестящая мысль: почему бы и не уехать, если меня ничто не удерживает здесь! — И я направился к письменному столу за карандашом.

— Сей же час помечу себе, чтобы не забыть! А завтра, не откладывая в долгий ящик, отпишу в Лондон…

И в этот момент что-то изменилось вокруг.

Не думайте, будто бы у меня не все дома, нет, с головой моей все в порядке. Напротив, рефлексы всегда начеку, и интуиция никогда еще не подводила меня. Если я утверждаю, что в атмосфере произошел какой-то сдвиг, можете быть уверены на все сто, что так оно и есть. Ищу это я свой календарь и между тем говорю ему:

— Очень мило с вашей стороны проявлять столь заботливый интерес к моим делам, премного благодарен. Я ведь даже и не подозревал в вас подобной деловой хватки.

— Какая там хватка!.. — небрежно отмахнулся месье Дэден. — Для других рад стараться, а у самого ничего не получается, как вы справедливо изволили отметить.

Словом, прежде всего он не преминул поквитаться со мной за мои дерзости и проделал это достаточно тонко. Аж глаза у него блеснули довольством.

— Ну, а теперь, — добавил он тотчас же, — с вашего позволения, капитан, сделаю и я для себя кое-какие пометки. — И усмехнулся мне в лицо.

Это и был тот самый незабываемый момент, когда я наконец спохватился. Ведь покуда жив, я уверен: пометки его безусловно касались меня.

Сколько раз бессонными ночами я прокручивал в голове эту мысль! Да и теперь отдал бы Бог весть что, лишь бы добраться до тех заметок.

Уж больно радостно вспыхнули его глаза и загорелись каким-то странным блеском… А кого он напоминал мне, кого из ловкачей-авантюристов, некогда встреченных мною на жизненном пути, я и по сию пору не ведаю.

«Господи Боже милостивый, да ведь он по горло сыт этой дурочкой несчастной! — осенило меня. — Оттого и в Лондон изо всех сил выпроваживает, лишь бы заодно от нее избавиться!»

Я едва сдержал крик удивления, а он примерно в этот момент и делал свои пометки: вот, мол, до чего ловко он обвел меня вокруг пальца!.. По опыту знаю, человеку хочется сделать зарубку на память, коли уж очень его распотешила глупость ближнего… Начисто позабыл я о расцарапанном глазе и обо всем на свете… «Вот видишь! — хотелось мне сказать своей супруге. — Вот видишь, подлец какой оказался!»

И чтобы этакая красавица, чудо природы, потрафляла низменным прихотям какого-то ничтожества?!

Вынужден признаться вам как на духу — невдомек мне было, как поступить с мерзавцем этим!

Ведь жизнь сводится к формальностям. Нельзя, к примеру, вновь давать волю гневу, выражать свое возмущение, ежели ты начал обращаться с кем-либо чуть ли не запанибрата.

И все же… Не до обиняков мне было. Подступил я к месье и, взяв его за подбородок, точно барышню какую, поднял его голову, чтоб в глаза мне смотрел. Лицо его вмиг покрылось бледностью.

— Потешайтесь над своими записями, сударь, — мягко проговорил я. — Полагаю, они весьма поучительны, — добавил я столь же кротким тоном. — Ну, а теперь подите прочь! — проговорил я внезапно.

— О, да никак вы прогоняете меня, капитан? — попытался он обратить дело в шутку. Не очень-то разговоришься, когда физиономия твоя в чужой ладони зажата.

— Да, — подтвердил я. — Вы снабдили меня добрыми советами, и я принимаю их, но… время уже позднее.

Взгляд же мой наверняка выражал при этом: «На сей раз, так уж и быть, отпускаю тебя, но ежели опять попадешь мне в руки, пеняй на себя…»

И в знак прощания пожали руки друг другу — что, согласитесь, выглядело довольно странно. Мы оба даже рассмеялись. Наконец он ушел.

А я остался стоять посреди комнаты с мыслью:

«Вот, значит, как обстоят наши дела?» — И стоял, не двигаясь. И ход мыслей в конце концов привел меня к следующему: «Ничего страшного. Напишу в Лондон Кодору. А почему бы и нет? И почему бы мне не отправиться в Лондон? Лишь потому, что он посоветовал? Подобный пустяк меня не остановит!»

Теперь мысль эта не отпускала меня. Продержаться бы еще лет с пяток на этой службе, рассуждал я, тогда все у нас наладится. К тому времени стукнет мне сорок семь — молодым не назовешь, но и до старости далеко. На этом жизнь не кончается. Заведу собственное дело, пусть самое скромное, или подыщу удачное капиталовложение… Словом, было бы что вкладывать. А тогда вернусь домой, и заживем мы с нею. Хватит бродяжничать. Да и она… Тридцать один плюс пять — тридцать шесть, тоже не девчонка, к тому времени, глядишь, угомонится. А сейчас главное — позаботиться о хорошем месте, где платят прилично.

О том впечатлении, какое произвели на меня заметки этого хлыща, судите сами: я тоже завел себе блокнот, куда стал заносить свои мысли и планы. Включая тот, который я только что изложил в подробностях. Хотя в блокноте значится всего лишь: «Воспринимай как пять лет принудительных работ». И все.

О Дэдене — ни слова. Оно и понятно, ведь аккурат в тот момент он пропал с горизонта. Причем окончательно.

«Видишь — сбежал со страху и тебя бросил», — так и подмывало меня сказать своей супруге. Ведь как ни старайся, а от легкого злорадства в таких случаях не избавишься.

«Теперь поймет хотя бы, чего он стоил, воздыхатель этот»…

Правды ради следует отметить, что жена моя заболела с горя: на глазах хирела и чахла. Причиной несомненно было любовное страдание — она и влюблялась, и убивалась с тоски в открытую. Как слегла в постель с того памятного дня, так больше и не вставала. Голосок тонкий, слабенький, как у ребенка после коклюша. И личико распухшее от слез потаенных. К тому же молчит, слова от нее не добьешься.

«Ну, — думаю, — теперь она всей своей ненавистью на меня обрушится. Ишь, затаилась, явно затевает что-то». Незачем греха таить, это был не первый случай, когда мне приходилось отваживать от нее господ весьма сомнительной репутации. Так, незадолго до происшествия с пожаром на судне, управился я со смазливым юнцом, преподавателем рисования, который в ту пору готовился к карьере кинорежиссера. Не та победа, какою хвастаются. Этому достаточно было показать, что мне ничего не стоит зараз разорвать колоду в пятьдесят две карты, а сразу же после того, во время прогулки разогнуть конскую подкову, причем на весу, не опираясь на локти… На другой день малого как ветром сдуло. А доктору, специалисту по лечению горячими воздушными ваннами, хватило одного взгляда на мои мускулы предплечья: забавы ради я предложил ему ткнуть скальпелем или перочинным ножиком… острие соскользнет, как вы полагаете? (Острие и соскользнуло, как следовало ожидать!) Ну, и вдогонку я потешил доктора рассказом о матросе полукровке, у которого сломалась челюсть после нечаянного столкновения с моим кулаком… Чудаки, будто бы не понимают, что в иных обстоятельствах слабость может быть столь же опасной, как и сила. Но ведь их даже от этих пустячных угроз бросает в дрожь.

Зато следует заметить, что в обоих упомянутых случаях супруга моя не выказала ни малейшего огорчения. Но теперь она была убита. Я чуть ли не физически ощущал ненависть, излучаемую ее жгучим взглядом и воспаленно-жарким лицом. Равно как и каждым ее движением, жестом. Тут уж и дурак догадается: она несомненно любила этого хлыща.

«Как угораздило эту дивную женщину влюбиться в полное ничтожество?!» — мучился я ночами. Нелепая, смешная мысль — признаюсь: чтобы твое тщеславие распространялось на объект обожания собственной супруги! Но так уж устроено сердце человека, извечно склонное к невеселым переживаниям. Вот и я едва справлялся с печалью и с восхищением жизнью. С ее безумием и ее красотой.

Ведь тут, к примеру, ничто не поможет, ни горестные сожаления, ни холодные мудрствования. Сколько умнейших, порядочных мужчин становятся жертвами недостойных женщин, официанток, танцовщиц! И все же не раз говоришь себе: полюби эта женщина ученого профессора или человека благородного ума, конечно, было бы обидно, зато, по крайней мере, ее увлечение можно было бы понять. Но что находит женщина в жуликоватом игроке? (Мне удалось выведать меж делом, что месье Дэден не так давно подвизался в должности крупье, к тому же в клубе с весьма сомнительной репутацией.)

И все же, вопреки всему, мне было жаль ее — увы, такова правда. Впрочем, кто сказал, будто бы не заслуживает жалости женщина, если та сражена любовным недугом и до того слаба, что едва держится на ногах? Жена вроде бы помолодела, сделалась по-детски робка, и у меня иногда сердце разрывалось, видя, что теперь она далеко не столь дерзка и раскованна, как прежде. Кажется, я упоминал, что жили мы вблизи большой площади, жене моей всегда нравилось созерцать небесный простор и широкий вид на город. Молча, уйдя в себя, она предавалась чтению до самого вечера, а с наступлением сумерек вставала к окну, подолгу любуясь окрестностями. В такие минуты она больше всего напоминала розу в пору расцвета, цветок, которого коснулось чье-то пагубное дыхание. А если эта пагуба идет от меня, то как мне быть?

И тут наступала моя пора, «мои магические моменты», как назвал я их впоследствии, когда приходилось взывать к силе воображения. Я подходил к жене и помогал ей подняться с постели. Набрасывал на плечи капот, брал за руку и водил взад-вперед по комнате, словно на прогулке по весеннему саду. (В доме было очень тепло, а за окном и в самом деле пробуждалась весна.)

— Взгляни, как горделиво расхаживают по траве птицы, — как плещутся голубые воды озера, как плывут по небу облака!.. — Словом, начинал баюкать, усыплять ее душу тем, чего не существует. Ведь знал по себе — мне ли не знать! — что сладкое усыпление для нас дороже любой действительности.

— А это — луна, следует за тобой повсюду, — приговаривал я, словно рассказывал ей сказки. (Висели у нас в гостиной большие, старые часы с выпуклым циферблатом, поблескивавшим в полумраке комнаты.) И тут она наконец улыбнулась какой-то болезненной улыбкой и спросила: «Это луна?» — «Разве ты сама не видишь?» — ответил я и полуобнял ее. Она удивленно вскинула на меня глаза и расплакалась.

Судя по всему, я любил ее.

«Четыре года службы, — думал я про себя. — Четыре-пять лет, и настанут покой и согласие. Ведь рано или поздно должны же они настать…»

Я сел и написал Александеру Кодору обстоятельное письмо. Вновь ему же. Оправдываться в случившемся даже не стал — теперь-то я знал, что подобные происшествия следует обсуждать в присутствии свидетелей. И хотя не выставлял себя героем, во всяком случае прикинулся уверенным в своей правоте. Смысл моего послания сводился к следующему: спасение судна — великое дело, я горд, что этого удалось достичь, и далее в том же духе… ну, а каков результат? Я как был не у дел, так и остался без работы.

Кодор был человеконенавистником, ни во что не ставил семейные отношения, объявлял себя ярым противником брака и обзаведения потомством. «По мне, чем быть запертым в четырех стенах с другой человеческой особью, лучше уж позволить выдернуть себе все зубы», — было его любимой присказкой.

С учетом взглядов Кодора я писал ему так: «Александер, в свое время я пренебрег твоим советом и женился, но теперь целиком признаю твою правоту. Дернула же меня нелегкая поддаться искушению!» — Подобную степень откровенности я мог себе позволить: слова мои были угодны адресату, к тому же… шли от сердца. Затем я переходил к сути: «Положение мое усугубляется тем, что я не один. Одна голова не бедна, проживешь на гроши, и делам-поступкам своим ты сам хозяин, а я связан по рукам по ногам». Ну, и естественно, перешел к просьбе: пускай хоть в лепешку расшибется, а устроит меня в какое-либо из спасательных обществ. Если для пользы дела понадобится мое личное присутствие в Лондоне, я готов прибыть туда.

Написал я и еще одно письмо — в Марсель, некоему месье Савиро; весьма состоятельный человек, он также был моим покровителем.

Все это произошло у нас в гостиной, воскресным днем. Я сидел за письменным столиком жены и, покончив с размышлениями и писаниной, взял лежавшую на столе книгу и принялся ее перелистывать. Признаться, я теперь как-то отвык от чтения. Бывало, в беспокойных раздумьях, поглощенный собою, выхватишь из середины наугад одну-две фразы, заглянешь в конец, и если понравится, может, и начнешь с начала.

То же самое было и на этот раз. Название книги помню до сих пор: «История тихого человека» — многообещающий заголовок. Вдобавок речь идет о птицелове, славном, плутоватом старичке… Я и сам в юные годы был птицеловом, так что содержание меня заинтересовало. Впечатление комическое, хотя по сути жестокое, словом, я увлекся, и целиком погрузился в чтение. И вдруг слышу стон позади.

Оборачиваюсь. В дверях стоит жена, кашляет, задыхается, лицо красное, горит огнем. Купальный халат нараспашку, словно она только что вышла из ванны.

— Господи, что стряслось?

Она едва стоит на ногах, заливается слезами.

— Умираю, умираю, — лепечет она и бросается мне на грудь. Тело жаркое, горячее, какое бывает только со сна. Не стал я допытываться, что с ней, не спрашивал ни о чем: и без того знаю, на что способно воображение.

Лишь один вопрос задавал я себе самому снова и снова: неужто жизнь под одной крышей со мною сплошное страдание для нее?

Должен заметить, что жена моя была очень маленькая, миниатюрная, и мне это очень в ней нравилось. Иной раз даже во время службы ловил себя на мысли, какая она у меня малышка, прямо до смешного: захочу и заставлю ее плясать на моей ладони.

В связи с этим часто вспоминается мне одна сцена. Вернее, даже не сцена, а замечание, которое отпустил в наш адрес некий андалузец.

Дело было в Испании, я нанял фиакр (дело было еще на заре нашей совместной жизни, она спустилась из дома мне навстречу, чтобы дальше продолжить путь вместе), но движение застопорилось из-за крестного хода в городе, праздничное шествие — хоругви, цветочные гирлянды, воскурения… Парень в черной шляпе, украшенном цветами жилете стоял прямо перед нашим экипажем и не сводил с нас глаз. Как говорится, пожирал нас глазами.

— Чем, по-твоему, занимается этакий бугай с такой маленькой, хрупкой женщиной? — обратился он с вопросом к своему приятелю. — Да он же ей все косточки переломает! — не посовестился задать свой охальный вопрос в разгар священного шествия, да еще и расхохотался при этом.

Надо было видеть, как развеселили его слова мою жену.

— Ну, и проказники! Ты слышал, что сказал этот парнишка? — Короткая сценка воспламенила ее, даже в глазах мелькнуло какое-то странное выражение, точный смысл которого, пожалуй, был известен лишь ей одной.

— Дерзкие сопляки! — повторила она чуть погодя, прижавшись к моей руке горячей щекой. И вспыхнув, добавила: — Никто не знает, каков ты на самом деле. Только я одна.

Вот об этом-то я и хочу сказать. Тогда она не была равнодушна ко мне, в этом я убежден. Такие вещи обычно чувствуешь. Больше того, именно эту сцену: блеск ее глаз, жар ее лица — я вызывал в своей памяти всякий раз, когда меня охватывали сомнения, испытывает ли она в душе хоть какой-то интерес ко мне.

И сейчас я думал о том же самом. Потому-то и не сказал ничего ей, какой бы несчастной она ни выглядела в ту минуту, когда вошла ко мне в распахнутом халатике. Ни о чем не спросил ее, не заглянул ей в глаза, не стал выпытывать ее секреты. Но была тому и другая причина. Бурные сцены с выяснением отношений я терпеть не могу, равно как и роковые признания.

— Если хочешь, я буду еще откровенней с тобой, — как-то раз предложил мне один пылкого нрава однокашник.

И я тогда ответил ему то же самое:

— В этом нет нужды. Не стоит стремиться к такой уж безграничной откровенности промеж собой.

Я и по сию пору придерживаюсь того же убеждения. К чему она приведет, откровенность эта? Ведь ни один из нас не знает, что ему делать с правотой другого, каждый по-прежнему останется при своем, вот и получится, что обе истины, как двигались, так и будут двигаться параллельно… в никуда.

И это бы еще полбеды. Ведь в ходе откровенного общения неизбежно прозвучат слова… А слова, как известно, бывают роковыми, подчас даже и несправедливыми. Или не совсем справедливыми. Вот сорвется у нее с языка, мол, не люблю тебя, или не могу с тобой жить, — и судьба твоя решена бесповоротно, поскольку слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Иными словами, жизнь сводится к формальностям. «Ненавижу!» — конечно, и в этом слове есть доля правды. И в то же время, если призвать в доказательство опыт наших ночей в Гренаде, тогда нельзя не признать многогранности нашего бытия, а значит, следует соблюдать осторожность.

Кстати сказать, где вы видели людей, идеально подходящих друг к другу? Покажите мне этих счастливцев! Человеку многое приходится претерпевать всегда, везде и всюду, по всему свету — в этом истина.

Итак, я предпочел помалкивать. Вел себя так, чтобы и ей не было нужды заговаривать со мной. Стремился скорее успокоить ее, нежели взволновать еще более. «Несчастье — оно у тебя на шее сидит», — говаривали на судне бывалые моряки, и если видели, что у кого-то из них ум за разум заходит, сразу старались намять шею. Так же поступил и я. Ведь на больные души прекрасно воздействуют легкие средства — освежение мускулов — в особенности шейных — эссенциями, тут бывалые матросы правы.

Конечно же, она слегка всплакнула, но и улыбнулась при этом. А кто не знает, до чего прельстительное зрелище, когда молодая женщина улыбается сквозь слезы! Словно солнечный свет пробивается сквозь летний дождик. Стало быть, и я испытал счастье в ту минуту. Иной раз такие повороты выписывает судьба… «Считай, что именно к тебе она обратилась в трудную минуту», — сказал я себе.

День выдался воскресный, служанки дома не было — тоже приятное обстоятельство: жизнь вне ее будничной суеты. Все именно так и получилось. Я хорошенько растопил печку, затем наведался в кладовую за едой, потому что жена проголодалась. Мы ели, разлегшись, словно на пикнике. Даже лампу зажигать не стали — пусть сгустятся сумерки. И тогда я опять принялся рассказывать ей.

О чем рассказывал? Да обо всем, что в голову приходило. О впечатлениях, каких во время путешествий наберешься. И о том, что подстегивает молодого человека к странствиям, — о жажде узнать, есть ли счастье на земле? Потому как это очень интересует людей смолоду. Или же рассказывал о том, что таится в глубине хижин, освещаемых светом коптилки, после того как стихли шумы сказочного, залитого солнечными лучами мира, когда угаснут блики света на стенах, а человек стоит средь холода тропической ночи и силится разгадать, что это за грозные, темные силы, которые пытались сегодня поглотить солнце с неба? И что происходит в головах у людей, когда сверху опускается ночь, а в котлы с едой заглядывает полуночная луна?

— Это происходило как раз в ту пору, — рассказывал я жене моей, — когда я очутился в Селангоре и на далеких островах, где обитают малайцы. Передать не могу, каким чудом показалась мне тамошняя жизнь. Лентяев мне и прежде доводилось видеть, но людей, самозабвенно наслаждающихся бездельем, — никогда! Эти люди знают толк в жизни. Неспешно передвигаться, блаженно потягиваться всем телом или, уютно расположившись в тени, жевать бетель… Но каким образом? С вечной улыбкой в глазах, словно постоянно пребывая в опьянении, охваченные внутренним жаром… Иными словами, они упивались жизнью, как легким вином. Я же изнемогал от непосильных трудов, коими был завален, как во все времена. Неудивительно, что мне казалось: я попал на остров счастливцев.

Казалось — покуда я не узнал об их нравах поподробнее.

— Счастье нельзя отмерять порциями, — сказал мне как-то раз отпрыск тамошней правящей фамилии. Он обучался в Париже, Лондоне и, конечно, владел голландским. — Кстати, понаблюдайте за ними, когда они беснуются от ярости, обратите внимание, как быстро овладевает ими эта ярость и с какой быстротою они выхватывают из-за пояса нож, — заявил бледнолицый потомок султанов, между прочим, врач и приват-доцент университета в Сурабае.

«Жизнь — это борьба», — говаривал мне этот восточный набоб и разражался холодным смехом. А затем повествовал мелкие эпизоды их жизни, чтобы я наконец мог яснее разглядеть то, что издали казалось столь прекрасным, будто райский сад. А сколько всего скрывалось под обманчивой поверхностью!.. Он рассказывал о паломниках, о загадочных исчезновениях, а главное, тщился растолковать мне причину дьявольской власти старух, заставлял вообразить, что это значит, когда человеческая жизнь находится в руках женщин. Женщины их краев — все малорослые, съежившиеся, усохшие, однако упорны и неколебимы, что твои горы. Зато стоит представить себе, сколько всего гибнет в таком человеке, как увядает молодость, прекраснейший из возрастов. Их считают рассеянными, но ведь с ними и говорить-то не о чем, поскольку ничто их не интересует, кроме голландских гульденов… А если уж поднимается слишком громкий шум из-за этих самых гульденов, почтенные дамы облачаются в парадную чадру и, побросав все имущество-хозяйство и домочадцев на произвол судьбы, отправляются в Мекку на поклонение священному камню.

— И вот что я хочу сказать вам, — повернул я свой рассказ в нужном направлении. — Даже на этом примере можете судить: жизнь — борьба везде и всюду, счастливых людей сколько ни ищи, в целом свете не сыщешь.

Подвел я к этому выводу намеренно. Ведь некоторые, думалось мне, воображают, будто бы только они одни несчастны. Весь мир заходится в пароксизмах радости, и лишь над их головами мрачные тучи.

— Или вот взять, к примеру, мою жизнь, — с улыбкой продолжил я. — В конце концов я ведь тоже всего лишь человек и, подобно всем остальным, полагал, будто бы тоже имею какие-то права.

И принялся рассказывать ей о себе, чего никогда прежде не делал.

О многотрудных делах своих, борениях и даже о той непостижимо странной среде, выходцем из которой я был. То бишь о семействе моем, где также умели закутаться в чадру — улетучиться, испариться, едва начинала сгущаться атмосфера или кто-то чувствовал вдруг, что сыт окружающими по горло. И где люди тоже отличались рассеянностью, притом до такой степени, что даже не давали себе труда прислушиваться к словам других. К примеру, мать наша любила лишь стряпать да на рояле играть, отцу же до такой степени не по душе было это бессмысленное времяпрепровождение, что он как-то вечером вылил в рояль кувшин воды. Музицирование, видите ли, сбивало его с мысли. Но чем, спрашивается, были заняты его мысли? Подозреваю, что ничем, разве что фотографированием, радостями охоты былых времен, либо же правыми или неправыми делами русских царей. Ну, а если добавить к этому престранного братца, которого ровным счетом ничегошеньки не волнует и не интересует, он знай живет себе в радость, вечно позвякивая денежками в кармане, капиталами весьма загадочного происхождения, равно как и в голове у него всегда роятся загадочные дела и планы, — так вот, стоит только все это представить, и она, жена моя, смело может мне верить: я покинул домашний очаг с таким чувством, что даже вспоминать о нем мне не хочется.

Все это я и выложил ей как на духу. Отчего бы ей пребывать в полном неведении, подумалось мне? Вдруг да мои откровения наведут ее на мысль о том, что моя жизнь каким-то образом касается ее, что есть у нее по отношению ко мне кое-какие обязательства?

Затем, внезапно прервав свой рассказ, я вдруг обратился к ней:

— Ну, а теперь вы тоже расскажите что-нибудь!

— О-о, мне совершенно нечего рассказывать, — отвечает она.

— Так-таки нечего? Ну ладно… Тогда как же нам быть? — И помолчав, я задал ей вопрос в лоб: — Что с вами происходит? Откройтесь мне! — Должен признаться, я почувствовал себя несколько задетым. Я тут сотрясаю воздух, изливаю перед ней душу, а ей, видите ли, нечего ответить!

Мои слова все-таки проняли ее: выносит и протягивает нечто — не очень-то и разберешь в потемках, что именно.

— Я собиралась это принять, — роняет небрежно и смеется.

— Что это? — спрашиваю я.

— Так, намешай господи, — бросает она легкомысленно и снова укладывается в постель.

Я попробовал на язык: горечь ужасная! — и выплеснул жижу.

Ну, вот и выяснилось: принимая ванну, супруга моя решила отравиться, да оказалось, кишка тонка.

— Из-за чего же вы решили отравиться? — Молчание. — Странно, однако… Вы всегда норовите отмолчаться.

— Воля ваша, — продолжил я чуть погодя, — не хочется — не говорите, насильно принуждать не стану. Но должен ответить на это ваше упорное молчание. Отчего бы вам не жить со мной? — ошарашил я ее вопросом.

Правда, сердце у меня при этом ёкнуло, ибо вступили мы на запретную территорию, о которой я уже упоминал. Территорию, откуда обратного хода нет. Здесь не место недомолвкам, отговоркам. И если мне и на сей раз не удастся повлиять на нее…

— Не стану вам ничего внушать, ни от чего вас отговаривать, — продолжил я. — Однако всему есть предел. Жить рядом со мной и думать о другом — это уж слишком.

Прямо так и выложил, без обиняков. Надоело изъясняться намеками да экивоками, необходимо хоть раз поговорить по душам.

— Если у вас всякие несуразности на уме, то ведь и мне нетрудно до подобных додуматься. Я обеспечиваю содержанием вас вместе с кумиром вашей души. При этом ему вовсе не обязательно жить в моем доме. Ну, как вам нравится такая истина? Желаете обсудить ее, радость моя?

Гробовое молчание.

— Мысли подобного направления ах, как приятны, уж мне ли это не знать! Отчего бы милой, порядочной женщине не думать и не чувствовать, что душе угодно? И что за дело до этих чувств и дум другому человеку, будь он хоть вашим мужем? Только потому, что он обеспечивает ваше содержание? Фи, какая пошлость, не правда ли?

— Но можем и пойти дальше, если желаете. Любви, привязанности требовать от человека невозможно — это всем известно, даже я и то способен такое уразуметь. Любовь или есть в человеке, или ее нет, — учит философия.

— Зато если в вашем сердце нет ко мне ни капли склонности, вам достаточно признаться в этом, и я отпущу вас на все четыре стороны… — произнес я роковые слова. Будь что будет. В конце концов надо же добиться хоть какой-то определенности.

— Или же уйду я. Уйду точно так же, как когда-то ушел из родного дома…

Она даже не шелохнулась во мраке.

— Что же касается этого молодчика, подлец он, каких свет не видал, — спокойно перешел я к сути дела и все-все рассказал ей без утайки. И про то, как он норовил спровадить нас в Лондон, и как старался избавиться от нее, и многое другое.

— Все это правда, — подвел итог я. — Говорю лишь ради того, чтобы и вам было ясно положение. Вас там не любят. Не возражайте, я самолично убедился в том, что вас не любят.

— Так не лучше ли быть там, где вас любят? Обдумайте свое положение! Ведь совсем не обязательно человеку умирать по той лишь причине, что он живет с тем, кто его любит. Неужели это такая уж большая беда?.. Почему бы вам и не жить со мной? — повторил я свой вопрос и умолк. Больше мне нечего было сказать.

— Может, зажечь свет? — спросил я чуть погодя.

— Нет-нет, не надо! — всполошилась она.

«Что ж, все идет как надо, — думал я и старался внушить себе, будто бы я по-прежнему спокоен. — Ничего страшного!» — И громко насвистывал.

Меж тем мысли мои приняли другое направление. Нет ли у этой женщины каких-то тайных дел, о которых мне не известно, и потому я превратно истолковываю ситуацию?

Ведь она нередко бросала фразу: «У меня нет денег», — и видно было, что ей очень хочется продолжить тему.

Кроме того, именно тогда она вдруг снова вылезла со сказочкой, будто бы у нее вытащили из кармана три тысячи франков. Ох, уж эти мне грабительские истории! То ли потеряла, то ли украли. (Выбирайте варианты.) Якобы она стаскивала перчатки и в этот момент выронила деньги… Звучит не очень убедительно.

В таком случае попробуем разобраться, даже не из-за величины суммы. Но на что она тратится? Ведь через ее руки проходит немыслимое количество денег — во всяком случае, по моим масштабам. И как в прорву!

Правда, как-то раз она упомянула о платежах в рассрочку, но я слушал вполуха. Дескать, агенты всегда впутывают ее в свои махинации. Она, бедняжка, стряпает, стоит над кастрюлями, а они сели ей на шею, и никак от них не избавиться. Помнится, упоминала она и счета за книги, с ними, мол, что-то не в порядке.

Итак, заглянем в книги, то есть потолкуем о ее книгах вообще — самое время. Ведь супруга моя была женщина образованная, возвышенная душа, очень любила литературу и философию, даже заигрывала с метафизикой: не то, чтобы верила во все эти заумные штучки, но не прочь была испробовать их. Накупала в ту пору всякой всячины, редкие, старинные издания и журналы — невесть зачем, когда все можно взять в библиотеке. Но ей, видите ли, не по душе книги, побывавшие в чужих руках, такие уж мы брезгливые да привередливые. Ладно, оставим это, я не вмешивался в ее дела.

Сам-то я не принимал в этом участия, да оно и невозможно было. Ведь чтение требует поглощения всей души, а где мне было взять необходимые покой и время? Разве что взглянешь на заголовок да чуть перелистаешь.

— Что это за книжки мудреные такие? — насмешничал я иной раз на манер невежды, взирающего свысока на те вещи, до которых не способен подняться его ум. Ведь попадались среди ее книг и такие, как, скажем, «Об эмоциях», «История мышления» и другие в подобном роде. К психологии моя супруга питала особое пристрастие.

— Это что еще за книги? — бросил я однажды свой излюбленный вопрос, прикинувшись еще более неотесанным. — Признайтесь по совести, вас это всерьез интересует?

— Еще бы! — отвечает она. — И даже очень. Меня всегда интересовали крайние границы природы. — На тебе, получай!

Ну, что тут с ней поделаешь? Положил я на место ее книги. И с тех пор мы только и перебрасывались репликами в соответствующем духе. Стоило мне спросить, что она читает, а у нее уже готов ответ:

— О понятиях высшего порядка.

— Почему вы постоянно читаете только про возвышенное?

— Потому что питаю наклонности к этому.

— А к чему еще вы питаете наклонности, странное вы создание?

— Со временем во все посвящу вас. Вы и без того достаточно знаете обо мне. — Выходит, даже в такие пустяки мне не разрешалось вникать, и жизнь ее в основном скрывалась в потемках.

Однако все вышесказанное не так уж существенно. Я и упомянул-то об этом, чтобы задаться вопросом: совместима ли с «понятиями высшего порядка» самая элементарная ложь? Научные тезисы «Духовного воспитания» и «Теории нравственности» — с подозрительными делишками, с утверждением, будто бы у вас украли три тысячи франков в тот момент, когда вы снимали перчатки? Впрочем, она лгала непрестанно и без разбора, напропалую.

Если говорила, будто бы идет туда, значит, отправлялась в другое место; утверждала, что у нее нет сигарет, когда сигареты лежали в сумочке. К чему хитрить, плутовать без всякой надобности? Уму непостижимо! Или она, видите ли, по всей вероятности, дочь турецкого майора — даже такое она способна была заявить мне в один прекрасный день.

— Что я слышу? Дочь турецкого майора? — изумился я. Вижу, лежит она на диване, уставясь перед собой, грезит с открытыми глазами, а мне это всегда было чуждо. У нее-то романтика была в крови. Или как это еще назвать — ребячество, что ли?

Лишь теперь я вижу, что об этом следовало бы говорить в предыдущей главе. Ведь все-таки странно, что она ничего не отвечала на важнейшие жизненные вопросы — ровным счетом ничего. И я мирился с этим! Да, но почему? Потому что все равно не верил ей, никогда. Или верил, да не совсем. Мне никогда не удавалось избавиться от чувства некой игры — именно из-за ее фантазий. Я не верил даже тому, что видел своими глазами: а вдруг это всего лишь игра или сплошные фантазии. Вот она якобы хотела отравиться, а затем погрузилась в молчание — вдруг ей просто вздумалось помучить меня, притворяясь, будто бы не любит меня или же любит другого, потому и не отвечает на вопросы.

И в сущности, какая это неслыханная дерзость, какое бесстыдство вновь вылезать с историей о краже! Хотя расчетливый опыт подсказывал ей: если случай повторяется снова, значит, и в первый раз все так и было.

Вот только неправда ни в первый раз, ни во второй. И мне наконец захотелось разобраться — хотя бы с этими тремя тысячами. Что за этим стоит? Карты? Скачки? Даже мысль о кокаине приходила мне в голову. Первым делом достал я ее книги, проверить новые поставки, наряды — вдруг да перерасход образовался за счет новой шубы или какого-нибудь вечернего туалета? Однако ничего не выяснилось, в картах же она ни бельмеса не смыслила, я сам не раз имел возможность в этом убедиться, поскольку только что начал обучать ее матросским играм «три на четыре» и «мое-твое».

— Берите взятку, она ваша, — подсказывал я ей, так как она без конца хлопала ушами.

— Ах, да, — откликалась она, позевывая. Так что этот путь завел в тупик. Что ж, поищем в другом месте. Как-то раз заглянул я в кухню, где командовала добродушная толстуха, мы звали ее «Häubchen Marie»: стоило ей увидеть ребенка, и она радостно восклицала «Häubchen, Häubchen», то есть «чепчик», услышанное где-то ею немецкое слово. Я тут же задал ей целенаправленный вопрос, только не в обычной форме, а вроде как наоборот.

— Послушайте, Мари, — обратился я к ней, — на прошлой неделе мы слишком много потратили на электричество. Я как раз составляю счет и не могу понять, в чем дело!

— Мадам читает целые ночи напролет, понятно, что расход большой.

— Что же она, все время читает?

— Все время.

— Значит, она вечно дома сидит? — воскликнул я. — Почему вы это допускаете, ведь она поручена вашим заботам! Почему не отправите ее куда-нибудь развлечься, покуда она молодая? Жизнь пролетит, оглянуться не успеешь!.. — разносил я служанку.

Лицо Мари было правдивым и ясным.

— Мадам редко отлучается, — невесело отозвалась она. — Настроения у ней нету.

— Что редко — это еще полбеды, но где она бывает? Хотя бы с приятными людьми? Не знаете, Мари?

Мари послюнила палец и коснулась утюга.

— Где бывает? — переспросила она. — Да все какие-то неподходящие компании. И люди там не шибко умные. — После чего перечислила всех, ведь мадам иной раз докладывает ей, к кому в гости собирается: я, мол, у мадам Лагранж или у мадам Пигаль… по-моему, так одна глупей другой. — Во всяком случае, не ровня нашей хозяйке ни одна из них, — заметила наша добродушная телка и продолжала гладить, погруженная в свои кроткие мысли.

— Конечно, все эти особы ей не компания, — подхватываю я. — В том-то и беда… Ну, а сюда… сюда никто не наведывается? Дамочки, мадамочки всякие, развлечений тут у нас не устраивают?

— Тут не развлечешься, rnon colonel! — ответствует служанка, которая упорно величает меня полковником, сколько раз ей ни повторяй, что никакой я не полковник. — А ходить к нам, значит, вот кто захаживает: мадам Каса, но эта очень редко бывает. (Речь об одной голландской даме, вышла замуж богачкой, а потом разорилась.) Мадам Лагранж (весьма набожная особа, против нее у меня тогда не было никаких возражений). Иной раз мадемуазель Санчи наведывается, — кончила перечислять Мари, и я вынужден был признать, что все эти бабенки и впрямь не большого ума.

— Та-ак, понятно… Ну, а мужчины?

Служанка тотчас заняла оборонительную позицию.

— Что значит — мужчины? — И кротости в ее голосе как не бывало. Даже лицо вспыхнуло, что твое печеное яблоко, а взгляд сделался враждебный.

Удивлению моему не было предела. Судите сами, ну, разве не удивительно, что супруге моей удается обворожить всех и каждого! Взять, к примеру, нашу служанку: старая дева, изголодавшаяся по любви, к тому же по натуре завистливая, а вот нате вам, за хозяйку свою готова в огонь и в воду. Ишь, как на стенку полезла, едва я дерзнул произнести слово «мужчины» применительно к собственной жене.

Выходит, я не в своем уме и мне попусту всякие страхи мерещатся?

Но ведь у нее нет ни одной настоящей подруги, не странно ли? И давайте переберем поочередно все ее занятия, когда долгими месяцами запертая в четырех стенах, она штудирует книжонки о совести да о нравственности. Нетрудно понять, что рано или поздно она вдруг обнаружит, что влюбилась в первого встречного.

И если возле нее нет никого и ничего, только этот Дэден…

Эх, да что тут переливать из пустого в порожнее! Как ни крутись, а пришлось признать, что не только злополучные три тысячи, но и значительная часть моих капиталов перекочевала туда. Поддержки ему больше ждать неоткуда, никакого богатого дядюшки нет и в помине — эту сказочку пришлось наспех сочинить моей жене, когда та почувствовала, что ее загнали в угол, Сколько всего она вынуждена была напридумывать, бедняжка: тут вам и влиятельный дядюшка, тут и воры-грабители, — сплошь детские выдумки. Не была она ни коварной, ни хитрой, напротив, при ее доверчивости обмануть ее ничего не стоило, Богом клянусь, хотя со стороны она могла сойти за интриганку. Ну, так вот, достаточно представить эту несобранную, погруженную в фантазии особу в салоне мадам Пигаль или у кого другого (где их связывал якобы некий духовный мистицизм) — если в такой среде, при таких условиях моя жена встречается с этим опытным охотником, мастером стрелять глазками, и он часами дурит ей голову, забивает мозги заумными книжками, а может, и соблазняет сценической карьерой, — разве не естественно, что клетчатые пиджаки, широкие плащи и лихо заломленные шляпы приобретаются на денежки этой несчастной?

Но затем все эти мрачные видения исчезли, и у меня гора свалилась с плеч: жена моя выздоровела. В один прекрасный день проснулась с хорошим настроением, тоски ее как не бывало, она даже вновь обрела способность смеяться. То ли она и впрямь излечилась от любви, то ли повлиял на нее тот факт, что ее бросили… Ведь я оказался прав: молодого человека и след простыл…

«Вот видишь, — так и подмывало меня сказать ей, — все-таки надежнее и преданнее, чем я, тебе не сыскать!» — Я даже тешил себя надеждой, что рано или поздно она и сама вынуждена будет признать: кто, как не я, неотступно опекает ее, окружает заботой, не интересуется ничем другим, кроме ее жизни, и свою собственную жизнь посвящает ей.

После того настали в общем и целом славные деньки. Как солнце, не палящее зноем, но ласкающее теплом. Пожалуй, это и был наш медовый месяц — краше, чем тот, проведенный в Гренаде. Мы бродили по городу, заглядывали в магазины и лавочки. Это, во-первых.

Зная, какое удовольствие доставляют ей покупки, я не сдерживал, не ограничивал ее. Надо было видеть ее возбуждение! Желания сводили ее с ума. Может она себе это позволить или нет? Она понимает, что нам нельзя столько тратить, но все же… Речь шла о футляре змеиной кожи для письменных принадлежностей. Я видел, что она не в силах с ним расстаться.

— М-да, прелестная вещица! — заметил я.

— Правда? Тебе очень нравится?

— Конечно! Я бы тоже от такого не отказался, — лукаво добавил я.

— Тогда давай купим тебе! — пришла ей в голову новая уловка.

— Я не против, — согласился я, посмеиваясь про себя. Ведь детство ее прошло в нужде, я и поныне не знаю, как удалось ей выбиться из простолюдинок в учительницы. У этого ребенка никогда и ничего не было. Стоило ей увидеть зеленые леденцы-хрустушки, как у нее и теперь загорались глаза.

Я всегда покупал ей цветные карамельки, горящие ярко-красным и зеленым.

— Взгляни-ка: глазенки бесенят, — говорил я. И она, взрослая дама, неизменно покупалась на приманку и всегда заглядывала в пакетик. И всегда в ее улыбке угадывался отголосок прежнего чуда. О, уж мне ли было не понять ее, уж я-то хорошо знал, что такое мечты ребенка!

Ясное дело, обмирала она при виде изящных вещей.

— Правда, красиво? — продолжала восторгаться она и дома. — Ну, разве не прелесть? (Речь шла о кожаном футляре.)

— Очень красиво, — соглашался я и добавлял: — Ну, не странно ли? Сперва человек говорит: «ты красив», затем говорит: «я тебя люблю»… — И она тотчас смекала, откуда дует ветер.

— Мужчине не обязательно быть красивым, — сердито возражала она.

— Вот уж неправда! — не соглашался я и гладил ее по липу.

Затем я приохотил ее к еде, так как у нее совсем не было аппетита. В универсальных магазинах угощал свежим «хворостом», в буфете — мелкими раками, рыбкой, даже в пекарню заводил, чтобы дать ей насладиться ароматом свежей выпечки, а иной раз заманивал в харчевни, поскольку самому мне это по душе.

— Стоит ли капризничать и морщить носик из чистого предубеждения, — ведь нельзя же знать заранее, где и когда к тебе вернется хорошее самочувствие!

— Взгляните-ка вон туда! — воскликнул я однажды. — С какой огромной фрикаделькой он намерен управиться! — И я показал ей на фирменный знак пивнушки на окраине города: синюю фигуру человека с широко разинутым ртом. Он уставился на висящую перед ним фрикадельку, которая замерла в ожидании, когда ее заглотят, да так и провисит там до скончания веков.

— Вот ведь бедолага! — продолжил я. — И рад бы съесть, да не укусишь!

— Ай-яй-яй! — грустно покачала головой жена. — Невеселая участь жестяной вывески. — И внезапно взяла меня под руку. — Зайдем внутрь сию же минуту! Я так проголодалась, что готова смести весь прилавок!

Ну мы и зашли. Судя по всему, это была харчевня для иностранных рабочих. Мы заказали рубец с лимонным соком, конечно, фрикаделек, а также множество всяких других вкусностей, какие не везде встретишь. И запивали вином — жгучим, кислым, горло драло.

— Плохо ль дело? — заметил я. — И десяти франков не потратили, а даже на сердце потеплело.

И впрямь, от этой обильной и вкусной пищи она явно воспряла духом. Опьянела, повеселела — в такие моменты она особенно мила. Приникла личиком к моей ладони и долго не двигалась с места. Одурманенная, с блестящими глазами, лежала головой на моей ладони и поглядывала вверх. Даже коснулась губами грубой ладони, наградив ее легким поцелуем.

Правда, позднее, когда выпивка дала себя знать сильнее, она не сумела совладать с собой: бегло переглянулась с высоким, стройным, молодым рабочим, когда тот встал от стола слегка поразмять кости и покосился в нашу сторону. В этом отношении она не нуждалась в уроках, подобные подарки судьбы схватывала на лету. Что я мог поделать? Ровным счетом ничего.

А после этого глаза ее засияли еще ярче.

Словом, то было хорошее времечко. Мы бродили по окрестностям, шли куда глаза глядят. Останавливались на ночлег в незнакомых местах. Весна аккурат набирала силу, быстро, со дня на день, природа представала во всей своей красе. Весной Франция всегда становилась прекрасной. И моя жена — тоже.

Глаза ее лучились солнечным сиянием. Такой она мне виделась: станет на пороге какой-нибудь обвитой зеленью беседки, в бесстыдно кокетливой шляпке, под летним зонтиком, воздушное платье усыпано солнечными пятнами, словно монетами золотыми, смотрит на меня и смеется. Вечно надо мной подсмеивалась.

— Экий вы неловкий да неуклюжий! — высмеяла она меня и в тот раз, когда я протянул ей букет диких роз. — Как же можно держать цветы, точно веник? — И прижала охапку к себе с нежностью, будто мать, ласкающая ребенка.

— Легко вам говорить, — отбивался я. — Но разве моя вина, что уродился нескладным увальнем! Мне и в руках-то держать не пристало не то что розы, но и никакие нежные иль хрупкие предметы, разве что красную луковицу или баранью ногу… — Мне хотелось подобрать сравнение посмешней, потешить ее. Но она не развеселилась, Смотрела на меня с робостью, словно она, мол, мне добра желает и даже знает, как его доставить, но высказать вслух не решается. И наконец решилась.

— Я ведь тоже не виновата, что такая дурная уродилась, — тихонько проговорила она, и в глазах ее блеснули слезы.

Сам-то я никогда не плачу, не так меня воспитали (не знаю, что за бес распроклятый запретил мужчинам плакать), но при этих словах ее со мной такое приключилось!.. Словно приступ какой-то: почему, отчего — до сих пор в толк не возьму. Налетел порыв силы необоримой, того гляди сердце наружу выскочит. Стыдно признаться, но я разрыдался.

Помнится, был там дощатый забор, видимо, хлев заграждающий, потому как свиньи по ту сторону забора хрюкали. И чем громче они хрюкали, тем отчаяннее я рыдал. Все это происходило на узкой, поросшей травою проселочной дороге.

А она, жена моя, застыла на дороге и даже слова не вымолвила. По-моему, она тоже украдкой плакала; сужу по тому, что когда я поднялся на ноги, розы были аккуратно сложены на траве, а платочек Лиззи был насквозь мокрый. Она комкала его, поднося к безмолвному рту.

— Не плачьте, Жак, — выговорила она наконец, все еще беззвучно всхлипывая. На сей раз она не высмеяла меня, принеся тем самым бесконечное облегчение моему сердцу.

В ту же самую пору потепления наших отношений произошла неожиданность: однажды вечером мы повстречали мисс Бортон. (Будем называть ее так, ибо истинного имени этой барышни я все равно не смогу открыть: та самая юная мисс, которая в страшную ночь, в разгар пожара на корабле обняла меня, заявив во всеуслышание о своих нежных чувствах.) Мы с женой заглянули в Оперу, хотели изучить репертуар — мне подумалось, что стоило бы сходить туда разок, — а тут эта мисс поднимается по ступенькам нам навстречу, вся в сиянии огней и, должен признаться, своей юной прелести. Я сразу же ее узнал. Более того, попадалось мне где-то старинное изображение Девы Марии юных лет, когда восходит она по ступеням храма и до того грациозно, очаровательно… Так вот, барышня напомнила мне ту давнюю картину: воплощенная юность, бесплотная воздушность. На ней было зеленоватое платье вроде как из тюля и сияющая брошь в виде звезды на груди, а на голове — широкополая, перехваченная лентой шляпа, колышущаяся в такт ее походке. И сама походка, тоже чуть колышущаяся, еще больше подчеркивала уникальность этого дивного создания. Уникальность и одиночество, не тоскливое, но исполненное неслышной музыки. При виде нас она чуть дара речи не лишилась от изумления.

— Капитан, — мечтательно произнесла она, словно погруженная в некий сияющий огнями сон. — Капитан, оказывается, вы в Париже?

Я замялся с ответом, поскольку, понятное дело, не рассчитывал, что после происшедших событий она снизойдет до разговора со мной.

— Как поживаете? — в растерянности поинтересовался я. — Оправились ли от потрясения? — Словом, всякие глупости.

Однако она очень быстро преодолела свое смущение и ничуть не затруднилась с ответом. Как еще можно поживать, если не в радости, ведь она встретила добрых знакомых, а в Оперу сейчас не пойдет, всего лишь хотела приобрести билет на завтра… Язычок ее работал без умолку, и я едва не забыл представить мисс моей супруге.

Но мисс сама подошла к ней и, с чувством полной уверенности в себе устремив знойный взгляд на мою крошечную жену, обратилась к ней, притом по-французски:

— Мадам — супруга капитана, не так ли?

Очень трогательно было наблюдать, как Лиззи, неизменная поклонница всего прекрасного, погрузилась в созерцание этого отрадного глазу зрелища. У нее очень кстати оказался в руках миниатюрный букетик роз, тотчас же подаренный новой знакомой.

— Это вам! — сказала моя жена. — Прелестное создание!

Они мигом сблизились. Расцеловались (такой прыткости со стороны английской мисс я даже не предполагал), взялись под ручку и, более не церемонясь со мною, направились к авеню де л’Опера.

Я, вполне довольный таким исходом дела, поплелся за ними.

— Жак! Жак! — восклицает моя жена через какое-то время. — Куда же ты подевался? Знаешь, мисс Бортон от тебя в восхищении! — со счастливым смехом оповещает она весь свет.

— Ах, что вы говорите? — смутилась барышня.

— Я от души горжусь тобой! — не унимается моя жена.

Разумеется, я попытался изобразить улыбку.

— Впрочем, стоит ли скрывать, если все это правда! — наконец завершила спор мисс Бортон и тоже рассмеялась, после чего вновь взяла Лиззи под руку.

— Разве она не прелесть? — восхитилась моя супруга.

— Прелесть, да еще какая! — поддакнул я.

Как видите, я угодил в весьма дурацкое положение. К чему мне эти славословия? А жена моя сияла, возбужденная пикантной ситуацией.

— Мисс Бортон завидует мне, — шепнула она, к примеру, когда мы садились в кабриолет, решив вместе провести вечер. Ей казалось странным, что я вообще могу иметь успех у кого-то, или же сие обстоятельство было приятно ей?

«Ничего страшного, — думал я. — Пусть, по крайней мере, услышит, как другие меня превозносят. К тому же похвалы расточает столь нежный ирландский цветок».

Следует заметить, что об истории с мисс Бортон я ведь даже и не упоминал жене. Должно быть, это и усилило эффект неожиданности. Барышня, судя по всему, не преминула рассказать ей обо всем — не только о пожаре, но и о прочих вспышках-возгораниях (самоироничные натуры склонны к подобным откровениям), поскольку дамы еще долго шушукались после ужина, во время которого я за соседним столиком обсуждал свои насущные дела с двумя важными чиновниками. (Судьба случайно свела нас в ресторане «Круассан», где мы ужинали.)

Вся эта история произвела на мою супругу значительное впечатление — это я сразу заметил по ряду признаков. А дома тому было весьма странное продолжение.

Жена запоздно сидела вместе со мной, терпеливо выслушивая мои разглагольствования по поводу разных дел. Я обрисовал ей свое положение: переговоры с важными господами и планы на будущее, упомянув, конечно, и перспективу устройства в спасательную компанию. И она, подперев кулачками свою кудрявую головку, даже лобик морщила усердно, до того ей хотелось вникнуть в сказанное… Послушно поддакивала: да-да, мол, ее очень интересуют мои дела, однако чувствовалось, что мысли ее блуждают далеко. И вдруг она вынырнула из глубины, даже лицо ее прояснилось, как у человека, наконец-то сообразившего, что к чему.

— Простите, Жак, мне пришла в голову мысль, и я должна сразу же ее высказать.

Я слегка усмехнулся. Неужто над моими делами она ломает свою хорошенькую головку?

— Предупреждаю, я буду откровенна, — продолжила она. — Как приличествует в подобных случаях и как ведете себя со мною вы. Ведь сколь бы ни был изворотлив ваш ум, но в сердце своем вы человек искренний…

Я снова улыбнулся.

— Если и дальше так дело пойдет, есть надежда, что со временем вы меня узнаете. Однако выскажите же наконец свою мысль!

— Видите ли…

— Смелее! — подбадриваю ее я.

— Какая вам радость от меня? — с тоскою смотрит она мне в глаза.

— Мне от вас очень много радости, — не задумываясь отвечаю я. — Не верите? Господь свидетель, жизнь с вами мне в радость. — А сам думаю: «Ну, вот и результат появления барышни!»

— Я старею, — говорит она, и глаза ее наполняются слезами. Затем прорвались и слова. — Что вам проку от меня? — и тон уже задиристый. — А девушка эта чудо как хороша. Отчего бы вам не жениться на ней, Жак?

Я по-прежнему улыбался, надеясь обратить разговор в шутку.

— А вы? Разве вы мне не жена?

— Черт бы побрал такую жену!

До сих пор все в порядке. После случившегося следовало рассчитывать на подобную сцену. Я даже радовался, что до этого дело дошло. Ведь если женщина настолько огорчена появлением молодой соперницы, этому следует только радоваться.

И я не стал тратить порох понапрасну, что, пожалуй, оказалось ошибкой. Возражал лениво, не слишком убедительно, и сомнений ее не развеял.

— Полно вам, будет! — приговаривал я тоном легкого превосходства. — Что вы к ней прицепились, она же еще ребенок!.. — Ну, и дальше в таком духе. Смешно слушать подобные глупости, зеленые девчонки не в моем вкусе и никогда меня не интересовали. (Что, впрочем, неправда.) И потянулся было ее обнять. Но какое там! Жена и вовсе взвилась на дыбы.

— Выходит, мне до вас уж и дотронуться нельзя?

— Нет! — с горечью бросает она, вспыхивая до корней волос. — Не хочу, понятно вам? Не желаю, чтобы вы целовали меня! Ясно? Раз и навсегда!

— Что это вы такое говорите, Лиззи? — диву даюсь я. — Выбросьте эту чепуху из головы, у меня с этой девушкой ничего общего.

— У них ничего общего! — закатывает она глаза. — О Господи! Да я ведь вовсе не ревную! — Она уже чуть ли не кричала, и глаза ее вмиг сделались такими некрасивыми, какими я их сроду не видел: глаза человека, в сердце которого годами копилась горечь.

— Что с вами стряслось? — допытывался я.

— Да что со мной могло стрястись, Господи ты, Боже мой! Ровным счетом ничего. Только странной я нахожу эту жизнь, — выговорила она почти нараспев. И тут разговор принял такой оборот, что меня и сейчас дрожь колотит, когда я пишу.

«Это же форменный бунт!» — мелькнула у меня мысль, но я все еще пытался сохранить улыбку.

— Вы убеждены, что я вас не люблю, и все же тянетесь ко мне. Как это у вас получается? — с горечью вырвалось у нее. — Уму непостижимо! Молю, заклинаю вас, помогите понять: скромность это с вашей стороны, или же вы настолько жестоки, что со мной совершенно не считаетесь? Возмутительно! — кричит она мне. — От этого вся кровь кипит и клокочет! Или в ваших жилах вовсе и не кровь течет?

«Ах, ты, будь оно неладно! — вскинул я при этих словах голову. — Видать, здесь превратно толкуют мое молчание. Придется доказать, что и у меня в жилах кровь течет, а не водица!»

И тут я заговорил, а уж сколько всего наговорил — Бог его знает, толком не упомнишь.

— Отчего я живу с вами? Тому нет объяснения, — начал я такими словами. И покамест спокойно. — Этого действительно ни понять, ни растолковать. Зачем я здесь, я и сам не знаю, не ведаю, хоть об стенку бейся, разнеси вдребезги башку свою дурацкую!..

— Отпустите, мне больно! — вскрикнула вдруг моя жена, и я лишь тогда заметил, что стискиваю ее руку… Правда, к тому моменту я уже не в себе был, дышал с трудом, того гляди кондрашка хватит.

— Нет объяснения ни мукам моим, ни унижениям, а вы почтите за честь для себя, что нашлась девушка, способная полюбить вашего мужа…

— Так ведь и я говорю то же самое, — опять было завела она свою песню.

— Молчать, чтоб ни звука у меня! — прохрипел я, ритмично колотя ладонью по спинке стула. — Думаете, мне самому не приходила мысль — еще там, на корабле, — что стоило бы наконец бросить вас?

— Вот видите! — вставила она, однако гораздо тише. Судя по всему, малость струхнула.

— Какая ни дурная башка, а мысли иногда кой-какие забредают. Могли бы и сами докумекать, милая моя.

К тому моменту она сделалась совсем бледная, и видно было, что руки дрожат. Взяла чашку и тотчас поставила. Наверное, было что-то в моих глазах, внушившее ей страх. «Не беда! — думал я. — Пускай ее попляшет да повертится, главное — поблажки не давать. Самое время разобраться, что к чему».

— Знаете, что я вам скажу? Ежели развестись желаете, я возражать не стану! — И я перестал терзать спинку стула, потому как сердце колотилось, точно бешеное. — Нет у меня ни малейших намерений держать вас в рабстве и томить душу в оковах… — и подсел к ней ближе. — Только вот вам мой совет: обдумайте свое решение хорошенько, потому как все рассчитать наперед даже у меня не всегда получается. А уж в таком серьезном деле, как развод — тем более… Расскажу-ка я вам одну поучительную историю.

— Служил у меня когда-то весовщик, очень славный человек и работник умелый, ему даже грузчиков нанимать поручали — у англичан «stevedore, стивидор» эта должность называется. Довольно часто он наведывался и ко мне на судно на правах своего человека и добирался от одного порта до другого… И этого, человека как-то раз по-подлому обманула жена, вернее, он догадался, что она ему изменяет, — завершил я первую часть своего повествования и сделал перерыв, чтобы скрутить себе цигарку.

— Как пережил весовщик этот удар, мне не известно, одно могу сказать, что развелся с нею и порвал всяческие отношения. Только ведь это делу не помогло. Он и без того был по натуре беспокойный, а незадачливым людям ничто не помогает, — теперь же и вовсе места себе не находил. Мучился, метался, покуда как-то раз не расхрабрился и все ж таки наведался домой. Там принял из рук бывшей жены чашку чая, после чего сразу же и задушил ее. — Тут я опять сделал паузу.

— Это вы мне к чему рассказываете? — тихо поинтересовалась моя жена. — Или следует понимать как притчу?

— Называйте хоть притчей или еще как, — ответил я, а у самого сердце разрывается. Тут уж было не до тонкостей. В голове у меня помутилось, в висках стучало, при этом я чувствовал, что она не спускает с меня глаз и тщательно следит за каждым своим движением. И правильно делала. Ведь нетрудно представить: скажи она хоть слово невпопад, а мне только того и надобно, вмиг разнесу и квартиру эту растреклятую, и ее пристукну, да и себя не пожалею. Вот почему нельзя мне доходить до крайностей, до слов непоправимых — знаю я свою натуру необузданную.

— Может, и притча, — хрипло повторил я, — судите, как хотите. Одно несомненно: жестокость эта лишена смысла. К чему, спрашивается, душить женщину? Она ведь тоже всего лишь человеческое существо, и без воздуха ей нельзя, — внушаешь себе. И все же делаешь. Что это недопустимо серьезное вмешательство в ход мирового устройства — мы все это знаем, и весовщик тоже знал — ну, а коль скоро все-таки совершил, то, спрашивается, ему-то какой с того прок? Ведь он по-прежнему мучился, казнил себя из-за жены… Я даже сказал ему впоследствии: «Дурень ты, каких свет не родил, Петер Килиан…» — это его так звали…

— Тогда все эти ужасы были уже позади, из весовщиков его выставили, работал он в доках, а там не принято спрашивать, мол, не пришил ли ты кого часом, приятель?.. А Килиан вот что ответил на мои слова:

— Покаянные дни в тюрьме — конечно, не сахар, капитан… — и добавил: — Но доведись пережить снова, я бы поступил точно так, ей-богу! — и засмеялся. — Тут уж ничего не поделаешь… Вы — большого ума человек, но по-настоящему понять может только тот, кто сам пережил. — Под конец он склонился ко мне и прошептал: — Дурак я был, что развелся с ней. С этого все и началось.

— М-да… крепок человек задним умом, — ответил я этому многоопытному «мудрецу».

На том рассказ мой закончился. Да и мне, Богом клянусь, едва каюк не пришел: сердце готово было разорваться, к голове кровь прихлынула — того гляди скопытишься. Теперь для меня не оставалось никаких сомнений: я люблю свою жену. А жена сидела в двух шагах от меня и дрожала всем телом. И до того мне было жаль ее — хоть плачь.

Встал я с места и принялся расхаживать по комнате из угла в угол.

В блокноте моем есть запись, что я-де хорошо поступил. Очень хорошо сделал, потому как пора было встряхнуть ее малость… Словом, сплошная ерунда. Что хорошего мог я сделать в той ситуации?

Но попадались среди моих заметок даже угрозы: мне, мол, надоело выступать в роли рыцаря, чаша терпения моего переполнилась. Пока она была больна — еще куда ни шло… а по совести говоря, болезнь ее меня не касается: нечего убиваться в моем доме от любви к другому! Не выставить ли ее за порог?

Я даже не могу винить себя — такой уж я есть: она влюблена не в меня, а в другого, и я готов выставить ее вон.

Как сейчас помню, я еще долго кипятился, не мог успокоиться — видимо, все же совесть мучила. Записи свои я делал всю ночь. Смысл моих рассуждений сводился к следующему: легко не испытывать ревности, легко отмахнуться от какого-нибудь Ридольфи, покуда ты не влюблен. Иное дело теперь, когда я люблю ее.

Теперь ей решать, каковы ее намерения, чего она хочет. Ведь сегодняшним разговором я передал нашу судьбу в ее руки.

Слово — за ней.

Уж слишком легко и удобно ей жилось до сих пор. Знай критиковала, если что не по ней, вечно носом крутила. Отныне все будет по-другому: недовольна — изволь действовать.

Все это записано в моем блокноте, черным по белому.

Утром я ушел из дома и весь день к себе не заглядывал. И вот ведь что поразительно: хотя домой я вернулся запоздно, жена покорно ждала меня с ужином. Более того, собственноручно приготовила мне тосты — беспримерное достижение, такого на мою долю отродясь не выпадало. А после ужина сама подкатилась ко мне.

— Дядюшка Бух-Бух, — говорит, — месье Злючка, послушайте меня! (Назвала меня сразу двумя кличками, что тоже было весьма странно.) Можно мне кое-что сказать? — спрашивает подобострастно.

— Можно.

— Тогда скажу. Ты глупец, каких свет не видал, ясно? И еще хочу сказать, чтобы ты не сердился. — И тут она привычным жестом слегка коснулась пальчиками моего жилета. Я же подумал, что все идет как надо.

Про нас, голландцев, ходит молва, будто бы мы хорошие строители. Зато если надо обустроить собственную жизнь — не приведи Господь, это не по нашей части. Похоже, мы скованы какими-то схемами: по сей день не возьму в толк, что тому причиной. Вот, примера ради: как положено воспитанному юноше сидеть за столом, почему он и пикнуть не смеет, зато мгновенно должен вскинуть голову, как только хозяин дома выразит желание выпить, подняв вверх бокал с пивом. Таковы мы, голландцы.

Что за странный мы народ. Господи! И конечно, со святостью семейной жизни, с целомудрием наших толстых девицу нас тоже все не просто. Зато смеяться мы не умеем, и в этом суть. Ведь французы-то умеют. Но — подобно холодному ручью под ярким солнцем, так безжалостно и безоглядно.

Вот об этом я и хочу сказать.

Мы не ведаем вкуса радости. Бесцветные и вялые, мы благожелательны, но жестки. И пожалуй, несчастливы от природы.

Способен ли почувствовать хоть какой-то смак, хоть какой-то вкус жизни человек, который во всем ищет логику, следование долгу, словом, стремится воспринимать мир рассудком? Здесь непостижимое и умопомрачительное хитросплетение!.. Человек, каждый шаг которого должен быть последовательным?

— Почему я должна лишать себя святой благодати? — не так давно ошеломила меня вопросом жена, когда я никак не мог взять в толк, отчего ей хочется пойти в церковь. Правда, в тот день был праздник, но ей-то что? Веры она не признает и с неким дурного толка превосходством взирает на истово верующих. (Например, на свою приятельницу мадам Лагранж.)

— Что же здесь удивительного? — возразила она мне. — Не могу понять людей, которые вдруг решают про себя, что им недоступно смирение.

Именно это я и хочу отметить. Ведь она была на свой лад верной, супруга моя, голову даю на отсечение, что иногда казалось, душа ее — воплощение верности. И при этом изменяла мне. Но ведь бывает так, что людей, тщетно пытающихся избавиться от неисправимости собственной натуры, именно и влечет неудержимо эта загадочная слабость. Эта двойственность. Эта лживость… Она-то и завораживает, сводит с ума.

И от этой женщины добивался я постоянства, когда именно этим восхищался в ней более всего — ненавидя и завидуя, страстно и горько — восхищался ее легкостью, этой способностью к сомнительной, скользкой игре, к забаве в прятки, в которую втягивала она все и всех на свете. И конечно же, меня привлекал ее смех.

А смеяться она любила. Чему угодно, любым пустякам. Плескалась в смехе, как дитя в ванночке.

«Я же и смеяться не умею», — вписывал я в свой блокнот в ту пору. Стоит ли удивляться, что вопреки собственной горечи, поперек своей души я иной раз задавался вопросом: а вдруг да она права? Может, именно так и следует жить, поскольку того требует от нас сама жизнь? К этой мысли мне и хотелось подвести, так как она тоже зафиксирована в тех моих прежних записях. Хотя и коротко, в двух словах. Загляни кто в мой блокнот, нипочем не догадается, что она означает, эта краткая, простая фраза: «Она права».

Я-то понимаю. Дорогой ценой далось мне это понимание. Но по-настоящему я понял только теперь.

С тем и закроем эту главу моей жизни, поскольку за ней следует новый период. Подозрительный. И не только тем, что был он такой уж блаженный… Одурманивающий.

Какие виды имела на меня моя супруга — загадка, да и только. Долгое время промеж нас царили тишь, гладь да Божья благодать. Я тоже не допытывался до причины перемен, судя по всему, устал… Почему, например, мне даже в тарелку дуют, чтобы суп остыл побыстрей? А именно так и делают. Почему домашние шлепанцы приготовлены заранее и стоят на месте? Ведь прежде их никогда не готовили к моему приходу. И вообще: почему со мной так предупредительны в моем собственном доме? И почему столь насмешливы? Вот вам пример. Раннее утро.

— Фу, растрепанный, нечесаный какой! — слышится откуда-то ее голос.

Я бреюсь и вдруг замечаю, что она одергивает на мне халат, мало того, взгромоздилась на скамеечку и начинает щеткой расчесывать мне волосы.

— Не делайте из меня посмешище, — кротко роняю я.

— Как же, как же, иначе и быть не может! Все это привилегии женатого человека. В особенности, когда герой возвращается к домашнему очагу, — потешается надо мною жена.

— Весной, к очагу?

— К остывшему очагу, — отвечает она.

— Совсем остылому?

— Что ты придираешься? Все равно любовь не для тебя придумана! — И жена похлопывает меня по носу. А я все это сношу.

— Почему это любовь не для меня? — все же не удержался я от вопроса. Но она не ответила. Принялась завязывать мне галстук, неторопливо, точно мальчишке-подростку. Прежде я бы полез на дыбы при одной только мысли, что кто-то прикасается к моей шее, а сейчас смолчал. У меня было такое чувство, будто бы я полнею. Да что там — растолстел! Вот ужас-то!

— Ну, теперь все в порядке, теперь ты у меня красавец! — заявляет она наконец, поворачивая мою голову из стороны в сторону, чтобы получше разглядеть.

— Красивый ты! — говорит она снова.

— Это я-то красивый? — спрашиваю укоризненно.

— Как есть красавчик! Посмотрись в зеркало!

— Не стану я смотреться в зеркало! Так почему же любовь — это не для меня?

— Почему, почему…

— Выкладывайте напрямик, — говорю я.

— Разве такой бывает влюбленный голубок? — задает она вопрос тоном учительницы в школе, объясняющей детям азбуку. Или юной курсистки, когда свет в дортуарах уже погашен и подружки дурачатся. Чем глупей вопрос, тем громче взрыв смеха, могу себе представить.

— Все-то у вас тайны да загадки на уме! — говорю я. — Ну, и каким же, по-вашему, должен быть влюбленный голубь?

— Нахальным, — отвечает она не колеблясь.

— А я какой же?

— Вы порядочный.

— Вон что… (Будто прочла мои недавние записи в блокноте.)

— Значит, не стоит быть порядочным? Лучше быть негодяем? — и, повинуясь внезапному побуждению, добавляю: — Видите ли, а я вовсе не такой уж и порядочный. Однако продолжим. Каким еще должен быть голубок?

— Н-ну… — мнется она опять.

— Смелее, смелее! — подбадриваю ее я.

— Голубь коварная птица, о чем люди даже не догадываются. Он отнюдь не кроткий голубок, как вам кажется, он и клюнуть может пребольно.

— И ни к чему быть таким уж настоящим мужчиной! — вырвалось у нее внезапно. — Якорь тебе в корму! (Ей всегда нравились заковыристые матросские словечки.)

— Значит, не быть настоящим мужчиной? Ладно! Тогда посоветуйте, каким же мне быть!

— Ах, почем мне знать! — запальчиво отвечает она. — Будь наглым, бесстыжим, каким угодно… хоть бы и негодяем, как ты выразился, лишь бы красивой была сказочка, какую ты придумаешь…

— Ведь женщины доверчивы, что голодный телок, — продолжала она раскрасневшись, — плети им что хочешь, лишь бы зубы твои сверкали, а хохот был — гнусней некуда. Делай вид, будто тебе удалось перепортить всех девственниц на свете. Понял? Понял ты наконец? — в голосе ее сплошной восторг и ликование.

С чего бы это она так взволновалась? Еще и добавила к своим поучениям для закрепления в памяти:

— Не жди, чтобы жизнь под тебя подлаживалась, ох, не надейся! Иначе она же и выставит тебя на посмешище…

Так наставляла меня моя супруга. И странные какие-то эти слова насчет жизни, которая выставит меня на посмешище… Судя по всему, ей хотелось вразумить меня, показать, каким ей видится идеал мужчины.

— Ну как, набрался ума-разума? — спросила она наконец. — А теперь иди, погуляй на воле, можешь слегка пофлиртовать.

— Только слегка?

— Да, только чуть-чуть, — строго ответила она без промедления.

Вот так и жили мы с ней в ту пору. В тот период дурмана, будто во сне. Жена моя в том сне предстает загадочной, а сам я — обеспокоенным.

Ведь велика разница между тем: сдаться ли, прекратить игру или же по-прежнему напрягать все силы, пусть и без надежды на выигрыш. Что до меня, то я бросил весла… Любит, не любит? — не спрашивал. Мысль о Дэдене мне и в голову не приходила, да и не хотелось думать о нем.

Это была, так сказать, одна сторона дела. А с другой стороны, мне все больше и больше нравилась эта ирландочка. Она все еще находилась здесь, в Париже. Приехала из Лондона развеяться, поразвлечься, но домой возвращаться ей не хотелось. Влюблена в меня, сказала она вроде бы в шутку, но думала-то всерьез — подобные тонкости сразу чувствуешь.

Это был самый странный момент во всей истории.

О своих чувствах ко мне барышня дала понять следующим образом.

Мы сидели на террасе какой-то гостиницы, супруга моя отлучилась примерить шляпку. Ей хотелось такую же, как у мисс Бортон — с лентой, воздушную и трепещущую, чтобы слегка покачивалась в такт походке. Вот тогда-то и сообщила мне барышня, что я, мол, вылитый Мечислав Мицкевич.

— Кто этот Мечислав Мицкевич? — поинтересовался я.

Вымышленная фигура. Вернее, во сне ей пригрезился. Однажды во сне она услышала чей-то голос: «Почтенная барышня, этот господин — Мечислав Мицкевич». — И облик человека из сновидения ей тогда очень понравился…

Крылья носика ее подрагивали, глазки лукаво блестели — словом, малышка явно развлекалась, едва сдерживая смех. И даже добавила:

— Неужто не верите? — Точь-в-точь как моя жена прежде, в бытность свою такой же юной, как эта девица, когда пыталась заставить меня поверить в какую-нибудь несусветную чушь.

С тех пор она якобы повсюду разыскивает свой идеал, — дала мне понять мисс, — и наконец обрела его. В моем лице. Очень посмешил меня ее рассказ.

— Вам никогда не доводилось встречать его прежде? Я имею в виду господина Мечислава?

— Я встретила его теперь, — повторила она снова.

— Ай-яй-яй, золотко мое, не к лицу вам подобные шутки, — пытался я одернуть ее, насколько был в силах. Потому как голос мой дрожал. Словом, влип я в эту ситуацию мигом и со всеми потрохами. С чего бы, спрашивается? Должно быть, от того дивного аромата, какой исходил от нее.

Благоухания девственной чистоты, что ли? Запаха куклы в коробке, еще не распакованной.

— Нехорошо с вашей стороны, — твердил я свое. — Да есть ли у вас сердце, милая барышня, насмешки строить над скромным голландцем? Во мне добрых две сотни фунтов веса, а вы меня сравниваете с… неким бесплотным видением!.. — Я помолчал, а затем ляпнул по-простецки: — Я вас люблю! — И взял ее за руку.

По правде сказать, от собственной дерзости я едва не поперхнулся: таких откровенных признаний мне еще сроду делать не доводилось. Во всяком случае, не так, чтобы с места в карьер. Но во мне словно вспыхнул пожар. Да и у нее в глазах полыхнуло пламя.

— И я вас тоже, — зарделась она, однако признание выговорила не дрогнув.

— Обожаю тебя! — не унимался я, чуя при этом токи разгулявшейся в жилах крови. С барышней я перешел на «ты» и даже заговорил по-французски, лишь бы получить эту возможность.

— Что, если я последую за тобой в Лондон? — Предложение, несомненно, греховное, зато упоительное.

Короче говоря, сложилась ситуация, когда у обоих голоса срываются, в горле пересыхает, а в глазах туман. Подшучивать бы да усмешечки строить — ан, невозможно.

Я давно подметил: власть высказанных слов над нами словно очерчивает пределы, до которых дерзнет дойти человек. Страшно! Когда с губ ее сорвались слова «я вас тоже», чуть ли не воочию видно было, как вся кровь прилила к ее сердцу. Возбуждение наше сделалось неудержимым, как каприз у детей.

Необходимо было приспуститься, потому как подниматься стало некуда.

— Смотрите-ка, конный экипаж, — сказал я, или что-то в этом роде, чтобы отвлечь ее внимание.

— О… да, да, — пробормотала она. Глаза ее были влажными, а вид такой, словно она и впрямь рухнула с облаков.

Так начался мой роман с этой странной, рвущейся навстречу приключениям девчушкой.

Но вот ведь что главное: я отнесся к этой авантюре вполне серьезно — оставить жену в Париже и рвануть за юной девушкой… Странно, право. Чушь несусветная, но от нее так сладко кружилась голова!..

Ведь девушка была словно распустившийся бутон. А кроме того… Боже милостивый, ах, как славно было бы наконец освободиться… от чего же? От всех жизненных передряг, от собственных мучительных сомнений — словом, от жены. Давайте назовем вещи своими именами, потому что это правда. Освободиться, после чего жить, как в дурмане, погружаясь в слова: «люблю», «любишь», «обожаю тебя»…

Когда выплываешь на широкие морские просторы, где все залито светом и вокруг покой, — в точности так чувствовал и я себя.

Свет был в глазах и в сердце.

Вот это и означает предельную высь — чувствовал я тогда, на той террасе.

И словно сама судьба возжелала благословить такой ход событий: на другой день я получил из Лондона письмо и телеграмму, по одному и тому же делу. Письмо от морского агентства: с началом зимы открывается вакансия, причем, как мне хотелось, в одной спасательной компании — ну, это ли не перст судьбы? Именно сейчас вызывают и именно в Лондон! В письме было сказано, что теперь нелишне было бы и самолично представиться. Прекрасно! Отчего бы и не оказать им эту мелкую любезность? Да я весь к вашим услугам! Александер Кодор в телеграмме извещал о том же: приезжай как можно скорей. «Где горох растет, туда и глаз стреляет», — по обыкновению шутливо писал мой никогда не унывающий приятель. Строчить письма он был не любитель, зато рассылал длиннющие телеграммы, полные самодельных поговорок, в том виде, как на ум взбредет. Но главное: судя по всему, он на меня не сердится, видимо, забыл о той злополучной катастрофе… Обстоятельства складывались на редкость удачно!

К тому же из какого-то окна доносилась мелодия Перголези — та же самая вещь, которую я впервые услышал в детстве, когда за меня вытянули счастливый билетик.

В ту давнюю, детскую пору я наверняка чувствовал себя баловнем судьбы, которому уготована счастливая участь. А сейчас снова тот же Перголези. Вдруг так оно и сбудется? О Господи!.. По спине у меня побежали мурашки.

«Отчего бы тебе, Боже милостивый, — мысленно взывал я к небесам, — не совершить ради меня исключение один-единственный раз в жизни? Сделай так, чтобы все ко мне хорошо относились — я имею в виду — в Лондоне. Чтобы все любили меня: и жена, и эта милая барышня. Что здесь такого невозможного?» — разливался я соловьем на углу улицы, потому как не в силах был дальше и шагу ступить: хотелось во что бы то ни стало еще раз прочесть письмо и телеграмму.

Каждая клеточка моего существа была пронизана каким-то дурацким ликованием.

Прямо там, с места не сходя и не раздумывая, я тотчас решил уехать отсюда и окончательно поселиться в Лондоне. А почему бы и нет? Именно так — окончательно и бесповоротно, со всем хозяйством, прихвачу с собой и жену. Тем более что без нее не обойдешься. Она посвящена во все мои дела, все знает, все держит в уме, более того, радостным восклицанием встретила утреннюю телеграмму.

— Браво, Якаб! — восхитилась она. — Это серьезный успех. Этому я сейчас очень рада…

«С чего бы это ей очень радоваться?» — ломал я голову, но так и не мог догадаться.

Уж не надумала ли она сбежать? Вдруг решила наконец-то избавиться от Дэдена? — осенило меня. Смех да и только! Жизнь, похоже, начала улыбаться мне, как герою, свернувшему шею своему заклятому врагу.

Стоит ли входить в подробности? Бывает, что при определенных поворотах судьбы человека охватывают какие-то вселенского масштаба головокружения. (Прежде я называл их ложным наитием.) Должно быть, то же самое происходило со мной и тогда. Иначе как можно объяснить, что, будучи человеком осторожным и осмотрительным, я решил разом порушить все — продать квартиру, распродать обстановку… и все это из-за телеграммы приятеля?

Очевидно, истина в том, что иным людям по душе рушить, крушить то, что у них есть.

Итак, едем в Лондон — таков был лозунг дня. Эти слова мелькали у меня перед глазами, словно в них таилось разрешение всех моих жизненных неурядиц и мое будущее благополучие; меня пошатывало, заносило от них, я разражался пароксизмами какого-то пустого смеха, будто человек без души.

— Мы едем в Лондон! — замахал я перед носом у барышни полученной телеграммой, что, похоже, застало ее врасплох.

— Ах, вот как? — бедняжка была вконец сражена.

Но спустя мгновенье овладела собой.

Замечательная новость, она этому, естественно, очень рада. Только я должен исполнить свое обещание. Уж не забыл ли я, что посулил ей показать красивейшее кладбище Парижа? Намерен ли я сдержать свое слово?

— Еще бы! — воскликнул я с предупредительностью истинного кавалера.

— О, ты тоже поедешь с нами, Лиззи? — обратилась она к моей жене. Но как лукаво! Потупив глазки, будто бы на самом деле хотела спросить: «Ты не поедешь, верно ведь?»

Но жене моей ума было не занимать.

— Избави Бог! — засмеялась она. — Не люблю кладбища. А вы поезжайте. Доставьте себе удовольствие, обойдясь без меня.

Барышня нерешительно уставилась перед собой.

— Почему бы вам не прогуляться туда? — весело продолжала Лиззи. — Никакого вреда вам от этого не будет! — И глаза ее, как два смеющихся солнышка мило и проницательно глянули на меня.

Что и говорить! Не понимал я тогда своей жизни. Только ли тогда? Сказать по правде, я и теперь-то не совсем понимаю.

Часть вторая

ы добрались до Лондона лишь в начале осени, хотя задержки были вызваны довольно незначительными причинами. В Париже у меня были кое-какие вложения — требовалось ими распорядиться, следовало где-то пристроить на хранение обстановку, потому как супруга моя не желала расставаться со своей мебелью, да и новым гардеробом стремилась обзавестись здесь, в Париже. Все это отнимало время.

Но наконец мы прибыли. Поначалу не стали арендовать квартиру на год — уже хотя бы по той простой причине, что мебели у нас не было. Сняли довольно сносный пансион близ Чаринг-Кросс. Точнее говоря, не «сносный», а довольно скверный, хозяин попался — старый ханжа и мошенник — пробу ставить негде, но о нем еще будет сказано в свое время. Пока что не станем отвлекаться от сути дела и начнем с главного: то, чему было положено начало в Париже, в Лондоне расцвело пышным цветом. Солнце сияло мне с двух сторон — не знаю уж, как точнее выразиться. Когда я предстал перед Александером Кодором, тот едва глянул мне в лицо и сразу сказал:

— Сдурел ты, старина Якаб, а ведь какой башковитый парень был раньше. Ну-ка, дай мне тебя разглядеть хорошенько! Ей-богу, дурь прямо на роже написана, право слово! — запричитал он надо мной. — Садись! — добавил он и угостил своей «необыкновенной» сигарой. — Садись! — повторил он, хотя я уже уселся. — Таких сигар тебе не довелось отведать со времен Маврокордата.

Не знаю, кто он такой, этот Маврокордат, да и спрашивать не стал. Приятель мой издавна отличался тем, что любил путать божий дар с яичницей. Закурил я и принялся исподволь разглядывать обстановку кабинета.

«Шик-блеск! — восхитился я про себя. — Кругом шелка да мрамор. Видать, хорошо идут дела в конторе».

«Ну, а мои дела?» — тотчас задал я себе вопрос.

Мои дела… Сижу в чужом кабинете и чувствую, что котелок мой варит слабо. Прав мой наблюдательный приятель, я и в самом деле поглупел. Разве так должен вести себя человек, желающий хоть чего-нибудь добиться в наше время? Развалился в кресле и знай себе покуривает! Верно подметил Кодор.

Расслабился, отяжелел, мысли в облаках витают… Что за чертовщина?

Вспомнить только, какой характер у меня был прежде: либо да, либо нет. Решал мгновенно, рубил с плеча. А теперь все больше надеешься на авось. Куда кривая вывезет. Кодор диву давался на меня глядя.

— Что-то с тобой не так, Якаб, — озабоченно повторял он, поглаживая лысину.

— Что стряслось? Иллюзионистом заделался, что ли?

В это слово Кодор вкладывал другой смысл: уж больно, мол, я смахиваю на идеалиста. И тут он снова оказался прав, потому как я и впрямь стал идеалистом, а разных там реалистов запрезирал всех до единого. «Торгаши, что с них взять!» — пренебрежительно думал я про себя. «Что ты без толку язык распускаешь?» — так и подмывало меня спросить, но я помалкивал. А Кодор вот по какой причине выходил из себя.

Почему я заявился с трехмесячным опозданием, и чего ради понадобилось собирать и тащить с собой все свои пожитки, если тебя срочно вызывают телеграммой? Неужто не понятно, что обстановка меняется с минуты на минуту?

— Заварил кашу — теперь расхлебывай, — говорит он мне. — Сейчас иностранцев нанимать не хотят. И ведешь себя как вельможа. Скажите, адмирал какой выискался!

С работодателями я и правда обошелся свысока. «Благодарствую, — сказал и поднялся с места. То бишь в конторе одной спасательной компании. — Может, в другой раз повезет», — добавил, не теряя достоинства.

Ни слову не поверил я из всей этой трепотни про упущенные сроки и так далее.

Заманили как последнего дурачка, а теперь измываются. Изучил я эту породу, знаю их как облупленных. Что им стоит немедленно вытребовать сюда человека, если Кодору вдруг приспичит? А когда ты явился, тебя ни в грош не ставят. «В данный момент вопрос не актуален», — заявили со всей предупредительностью.

Понимай так, что никто и не принимал этого дела всерьез. А я, видите ли, повел себя как вельможа!

Правда, история эта меня не очень-то волновала, но это уже другой вопрос. Даже самая выгодная сделка или первоклассная должность не могли заинтересовать меня в тот момент больше, чем чувства.

Но можно ли втолковать подобное этому чурбану бесчувственному, который относился к женщинам примерно так же, как и я в былые времена! Бабье… на них и слов жалко тратить. Преподнес коробку шоколада, сводил в театр, и дело с концом. И поскольку сам я с течением времени все же изменился в этом отношении, такой небольшой разницы во взглядах оказалось достаточно, чтобы сейчас смотреть на Кодора как на чужака.

— И вообще, с какой стати ты отправляешься на переговоры в одиночку, если я вызвал тебя сюда? — начинает он то же самое по новой. — А главное: откуда в тебе это невообразимое самодовольство?

— Видишь ли, Якаб, если будешь вести себя здесь как канцелярская барышня, тебе каюк, поверь моему слову. Это тебе не Италия, здесь живут сплошь отпетые негодяи, — втолковывал он мне с необычайной доверительностью, словно желая дать понять, что ему по душе именно отпетые негодяи. — Скажи откровенно, какая беда тебя гложет? Денег нет, что ли, а может, еще чего?

— Женщины, старина, женщины, — ответил я ему в шутку и, вероятно, сопроводил свои слова самой дурацкой ухмылкой. Даже собственный голос удивил меня — настолько глупо он звучал. — Женщины, они ведь могут связать человека по рукам и ногам, не правда ли? — поправился я и поймал себя на том, что сейчас способен на дальнейшие откровения, которые совсем уж ни к селу ни к городу.

Подыскал бы он мне хорошую должность — зачем мне снова выходить в море? — хотел было я растолковать ему. То есть хотел рассказать все.

К счастью, что-то удержало меня от опрометчивого шага.

Следует заметить, что я всегда обращался с этим похожим на цыгана человечком не иначе, как с чувством собственного превосходства. Мне очень быстро надоедали его благоглупости.

— Прощай, надоел ты мне! — обрывал я его, когда он становился не в меру развязным.

Но на сей раз у меня было ощущение, будто я докучаю ему. И я по-прежнему стоял перед ним, не в силах сдвинуться с места. Пустота, как бездна, притягивает к себе человека. Я стоял перед Кодором, с изящно завязанным галстуком, хорошо отдохнувший, размягченный… Черт побери, к чему это приведет?

Услышав, что маюсь я с женщинами, мой приятель обошелся со мной весьма великодушно.

— Вон как? Женщины… — недовольно заметил он. — Все эти шуры-муры… В таком случае, не беда. — Он тотчас перестал интересоваться моими затруднениями. — Бывают осложнения подобного рода. Впрочем, каких только сложностей не бывает, — пробормотал он себе под нос. Разговор наш велся на итальянском. — Всего-то? Ладно, ничего страшного. Как-нибудь уладим. А теперь отправляйся по своим делам, у меня забот выше крыши… — Это был первый случай, когда он сам отослал меня, и я вынужден был проглотить унижение. Не помня себя, спустился я по лестнице, чувствуя, что мне конец, я раздавлен. Даже дыхание прерывалось. Сроду не мог бы подумать, что превращусь в неудачливого любовника и куплюсь на сладенькое. Это в мои-то годы!

Улица встретила меня осенним великолепием, солнечным сиянием, особенно ярким после дождя. И давно знакомый колоссальный транспортный поток. Время от времени я останавливался поглазеть по сторонам, разглядеть то да се и брел дальше. Брел медленно и, когда стал нарываться на подталкивания, рассердился и уже готов был схватить первого встречного за шиворот и швырнуть в гущу толпы.

— Эй! Эй, вы! — окликнул меня в тот момент полицейский регулировщик у перекрестка. — Оглохли вы, что ли, или с ума спятили?! — И сердито махнул автомобилям, чтобы объехали стороной. Я и впрямь чуть не угодил под колеса. Правда, причиной послужило не только мое душевное состояние: просто я не привык верить в опасность. Чтобы меня задавило автомобилем? Да полно вам!

Впрочем, оставим это. Всякая душа — не только чужая — потемки.

— Я из провинции! — походя бросил я полицейскому, чтобы как-то его смягчить. Однако мои слова не подействовали, судя по всему, это был суровый человек.

Затем я отправился к парикмахеру, сделал кое-какие покупки, приобрел себе красивые наручные часы, дюжину английских носовых платков самого наилучшего качества… и всякие разные мелочи. «С каких доходов ты позволяешь себе эти траты, надолго ли хватит твоих капиталов, если вы и впредь станете так транжирить, ты и твоя женушка?» — укоризненно прозвучал мой внутренний голос. (В ту пору и жена моя накупила себе всякой всячины, не считаясь с расходами, да не здесь, а еще в Париже.)

«Ладно, не беда! — отмахнулся я. — Не беда, сущие пустяки!» — и принялся насвистывать, не смущаясь оживленной толпою.

«Видишь, — говорил я сам с собой, — тебе это в диковинку, а жена твоя всегда живет так, порхая по жизни. Попытайся и ты хотя бы разок вкусить ощущение полнейшей беззаботности… Тогда и жизнь станет похожей на неумолчную сладостную песнь».

Все, что попадалось цветного, яркого, я внимательно разглядывал, блестящему, сверкающему я оборачивался вслед, не пропуская ни одной красивой женщины — под старость они стали нравиться мне до безумия.

Я осознал, к примеру, что жена моя, пожалуй, не так уж и хороша собой, как мне до сих пор казалось… Скажем, носик у нее чересчур вздернутый… что иногда разрушает идеал. Так уж устроен человек. Будь ее носик хоть на миллиметр длиннее, и я мог бы назвать себя совершенно счастливым. Эти и им подобные глупости лезли в голову, занимали мысли.

Некую молодую женщину, облаченную в униформу, я помню и поныне, поскольку она остановила меня. (Армия Спасения проводила какой-то марш или нечто в этом роде.) И я чувствовал, что готов идти за ней на край света. Глаза ее за голубой завесой улыбались мне, и в них сияло чистое золото. «Эх, зачерпнуть бы из этого золотого запаса!» — с грустью подумал я.

«До свидания, сокровище мое!» — помахал я ей вслед. Словом, мозги у меня были набекрень.

«Мне требуется разнообразие», — тихонько постанывал я, уподобясь душевнобольной птахе.

Кстати, о душевных болезнях. Много разговоров ведется в последнее время о том, насколько они распространены, а я ведь до сих пор даже не задумывался: с чего бы это, в чем причина? Но вот сейчас у меня возникла на этот счет идея. Не оттого ли это, что мужчинам приходится слишком часто засматриваться на женщин? Ведь от этого любой умом повредиться может. Мне, например, хочется видеть их целиком и сразу, а затем все то же самое еще раз. А женщины, эти загадочные существа, все в оборочках-рюшечках, словно сказочные куклы, смотришь на них и глазам не веришь. Живые существа они, а может, и впрямь куклы? Есть ли у них рубашечки под платьицами? Умеют ли они говорить или только способны кивать головками, мечтательно хлопать глазами да подрагивать ресницами?

— Нет безобразия и уродства! — воскликнул я, не скрывая восторга, будто бы я сотворил этот мир. — Здесь все прекрасно. Разве не хороша вон та старушка, не смешон полицейский, а ветер сводит с ума, все переворачивая вверх тормашками? Разве не прекрасно зрелище, когда поливают улицы? О, эти сверкающие чистотой полоски проспектов! Мир поистине прекрасен, яркий, сияющий, а всего прекраснее женщины! Снова они, женщины, предлагающие себя тысячами разных обличий. Некоторые торопливо семенили ножками, увешанные аккуратными сверточками — чисто рождественские ангелочки, которых где-то поджидали ангелоподобные мальчики… о, женщины эти были легче и воздушнее, нежели можно представить себе земное существо. Попадались и внушительные темнокожие женщины: грациозно покачиваясь, плыли они по направлению к Сити подобно мощным дредноутам, сверкающим огнями; все-таки Лондон — это Вавилон современного мира! Гибкие пантеры проскальзывали средь пестрого многолюдья, и не раз случалось наткнуться на странный взгляд, в глубине которого вспыхивали темные глубины Азии, вперемежку с рыжеватыми отсветами… И были здесь милые, кроткие молодые мамы с крохотными человечками на руках, снеговичками, укутанными во все пушистое, теплое и белое; время от времени они останавливались и долго шептали что-то на ушко маленьким человечкам…

«Да я здесь пропаду к чертям собачьим, если надолго застряну на суше! — подумал я. — Поворачивай к дому, да поживее!..» — И сев в такси, я закрыл глаза, потому как почувствовал в глубине души… некую усталость. Нет такой службы, ради которой я согласился бы бросить здесь якорь. Ведь сладкая жизнь, как известно, разъедает душу. — Куда же мне теперь деваться? Домой, домой! — тревожно билось в мозгу. — Но что ждет меня дома? То же самое. То бишь загадка, которой, хоть выверни мозги наизнанку, тебе не разгадать сроду.

Стало быть, позвольте рассказать, что ожидало меня дома. Украшенная цветами, уютно теплая комната — как правило, пустая. Тогда я стучал в дверь другой комнаты. «Войдите!» — отвечали мне оттуда в любое время суток. И мне действительно всегда разрешалось входить туда. Там тоже было очень уютно и приятно, точно в североафриканской купальне, где царит тишина, нарушаемая журчанием. Журчанию вод я, естественно, уподобляю смех моей супруги, каким она встречала меня. А тишина — некий основной фон, словно на нем строился здешний мир. Как писал один голландский поэт:

Цветы полюбить,

Чтоб о людях забыть,

Одеждой белой укрыться,

На острове уединиться

И в чтенье погрузиться…

Ну и так далее, в том же роде.

Так жила моя жена. В ту пору она еще больше читала — в основном лежа. Словом, и вправду, будто на острове, вдали от людей, в состоянии размеренного, постоянного отдыха. У нее было много цветов, поэтому воздух в комнате всегда казался влажным и источал слабый запах земли. Стоит мне закрыть глаза, этот запах я чувствую и поныне. К нему примешивались какие-то нежные, чувственные ароматы, а также легкий дым сигарет, и от всего этого, вместе взятого, к голове приливала кровь. Комната всегда была затенена, так как солнце заглядывало сюда лишь по утрам.

— Что ты принес? — обычно спрашивали меня, когда я возвращался из города. — Дяденька Медведь, что ты мне принес? Какой-нибудь маленький подарочек?

И тут я делал вид, будто явился с пустыми руками.

— Нет у меня ни гроша, ничего я не могу купить. Мы — бедные-пребедные, — с расстроенным видом говорил я.

— Ай-я-яй, какая жалость! — отвечали мне. — Я грустна и безутешна.

Жалоба звучала столь небрежно, что слуху постороннего не уловить. Ведь в ней не было смысла. Так, словно причитание слабоумного, не более того.

Затем мы продолжали свою игру.

— Мне и самому очень жаль, — подхватывал я, сокрушенно качая головой, а жена моя отвечала примерно так:

— О, пустяки! Все равно жизнь никчемна. — И дом словно погружался в траур.

Шутки шутками, но нам действительно становилось грустно. Я усаживался на сундук горевать, а жена, точно желая скрыть свои слезы даже от себя самой, отворачивалась к стене или зажмуривала глаза, но не оба, а один: другой, устремленный на меня, искрился весельем — ведь карманы мои были набиты гостинцами. Она знала об этом, и ей не терпелось посмотреть, что я принес ей оттуда, из большого мира — ведь в те поры она только этим и жила, мелкими радостями и сюрпризами, — но сдерживала свое нетерпение. И я тоже не имел права выпасть из роли.

— По-моему, карман у тебя прохудился. Ну-ка, покажи! — говорила она наконец, дрожа от возбуждения.

— Зашьешь как-нибудь в другой раз, родная, — отвечал я.

Вот так мы и терзали друг дружку сладостной мукой до изнеможения. Должен сказать, что промеж себя мы не говорили на разумном языке, как следовало бы ожидать от взрослых людей, порой само слово не имело смысла, разве что то значение, какое мы придавали ему… Например, супруга говорила мне:

— О, дай мне мушмулы, — и я сразу соображал, что она ждет поцелуя. Домашние шлепанцы она называла «чурочками», а меня по какой-то загадочной причине — «ливерпульским капитаном». Это давало нам повод к пререканиям.

— Знаю, знаю, на что вы намекаете, — говорил я, сохраняя полнейшее самообладание. Хотя жена вовсе ни на что не намекала. Пикировка продолжалась довольно долгое время, причем я держался с большим достоинством, а она — язвительно и высокомерно, покуда хватало моего миролюбия.

— Попрошу избавить меня от подобных намеков! — восклицал я, выйдя из себя, и обрушивал кулак на столешницу. Стол давал трещину.

О, кабы видел Александер Кодор меня в такие моменты — бывалого, закаленного испытаниями моряка! «И это деловой человек! — наверняка изумился бы он. — Капитан корабля развлекается тем, что крушит столы!»

Как-то раз варил я кофе. Вокруг — предвечерний сумрак, пронизанный приятными токами. И вдобавок эта коричневатая дымка — божественный аромат кофе. Настроение чуть ли не поэтическое. Вдруг заходит жена — в плаще.

— Там такая страшная гроза, — говорит она в крайнем возбуждении.

— Не выдумывай Бога ради!

— И сердце болит нестерпимо.

— Если болит — вылечим! — отвечаю я.

— Правда вылечишь? Но мне так худо, даже волосам больно, — кротко добавляет она.

— Ах, ты, страдалица моя бедная, золотко ненаглядное… — я обнимаю ее. — Ну, пожалуйся, что еще у тебя болит?

— Лучше порычи немного, — шепчет она мне на ухо.

— Опять рычать?

— Да, да, почаще рычи! — просит она.

В угоду ей я уступил. И поскольку давно поднаторел в этом умении, быстро вошел в раж и рычал точь-в-точь как хищник, ревущий во всю глотку.

— Дяденька Лев, добрый вечер, — сказала она и учтиво поклонилась мне. Но при этом побледнела слегка — видимо, все же испугалась…

— Ох, — простонала она, — до чего ужасен этот город!

— Что же в нем ужасного?

— Я так боюсь найти здесь свою смерть!

Почему боится она встретить здесь свою смерть? Странно… Может, стоило бы в этом разобраться?..

Однажды, возвратясь домой, я застал ее спящей. Пробудилась она со словами: «Меня обступили тени, вот и уснула». Из этого я сделал свой вывод: в одиночестве ей тоскливо и грустно. Только о чем же она грустит? Я не стал ее спрашивать.

Я больше ни о чем не спрашивал. К чему? Отчего эти извечные тревога и раздумья, когда мы так беззаботно резвимся? И игры наши становятся все интереснее.

Обматывал, к примеру, я голову шарфом на манер тюрбана, поскольку мне, персидскому воину, велено было сидеть в углу. Сидеть по-турецки и не шелохнуться, как и положено стражнику на карауле. Ничем не нарушаемая тишина. «Где же мое зеркало? — спрашивала она. — Где моя чадра?» — И никто ей не отвечал. Затем в черных атласных шальварах при свете свечи она начинала наряжаться и прихорашиваться, как какая-нибудь Зобеида. Причем держалась совершенно свободно. Как-то раз мне довелось наблюдать двух юных девушек, которые не знали, что за ними следят, и красовались друг перед дружкой. Примерно так же вела себя она. Натянула капюшон, то закрывала лицо, то открывала, глядясь в зеркало, словно находилась совершенно одна. И вдруг восклицала:

— Махмуд! Махмуд! — и хлопала в ладоши.

Роль Махмуда исполнял я. Мне по-прежнему не разрешалось шевелиться в своем углу, зато я должен был спросить:

— Муж твой дома? — Тут «персу» полагалось выпучить глаза.

— Нет его, нет, — певучим голосом отвечала она. — Я одна в доме, любовь моя. — И тотчас, безо всякого перехода: — Оставайся на своем месте! Что ты такое задумал, гнусный червь? Я не изменяю мужу, мой муж богатырь! А ты — коротышка! — вне себя вскричала она. Сказать такое мне, при моем-то росте! Тут уж я вскочил с места.

— Что за бунтарство! — воскликнул я, скрежеща зубами. — Надоела мне эта комедия! — мрачно сказал я ей.

Зато к чему приводила «комедия», к каким наслаждениям, к каким новым играм — до полного самозабвения, и сколько раз!.. С наступлением сумерек мы даже не решались взглянуть друг на друга. Сжавшись в клубок, заворачивались в одеяла — каждый на своем месте — и засыпали порознь, вдали друг от друга, два темных холмика в некой ледовой пустыне.

А иной раз рассвет заставал нас за таким развлечением: жена стояла у изножья кровати, держась за бока со смеху.

— Ох, не смешите меня! — умоляла она, поскольку я рассказывал ей пикантные историйки и случаи о том, сколь неловок бывает мужчина в любовных делах. Впору хоть описывай похождения этого антипода Казановы.

Чудеса, ушам своим не поверишь!.. Нужно ли пояснять, что героем повествования был я сам, конечно, кое-где передергивая детали, дабы выставить себя в более смешном свете — пусть потешится моя славная женушка.

Каким же растяпой был когда-то ее супруг! Мне под столом жали ногу, а я все думал, что это, мол, ошибка. Рассказал, например, случай, как однажды крестьянка среди поля просила меня зайчика показать.

— Что она просила?

— Зайчика. Мне, конечно, невдомек было, что это значит. Где я ей возьму этого зайца?

— Хватит, хватит, не продолжайте, — стонала от смеха моя супруга.

Но я не сдавался. Рассказал ей другой случай, произошедший со мной в ту пору, когда я давал уроки игры на скрипке. Конечно, в молодости. Сам я толком играть не умел, но у нас, в провинции, это препятствием не считается.

Мамаша моего ученика была женщина выдающаяся: возвышенной души и мощного телосложения, пудов чуть ли не на десять, а я — зеленый юнец, невероятно тощий. Стало быть, я и глаз на нее поднять не смел, а стоило бы: там было, на что посмотреть. Да и я, видать, ей приглянулся, поскольку в один прекрасный день призвала она меня к себе, якобы посоветоваться насчет учебы сына.

Советоваться — так советоваться. Дело было раннею весной, как сейчас помню, комнаты залиты солнцем, и я раза два одергивал галстук, прежде чем войти. Вошел… и у меня аж дух захватило от испуга. Мамаша моего ученика, женщина возвышенной души, приняла меня в постели, утопая в пене кружев.

— Ох, что же вы со мной делаете? — простонала супруга, но я был неумолим.

— Естественно, я даже сесть как следует не решался, — продолжил я. — В таких случаях норовишь из почтительности оставить небольшое свободное пространство за спиной. Я извлек все свои познания, какие у меня были и каких не было в области детского воспитания, и уже подумывал, не увязать ли эту тему с проблемой переселения душ, как вдруг заметил, что прекрасная дама начинает потихоньку высовывать ногу из-под одеяла.

«Что бы это значило?» — размышлял я. Мне даже пришла на ум французская революция: мол, дама не иначе как свободомыслящая или что-то в этом роде. Ведь она не только стопу обнажила, а протянула мне целиком всю ногу. И нога была белокипенная…

— Пощадите, ради всего святого! — взмолилась моя жена, утирая слезы. — Ведь уже рассветает! — она указала на слепые окна. И аккурат в этот момент взошло солнце, во всем своем золотистом великолепии выплыло из тумана. Зрелище было прекрасное!

А здесь прервемся на минуту. Я был до такой степени полон впечатлений, что думалось: сейчас и смерть не страшна. Ведь мы опять безумствовали всю ночь, бушевали, как тигры, едва не разорвали друг друга на куски, а потом этот пьянящий смех, как в дурмане. И дивный лик солнца как венец всего. Нужно ли еще что-нибудь сверх этого? Я повторял себе: смотри, какая у тебя прекрасная женушка-любовница! Разве этого недостаточно? Разве не была упоительной эта ночь? Но меня так и подмывало шепнуть ей на ушко: послушай, а ведь у меня есть еще одна любовница. На сей раз — у меня. Она красивее тебя. Знаешь, кто она?

Ах, как сладок был соблазн сказать ей это!

Между тем она вовсе и не была моей любовницей.

Правда, мы изредка целовались. На кладбищах, на дорогах… Как тогда, в Париже, сразу же при посещении знаменитого кладбища, названного в честь Монмартра.

— Нельзя, Мечислав, ради Бога! — твердила она — сколько раз! — и умоляюще смотрела мне в глаза. Но я и слушать не хотел, мне все время хотелось целоваться.

Как-то в другой раз она сказала:

— Скажи, Мечислав, что же я делаю? Я совсем сошла с ума?

На что я ответил ей:

— Неодолимое влечение.

Ведь прежде она сама объясняла мне:

— Любовь, Мечислав, это неодолимое влечение.

— С тобой тоже так? — спрашивала она. — Смотри мне в глаза. Скажи, ты любишь меня? О нет, не любишь! — И оставила меня. Я бросился за ней и наплел ей с три короба, обожаю, мол.

А я вовсе не обожал ее. И никого другого тоже. «Никого я не люблю», — констатировал я с легким сердцем и чуть ли не гордился этим своим открытием.

Дело в том, что я обнаружил прекрасный метод подмены любви чувственностью. Стоит ли принимать женщин всерьез? Эта мисс, разве она любит меня? Тогда почему, например, зовет меня Мечиславом? Я всякий раз смеялся, вспоминая об этом. Игра все это, больше ничего. Барышня потешается надо мной. При этом целоваться совсем недурно.

А как-то раз я решил развестись с женой и жениться на мисс. Меня самого это даже удивило. Дело было так.

Однажды я опоздал на свидание, бывали и такие случаи. И когда я появился, она бросилась мне навстречу.

— Так ты жив? Жив! — рыдая, восклицала она. И на глазах у всех прижалась к моей груди.

Правду сказать, на нас пялились не очень, хотя народу там было много, на небольшой железнодорожной станции близ Лондона. Но люди выглядели мрачными, словно были обременены заботами. Только одна старая дама, хотя вид у нее тоже был хмурый, явно одобрила сцену, дважды кивнув головой. Наверняка она приняла нас за мужа и жену, пылко любящих друг друга… Я даже смутился, не зная, как истолковать поведение мисс Бортон, и лишь потом поймал себя на мысли: вместо того, чтобы стыдиться, мне бы следовало испытывать гордость за свою юную «супругу». Стройная, грациозная, с летящей походкой… да мог ли я мечтать смолоду, а тем более на склоне лет, что такая девушка одарит меня любовью? Судя по всему, я все еще не в силах был поверить, что это правда, что такая любовь возможна на земле.

Именно тогда что-то шевельнулось в моем сердце — от этого ее восклицания «ты жив!», от ее бурной радости.

Впрочем, я забыл рассказать предысторию этой сцены.

В тот день ее одолевали дурные предчувствия, — начала мисс Бортон. Ей снилось, будто она сидит у окна и горько рыдает, уронив голову на подоконник — вот и весь сон, только исполненный страхов, ведь плакала-то она именно из-за меня, предвидя беду… Затем утром она очень торопилась — у нее было ощущение, что больше мы никогда не увидимся. А когда прибыла на вокзал, заметила большую толпу зевак, наблюдавших, как уносят человека: на него со строительных лесов свалился какой-то тяжелый предмет и зашиб насмерть. Ему кричали, предупреждая, чтобы он не ходил в ту сторону, но он либо не слышал, либо был поглощен своими мыслями…

— Вот и ты такой же! — с тоскою вздохнула она. Никогда не слушаюсь ее, не берегу себя, а ведь пора бы знать, что до беды недалеко. — А погибнуть ничего не стоит.

Словом, барышня сразу же принялась расспрашивать, кто погибший. Какой-то приезжий из Копенгагена, — сказали ей. — Датчанин. Выходит, сон оказался вещим. Она же настолько была не в себе, что ей вдруг втемяшилось в голову, будто бы я тоже из Копенгагена, и лишь сейчас она поняла, что это чушь.

— Сколько мне тревог с тобой! — сердито вырвалось у нее. — Но главное, что ты жив… хотя и опоздал, — с укором добавила она.

Теперь понятно, почему она была так напугана? Ведь ей даже пришло на ум поинтересоваться у очевидцев, высокого ли роста был погибший, и получив утвердительный ответ, она точно окаменела на месте. Стояла в углу тротуара и заливалась слезами. «Лучше бы и мне тоже умереть», — думала она.

— Видишь, как я люблю тебя, а ты так небрежно обращаешься со мной, — удрученно произнесла она и вновь не смогла удержаться от слез.

Не могу описать, какой радостью и покоем наполнилось мое сердце.

«Выходит, она добрая, славная девушка, несмотря на все ее странности», — подумалось мне, и я припомнил многие прочие мелочи, на которые мы обычно не обращаем внимания. Как-то раз она принесла мне таблетку от головной боли в надежде, вдруг да поможет, или выбранила за то, что я не ношу зимнее пальто в холодную погоду, и тому подобное. А теперь зададимся вопросом: попадался ли мне в жизни кто-то, столь преданно заботившийся обо мне? Тем более юная девушка, которой вроде бы не приспела пора обращать внимание на подобные моменты.

— Я действительно до сих пор дурно обращался с тобой, — отвечал я. — Сам понимаю и сожалею, но как мне быть? Если уж так сложилась моя судьба, что в результате вышел из меня бессердечный человек. Закономерный результат всей предыдущей жизни. Хочу быть с тобой откровенным.

Мне и впрямь хотелось высказать ей все.

Жену свою я ненавижу, — с этого я намеревался начать. — И глубину этой ненависти прозрел лишь теперь, находясь рядом с ней. Мне ведь даже домой возвращаться неохота, до того все опостылело.

Надо бы объяснить ей, что жаль мне своей прожитой жизни, и, пожалуй, умолять ее избавить меня от такой судьбы, ибо это только ей одной под силу.

— Я ведь не таким был прежде, — сказал я ей и чуть покраснел. — Но знаешь ли ты, что становится с человеком, которого терзают, покуда он не растратит свою душу и сердце? Тогда он и сам превращается в злого, дурного…

И тут я внезапно умолк.

Как же мне рассказать ей обо всем остальном? О том, что является сутью. Например, как мы с женой сейчас живем дома. Ведь стоит вспомнить хотя бы наши развлечения… а мне вовсе не хотелось о них вспоминать, пока я находился с этой девушкой, — и я стыдился своей жизни. Лишь сейчас я понял по-настоящему, насколько она постыдна. Словно выходишь из дому, чтобы отправиться в кабак, а перед тобой простирается прекрасная, нетронутая природа. Свежее, дивное утро — такое ощущение было находиться сейчас с ней.

«Совсем другое существо эта девушка, — горько подумал я, окинув ее взглядом. — Чистая, неиспорченная. И как прекрасна!»

Но почему она сидит, понурясь, и ничего не отвечает: неужели все услышанное ею — вся излитая мною горечь — настолько обыденна, что даже не удивляет ее? А быть может, она знает обо всем? Во всяком случае, ее поведение наводило на эту мысль.

И не только сейчас. Давно возникло у меня такое подозрение. А если она действительно знает, то откуда? Меня стало разбирать любопытство.

«Проще всего спросить у нее самой», — подумалось мне.

Кстати, чтобы не забыть, у нас дома тогда тоже произошло кое-что…

Не такое уж значительное событие, и все же воздействие оказалось решающим. Наверху гардероба я нашел несколько засохших фиалок, переложенных мхом, — видно было, что их бережно хранят там. Казалось бы, ничего особенного, только этому предшествовало еще одно незначительное обстоятельство: несколькими неделями раньше я обнаружил в корзине для ненужных бумаг элегантную коробку, в которой тоже был мох. Судя по всему, кто-то прислал моей супруге цветы. Способ известный: если цветы присылают в коробке, среди мха кладут лед. Выглядит красиво и изящно, и у жены не хватило духа выбросить на помойку… Пускай это не так, пусть я ошибаюсь, но уж больно не хочется опять оставаться в дураках.

Мне вспомнился предыдущий опыт. Начинать сначала, выяснять, не увязался ли вновь за нею Ридольфи или кто другой?

Нет, не стану начинать сначала! Хватит, хорошего понемножку!

И тогда я решил поговорить с барышней откровенно, напрямую, и первым делом поинтересовался у нее:

— Почему ты промолчала, когда речь шла о моей жене? Тебе известно о ней что-то неприятное, или, может, ты сердишься на нее за что-то?

Теперь уже не вызывало сомнения, что чутье меня не обманывает, между женщинами пробежала черная кошка. И началось это, судя по всему, еще в Париже. Даже тогда было ясно, что они поссорились, но чтобы до такой степени? Ведь дошло до того, что здесь, в Лондоне, они и слышать не хотят друг о дружке.

Стоило мне упомянуть при жене о мисс Бортон, «Ох, уж эта гусыня!» — отвечала она с величайшим презрением. Словом, даже не скрывала своей враждебности.

— За что ты ее так? — допытывался я какое-то время, удивляясь про себя: в Париже ты была от нее без ума, а теперь записала в гусыни!

— Вчера я наведался к ирландцам, — небрежно бросал я в другой раз, хотя никогда не захаживал к ним. Пусть думает, будто бы я там бываю. Но жена ничего не отвечала, не давая воли своему раздражению.

Зато сколько выразительности в глазах! Во взгляде ее ясно читалось: знаю я, где ты бываешь, не пытайся оправдываться передо мной. А я и не пытался. У обоих нас хватало хитрости. В тот день, когда было назначено свидание, я уже с утра начинал вздыхать и почесываться. «Надо бы проветриться, а то совсем засидишься», — говорил я. Или с недовольством замечал: «Придется идти к Кодору, черт бы его побрал!» Либо вовсе отделывался коротким: «Опять эти дела»…

Жена моя, будучи женщиной умной, все мои отговорки принимала с кротостью. «Да, конечно, надо проветриться», — говорила она. Или соглашалась со мной: «Делами пренебрегать не следует». А глаза ее смеялись. Одним словом, она все же отсылала меня, пускай и не столь решительно, как в свое время в Париже… И я с легкой душой поддавался на эти уловки, не принимая в расчет сказанное взглядом.

— Ну, уж нет, сегодня никуда не пойду! — заявлял я с утра, а после обеда уходил из дому…

Однако вернемся к их ссоре с мисс. Короче говоря: поначалу, в Париже, их дружба не разлей вода известна. И враз все оборвалось, непосредственно перед отъездом мисс. Это бы еще полбеды, подобные отношения не длятся подолгу, но когда разрыв происходит в одночасье, это бросается в глаза. Еще вчера они были в полном ладу, а тут вдруг словно белены объелись. Я сам присутствовал при этом. Супруга моя из кожи вон лезла, строила из себя благородную даму, что было подозрительно и не шло ей, она ведь и не была из благородных… Девчушка возьми да одерни ее: «Полно тебе кривляться, Лиззи!» И это оказалось роковым словом. Жена моя улыбнулась — слегка. Лишь мне была знакома эта ее улыбка. «Ах, так, малышка? Отныне меж нами все кончено!» — таков примерно был ее смысл.

Что же все-таки между ними произошло? Ведь были в этом деле и другие странности.

Как ни кинь, а мисс Бортон — барышня из благородной семьи. Тогда спрашивается, почему эта юная леди столь упорно стремится быть со мною, причем настроена вполне серьезно? Ведь то, что происходило в Париже, можно свести к шутке, скажем так. Английские дамы интрижки во время путешествий воспринимают иначе. Но теперь? Супругу мою мисс даже не упоминает, словно ее и не существует, в расчет вообще не принимает. То есть барышня проявляет жестокость. С чего бы это?

Прознала о ней что-нибудь? Или же Лиззи сама ей рассказала — к примеру, о своих воздыхателях? С нее станется, она невоздержанна на язык и легко могла проболтаться.

Мне хотелось получить ответ на все эти вопросы, когда я спросил мисс Бортон, за что она сердится на мою супругу, пора мне узнать об этом. И я продолжил:

— Случилось что промеж вас? Будь откровенна! — и повернул к себе ее голову. На что девушка отрезала:

— Не хочу говорить о ней. — И внезапно, с жаром выпалила: — Слышать о Лиззи не желаю! Я не люблю ее!

Искренний ответ. Малышка не умела хитрить.

— Вот как? Не любишь ее? Что-то я не понимаю… Нельзя ли поподробнее? Ведь для меня это важно. У вас с ней были доверительные отношения, не так ли?

— Да.

— Я так и думал. Могу сразу же высказать свое предположение. По всей вероятности, Лиззи намеренно сказала какую-нибудь колкость или заведомую неправду. — Сам не пойму, отчего я стал выгораживать жену. Поддался чувству или же надеялся вытянуть из барышни ее секрет? — С нее станется, — продолжил я. — Наверняка ей хотелось позлить тебя. Лиззи не упустит случая поддразнить молоденькую девушку — уж я-то знаю за ней эту черту. И в то же время она вовсе не такая злая, какой стремится показать себя…

— Ты и вправду так считаешь? — с досадой отозвалась она. — Тогда я неправильно поняла тебя в прошлый раз… — и она слегка покраснела. — Возможно, я не очень хорошо знаю ее, — пошла она на попятный. — Значит, и не вправе наговаривать на нее. Это получилось бы некрасиво с моей стороны, поскольку она была мила со мной. Даже сделала мне подарок — смотри, какой. — И стащила с пальца тоненькое колечко, очень миленькое, изящно выложенное мелкими гранатами.

— Но я этот подарок выброшу! — сказала она вдруг и сжала колечко с такой силой, что из него с хрустом посыпались камешки. И зашвырнула в угол. (Мы сидели в каком-то маленьком ресторанчике неподалеку от Хаймаркет.)

— Ну, что ж, тогда носись со своей замечательной женой! Не стану тебя отговаривать! — воскликнула она в запальчивости. Значит, я оказался прав: она глубоко затаила на Лиззи обиду. Но я тотчас успокоил себя — не беда, время есть. Вытяну из тебя все твои секреты так, что ты даже опомниться не успеешь.

— Ох, уж эта Лиззи! — с жаром продолжала она. — Знаешь, что она мне сказала? Будто бы я люблю тебя только потому, что ты был капитаном на том судне. Ну, не смешно ли считать меня такой глупой?

— И из-за этого ты так сильно рассердилась на нее?

— О, нет, не из-за этого! — сбавив тон, ответила она. — А из-за чего — я все равно тебе не скажу.

— Ах, миссис Мерри, — укоризненно сказала она своей шляпнице, — если столько спать днем, то что же останется делать ночью? — Нам пришлось долго стучать в дверь, даже кулаками. Затем, уже другим тоном, чуть ли не строго, добавила: — Мы хотим немного посидеть в примерочной, как в прошлый раз.

Мы действительно побывали здесь один раз. Это была новая идея мисс Бортон. Ей не очень нравилось сидеть в кафе да ресторанах, она предпочитала гулять. Однако пришлось согласиться, что разгуливать без передышки немыслимо: с одной стороны (в первую очередь моей), спятить можно, с другой — была скверная погода, все время шел дождь. А едва начинался дождь, барышня отправлялась домой. Однако такой вариант меня не устраивал, я не отпускал ее домой. В результате она простудилась, подхватила насморк и очень рассердилась на меня за это.

— Дело кончится тем, что я из-за тебя умру! — выпалила она в сердцах.

Ну, и наконец придумала такой выход: сказала шляпнице, что иногда ей необходимо посидеть и побеседовать здесь. Конечно, мы вели себя подобающим образом: шляпница в соседней комнате строчила на машинке. Но на сей раз мы заявились некстати: хозяйке предстояло отлучиться. Она заглянула к нам, любезным тоном предупредила, что ей нужно на рынок за овощами, и ушла.

Мы остались наедине в пропахшей яблоками квартире.

Мисс несколько опешила: вдвоем, с глазу на глаз, мы еще никогда не бывали.

— Не бойся меня, — я погладил ее по головке и заглянул в глаза. Она расплакалась.

— Значит, ты и правда любишь меня? — вспыхнув до корней волос, воскликнула она.

И тогда я открыл ей, какие имею на нее виды. Вернее, задал вопрос:

— Будешь вести себя хорошо? — и она поразительным образом сразу смекнула, что я имею в виду.

— Ты хочешь на мне жениться? Но разве это возможно?!

— Нет, — сказала она, чуть подумав. — Ничего из этого не получится. Ведь ты такой же, как и я. Тебе никогда не удастся изгнать ее из своего сердца.

Я удивленно воззрился на нее.

Было в этой девушке некое особое свойство, в котором я и поныне бессилен разобраться. При всей ее неопытности и детскости она внезапно поражала способностью произнести нечто пугающее, словно в глубоком трансе. Словно вдруг прозрела или угадала твои самые сокровенные чувства. А может, она все-таки лучше знала меня, чем я предполагал, лучше, нежели человек вообще способен постичь самого себя?

— Это было бы настоящей бедой, — сперва отозвался я: мало радости услышать из уст другого человека столь нелицеприятные слова.

— Да не пугай ты меня! — попытался я обратить ее замечание в шутку. — За кого ты меня принимаешь, черт побери? Из какого теста я, по-твоему, слеплен? Размазня, который по своей воле не смеет и шагу ступить, не дерзнет прикоснуться к тому, чего больше всего желает?

Меня даже бросило в жар: а что, если так оно и есть?

— Что я должен тебе на это ответить? — сменил я тон. — С чего начать? Рассказать тебе всю свою жизнь? Будь умницей и старайся понимать с полуслова. Скажи я сейчас, что мне и жизнь не в жизнь, если все останется как прежде, сумеешь ли ты представить себе, что стоит за этими словами?

Я и сам был потрясен. Словно бы в этот момент кто-то схватил меня за руку и скомандовал: больше ни слова! Иначе говоря, лишь сейчас я понял, почему смолчал в прошлый раз, вернее, почему принялся выгораживать свою жену перед нею. Да потому, видать, что не знал я до сей поры, что значит стыд. Признаваться кому бы то ни было, что заполняло до сих пор мою жизнь? Лишь сейчас я понял, что это совершенно невозможно. И даже если иной раз и подмывает тебя делать такие признания, — недопустимо это ни перед кем на свете, а уж тем более перед этой девушкой.

И я напустился на нее. Бранить, но не оправдываться самому. Так все же легче высказать серьезные вещи.

За кого она меня принимает, обманщик я, что ли? Болтун, способный злоупотребить ее доверием? Отчего она никоим образом не желает поверить мне, почему постоянно допытывается, действительно ли я люблю ее?

— Тогда зачем, спрашивается, я здесь? — продолжал наседать я. — Все вы одинаковы, вам нужны только слова! Неужели недостаточно, что человек принадлежит тебе весь без остатка? Разве сам по себе я для тебя — не доказательство? — Тут глаза ее оживились, в них появился блеск. — Или же любви требуется предварительное подтверждение? Выходит, все, что я делал и говорил до сих пор, ни во что не ставится? — И далее в таком же роде. Неужели, мол, она сама не чувствует, что происходит в моей душе? Что для меня всего дороже находиться с ней?

Меж тем я уже был способен улыбаться, пронизанный токами счастья. С влажными, полуоткрытыми губами, вся вытянутая в струнку от напряжения, она застыла передо мной, словно обиженный ребенок. Видно было, как она изо всех сил пытается следовать за моей мыслью.

Я взял ее за руку, стараясь заглянуть в глаза. Но она упрямо отворачивала лицо.

— О, значит, это правда? — только и выдохнула она и тотчас вновь погрустнела, словно не решаясь поверить услышанному.

И от этого на сердце у меня потеплело. Вот ведь нашлась одна добрая душа в целом свете, безраздельно принадлежащая мне. Теперь говори ей, внушай, что угодно, ее не отвратить от меня. Вот я и сделал такую попытку, взяв тон строгого дядюшки на семейном совете.

— Теперь весь вопрос в том, любишь ли ты меня? — приступил я к розыгрышу. — С этим делом не мешало бы разобраться. Загляни в свое сердце, девочка моя: вдруг ты все это нафантазировала? Ведь что получается? Юная девушка приняла решение выйти замуж за моряка. Одно дело — мечты, другое — жизнь, которая и без того нелегка. Моряки… какие они? — повысив голос, вопросил я и принялся расписывать нашу породу: и грубые мы, и неотесанные, и характер, как правило, тяжелый, не приведи Господь. Жить бок о бок с «морским волком» — всякого натерпишься.

— О, я не боюсь трудностей! — ответила она, заливаясь краской до корней волос. — Да я не такая уж и юная…

— Я не богат, этого тоже нельзя сбрасывать со счетов. Между теми условиями, в которых ты жила до сих пор и в каких тебе предстоит жить, — небо и земля. Можешь ли ты представить себе, каково это: купить тетрадь за два пенни, разлиновать ее и заносить по графам все расходы, вплоть до мельчайших? Способна ли ты выдержать такую жизнь?

— Скажи, — выдохнула она, — какой у тебя доход?

Я в душе улыбнулся — настолько мило прозвучало в ее устах это слово, «доход». От волнения уголки глаз ее сделались влажными, а на лбу выступили бисеринки пота.

Откинув волосы с ее лба, я объяснил свое положение. Постоянного дохода у меня нет, иногда денег бывает больше, в другой раз — меньше, а при таких условиях необходимо уметь хозяйствовать. Имеет ли она представление о том, что это такое?

— Ты меня плохо знаешь! — заявила она. — У меня очень богатый опыт. Всего и нужно-то научиться распределять имеющиеся средства. Допустим, весь твой годовой доход — шестьсот фунтов. Это немного, правда? Но все же хватит, чтобы прожить.

Оказывается, она уже все рассчитала и даже втайне ото всех учится готовить.

От этих ее слов я словно дара речи лишился. Даже сам не знаю, отчего на меня подействовало именно это ее решение самолично стряпать мужу. Хотя это не так уж и безопасно для человека, который должен следить за желудком. И все же… этот ангел, своими дивными ручками…

Я был попросту сражен и принялся рассказывать ей о своей матери, которая была мастерица готовить; возможно, мне хотелось подбодрить малышку, чтобы та еще охотнее училась. Какие сдобы она пекла! В большой печи, на древесном угле, на длинных противнях. Какое завораживающее зрелище — пылающий огонь, которым можно любоваться сквозь занавеску на застекленной двери, когда открывалась печная заслонка (мать, как правило, пекла по ночам). Огонь гудел и потрескивал, и казалось, эти звуки издает калач, которому уютно там, в тепле. Мы, дети, были до такой степени взбудоражены, что даже зимой выскакивали из постелей, лишь бы не пропустить этого многообещающего гудения печи… Ну, а уж вафли… — улыбнулся я про себя, — вафли и все остальное…

Я был глубоко растроган. Разве не странно? — думалось мне. Долгие десятилетия я и не вспоминал об этом. И какой властью обладают надо мной мои же собственные слова!

«Что со мной происходит?» — удивлялся я. Такой уж я искусный оратор или философ? Ведь о чем бы я ни говорил, из слов выстраивалась прекрасная картина. Во всяком случае, для меня самого. Явственно возникал перед глазами румяный красавец-калач, извлекаемый из раскаленного жерла печи — так и хотелось схватить его руками.

Однажды в Южной Америке я попробовал каких-то ягод или странных фруктов, которыми лакомятся индейцы во время празднеств. Они вызывают чувство опьянения, в стократ более сильное, чем от вина. Как сейчас помню: верхушки кустарника вдруг засияли, а окружающий мир словно приподнялся над землею и закружился в крещендо. Нечто похожее происходило со мной и сейчас, я погрузился в завораживающие, фантастические видения.

Я заявил барышне, что отныне снова стану трудиться на совесть, поскольку теперь в этом появился смысл. До сих пор мне казалось, будто бы я требую от жизни того, что не существует. Но теперь вижу, что оно есть: я получил больше, чем когда-либо надеялся… ну, и все в таком же возвышенном духе. И хотя все это был сплошной бред, да и сам я не витал в облаках подобно какому-нибудь тощему юнцу, который впервые изливает душу перед своим идеалом, под столом невзначай касаясь коленом коленочки возлюбленной, над столом же, склоняясь к разгоряченному личику, он все-таки произносит: «Ах, этот день был чудо как хорош!»

— Ой! — вскрикнула она. — Ты трогаешь огонь рукой? — И вижу, что глаза ее затуманены.

Правда, из трубки моей высыпался пепел и я смахнул его рукой, только что же здесь удивительного?

Вот что значит завораживающее состояние.

При этом, замечу, за окном монотонно барабанил дождь.

И я взял ее за ручку. В этом заключался истинный и невыразимый смысл всего дня. Рука ее была лихорадочно жаркой, а меня от этого бросило в дрожь.

Стало быть, все эти метаморфозы имели гораздо большее значение. Настолько большое, что умом не охватишь. И название ему — любовь. Странная штука, человеческое существо жаждет ее, как иссохшая земля — дождя. Так уж оно повелось, и с этим ничего не поделаешь.

Но тем не менее тогда я не поцеловал ее. Нет, ни за что на свете, решил я про себя! Она беззаветно вверилась мне, значит, и я должен вести себя, как порядочный человек.

Возможно, это было ошибкой. Но можно ли знать, чего хочет женщина? Когда несостоявшийся поцелуй покажется ей трусостью, а когда — неземной добродетелью?

Пожалуй, все же она ждала поцелуя, поскольку вела себя как сомнамбула. Судите сами: я попросил стакан воды, она выбежала из комнаты, а я, не в силах пробыть без нее ни минуты, последовал за ней.

И вижу: стоит она в кухне, у водопроводного крана, вода льется, а она не знает, что ей делать — ни с краном, ни со стаканом, потому как руки у нее трясутся. И вдруг глянула на меня расширенными глазами.

— Женись на мне. Ну, правда же… — тихо, как во сне, произнесла она. — Увидишь, какой хорошей женой я буду, — тон ее был молящий. Она откинула мне на плечо голову, и рот ее стал похож на цветок, предлагающий себя весне.

Только на этом зачарованность и кончилась. Едва она выговорила эти слова, как — словно подхваченная огнем — мигом убежала в комнату.

Она сидела посреди комнаты и дулась на меня.

— Чего ты сердишься? — спросил я. Нет, она вовсе не сердится.

— Зачем говорить «нет», когда по всему видно «да»? — и я попытался поцеловать ей руку. Только ведь в таких случаях ластиться нельзя, никоим образом, если уж ты упустил момент. Я зажег свет, и конечно же, на редкость некстати. Иной раз темнота действует куда лучше.

— Не сердись, пожалуйста! — склонился я к ней.

— Ну что за бестолочь настырная! — вскричала она в сердцах. Незачем ее мучить, и вообще она не имеет обыкновения сердиться на людей. От огорчения у нее даже слезы выступили на глазах. — Вы не знаете нас, ирландцев! — она жгуче покраснела. — Не забывайте, с кем имеете дело, я вам не француженка какая-нибудь…

И что бы это значило? Ирландцы вообще не умеют сердиться, что ли?

— Чем тебе не угодили француженки? — попытался я обратить дело в шутку. Но она ничего не ответила. — Я понимаю, сейчас ты сердишься на меня из-за моей жены, но ведь это нечестно. Да и что тебе за дело до нее, когда я сказал, что вскоре разведусь с ней!

— Какое там! — перебила она меня. — Ты все равно никогда на мне не женишься.

Это было сказано с такой глубокой убежденностью, с такой горечью, что я затруднился с ответом.

— Значит, никак не желаешь мне верить?

Она раздраженно отвернулась. Правда, слова мои прозвучали недостаточно убедительно, я и сам почувствовал это. Не было в них прежней силы, как ранее, в темной комнате.

— Все же нельзя быть до такой степени нетерпеливой, — начал я снова. — Подумай сама: развод всегда нелегкое дело, а особенно в данном случае.

Я понятия не имел, что бы еще сказать.

— Есть еще и другая сторона, — пришла мне в голову спасительная мысль. — Я ведь даже не знаю, согласится ли она. Дело совсем не так просто. Очень надеюсь, что все получится, но как быть, если с ней не удастся договориться, если она заявит, к примеру, что не желает разводиться?

— Тогда убей ее! — злобно бросила она.

Тут я рассмеялся. По крайней мере, практический совет.

Почему я должен убить свою жену, я даже не стал интересоваться. Столько всего любопытного всплыло в памяти!..

Возможно ведь, и супруга моя вынашивает ту же мысль: как бы хорошо было освободиться. От меня, значит. Додумался я до этого вот по каким мелким признакам.

Начала моя супруга интересоваться историями о семейных драмах. Уголовная хроника в газетах и тому подобное. Интересовалась, можно сказать, демонстративно, вызывающе, — это мне только сейчас пришло в голову. Ведь иногда она даже зачитывала вслух, а в последний раз — аккурат вчера — весьма любопытную историю.

Жили вместе две сестрицы, одна — еще в полном соку, другая — старая, и молодая очень тяготилась старухой; та не давала ей ни отдыха, ни срока, а младшая-то была влюблена. Не долго думая, отправила она старушку на тот свет, причем спровадила ее очень ловко — отравила никотином. Все бы и осталось шито-крыто, если бы преступница сама не выдала себя. Под конец удача изменила ей… Ну, что скажешь на это?

А что я мог сказать?

— Неужто так легко отравить человека никотином?

— Почем мне знать? Попробуй!

Поначалу я не придал ее словам значения, но потом разговор принял куда более интересный оборот.

— Бедняга! — вздохнула моя жена, и я был уверен, что она жалеет старшую сестру — ведь, в конце концов, именно ее прикончили. Но нет, ее сочувствие вызвала младшая, которая выдала себя. Лиззи даже вздумала ее защищать. И тут же прочла мне небольшую лекцию о людях, которые, в сущности, лишние здесь. То есть о наглых хамах и властолюбцах, как она выразилась, от них никакого проку, а они знай себе живут. Видимо, лишь для того, чтобы заедать чужую жизнь.

— Я не только понимаю младшую, но и в полной мере оправдываю ее, — заявила моя супруга. — Если ты в тягость другим, изволь усвоить, что значит деликатность, и убирайся с дороги. То же самое скажу и себе, если окажусь в таком положении. Раз не умеешь распорядиться собственной жизнью, дай по крайней мере жить другим.

«Это я, что ли, здесь властолюбец и лишний человек?» — вряд ли камешек в мой огород. Да и не такой уж я старый. Я даже улыбнулся, все еще не переставая дивиться, как замечательно рассуждает эта женщина. Не зря она так любит философию. Не то чтобы бесстрастно, а напротив, с какою страстью излагает прочитанное, словно все глубоко продумала и пережила будто свое личное дело. Странное все же создание.

— Логично, — сказал я. — С собой каждый волен поступать, как ему заблагорассудится. Но с другими? Ведь не пытаетесь же вы внушить мне, будто вам дано судить, кто здесь, на земле, лишний?

— Да полно вам, — устало отмахнулась она. — Разумеется, это нетрудно рассудить.

И я с этим согласился: вдруг да она права? Я и без того человек неуверенный, вот и на сей раз, как много раз прежде, сказал себе: в этом ее великое преимущество передо мною. В ее непредсказуемости, безотчетности. Отсюда и ее уверенность во всем. Потому столь оригинальны ее суждения и всегдашняя свежесть ума. Она — в отличие от меня, во все мои года — не обременена традициями допотопного и изжившего себя мира.

Но что было моей величайшей глупостью: то ли, что сразу мне не пришло в голову отнести этот наш спор к себе, или же то, что я спохватился на другой день, — не знаю и по сей час. Да и не могу знать. Чем больше грехов у тебя на совести, тем мрачнее твои фантазии. А я именно тогда испытывал немалые угрызения совести, потому-то на другой день мне и вспомнилось многое, в мастерской у шляпницы и на улице, когда я брел к дому.

— Лишний человек? — пробормотал я, и от этих слов темная улица передо мной точно просветлела. — Стало быть, я должен «проявить деликатность», вот чего требует от меня рассудительная дама. Потому как я, видите ли, лишний. Стою поперек дороги тому, кто жаждет насладиться жизнью! Ясная речь, точнее не высказать.

— И до чего же замечательно растолковала она то, чего я до сих пор никак не мог взять в толк: почему мы живем так, будто бы случайно с неба упали рядышком в какое-то гнездо и по уши увязли в приторной сладости. — От омерзения меня аж пот прошиб.

— Но чего ради ей избавляться от меня? — попытался я вступить в спор с самим собою. — Именно теперь, когда она валяется дома целыми днями? Есть ли в этом смысл? Как ему не быть! Наверняка она в кого-нибудь влюблена или мечтает влюбиться. В кого? Безразлично. Так скоро, после парижских разочарований?

— Почему бы и нет? Чем скорей, тем лучше. Урвать хоть немного любви, да побыстрее. Разве сам я рассуждаю по-другому?

— И разве не я запугивал ее историей с весовщиком на тот случай, если ей вздумается бросить меня? А теперь она угрожает расправиться со мной, если я не отпущу ее на свободу. Таков ее ответ мне.

Я чуть не вскрикнул от удивления.

Но не следует понимать меня превратно. Не воображайте, будто перед вами хлюпик, постоянно дрожащий за свою жизнь, невропат, замученный кошмарными видениями. Об этом и речи нет, здесь другой случай, да и в жилах у нас кровь течет, а не водица. Ну, а уж коль скоро затронули мы серьезный вопрос, позволю себе высказаться и об этом: о жизни и смерти. Как относятся к этому у нас в роду.

Мы не трусливого десятка и со смертью не слишком-то церемонимся, уже хотя бы потому, что не так уж высоко ценим жизнь. Мой дражайший батюшка за полчаса до собственной кончины изволил выразиться следующим образом:

— Надоело мне все до чертиков, — и выпустил из рук газету. А затем прагматически поправился: — Надоели вы мне, — добавил он и вскоре после этого мирно опочил.

Все у нас в семье такие. Мы не любим жить, мы — пессимисты. Вот и я позволю здесь назвать себя пессимистом, хотя и не в том смысле, как его понимают философы, а гораздо проще.

— Видел ты поросенка? — спросил меня какого раз мой отец. — Хрупкая, мелкая живность, хватают его чужие руки, намереваясь съесть, ну как тут не завизжишь! Вот и твоя участь на земле такая же! — благодушно утешил меня старик.

Да, таков удел мой и моей души. Ведь в том, что человеку нехорошо тут, на земле, я никогда не сомневался. Мир задуман как горькая шутка, а быть человеком унизительно — это не только мое мнение — оно у меня в крови. Здесь помыкают душой, дарованной человеку: сулили ему все блага на свете и обманули. Как бы это поточнее выразиться? Он несет в себе сущность бытия, более того, поползновение на вечность, и какова же его участь? Гонения и бегство, страх за свою жизнь с первого момента существования — возможно ли это понять умом? Чтобы этот полученный взаймы крохотный огонек постоянно грозили загасить? Чего же еще мне страшиться? Подобно аккумулятору я коплю в себе воспоминания, и все же часть их утрачиваю, другая часть преобразуется, ее переформировывают пространство и время, и о какой тут целостности можно говорить? Словом, это моя история, которая никому не ведома, да и сам я в конце концов не верю в нее. Но мне все мало. Хотелось бы под конец еще немного этих жизненных впечатлений, затем еще и еще, жажда неутолима и похожа на состояние человека, пьющего и пьющего, не переставая. Уж он и лопнуть готов от этого несметного количества поглощенной жидкости, а все равно не может напиться. Словом, для души непостижим сей мир — вот я к чему веду, не ее, души, это родные пределы, здесь все не то, чего бы она ждала и хотела… Но ежели человеку она чужда, тогда кому она нужна? И что мне за дело, ежели некий высший разум, быть может, находит в этом развлечение, если в радость ему моя жизнь с ее никчемными борениями?

Я не философ и наверняка неумело выражаю свои мысли. Но ведь как-то же должен я выразить то, что чувствую по этому поводу.

Ну, а теперь продолжим. Суть здесь в том, что я отродясь не слишком боялся за свою жизнь. Надо уйти — уйду. Даже согласен оказать эту услугу, если кому-то очень хочется.

Не потому я так уж сильно испугался. По другой причине.

Ведь с этим я должен жить дальше. То бишь с супругой моей. Потому как смогу ли я порвать с нею?

У меня голова шла кругом, в такой ужас повергли меня слова юной барышни, мисс Бортон, намекнувшей, что мне, мол, все равно никогда с нею не развестись.

Испугался я донельзя. Потому как поверил ей. Ведь она словно зеркальце мне приставила, и оттуда глянуло на меня страшное лицо. Истерзанное, чудовищное.

Но затем я все ж таки успокоился. Барышня была до того мила, помирилась со мной. Я, говорит, Мечислав, не сержусь на тебя, постараюсь быть терпеливой. — Удостоила меня доверия, поучала, бранила. Дала мне яблочко и спросила, не голоден ли я. Не болит ли у меня зуб? Люблю ли я пиво? И почему не люблю, когда она, например, очень любит… Теперь она даже посвящала меня в свои тайны.

— О-о, а я прямо-таки обожаю двойное темное пиво, — кротко призналась она, точно ангелочек потупив свой взор небесной чистоты.

Стоит представить эту картину: «ангелочек» порхает среди пышных темных волн, со светлой розочкой на груди и огромным кувшином пива в руках, и слизывает с нежных губок своих хмельную пену. Как есть котенок. А вернее, не только пиво обожала она, но и прочие земные блага — например, деньги. И не в принципе, как все добрые люди, а монеты особенно, ежели они были новехонькие да блестящие. Приносил и я ей монетки — сперва, конечно, какие поскромнее: одну-две сверкающих полукроны или последней чеканки талер Марии-Терезии, а под конец даже наполеондор с изображением ангела. Надо было видеть, как мечется ее сердечко: что ей делать со своим сокровищем, ведь это все-таки золото.

— Ах, золотко, золотце! — приговаривала она, разрумянившись, и личико повлажнело от душевных борений. Стоило видеть, с какой внезапностью исчезал вдруг золотой, когда она наконец решалась принять его.

— О Господи, благодарю, благодарю вас, — смятенно восклицала она. — Стало быть, я смею его принять, не так ли? — Вот и щелкнул замочек ридикюля, не видно было, куда пропал сам ридикюль, а уж куда исчез ангел и вовсе было не догадаться.

«Ну, знаете ли, это еще не жадность! — могут возразить мне. — Для нее это исполнение давней мечты, заветного желания детства».

Но ее очень волновало, всегда ли она получает то, что ей положено. Она не стеснялась торговаться, сопровождая процедуру подобными возгласами:

— Как, по-вашему, деньги у меня краденые, что ли?

А вот как распекала она меня однажды:

— Легкомысленный ты человек, Мечислав! Не так уж легко тебе денежки достаются, чтобы можно было разбрасываться ими.

— За свои-то кровные в другом месте разживусь чем-нибудь получше этого, — заметила она однажды трактирщику да с этими словами и встала. — Фи, как только не совестно!

Пришлось нам оттуда уйти, а мне она так объяснила свое поведение:

— Бывают люди, кто за всю свою жизнь даже ненароком не получит ни пенни, чтобы не пришлось его отрабатывать. Подумать только: каких трудов стоит продать какую-нибудь корзинку, за каждый грош в отдельности приходится спину гнуть, и все же хоть часть заработанного уходит впустую. То при сдаче обсчитают работягу, то купит десяток яиц, а среди них два попадутся тухлые — two out of ten are rotten, — не упустила она случая обучить меня правильному выражению, — ну, разве не обидно?

Между делом, как я уже упоминал, она учила меня есть, пить, говорить и всяким разным правилам приличия. Прогуливаться… Мы очень помногу гуляли, Бог весть чего ради. Судя по всему, возможность ходить, гулять давала должный простор ее душе.

Как-то раз, однако, она очень сильно продрогла. Мы вновь предприняли долгую вылазку, довольно далеко от Лондона, как вдруг нас настиг мороз. Правда, мы и раньше часто слонялись вблизи каменоломен, бродили, стояли на мостах, наблюдая за проезжающими мимо повозками.

— Ой, у меня ноги замерзли! — воскликнула она вдруг. — Сейчас вмиг почувствовала: ноги окоченели! — Голос ее звучал задорно.

Я предложил короткую пробежку, в таких случаях помогает, да, может, и трактир попадется.

И мы припустились, ветру и мраку навстречу, через небольшую рощицу — к селу.

— Лучше вам? — спросил я, видя, что она совсем запыхалась.

— Умираю, — коротко ответила она. Тогда я схватил ее на руки и побежал дальше. Стоит ли вдаваться в подробности? Наконец я уловил пивной дух.

— Вот и трактир! — сказал я. — Слезайте, сокровище мое, чтобы мы могли войти.

— Не могу, — мягко возразила она. — Ноги одеревенели.

Тогда я ее поцеловал. Она ответила. Так я и стоял, держа ее на руках и осыпая поцелуями, мы едва не упали, теряя равновесие.

Наконец полоска света метнулась к моим ногам — кто-то вышел из трактира. Я внес свою ношу в тепло. Посетители решили было, что у меня на руках покойница, и протестующе вскинули руки. Но когда разглядели прелестное создание, заулыбались.

— Дайте поскорее комнату! — потребовал я, потому как трактир был при постоялом дворе. — Жене моей сделалось дурно.

Комната аккурат нашлась, к тому же хорошо протопленная: комната местного ветеринара, которую по пятницам всегда протапливают. Я пронес барышню прямо туда.

А теперь позвольте привести сцену, свидетелем которой я стал однажды в Гамбурге. Пьяный человек сидел посреди улицы в луже — дождь поливал вовсю, — и громко сетовал, что никак не может выбраться оттуда. Тем более что стоило ему шелохнуться, как приятель заталкивал его обратно. — Ich bin der Herrgott[1], — говорил он пьянице и не давал ему ни малейшей возможности подняться. — Was machst du mil mir?[2] — плаксивым тоном повторял бедняга, но приятель не давал ему пощады. — Ich bin der Herrgott, — раздавалось сверху.

Примерно в таком же положении очутился и я, подробности сей момент расскажу.

— Надо поскорей сунуть ее под одеяло, — посоветовала мне трактирщица. «Ее» — то бишь «леди», как она выразилась. — И грелку к ногам, я сейчас принесу.

С тем и вышла. А я сделал все, как она мне советовала: сунул «леди» в постель. Конечно, раздел перед этим. В чем это заключалось?

Снял с мисс блузочку и юбочку, и она не противилась. А вот в поясе и подвязках для чулок я совершенно увяз, запутавшись в уйме голубых и розовых тесемок. От усердия меня аж пот прошиб. «Знай, чем дело кончится, нипочем бы не взялся!» — растерянно бормотал я.

Понятное дело, мне было не по себе. Что толку, что на шее у нее был медальончик, назначение коего оберегать ее от всех бурь земных и небесных, а ручки и плечики такие тоненькие и беззащитные… но когда выпрастываешь бутон из укрытий или достаешь восхитительный кулечек, в котором скрывается клубничка, благоухая неземными ароматами… ощущение было в точности такое. В общем, неудивительно, что мозги у меня пошли набекрень. А ведь я, после того, как опустил ее на кровать и укрыл одеялом, разложил в порядке ее одежду — безумие чистой воды! Юбочку расправил, блузочку отдельно расстелил на стуле, чтобы не помялась, башмачки сунул под стул, а у самого уже глаза на лоб лезут. Ну, и наконец обратился к ней:

— А теперь подари мне поцелуйчик. Кажется, я заслужил, — попытался я взять беспристрастный тон, думая про себя: если уж сейчас не попросить, то, право же, курам на смех себя выставить.

Да ведь и прошлый раз она осердилась аккурат потому, что я не попросил.

— Поцелуйчик! — повторил я и попытался послать ей завлекательный взгляд, насколько это в моих силах. Только она не ответила. Вернее, не сразу.

— Спать хочется, — медленно процедила она, лениво помаргивая, — точь-в-точь сонная кошечка.

— Ну, хотя бы один! На сон грядущий.

В ответ она протянула мне руку. И я припал к ней сперва, а затем, помнится, без промедления потянулся к губам. Если уж быть точным, то и руку, и волосы, и губы, даже подушку готов был проглотить. Что вполне понятно, если учесть, что малышка чуть не выбила мне зуб. С такой страстью меня еще отродясь никто не целовал. Я даже не подозревал, что такое бывает. И что столько пыла и огня может таиться в этакой щупленькой кошечке.

Здесь, в этом месте, я должен поделиться одним своим странным соображением, от которого никак не могу избавиться. Ведь до чего же вульгарен и пошл человек, если вдуматься! Скажем, что делал я всю свою жизнь? Все то же самое, что любой другой сделал бы на моем месте. Будем откровенны. Когда представлялась возможность целоваться — целовался, непременно и неукоснительно, будто машина. К тому побуждает нас заведенный порядок жизни. Ведь что было бы, к примеру, если бы девушка и в самом деле уснула, да и я тоже? Возьмем этот крайний случай. Двое влюбленных, которые в порядке исключения один-единственный раз не пожирают друг друга глазами, губами, руками, а засыпают один подле другого тихо-мирно, что твои птенчики, погрузясь в некое нескончаемое блаженное взаимодоверие. И сколь бы странной ни показалась иному эта мысль, мне она теперь пришлась бы по нраву. И не только потому, что перегорел я в земных огнях, но… и тогда мне хотелось не этого. Никоим образом не того, что происходило до сих пор. На память я покамест не жалуюсь. Взаимодоверие — вот чего искал я по свету! Но не станем продолжать, не хочу взывать к чувствительности. И так всегда случалось совсем не то, чего мне хотелось бы.

Продолжим лучше с того места, на чем я прервал свое повествование. Признаться, теперь я склонен считать себя счастливчиком из-за того, что произошло потом, — как бы я ни был огорчен в тот момент.

Барышня на миг коснулась рукой моего лица, я тотчас вскочил и метнулся к двери.

У порога топталась трактирщица, не могла открыть дверь, потому как руки ее были заняты обмотанными тряпьем кирпичами. Я долго не мог взять в толк, что бы это значило.

— Боже милостивый, на кой они мне, эти кирпичи? Дом я строить не собираюсь!

Затем разобрались — кирпичи прогретые. Я их взял, но тут же и переложил куда-то. А теперь следует более трудная часть событий: я возьми да и запри дверь за трактирщицей.

Действия мои были встречены испуганным воплем, да таким, будто барышню жизни лишают. Я еще удивился, как это слуги не сбежались.

— Что ты там делаешь? Никак, запер дверь?

— Уж не собираешься ли ты соблазнить меня? — в страхе вопрошает она. А я от волнения чуть не рассмеялся при виде ее ужаса. Сидит на постели этакий взъерошенный ангелок, а в глазах — сплошной кошмар. Будто бы только сейчас до нее дошло, куда она попала и что с ней могло произойти. Пальцы запустила в волосы, встопорщила, как отчаявшееся дитя, бретелька с плечика приспущена, маленькая грудь полуобнажена. М-да… Мы-то ведь даже вообразить не в состоянии, что для них значит целомудрие. А мы, соблазнители, для них страшнее душегубца любого!

— Ступай отсюда! — вдруг принялась она умолять меня. Лучше уж эту сцену не описывать. Ах, не губил бы я ее жизнь молодую! На коленях молит-заклинает меня, если я люблю ее хоть чуточку, уйти из ее жизни. Ведь она так жить не может, для нее это верная погибель…

И плачет, плачет, не переставая, печально и чуть слышно. Прежде уж на что она любила своего папеньку, а теперь даже в глаза ему смотреть не решается.

— Вот ведь как низко я пала, — жаловалась она мне. — Теперь и сама я уподобилась тем несчастным созданиям, кого общество вне закона ставит. — И в отчаянии давай по одеялу кулачками лупить, даже сбросила его с себя.

Поднял я одеяло и попытался успокоить ее в меру сил своих. А что еще остается в таких случаях, особенно ежели со стыда провалиться готов!

Хотя, с какой стороны ни поверни дело, а все же характерно то, что со мной тогда произошло. Я не говорю, будто бы из этого действительно могло что-нибудь выйти — хотя как знать. Ведь человек, он на многое способен, сколько я всякого насмотрелся, — но заранее никто не знает, что с него станется. Вот и в связи с этим случаем у меня в точности такое ощущение, что никогда еще я не был так близок к тому, чтобы изменить свою жизнь, как именно тогда и там, во тьме трактира. То был один из редких моментов, когда не оставалось во мне больше никаких сомнений. Поскольку самого себя я спрашивал только об одном: что ты собой представляешь? Разве не в том смысл дней твоих, чтобы об этой малышке мечтать? Но даже и это невозможно — мечтать. Ведь стоило мне только на миг решиться и понадеяться на лучшее, как сила, покрепче моей, обратно толкала. В самую середку той самой лужи, безжалостно, неумолимо.

Все же стоило бы хоть малость призадуматься над тем, что тогда творилось со мной. Не был я таким уж слабаком. Собраться бы мне с духом, и не сыскалось бы Высшей силы, способной мне противостоять. Только ведь тот гамбургский нытик был пьян и — не следует забывать! — я на свой лад тоже. А уж до какой степени я был опоен, лишь сейчас начинаю понимать в полной мере. Насколько каждая клеточка во мне была пропитана тем ядом, который тогда я называл понятием: «моя жена».

Вот к чему я упомянул только что гамбургских пьянчужек. То бишь вот почему не мог я выбраться из лужи.

— Что же ты гонишь меня прочь, коли я так крепко тебя люблю? — сказал я барышне. — Экая, право, глупость несусветная!

— Не нужна мне твоя любовь!

— Ты тоже любишь меня, сама же признавалась.

— Не хочу я тебя любить! — рыдая, отвечала она. — И видеть тебя больше не желаю! — Рыдания продолжились.

Я ласково обнял ее.

— Нет, нет! — вскричала она вне себя от ужаса. — Ненавижу тебя и любить никогда не любила! У тебя только и было одно на уме, как бы соблазнить меня!..

Очень я тогда обиделся. И почему именно из-за этого обвинения? Не зря же ссылался я на тот случай в Гамбурге.

Надел я пальто и подался к выходу. Причем молча. Вроде как достоинство не позволяет отвечать на подобные оскорбления.

И тогда она заговорила, нарушив тишину. Не то что ангельская чистота — звук хрустальных колокольчиков, вот что было в ее голосе.

— Прощай! — горестно выговорила она.

И я был вынужден остановиться — до того сделалось сердцу больно от этого ее стона души.

— Не обождать ли мне все-таки снаружи?

Она закрыла глаза рукой.

Стало быть, ушел я. Но возле трактира постоял еще какое-то время. По-другому не мог: не слишком сил-то хватало идти, спотыкался на каждом шагу.

Что творилось во мне? В сердце — тупая немота. В ушах — какие-то бессмысленные речи и даже музыка.

А если уж точнее выражаться: внутри все словно заполнено было колокольным звоном, и я слушал его.

— Ах, господин решил удалиться? — могли бы спросить меня. А почему, собственно, он удаляется? Уж не порешил ли он ту барышню наверху? — И другие аналогичные разговоры звучали внутри. — Так что же он содеял с нею? — допытывался некий голос. — Раздел ее? Браво! Малость побаловались, значит?

Надо бы припуститься бегом, чтобы успокоить ток крови и вытеснить из памяти пережитое унижение, но не получалось.

— Выходит, я пригвожден к этому столбу позора? Будь он неладен, весь этот мир! — заругался я про себя.

Ведь у меня даже мелькнула мысль, а уж не вернуться ли мне и не вышибить ли дверь там, наверху…

— Как у нее хватает дерзости гнать меня прочь после того, как сама же позволила мне раздеть себя? Что за наглость? Обращается со мной, как со скотиной, вертит мною, как вздумается!

И тут меня бросило в жар с такой силой, что я едва устоял на ногах.

Мне вдруг почудились огоньки вокруг ее губ, померещились те самые ароматы, что источает она, как будто в комнате ненароком опрокинули горшок с медом.

— Дьявол! Да ведь не факт, что ей действительно хотелось, чтобы я ушел! — осенило меня вдруг. — Поди знай этих женщин, чего им по правде хочется! — Меня так и подмывало броситься обратно. Тем более что смешок жены моей сделал свое дело. Тот оскорбительный смех, каким она сопровождала разыгрываемые ею сценки моего неловкого поведения с женщинами. Ею же придуманные истории, которые вот ведь возьми да сбудься.

— Опять разиню из себя состроил? Его отсылают шутя, а он поворачивается и уходит! — слышалось мне в этом смехе. — Там, наверху, в теплой постельке дожидается юная красотка!

Внезапно на меня навалилась усталость и — странным образом — стронула с места. Топ, топ — услышал я звуки собственных шагов.

Ну, наконец-то! Главное хоть с места сдвинуться.

Теперь уже я мчал во всю мочь, чтобы как можно скорей очутиться в Лондоне. И вид у меня был такой, будто бы где-то ждут неотложные дела.

Но что же мне делать сейчас в Лондоне? Идти домой? Да ни за что на свете!

Подался я к Кодору, и встретил он меня с бурным восторгом. По двум причинам.

Во-первых, мне предстоит немедленно отправляться в Брюгге: там подворачивается возможность, и не абы какая, и даже не у спасательных служб — контракты с прекрасными условиями вот они, можно сказать, на руках… и так далее. Главное, что платят там очень хорошо. Так что надо ехать в Брюгге, да не откладывая. Вернее, не сей момент, придется обождать малость, он сам скажет, когда пора отправляться. Словом: сидеть, не ехать — это было первое неотложное дело.

А во-вторых, прямо сейчас я должен отправиться вместе с ним на «одну приятную встречу», чтобы он не помер со скуки, потому как там соберутся сплошь бородатые да убогие придурки, с которыми он, хоть убей, не знает, что делать.

— Пошли, Якаб, ты должен развлекать-потешать этих бородачей, — такую мне поставили задачу. — И не вздумай увильнуть, лишние связи не повредят. Почем знать, может, там враз влюбится в тебя кто-нибудь, — уговаривал Кодор. Говорил он по-итальянски, как всегда, когда на него находил стих.

А меня чуть кондрашка не хватил от усилия не только прислушиваться к его речам, но и всячески выказывать, что я, мол, на седьмом небе и от приятной перспективы, а главное, от него самого. Ну тут уж никуда не денешься. Ведь я прикинул, будь что будет, сейчас поднажму, глядишь и выдавлю из него хоть что-нибудь. Потому как разгуливать по этому городу я больше не собираюсь. Хватит, нагулялись.

— Постой, — удержал меня Кодор, — отведаем-ка этого молочишка! — (Понимай: «винишка».) И забегал, засуетился, сам налил мне чего-то темного.

— Что это, по-твоему? — с довольным видом спрашивает он, спрятав бутылку за спину. — Определи, если сумеешь, конечно! Нюхать бесполезно, все равно ничего не унюхаешь! — принялся он подначивать меня, хохоча во все горло. — Ну, так что это такое?

Я даже пробовать не стал. Смолянистый дух вперемешку с дымком. Этого мне было достаточно.

— С островов Самоса, — вынес я суждение тоном заправского дегустатора.

— Из моих родных краев, — растроганно прошептал он. — Новый бизнес я начинаю, старина, — перевел он разговор на другое, и видно было, что сам не свой от счастья.

И принялся посвящать меня в подробности. Два греческих предприятия обанкротились, а он все перекупил у них. — К тому же и английские интересы здесь замешаны! — радостно воскликнул он. Интересы Англии были у него на первом месте.

— Я парень ушлый, семи пядей во лбу! — кричит он мне. — Признай, что я гений! — И пошел распространяться, до чего он умник-разумник. Эти (знать бы еще, о ком речь!) воображают, будто бы он оказывает им услугу, а наряду с этим некий грек по имени Никандер даже вот-вот разорится, что и есть самое пикантное во всей истории, потому как Никандера он терпеть не может…

— Вычитаешь, складываешь, прибавляешь и получаешь чистую прибыль, — с торжествующим видом втолковывал он мне. И добавил: — Слово чести, Юпитером клянусь. — По ходу дела он перешел на английский. Ни словечка разумного, сплошная белиберда. Но главной причины тому я так и не сумел уразуметь никогда. Берут, допустим, молодого человека в обучение и отчего бы не с самого начала втолковывать ему азы дела? Нет, нипочем не дождетесь! Выталкивают его на самую что ни на есть середку, и доходи до начала своим умом. Точно так же и с «гениями» этими дело обстоит. Ни за какие коврижки не объяснят честь по чести, чтобы и несведущему человеку ясно стало.

Наконец все же расхлебал я это хлебово и смекнул, что речь идет о масле оливковом, да в таких несметных количествах, что им хоть все Соединенное королевство умаслить можно. Но что за масло! Глянешь на свет — точно солнце жидкое переливается, и цвет не желтый, а золотистый.

— Ну-ка, дай, — говорю, — на твой чудо-продукт подивиться!

Какое там! Нет у него масла этого, ну ни пинты. Вот они, дельцы гениальные, какими капиталами заправляют, а предмета сделок не увидишь, не ухватишь. Судя по всему, они не товаром торгуют, а сделками — бумажками. Мне до таких масштабов далеко, я когда сделку заключаю, на бочке сижу. И люблю, когда денежки на бочку выкладывают. Ну ладно, оставим это.

В общем, выяснилось следующее: Кодор основал компанию по торговле маслом, все дела у него в руках, за «сущие гроши», как он выразился. Не пройдет и двух месяцев, как масло хлынет в Лондон. «На кой ляд?» — подмывало меня спросить, но я промолчал. «Ну, и пусть его хлынет!» — подумал я. Все эти богатства хранятся в «прекрасном» порту у него на родине, а в каком порту — он сказать не может. Больше мне и по сию пору ничего не известно об этом деле.

— Вот на радостях мы и решили собраться сегодня, — заявил Кодор. — Я имею в виду основных пайщиков. Тебя я тоже включу в их число, — адресовался он ко мне. — Не беспокойся, такую жирную добычу я не упущу!

А теперь представьте себе следующее. Сам не знаю, что тогда на меня нашло. Морок, что ли, какой-то навалился или отупение чувств? Такое впечатление, будто окутало бурым туманом. Сидел я там, кивал головой с таким видом, будто все его восторги и великие прожекты меня ах как интересуют, и вдруг поймал себя на том, что к словам его даже не прислушиваюсь.

А Кодор распахнул дверцу одного из гардеробов и шагнул внутрь, словно это была всего-навсего соседняя комната. Я и уставился туда, в этот шкаф, раздумывая, что бы это могло быть — умывальная и гардеробная, соединенные вместе, и до чего странно это, как и все остальное, что его окружает. Кодор меж тем разделся, надел чистое белье, другую одежду, а сам все говорил, говорил… И вдруг я ни к селу ни к городу перебил его:

— Послушай, Кодор, не мог бы ты через свой банк достать мне металлические монетки? Новехонькие, разумеется.

Он чуть из гардероба не вывалился.

— Ну, и просьбы у тебя! — развеселился он. А я только в тот момент очухался. Мысль-то у меня была простая: хорошо бы раздобыть несколько новеньких монет и послать барышне, без всяких сопровождений. Ну, разве что черкнуть пару слов: шлет, мол, на память г-н капитан Я. Шт.

— У меня из головы нейдет прибор новой конструкции по проверке монет, — наспех подбросил я Кодору идею. — Такой небольшой приборчик, чтобы в денежных автоматах можно было выбраковывать фальшивые монеты. Для чего и требуется несколько новеньких образчиков, — выкрутился я.

— Да что ты говоришь? — глянул он на меня с подозрением. — Ишь ты, какой умник выискался! — съязвил он. — А я и не знал, честное слово.

Он уставился на меня, словно желая сказать:

— Плут ты, братец! Не иначе как задумал обвести меня вокруг пальца!

Затем, в отдельном кабинете гостиницы «Брайтон», со стенами, затянутыми красным шелком, я достал свое самопишущее перо и настрочил супруге следующее послание:

«Крохотулька моя! Я сейчас с Кодором, с ним же вынужден остаться и на ночь. Бизнес есть бизнес. А там — в страну диких голубей, в Бразилию, судя по всему, на полгода. (Эти слова я подчеркнул.) Прежде, однако, на следующей неделе наведаюсь в Брюгге. Но еще допрежь того предстоит обмыть дельце — так требует мораль, ну и жизнь тоже. Надо же размягчить старого сухаря, поскольку сейчас, к сожалению, я целиком завишу от него. Стоит только ему захотеть, и все пойдет как по маслу. Далее: сегодня, пожалуйста, не зачитывайся заполночь, иначе будешь не в духе, когда я загляну к тебе под утро с охапкой солнечных лучей. Под стать Аполлону».

Закончив послание, я обратился к Кодору:

— Не желаешь ли передать поклон моей супруге?

— Как не желать, очень даже желаю. — И на оборотной стороне листка приписал: «Почтенного супруга вашего пытаюсь сделать женоненавистником. Старый черт: сэр Александер Кодор».

— Ты уж и сэром успел заделаться? — испуганно поинтересовался я.

— А ты и не знал? Уже целую неделю.

Однако быстро же у них эти продвижения получаются!

Словом, отправил я письмецо вместе со скромным букетом роз, какой удалось раздобыть в вестибюле гостиницы, затем подсел к столу и предался житейским радостям.

— Мясо, хлеб да вино — без этих трех вещей мне и жизнь не в жизнь, — объявил я компании. И должен заметить, людей завоевать не трудно, в особенности если есть у тебя к тому хоть какие-то способности. Да тут много и не требуется. Если перед вами толстяк, это можно обыграть. Или, ежели человек умеет подражать животным, скажем, ржать, как лошадь, что ли. У Кодора, к примеру, есть характерная плутоватая усмешка и этакие сладковатые морщинки в уголках глаз, делающие их похожими на изюминки. Представляете, какое впечатление это производит, вздумай Кодор клиента к его же собственной пользе склонять?

«Что ж, — подумал я, — сегодня я в состоянии покорить мир. Отчего бы и нет? В особенности, ежели тут эти дивные чаровницы!»

Для начала я продемонстрировал собравшимся, сколько я способен съесть и выпить. Кодор, кстати, меня и представил такими словами:

— Честь имею представить вам пожирателя устриц!

И, оборотясь к гостям:

— Прошу любить и жаловать: отважный капитан ван Малахольн. — И все рассмеялись. (Представлена была и «нахохлившаяся птица» — как потом оказалось, врач на пенсии.)

Однако, что гораздо существеннее, присутствовали в компании две очаровательные дамы, которые — хотите верьте, хотите нет, тотчас зачислили меня в свои любимцы и давай пичкать. Своими нежными ручками пододвинули ко мне уксус, горчицу и прочее, что требуется, и со смеху покатывались, на меня глядючи. Видать, душа просила озорства незатейливого, стосковались милые дамочки по невинным развлечениям. От аппетита моего пришли в восторг и принялись соперничать, кто из них ловчее сумеет приласкать меня и высмеять. Словом, в считанные минуты воцарилось за столом развеселое настроение, и Кодору это явно пришлось по сердцу.

— Капитан — парень что надо! — аттестовал он меня. — Ну а я, по крайней мере, хоть знаю теперь, как ему удается покорять женщин.

— Он действительно покоряет их? — уточнила одна из дам.

— Это не человек, а волшебник, — подхватил мой приятель. — Стоит прекрасному полу увидеть его на перроне, и красотки, все как одна, готовы соскочить с поезда.

Дамочки и вовсе покатились со смеху.

— И до чего же он огромный, — заметила одна из них не без страха в голосе. Со страхом, но и с интересом, — подобное нельзя не почувствовать. В ответ я, не поднимая головы и не переставая работать челюстями, лишь искоса бросил на них устрашающий взгляд.

— Уверяю вас, это сущий чародей, — повторил Кодор. — Ну-ка, расскажи нам, что ты умеешь, — обратился он ко мне. — Начать с того, что в нем четыре сотни фунтов веса, так сказать, нетто. Ей-богу, не вру! Съесть за один присест четырех гусей — ему раз плюнуть, а после закусить двумя десятками фаршированных колбасок, в уксусе. Вот так-то! Верно я говорю? — обратился он ко мне. Я холодно кивнул.

— Одним словом, чудовище, — заметила одна из дамочек. Подобные замечания мне тоже по нраву: ведь как подсказывает мой опыт, они всегда неотделимы от сладостных страхов.

Компания потешалась на мой счет, и я был не против. А с чего бы мне спорить да возмущаться? Пускай их резвятся. Весь мир наш — что рыхлый клубок. Взъерепенишься, дернешь не за ту нитку, и все связи порушатся. Нужно ли мне это?

Я обвел взглядом собравшихся: небольшая, приятная компания деловых людей — шестеро мужчин, считая и нас с Кодором, и две дамы. Незачем говорить, что ни один из них не был бородатым простецом, как заранее характеризовал их Кодор. Далее: ничего общего между ними не было — это сразу же чувствовалось. Впрочем, нечто общее все же отмечалось: каждый надеялся извлечь какую-то выгоду из общения с другими, ну, и в бизнесе они разбирались слабо. (То есть четверо, кроме нас.) В особенности, уже упомянутый мною господин доктор, мужчина с суровым взглядом.

Касательно торговца чулками и нижним бельем — его пьесу даже ставили на венской сцене, — смело можно сказать: такой не станет за сделками гоняться. И еще двое: судовладелец и держатель пакета акций стекольного завода — бесспорно, легкая добыча для хищнических аппетитов Кодора. Кстати, даже в юные свои годы я и предположить не смел бы, что подобных простаков можно встретить в самом центре Лондона. А эти живут здесь, как ни в чем не бывало, убаюканные своей детской верою. Дивны дела твои, Господи! Но мне с тех пор не раз доводилось подмечать подобное, и именно здесь, в Англии.

Кодор и общался с ними соответственно — ласково и бережно, чисто родная мать. Ему явно хотелось привлечь их на свою сторону, на этот счет у меня не было никаких сомнений.

Более того! Да ведь я и обе прелестницы находились здесь только ради этой цели: мы поставляем музыку к застолью. Стало быть, немалые суммы стоят на кону — не станет же этот прохвост созывать столь большую компанию в отдельный кабинет, обитый красным шелком, — сообразил я в мгновение ока.

Впрочем, мое дело сторона!

Я объедался жарким из телятины, с пылу с жару — нога, запеченная одним куском.

— Пусть будет фунта два, не меньше, — заказал я официантке, с давних пор зная, что нет ничего вкуснее, как прямо с огня и цельным куском. Тогда мясо сочное и воздушное, как розовое облако.

Я упивался наслаждением. Никому было не догадаться, что происходит у меня внутри.

— Уважаемые дамы и господа! Прошу не беспокоиться, желудок у меня в полном здравии, — доверительно заметил я. Стоит ли вдаваться в подробности? Как сытый голодного, так и здоровый хворого не разумеет!

«Ну, держись, старина, я тебя повыпотрошу», — лукаво подумал я и, конечно, не скупясь, вливал в себя дорогие напитки. Кодор не преминул устроить из этого цирковое представление.

— Смотрите, смотрите! — возопил он. — Что вытворяет негодник! Вливает в себя, словно в бездонную бочку, и даже не глотает!

— Ой, я хочу посмотреть! Я хочу посмотреть! — вызвались обе куколки. Им я тоже показал, как это делается. Как вливает в себя человек полпинты спиртного и даже не сглотнет, чтобы воздуха набраться.

— Может, у него глотка луженая? — интересуется одна милашка.

— Скорее уж у него душа каменная… — замечает другая.

Ага, эта дамочка поумнее будет. «Душа окаменелая», — так и хотелось мне ответить.

— Что же касается внутренних сил, — сказал я, — то, пожалуй, воздержимся от их упоминания, хотя бы минут на пять. Выясним, что скажет на это душа жареного теленочка. Сперва его съедят, а уж потом проявят к нему милосердие.

Дамочка какое-то время молча разглядывала меня, словно ей тоже хотелось сказать: «С этим держи ухо востро!»

Здесь самое время описать прелестниц. Они и впрямь были прелестны и обольстительны, к тому же обе черные. С головы до пят, точно лоснящиеся, черные пантеры — поистине демонические создания. Прежде всего у обеих были черные глаза, но ведь сколько оттенков может быть у черного: у одной — мечтательно-манящие, у другой — горящие пламенем. Одежда на них тоже сплошь темная, волосы — воронова крыла, а зубки остренькие… Так и подмывало попросить: кусни меня за ушко.

Готов понять человека, не согласного со мною по части женского очарования. Правда, мне тогда почти все молодые особы нравились, это точно. Однако могу заверить каждого, что эти женщины обладали властью над мужчинами. Только вот как доказать? Призвать в свидетели старого доктора, который тоже принял мечтательный вид, печально помаргивая и озираясь вокруг, — этим никого не убедишь. Торговец дамским бельем вообще не в счет. Стало быть, наиболее убедительное свидетельство все же мое, если принять во внимание, что сам Кодор не напрасно привлек их сюда, а явно для того, чтоб те покорили наши сердца. Не говоря уже о том, что одна из дам (на груди которой, кстати, красовалась маленькая бабочка из черных кружев) была пассией самого Кодора. Это довольно скоро выяснилось из ее мимолетного замечания.

— Что вы так разглядываете на мне, сэр Александер? — спросила дама.

— Любуюсь украшениями, теми, что на вас, — ответил мой приятель. — А вами — и того больше, — недвусмысленно добавил он.

Короткая фраза, а мигом все стало ясно: украшения презентовал он, а потому и вправе любоваться.

Итак, по соседству звучала музыка, с очень интересной игрой ударных типа гамелана и резкими выкриками, а эти две птички поклевывали виноград по ягодке, да пощипывали сдобный калач — деликатно, крохотными кусочками и прихлебывали шампанское — грациозно и неспешно, к тому же чокались, на манер матросов в корчме, и приговаривали: a thousand year, ching-ching, будь здоров на тыщу лет, дзинь-дзинь и далее в таком же роде… и смеялись, смеялись беспрестанно. Даже от такой малости опьянели. А к полуночи дама с бабочкой, Кодорова приятельница — черное платье на ней было в обтяжку, и при каждом ее движении шелк переливался на округлых формах, — словом, эта красотка вдруг возьми да заяви мне: желаю, мол, вас покорить. Та-ак… И что же мне теперь делать?

«Ну-ка, Якаб, докажи, хороший ли ты друг?» — подначивал я самого себя, потому как положение складывалось непростое, и не только из-за выпивки. Душу мою одолевали сомнения.

«Красотке с бабочкой» я со всей очевидностью по душе пришелся, такое обычно чувствуешь. Но и другая на меня глаз положила, а с двумя сразу путаться — сам запутаешься.

Спрашивается, что же теперь делать? Две любовные паутины одновременно не соткешь. Или соткешь? Попробуй, Якаб, чем черт не шутит! — хорохорился я. Однако приключение заведомо безуспешное. Кодорова прелестница отличалась пылким темпераментом, завлекательными изгибами тела и напористостью. Эта с первой же минуты вознамерилась завладеть мною — враз видно было. Вторая дамочка была более кроткого нрава, скромная и застенчивая. Ошарашенная напористостью своей напарницы, она тотчас пошла на попятный, и глаза ее погрустнели, точно поникшая крона. В утешение я даже нащупал ее ручку под столом.

Которую же из них предпочесть? Откровенно говоря, мне больше нравилась другая, та, что душой помягче. А может, я Кодора побаивался? Отнюдь не исключено. В конце концов, должны же быть хоть какие-то обязательства перед приятелем, — пытался я уговорить себя.

Э-э, как-нибудь утрясется… Пошлю завтра дамочке роскошный букет с записочкой, что так, мол, и так, пришлось внезапно уехать.

«А я ведь и вправду должен уехать! — стукнуло вдруг мне в голову. — Только что договорились с Кодором. И почему бы мне не отправиться завтра или послезавтра?»

«Поеду в Брюгге! — ликовала моя душа. — Уеду и сложности уладятся сами собой».

А Кодор тем временем обратился к компании:

— Как удачно, что все мы здесь собрались и по всем главным пунктам договорились. Не перебраться ли нам в рыбацкую харчевню, будь она градом повыщерблена, да рыбкой не полакомиться?

«Повыщерблена» — это он сгоряча ляпнул, не подумавши, потому как сурового вида доктор был рябой. Он мигом вскинул голову и высказался в том духе, что вовсе мы не обо всем договорились, нам еще предстоит многое обсудить, так что рано, мол, подводить черту.

Надо было видеть, как при этих словах просиял Кодор. Ведь он и сам спохватился, что сболтнул лишнего. Ему бы не сообразить, с его хитроумной башкой!

— Какое там подводить черту, господин доктор, вседостойнейший вы мой! — расцвел он сладчайшей из своих улыбок. — Нам еще не раз предстоит к этому делу возвращаться!

Даже голос у него сделался до того бархатный и нежный, в душу проникающий. Как у любящей матери, которая попку дитяти своего ласково поглаживает. А смотрел при этом на меня, мерзавец.

После столь бурных событий полагаю естественным, что домой я возвращался с пением. Шагай бодрей, навстречу первым лучам рассветным! И в душе сами слагались песни о любви, вроде вот этой:

«Если только захочу, горы с места сворочу. Безо всяческих усилий рухнет мир к моим ногам. Ай да Якаб, победитель, покоритель милых дам!» Меня распирало от чувства всепобеждающей силы. Я упился настолько, что поглаживал рукав своего зимнего пальто, словно котенка.

— Видишь, киска, — обращался я к пальто, будто к мисс Бортон или к своей супруге, — как меня любят женщины! Любят, ласкают, за стол сажают и съесть готовы! — И я громко хохотал над своими неуклюжими шутками.

Мне даже сделалось жаль Кодора, которому такие успехи и во сне не снились. Дошло до того, что я уселся на ступеньку закрытой на ночь табачной лавки оплакивать своего незадачливого приятеля. «Ай-яй-яй! — укорял я себя. — Каким же коварным другом ты оказался! Разве нет? Как ты поступил с ближним своим? Вернее, с возлюбленной ближнего своего?! Разве не ты расцеловал ее в уста и во все сладкие места в коридоре некоего заведения под названием „У Зеленого Барашка“? Разве это не ты был?»

— Фи, как некрасиво! — пытался я пристыдить себя, но понапрасну. Каждая клеточка существа моего противилась стыду и грусти — напротив! Меня душил смех, в памяти постоянно возникала та минута, когда в том самом коридоре я вдруг увидел себя в зеркале. Для меня явилось откровением зрелище человека, охваченного страстью: оказывается, при этом глаза у него в раскос! Ну, обхохочешься!

А другая прелестница шептала мне: «Du und Ich. Ты и Я», — поскольку с ней можно было перемолвиться словцом по-немецки, которого не знал никто из компании, и она даже перед приятельницей своей дважды решилась вымолвить ласковое Du und Ich. Ах, милашка!

— Ничего страшного не случилось! — приказным тоном сказал я себе и встал с приступочки. — Не дожидаясь беды, уедем куда подальше. Пора покинуть поле героических побед.

— Если не уедешь, семья с голодухи ноги протянет! — Решение родилось в тот момент, когда я произнес эти святые слова.

— Конечно, пора уезжать! — продолжил я. — Только и делаешь, что задыхаешься от полноты чувств. Ну, а что, если завтра скажет тебе очередная прелестница: «Требую, мол, вашей любви?» Тогда что делать? Опять пускать глаза в раскос да шептать на ушко: — Ах, я вас люблю, обожаю?

В общем, настроение у меня было радужное.

И в довершение всего представьте: стоило мне не без труда, в каком-то автомобиле добраться до дома, как у входа остановил меня хозяин дома. Про себя я его называл «старый хрыч» и в таком роде. Да он таким и был: узколобый, твердолобый проповедник, мелкотравчатый кавалер. Питался одним салатом, вставал на рассвете с курами, увлекался мистикой. И угораздило же меня столкнуться с ним на лестнице!

То, о чем мы говорили, не имеет прямого отношения к делу, и все же я перескажу — отчасти, чтобы показать, какое значение придавали в ту пору мистериям в определенных общественных кругах, поскольку мне еще предстоит вернуться к этой теме.

Вот и говорит мне владелец дома там, на лестнице, что он, мол, не слепой, прекрасно видит, оба глаза на месте и на зрение не жалуется, словом, видит, что мы люди благочестивые, то бишь моя супруга и я, и промеж себя живем в ладу (да будет прощено ему его замечание!), а потому он решил позволить себе вопрос: верю ли я в святость патриархов? (Понимай, Авраама и иже с ним.)

Скрои я сейчас благочестивую рожу, и выпитое вино вынудит меня расхохотаться. Дернула же его нелегкая так некстати вылезти с этим! Ну, держись, старый пень, сейчас я тебе отвечу!

К тому следует знать, что знаменитой книгой отца Ламберта о вере и неверии, где тот возражал адвокату Ингерсолу, тогда многие зачитывались, тема поистине переживала второе рождение и как раз среди набожной публики такого пошиба. Более того, один раз даже сам я был вынужден продираться сквозь дебри словес, чтобы при случае заткнуть рот какому-нибудь умнику. Дело было давно, под Мельбурном, и сюда не относится. Достаточно сказать, что я, по сути, был готов: если эта старая вонючка опять вылезет со своими философскими умствованиями, я его попросту прихлопну. Причем именно аргументами отца Ламберта, потому как нет для него на всей земле высшего авторитета. И поскольку он в своем набожном рвении схватил меня за руку и повторил вопрос:

— Верите ли вы в высший разум? — я огрызнулся:

— Во что, во что? В какую дребедень?

— Что такие интеллекты, как архитектор Витрувий и Зороастр думали о нас, — любезно пояснил старик.

— А на кой ляд мне их думы? Я сам хочу судить, достаточно ли хороша для меня капуста…

— Какая капуста? — кротко уточняет он.

— Та, которой вы пичкаете меня в обед! Хорош ли камин и все остальное, что находится в наших комнатах! — О супруге своей я не упомянул. — Устраивает ли меня жизнь? — поставил я вопрос ребром. — Ведь если им нравится все это, то бишь такая жизнь, сам я от этого умнее не стану. Не верю я в высший разум! — проорал я ему на ухо.

— Нет? — переспросил старый путаник. — Как это возможно? Неужто не верите в предначертания звезд, в планомерность мироздания?

— Причем тут начертания звезд, если надо объяснить разумность порядка вещей? Если уж на то пошло, как будто капуста больше влияет на мой организм, чем движение звезд.

— Движение звезд, по-вашему, существует напрасно? Как и вся эта небесная гармонистика? — он именно так и выразился, простирая свои тощие руки к квартире консьержа.

— А если и впрямь движение звезд существует напрасно, что за беда! — воскликнул я. — Видите ли, ханжа вы этакий, — продолжил я, не давая ему опомниться, — возможно, я глуп, как пробка, зато я не одинок. Более того, очевидно, что мирозданию угодны остолопы, иначе оно не стало бы наводнять ими мир.

— Если у вас в котелке что-то бурлит, клокочет, каковы будут ваши слова? Ах, какая идеальная «гармонистика», не так ли? Хотя какая уж тут гармония, когда одно существо пожирает другое!

— Иными словами, здесь царствует паразитарный принцип… Или, по-вашему, это рай хищников? — обрушился я на старика. — Вот видите, устройство этого мира покоится на жестокости — простейший случай, и меня он не слишком-то привлекает и даже не интересует, милейший сударь! Не интересует меня «гармонистика» с ее высокими духовными принципами, если интересы отдельного индивидуума не принимаются во внимание. Нет, не интересует, на чем и закончим наш разговор. Честь имею, сударь! — Я с поклоном снял перед ним шляпу.

— И если сведенборгские мудрецы не простят меня, то и я не отпущу им их прегрешения. Там им и передайте!

— И кстати. Речь идет о прикладных истинах — учтите это, сударь, — а не о высших материях, вовсе нет. И тут я имею удовольствие сослаться на отца Ламберта. Сударь! — повинуясь невесть откуда осенившему меня порыву, повернул я разговор. — «Жизнь человеческая есть трагедия, штука ужасная» — посылка первая. — «Жизнь практична» — посылка вторая. «Это вам не поэзия и не рафинированная философия. Страсти человеческие — цивилизованные ли, варварские ли — не превратят неумолимые возможности в необходимость, а ханжество не изменит человеческой натуры или потребностей, из нее проистекающих». — За сим остаюсь! — воскликнул я на прощание. — Good bye.

Цитата эта, правда, не относилась к делу напрямую, но я привел ее, поскольку помнил наизусть. Это была та самая фраза, какою я однажды под Мельбурном сразил одного зазнайку.

В общем, с пьяных глаз я разглагольствовал на весь подъезд, так что впору было податься проповедником в какой-нибудь парк.

«Bravissimo!» — воскликнул итальянец, жилец бельэтажа.

— Какая же ты прелесть, когда пьяненький! — смеялась надо мной жена, подстрекая, рассказывай, мол, дальше, где был, что делал, как развлекался ночью. А меня и подстрекать не требовалось, речи мои лились рекой.

И тут я подметил в себе какую-то странную хитрецу. Она примечательна тем, хитреца эта, что понравилась мне гораздо больше, чем честность.

«Вот как надо действовать, — сказал я себе. — Так, пожалуй, еще прожить можно».

Я прикинулся более пьяным, чем был на самом деле. А поскольку в такие моменты допустима всякая безответственная болтовня, то я ее себе и позволил, при этом трезво наблюдая за впечатлением, производимым на мою округлую пышечку жену.

Свернувшись в клубочек, она покоилась на розовом диване, в голубой пижаме, среди книг и сигаретных окурков, словно тоже кутила всю ночь. Повторяю, как клубочек, как голубой моток пряжи, растрепанный котятами.

«Только и всего? — изумился я. — Это я люблю?!» — Я не переставал дивиться потрясающим открытиям этой ночи. Эту женщину я люблю. И в то же время некая тяжесть на сердце подсказывала мне, что мисс Бортон права: в какие бы приключения я ни пускался, от этого ничтожества мне никогда не избавиться.

Сия истина предстала передо мною столь отчетливо и ясно — в блаженном покое опьянения и в необычайных красках утра (тем временем я поднял жалюзи, и комната оказалась вся залита солнцем), что мне чудился собственный голос, болтающий невесть что. Словно бы и не я говорил.

Я изложил свои похождения с двумя дамами, причем в следующей версии:

В связи с делами Кодора этой ночью встретился с двумя миллионершами — имен их я не запомнил и до сих пор не знаю, что это за птицы, не иначе как охотящиеся на воле стервятницы, — сказал я, — но хороши собой, как птицы счастья, клянусь, — и поднял руку, принося клятву, — одна этакая пухленькая пташечка, а у другой талия похожа на изгиб скрипки… (Это сравнение вызвало у моей супруги неудержимый смех: — Поэт! Поэт да и только! — восклицала она. — Птица и она же скрипка — какая прелесть! — Эти французы тонко улавливают оттенки слов.) — И эти две необыкновенные птицы, клянусь… (я опять воздел руку) — обе сегодня ночью просили моей руки, — с грустью сообщил я.

— Имейте в виду, я теперь могу покорить кого угодно, потому как заделался покорителем сердец, — добавил я с многозначительной улыбкой.

Жена моя чуть с дивана не скатилась.

— Ах, ты мой сладкий, прелесть моя, — стонала она, покатываясь со смеху. — Ой, в боку закололо! — вдруг вскрикнула она, и лицо ее исказилось от боли. С поясницей у нее без конца были какие-то неполадки — ничего серьезного, прострел или что-то в этом роде, — но если ей становилось нехорошо, то причиной неизменно был я.

— Больно! — с укоризной сказала она и отвернулась к стене. Даже лицо от меня спрятала.

Я в свою очередь умолк и сердито принялся раздеваться. И вдруг слышу:

— Что там было дальше? — И слышно, как она хихикает под одеялом. Ну, я и начал все снова.

Поделился с ней своей растерянностью, когда чья-то ножка ненароком наступила под столом мне на ногу (конечно, я приукрасил картину), и почти одновременно чья-то ручка дернула меня за полу сюртука — ни дать ни взять две злые колдуньи в лесу.

— Ну, а вы? — помаргивает она глазами из-под одеяла.

— А я отодвинул ногу. Естественно, не правда ли?

— Не знаю, что и сказать. Ах, обожаю, обожаю вас! — визжала моя жена от восторга. (Любовь занимала ее больше всего на свете. Любовь и, конечно, все, что с нею связано.) Пришлось продолжить рассказ. Я упомянул, что обе дамы были в черном (Кодора я, конечно, оставил за скобками — то есть умолчал, что одна из дамочек — его любовница, и тому подобное) и дальше плел свои словеса, словно все больше и больше пьянея.

— Что мне делать с двумя сразу, правда же? — и призвал небеса в свидетели. — На двоих сразу ведь не женишься?

— О Господи! — отчаивалась моя супруга. — Зачем же тотчас и жениться?

— Но ежели им хотелось…

— Чего хотелось? Чтобы вы женились на них?

— Ну да! Слово даю! Или вы и слову моему не верите?

И тут я умолк.

— Разве вы не сказали им, что вы женатый человек, что у вас уже есть жена?

— Как не сказать? Сказал.

— А они что?

— Им это раз плюнуть, американцы легче смотрят на жизнь. (Пришлось по ходу дела выдать их за американок.) Наверное, они представляют себе так, что, пусть даже есть у меня жена, я могу оставить ее ради них… — выкрутился я.

И тут остановимся на миг, поскольку с этого момента вся жизнь повернулась по-другому. После этих моих слов в комнате повисла ощутимая тишина.

Супруга моя приподнялась на локте. Сперва закурила, глуби ко затянулась, затем изрекла:

— Итак, ты опять добился успехов, поздравляю. — И засмеялась, легко, чуть слышно. После чего задумчиво, мечтательно продолжила: — Как интересно… Ведь именно вчера у меня тоже просили руки.

Повторяю, что обронила она эту фразу мимоходом, словно размышляя вслух. Затем добавила одно странное словечко:

— Отпустишь?

На другой день первой мыслью моей было учинить обыск в доме.

Однако задержимся на минуту-другую, чтоб не забыть. Ведь мы обсуждали этот вопрос. Поначалу я было поднял ее на смех.

— Оставьте ваши шутки, — отмахнулся я. — Когда это у вас просили руки? (При этом у меня дрожали и подкашивались ноги.)

— Я же сказала: вчера, — добродушно ответила она.

— Ах, вчера? Именно вчера? И где же? Ведь вы все время лежите дома!

— Я не всегда лежу, — рассмеялась она. (И правда, — спохватился я, — вот ведь и на днях она выходила из дому.) — Кроме того, для этого не обязательно выходить из дома.

— Ах, вот как? Значит, можно прямо здесь, на дому?

Она засмеялась еще веселей.

— Какие только мысли не лезут вам в голову? — Но на меня при этом не смотрела. — Почему именно здесь или в другом месте? Можно ведь и письмом…

Выходит, ей пишут сюда. А я почему-то об этом даже не подумал.

— Каким еще письмом? — спросил я.

— Что за вопрос! Самым обыкновенным, — отвечала жена.

И все же я ей не поверил. Во всяком случае, не сразу — я имею в виду письмо. Зато все остальное принял на веру. Что же именно и что в тот момент творилось со мной?

«Если дошло до того, что у замужней женщины просят руки…» — пытался я рассуждать логически, но ничего не получалось, шарики вертелись на холостом ходу. Голова была пустая и бездеятельная, точно от тяжелого удара.

И лишь позднее всколыхнулась во мне буря, но с такой силой, что меня всего трясло, как при тяжелой лихорадке. Дрожь не отпускала целые недели. Такого мне не доводилось испытать за всю свою жизнь.

Об этом я должен рассказать особо.

Однако будем придерживаться порядка, я опять забежал далеко вперед.

Первой моей мыслью был итальянец. Потому как письмо — всего лишь увертка. А субъект этот живет в нашем же доме, красавец мужчина, вдобавок скульптор и итальянец… Уж не он ли посылал ей фиалки?

Не иначе как итальянец, думал я. Именно его я выдернул наспех из сумятицы чувств и мыслей, того самого жильца, кто в ответ на мои разглагольствования на рассвете воскликнул «браво!».

Но со скульптором вышла неувязка: на другой день он свалился со строительных лесов и угодил в больницу. Я выждал три дня. За это время моя супруга из дома не выходила — совершенно точно, я самолично в этом убедился. Итальянец призвал к себе лишь какого-то приятеля, который в тот же день отбыл из города, а сам скульптор на четвертые сутки скончался. Супруга же моя все это время провалялась дома и за порог — ни ногой.

Стало быть, надо идти дальше. Но куда?

Значит, отпущу ли я ее? Все шло в точности так, как я себе и представлял. Ее напугала та история про весовщика. И рада бы уйти, да пороху не хватает.

Что же мне теперь делать? Лучше всего попытаться напрочь выбросить ее из головы.

Представь, что она умерла, — внушал я себе. Или что ты вообще никогда ее не встречал. Попробуй привыкнуть к пустому месту.

Или же постарайся свыкнуться с занозой в сердце — тому тоже есть примеры. Скажем, в Индии некоторые втыкают себе в тело шипы и с этим живут.

Иными словами: живи, как жил до сих пор. Наведается в гости таинственный любовник, можно выйти на улицу, трубку покурить. Годится? Или вообще ни о чем не думать? Но можно ли не думать о том, что из ума нейдет? Жизнь прямо-таки вынуждала меня к этому. Судьба точно вступила в заговор с моим невезеньем и на каждом шагу подстраивала мне пакости. Куда ни пойдешь, только о том и речь, и аккурат в то самое время. В трамваях, в газетах одно и то же: обманы, измены, семейные драмы, трагедии на почве ревности, самоубийства из-за несчастной любви. Как раз в ту пору история с Биттери потрясла всю Англию. Тройное самоубийство: муж, жена и воздыхатель, — только и было везде разговору, даже воробьи на крыше о том чирикали.

Да и мне самому именно в то время довелось пережить крайне неприятное происшествие. В Лондоне находился один мой давний друг, Грегори Сандерс, на редкость умный и основательный старый джентльмен, вот я и решил зайти к нему побеседовать — у него покой, тишина, как раз то, что человеку требуется. Дай, думаю, доставлю себе удовольствие. Но даже это не удалось. Жил Сандерс в старой гостинице, и едва я вскарабкался на четвертый этаж, как прогремел револьверный выстрел. Совсем рядом, в каких-то десяти шагах от меня. До чего же все просто — будто хлопнули дверью поблизости. Должно быть, револьвер был малого калибра.

И возле лестницы валялась маленькая женщина, чуть больше ребенка, охапка пестрого тряпья — тряпичная кукла, которую кто-то уронил на пол. Даже крови не было видно, голоса ее не слышно — ничего. Покорное существо, она враз онемела навсегда.

Как я узнал впоследствии, убегая, она споткнулась о ковровую дорожку в коридоре, а человек с револьвером — тут как тут!

Я не мог избавиться от впечатления дурной театрализованности: волосы взъерошены, глаза выпучены, сам задыхается — актеришка провинциальный, шут балаганный… Вся сцена фальшивая, как в пошлом кинофильме.

— Она мне изменила, — прохрипел этот скот и грохнулся без памяти.

«Остолоп ты этакий! — подумал я. — Всех обманывают, дубина стоеросовая!» — и прошел мимо, холодно и отстраненно. Настолько смешной показалась сейчас эта жалоба и настолько омерзительным, ненавистным — поступок.

Что значит — «изменила»?

Что значит это дурацкое слово по сравнению с тем, что молодая женщина лежит на полу, недвижно и безмолвно, хотя еще вчера она умела многое другое, не только изменять. Умела смеяться или вспоминать, а теперь вам все это безразлично, да и сама она для вас пустое место? Одно-единственное слово, всего лишь несколько бессмысленных букв, и все же мы связываем с ним свою жизнь, позволяем смертельно оскорблять себя… В чем тут дело, что за этим стоит? И отчего я бессилен это понять, хоть разбей о стенку свою глупую башку?

Случай этот подействовал на меня, словно дурной сон, словно тяжелейшее опьянение. Несколько дней я не мог выйти из этого состояния.

Подойди к ней и шепни на ушко: — «Ты изменница. Убью тебя зато, что ты мне изменила». Разве это не безумие, не идиотизм?.. Может ли быть ей наказанием смерть, о которой она не знает, — а тогда доставит ли кара удовлетворение совершившему ее? Словом, нелепы мы по природе своей и ложны все наши нравственные установления.

В таком духе рассуждал я сам с собой даже в бессонные ночи. Если же где-нибудь — на афише фильма или в газетах — мне попадалось выражение «обманутый муж», оно разило наповал: будто намек, что я лишился моего мужского достоинства. И пусть объяснит мне кто-нибудь более опытный, знающий, как это с нами происходит: один день видим ясно, а назавтра словно застит глаза? Или же мы никогда не видим ясно, и все это сплошное заблуждение, каким боком ни поверни свою жизнь?

И я варюсь в этом житейском вареве и ничего не знаю — в чем тут секрет, что я ничего не замечаю? А ведь, наверное, и к нам вхож некто, в доме его знают: горничные, прислуга пересмеиваются между собой, да еще и в глаза мне смеются. Я же улыбаюсь в ответ, относя их смешочки за счет приветливости.

Наши семейные дела обсуждают между собой, пересказывают бакалейщику. Только мне, именно мне, никто никогда ни единым словцом не обмолвится. Это вроде заговора. Все молчат, упрямы и тверды, как стена.

Так чем же объясняется моя слепота? Отупением, нежеланием проявить интерес хоть к чему-то? До определенного времени — да. А потом вдруг в одночасье разверзается адская бездна, и я все вижу и понимаю. Задним числом…

Страдания мои были неизмеримы.

Прежде меня совсем не интересовали дела и отношения сторонних людей, но теперь… Ни на что другое я не обращал внимания. И порой, разглядывая по отдельности чьи-нибудь лица, спокойно отмечал про себя: «Этому изменяют».

Или взять к примеру другой случай.

— Дай ей в морду! — поучает в автобусе один молодой рабочий другого. И глаза у него горят. — Врежь ей как следует! — мрачно советует он.

«По-вашему, это выход, парни? — хотел я участливо поинтересоваться у них. — Ударить женщину, потому что она не любит или недостаточно любит вас. Или любит не только вас, но еще кого-то? Чего же добивается человек, пуская в ход насилие?»

Вообще передо мною встал следующий тезис:

Плохо ли это, если человек прожигает свою жизнь? Если предается порокам, которые доставляют ему наслаждение? И здесь я должен сослаться на слова моего приятеля.

Этот мой приятель очень любил ночные увеселительные заведения, что называется, любил до самозабвения. Правда, годовой доход кое-какой у него был, но… разве жизнь сводится только к этому? Ну, я по недомыслию своему, возьми как-то и скажи ему, не жалко, мол? Все свое будущее, все, что имеет, жертвовать в угоду мимолетным развлечениям.

Надо было видеть, как оживился при этих словах мой приятель.

— Значит, так, как я живу, и жить не стоит, верно? — задиристо спросил он. Вспыхнул, загорелся, готов был схватить меня за грудки.

— Тогда назови нечто более содержательное, лучшее, против чего у тебя не будет возражений! Сражаться с торгашами и норовить облапошить их? Или смотреть, как они тянут все соки из крестьян, а те отыгрываются на стариках родителях? Ну, назови же мне, за ради Бога, нечто безупречно прекрасное, никоим образом не задевающее твой придирчивый вкус?

— Неужели ты не в состоянии понять, — стукнул он кулаком по столу, — что эти альковы, эти ночные огни — это и есть моя жизнь? Да женщины двуличные — во рту золотой зуб, а жало опасней змеиного… Но в них моя жизнь! — Слова лились из него, как песнь.

Что же он воспевал? Известное дело, когда падший человек пытается оправдать то, что губит его, и делает вид, будто бы сам того хочет. Согласен — в падении, как известно, кроется своего рода притягательность. Все это я понимаю, да и прежде понимал, просто сейчас применим эти рассуждения к нашему случаю. Вот сидит она перед зеркалом и вижу — улыбается. Или у горящего камина: быстрый взгляд в сторону двери, а затем в глазах загорается мысль, и мне до скончания века не узнать, о чем она думает, кого ждет в своем воображении, какие комплименты ей вспомнились, какие переживания… Однажды я неожиданно заглянул к ней под вечер, когда она даже не знала, что я дома — лицо горит, глаза подернуты какой-то странной, маслянистой поволокой, как у юных девушек, которые плеснули в чай слишком много рома… Я к тому, что часто замечаешь: жена твоя мыслями витает где-то далеко. Назовем вещи своими именами: мысли ее заняты запретными радостями. Можно ли смириться с этим, одобрить это?

Можно, как мы знаем: на тот случай, когда жена принимает любовников, разработана целая система, и в некоторых восточных странах этот институт чуть ли не узаконен. А попробуйте перенести этот обычай к нам? Почему мы не берем с них пример? Вздумайте только предложить, и увидите, какие сумасшедшие поднимутся страсти!

Итак, у нее опять кто-то есть, как был всегда. Почему бы не быть именно теперь? Кто-то взял себе за правило приходить сюда через эту дверь.

И вновь у меня возникло чувство, будто стоит мне только протянуть руку, и я ухвачу его, искомого мною субъекта — стало быть, он где-то здесь, поблизости. То есть близость его я ощущаю каким-то звериным чутьем.

Сущий вздор, признаю задним числом. Но ведь он затягивает тебя, как омут, не имея ничего общего со здравым смыслом. Мне могут возразить: да как это может быть? Как додуматься до этого нормальному человеку? Жена постоянно лежит, из дома не выходит, и я подолгу нахожусь дома, а уходя, могу вернуться в любой момент! Но можно ведь взглянуть на ситуацию по-другому. Я сказал себе: именно поэтому и возможно. Почему столько валяется в постели молодая женщина, у которой нет никаких хворей? Да и я далеко не всегда бываю дома.

Более того, она сама меня отсылала подышать свежим воздухом. Почему, спрашивается, ей хотелось, чтобы я как можно больше времени проводил вне дома, к тому же с мисс Бортон — ведь она знала, что я нахожусь с ней. И чем тогда занималась она сама в долгие часы моего отсутствия?

Спросить у нее напрямик? И я спросил.

— И все-таки, — завел я разговор, — кто же просил вашей руки? Согласитесь, этот вопрос не может не занимать меня. И главное: как могло случиться подобное с замужней женщиной?

— И больше всего меня интересует, конечно, — продолжил я, — что вы на это ответили? Все-таки мне об этом следовало бы знать, вам не кажется? Ведь я должен как-то подстраиваться к ситуации.

В ответ она рассмеялась мне в лицо.

Именно это подействовало на меня так, словно она погладила меня по сердцу.

— Ах, какой же вы большой дурачок, однако! — воскликнула она. — Разве не вы всегда упрекаете меня, будто я болтаю что на ум взбредет и фантазирую с открытыми глазами, как ребенок…

Значит, все это химеры?

Я сказал, что она усмехнулась мне, но по солнечному лучезарно — целительной, умной и чуть лукавой улыбкой, а солнцу, по-моему, тоже свойственно легкое лукавство. Наряду со всей благодатью, которую солнце дарует нам, оно и подсмеивается над нами — так мне представляется.

И я со вздохом впрягся в работу. В Брюгге я не поехал, все же не решился. Были у меня и здесь кое-какие деловые поручения, оценки ущерба, проверка расчетов и прочее, так что трудился я с пятого на десятое. А на душе воцарился покой, прежние тишь и покой, которые неизвестно откуда берутся и о чем напоминают человеку. Факт, однако, что я очень посерьезнел и остепенился. Словно коснулось меня какое-то благотворное веяние, мир и спокойствие были на сердце, а иногда я закрывал глаза и прислушивался к этой тишине внутри себя. И вдруг, однажды ночью, я внезапно задался вопросом:

— Причем тут химеры? Когда она напрямик спросила, отпущу ли я ее? Разве не было этого? И спрашивала она меня об этом когда-нибудь прежде?

На другой день я снова подкатился к ней со своими дознаниями.

— Хочу спросить: вы по-прежнему влюблены в этого Дэдена? Только будьте откровенны. Зачем прибегать к языку символов и иносказаний, коль скоро Господь наделил нас даром речи и при желании можно подробнее обсудить сердечные дела?

— О, да! При желании, — ответила она. На сей раз досадливо и раздраженно.

Она была права. Разве добьешься правды прямыми вопросами в лоб? Нет, она была абсолютно права…

И причем тут Дэден? Дело в том, что той ночью воспоминание о нем навалилось на меня со страшной силой. Я не способен был избавиться от подозрений, что на этот раз Дэден последовал за нею, как в свое время Ридольфи. И что живет он где-то здесь поблизости, возможно, в этом же пансионе. Чувство было настойчивое, неотступное.

«Будь поосторожней, — наверное посоветовал он ей после парижской истории. Слегка отпусти удила, чтобы он (то есть я) опять не встал на дыбы, как в прошлый раз. И жди! А я приеду».

Отсюда и вся ее ласковость, и дурашливые забавы, что делали для меня таким уютным наше жилье. Уютным и трепетным. Возможно, Дэден уже прибыл, не исключено, что и на должность какую-нибудь устроился, а значит, и жилище уже не такое уютное, лишь вызывающее трепет. А точнее — дрожь.

«Но ведь я все равно дознаюсь, — думал я, — и застукаю тебя, ненаглядная моя». — К волнению моему примешивались и злорадство, и коварная, нетерпеливая страсть охотника.

Повадился я заявляться домой внезапно, в неурочный час, как поступали ревнивые мужья во все времена. И в первый такой неожиданный налет я решил даже не заходить к ней. Загляну в гостиную и, если ничего особенного не замечу, снова уйду. И не стану прокрадываться потихоньку, но, конечно же, проскользнул, таясь. И все-таки она услышала.

— Кто там? — окликнула она через закрытую дверь.

— Это я, милая. Забыл кое-что… — И тотчас прихватил заранее приготовленную «забытую» вещь.

— Малыш Бух-Бух, — просунул я голову к ней в спальню.

— Как ты меня напугал! — сердито ответила она.

— Почему вы столько курите?

— Потому. Я только что проснулась, не начинайте сразу пытать меня.

— Едва проснулись и мигом за сигарету.

— Естественно. Надо же с самого начала сделать жизнь терпимой…

— Что вы такое говорите?! — воскликнул было я. Но затем умолк и тихонько притворил дверь.

Конечно, я на этом не успокоился и возвращался еще не раз. Постоишь в парадном, прислушаешься: в квартире играет граммофон, значит, можно уходить. Но случалось, я не заставал ее дома. — Вы где-то были сегодня? — Да, у парикмахера. — Иду к парикмахеру! — Скажите, не у вас ли забыла моя супруга свой носовой платочек? — «О-о, эта миниатюрная мадам?» — расплывался в улыбке куафер. Каждый улыбался при упоминании моей супруги. Ей достаточно было беглого взгляда, чтобы вскружить голову кому угодно. А ей было угодно кружить головы всем подряд, будь то хоть парикмахер: вскинет ресницы, и блеснут в очах и завлекательные искорки, и притворная заинтересованность.

Короче говоря, визит к куаферу оказался не выдумкой, и все другие случаи тоже — тогда еще не удалось подловить ее ни мне, ни остальным. Потому как должен признаться, я приставил агентов следить за ней в течение целой недели, где она бывает, когда отлучается из дома. Неохотно признаюсь в этом, так как мне стыдно.

«Насторожилась, — подумал я. — Наверняка почуяла неладное». А чуть погодя вроде бы напрочь забыл об этом. Не удивительно ли? Пожалуй, это самая большая загадка моей тогдашней жизни: я все еще был способен верить ей. Хотя бы ненадолго.

Однажды, дождливым днем, помнится, сидел я в гостиной, целиком погруженный в чтение. И вдруг спохватился, что она тоже здесь, суетится в комнате.

— Вы что-то ищете, милая? — откликнулся я как бы возвращаясь к действительности. Ведь тогда она была у меня в хороших, и совсем из головы вон, что нельзя ей верить. Такова природа человеческая. И мы еще удивляемся, если нам изменяют. Возможно, так оно и предопределено свыше. Теперь я склонен думать, что так оно и есть.

Как-то раз, возвратясь из города, я не застал жену дома. Прошел в другую комнату, заглянул туда-сюда, в общем, слегка обследовал квартиру.

«Почему, собственно, мы живем в этом пансионе? Место плохое, квартира скверная и обслуживание тоже, а жена все-таки довольна условиями. Нет ли здесь какой тайны? Ведь мы поселились здесь по ее желанию, она еще в Париже разузнала у кого-то этот адрес.

Нет ли здесь какой-нибудь скрытой двери, соединяющей наши апартаменты с другой квартирой или какой-то потайной комнатой?»

Я не поленился отодвинуть мебель, затем открыл окно и выглянул на улицу.

Напротив — крыша дома пониже, облепленная голубями, направо — обширная площадь, я далеко высунулся, чтобы обозреть ее из конца в конец.

— Почему мы всегда селимся близ площадей?

И снова, внезапно налетевшим шквалом, меня охватили разного рода мысли.

Вспомнилась, например, наша давняя горничная, которая в Париже то сдвигала, то раздвигала занавески.

— Что вы делаете, Мари? — поинтересовался я.

— Знак подаю ухажеру своему, можно ли ему подняться, — засмеялась она. Тогда я принял ее слова за шутку, хотя… почему бы и не принять всерьез? Если встать на площади лицом к дому…

Может, площади для того и предназначены?

Чушь какая! Но я все же чуть не вскрикнул от догадки. «Что, если они сговорились?!» — осенило меня.

Тотчас пришел на ум владелец пансиона, этот старый разбойник, который тогда в подъезде взахлеб расхваливал мне мою жизнь. Мне, мою собственную жизнь! Похоже, он тоже смеялся мне в глаза!..

Не один день ломал я голову, как бы вывести обманщицу на чистую воду. Когда-то на судне шел разговор об одном хитроумном способе: посыпать порог смесью муки и сажи — что-то в этом роде. Затем уезжаешь или, во всяком случае, говоришь, что будешь в отъезде, а сам заявляешься домой ранним утром.

Но если кто-то стоит на страже, следит, не появишься ли ты, и подает упреждающий знак? И пока поднимешься в квартиру, там все шито-крыто, жена лежит как ни в чем не бывало, читает. Зато объяснить, почему на полу или на ковре рассыпаны мука и сажа, все же не так-то просто.

Пожалуй, стоит попробовать…

Можете представить себе мое состояние, когда на следующий день я вышел из лавки с пакетом муки в руках. Стоишь на улице и отказываешься понимать, что происходит. Как ты докатился до такой низости, что за пакет у тебя в руках и что ты собираешься с ним делать?.. Жене я, конечно, уже объявил о своем отъезде, вечером должен был зайти за саквояжем и оставить личные метки. Только я уже утратил всякую охоту, идея казалась мне отвратительной.

К тому же я начал запутываться в разных осложнениях. Немыслимо вообразить, сколько всего надо предусмотреть человеку, пускающемуся в подобное предприятие. Что, если она сама выйдет ночью за какой-нибудь книгой или захочет приготовить себе чай? Значит, смесь надо сыпать не на порог спальни, а у порога прихожей. Но что, если Лиззи пройдет туда, там тоже шкаф набит книгами. Стало быть, метить надо за порогом прихожей, скажем, коврик для вытирания ног… А вдруг слуга зайдет за одеждой в чистку? Не беда, вернусь домой пораньше, до шести утра.

Вроде бы ничего особенного, но ведь спятить можно!

С конца дня я бродил по городу и не мог ни на что решиться. Домой я вовремя не попал, и замысел свой осуществить не успел, было уже около одиннадцати. И тогда я зашел к своему давнему знакомцу, уже упомянутому мною Грегори Сандерсу, который в ту пору жил в Лондоне. Пришлось его разбудить — приятного, конечно, мало, человек он старый, болезненный, я просил не сердиться на меня, объяснил, что я в беде.

Я вынужден обратиться к нему, потому как мне просто необходимо излить душу кому-то.

Просил помочь, поскольку одному мне не справиться. Боюсь тронуться умом, а похоже, уже до этого недалеко… Рассказал ему о затее с мукой и сажей, словом, все-все.

Он не рассердился. Только не знал, как мне помочь.

— Ну, что тебе сказать? — печально вздохнул он.

В конце концов Сандерс посоветовал мне действительно уехать, скажем, в Шотландию, отдохнуть немного.

— А жену оставить здесь?

— Почему бы и не оставить?

— Именно теперь? И пусть делает, что хочет?

— Она и без того делает, что хочет. Садись, дружище, — приветливо продолжил он. — Отдохни хотя бы.

Но мне ведь не отдых требовался. Я уж пожалел было, что сюда пришел. Все равно он мне помочь не может.

Чего ждать в таких случаях от стороннего человека, чего ждать? Невозможного? И все же я попытался обрисовать ситуацию: рассказал про эпизод с фиалками. Но никакого впечатления на него это не произвело.

Затем упомянул и случай с сигаретой, небрежное замечание моей жены о том, что ей необходимо сделать сносной свою жизнь, сразу же после пробуждения.

— Ну, что это, по-твоему? — с пересохшим горлом спросил я.

— Скажи же что-нибудь, ради Бога, иначе мы ни к чему не придем. Как я могу сделать более сносной жизнь этой женщины, помимо того, что делаю?

Сандерс, будучи человеком умным, не позволял торопить себя. Но и утешать или успокаивать меня не пытался, что уже само по себе свидетельствует о его уме. Он кивал головой и бросал реплики: «Да-да, что же делать?» — Или: «Спору нет, жизнь — нелегкая штука». Сплошь банальные мудрствования, от которых впору на стенку лезть.

— Не надо строить из себя мыслителя. — Ладно, не буду мыслителем. — Не следует путать мышление и размышление, думать и мыслить — вовсе не одно и то же, более того, это антиподы. — Известное дело. — Если с помощью первого еще можно чего-то добиться, то при помощи второго — вряд ли, поскольку оно даже искажает суть вещей. — Тоже нам известно. — Ведь что делает такой человек, я имею в виду размышляющий? Все усложнит, даже слишком. И может ли тогда существовать перспектива, естественная перспектива чего бы то ни было? Разве это не то же самое, что разглядывать в лупу мельчайшие клеточки и частицы мира?

— И вообще жизнь дана вовсе не для того, чтобы ее так уж подробно разглядывать, — говорил свое Грегори Сандерс, а я думал про себя: — «Я-то здесь причем, Боже правый?!» — и уже собрался было уходить.

Приятель мой лежал на диване, рядом — гора лимонов, каковые он признавал в качестве единственного лекарства. «Допотопный способ лечения», — пренебрежительно думал я. Поразительный был момент. Ведь до сих пор я уважал и любил этого человека. А сейчас вдруг, сразу, эти чувства пропали, словно с глаз упала пелена. Отрезвляюще подействовали на меня эти его прописные истины в сочетании с лимонами.

Когда же я вдруг почувствовал, что он пытается сыграть на ревности? Да так ловко, я даже не заметил, как он к этому подобрался.

Назвал ее судорогой, спазмом души, происхождение которой также следует искать в излишних умствованиях. И внезапно, безо всякого перехода, ошарашил меня вопросом:

— Существует ли на свете верность?..

Тут уж я вскинул голову.

— Как ты сказал, друг мой?

И в этот момент он словно загорелся.

— Если кто-то не верен, что тогда?

— Как это понять — «что тогда»?

— Тогда этот человек тебе уже не мил, не хорош, не красив, его и любить-то нельзя?

— Что значит красивый или хороший? Ведь это разные понятия! Не понимаю твоего вопроса. Может ли быть человек хорошим, если он плохой?

— Наивный ты, — бросил мне Грегори Сандерс.

— А ты становишься все более интересным, — парировал я. — Можешь одно и то же вывернуть наизнанку и выдать за лицевую сторону.

— Именно об этом я и толкую, — презрительно обронил он. — Неужели тебе ни разу не встречалась такая женщина? Ни разу не любил такую? Пока она была при муже, тогда она не казалась тебе милой. Была противной, отвратительной — тошно смотреть!

— Со мной она была мила.

— И с мужем своим, может быть, тоже. Что вполне естественно. Только тогда ты еще не был таким щепетильным в вопросах морали. Ведь любовники никогда не отличаются излишней щепетильностью, уж они-то не станут обсыпать порог мукой.

Я разнервничался донельзя.

— И ты не был тогда щепетильным, — продолжил он. — Не был! — повторил он со старческим настырным упорством и сейчас, поднявшись с постели, напоминал беззубого шамана, впавшего в неистовый, отчаянный транс. Как же я не понял поначалу-то, что с ним происходит? А ведь у него глаза были готовы выскочить из орбит! И куда подевались эти липкие от сахара лимоны или даже сама комната? Мы словно бы плавали в космосе, два бесплотных духа… голос его приобрел поразительную силу внушения. Теперь я снова понял, за что я люблю этого старого человека. — Или, скажем, разве так не бывает, — продолжил он в таком яростном возбуждении, точно пытался убедить самого себя, — чтобы женщина изменяла любовнику с мужем, потому что его тоже любит? Эх, да что тут объяснять! От вас требуется попросту принять это к сведению, ибо сие есть непреложный факт. Мы способны любить нескольких одновременно, поскольку такова природа человеческого существа.

— Скажем, пятерых сразу? — попытался я свернуть к прежнему. Но Грегори Сандерс даже не счел нужным ответить.

— Завистливые вы, — тяжело дыша произнес он.

— Существует ли совершенство — вот на какой вопрос ответь мне! А то мука, сажа… Презираю вас! Отчего в таком случае ты не ревнуешь ее к сигарете, которой она затягивается, к прошлому, которое она пережила без тебя, или к свету солнца, который нежит ее тело, и она приходит в экстаз от этих наслаждений? Вот именно, от наслаждений! Это ведь тоже следует учитывать, друг мой.

— Может, женщины вообще лишены воображения?

— Вот видишь, — ответил он самому себе. И сразу поник, понурился, точно перед ушедшими в прошлое глазами его чередою шли давние тени.

И тут наконец я все понял. Внезапно. Глаза его потухли, и весь он был сломлен тяжестью собственных слов. Словно бы сейчас ему хотелось свершить правый суд — известно ведь, как это бывает. Обычно так кается человек и просит прощения у мертвых.

«Вон что! Значит, и ты такой же?» — с грустью подумал я.

— Можно ли прожить жизнь без греха, в белых одеждах без единого пятнышка — как тебе кажется? Читай жития святых! — добавил Сандерс.

Наступило молчание.

— Ну, наконец-то, — сказал я. — Кончил свою проповедь? — К тому моменту я уже малость пришел в себя. — Все это весьма поучительно, только к чему ты хочешь меня склонить? — со смешком поинтересовался я, потому как передо мною бесовской мордой вдруг возникла физиономия Ридольфи. — Любить ее вместе с ее любовником? Закрывать глаза на ее проделки? Чего ты от меня добиваешься, скажи мне ясно и понятно!

— Да, я советую тебе именно это. Если для тебя твоя любовь — дело стоящее, значит, таков мой совет.

— Смотреть сквозь пальцы?

— Да.

— До сих пор я так и делал.

— Ты и сейчас делаешь то же самое.

— Возможно, — пожал я плечами, и меня чуть удар не хватил от злости. — Но больше не хочу!

— Хочешь, хочешь.

В ответ я лишь рассмеялся.

— А если не хочешь — захоти!

— Закрывать глаза?

— Да.

— И вообще, не обязательно все знать, — заявил он с полнейшим спокойствием. — Человеку это ни к чему.

— Ни к чему? — переспросил я. — И хочешь заставить меня поверить, будто это наша суть? — заорал я. — А если это так, ты способен одобрять подобный порядок вещей, дошел до того, что смирился? Отказываешь человеку даже в праве протестовать? — Меня била дрожь, до того я вышел из себя.

— Неужели ты не замечаешь, насколько подла и унизительна такая степень безгласной покорности? Сколько всего стоит за ней, какое убожество духа, а ты предлагаешь закрыть на это глаза?

Время перевалило за полночь. Нам уже дважды стучали соседи, возмущенные нашими громкими голосами. Сейчас стук раздался снова.

Разве не сам он больше других презирал бы меня, прикинься я слепым? — хриплым голосом спросил я Сандерса, продолжая метаться по комнате.

— Воля твоя, поступай как знаешь, — мягко сказал он. — Я ведь только хотел предостеречь тебя: в прошлый раз, когда ты видел здесь человека с револьвером…

— Да-да, я часто вспоминаю его.

— Ведь какое омерзительное было зрелище.

— Согласен. Но теперь что-то во мне изменилось. Объясни мне, если можешь, конечно, отчего я сейчас испытываю к этому человеку симпатию? И почему частенько повторяю про себя: хоть бы и мне дойти до той же степени безрассудства, что и он…

— Спятил? — перебил меня Сандерс.

— Да, — ответил я. — Потому что до многого додумался — и именно здесь и сейчас, — пока выслушивал твои поучения. Я, видишь ли, на все способен, все равно другого выхода у меня в этой жизни нет…

— Другого выхода, кроме как убивать? — вскричал Грегори Сандерс.

Я ничего не ответил. Только мерил комнату шагами, целиком погруженный в себя.

— Или, во всяком случае, поставить точку, — ответил я через какое-то время. — Хватит с меня! Не будет больше ни покоя, ни мира, пока я не сумею сказать: конец всему. Да, именно: дальше некуда. Жизни — конец.

И тут по щеке у меня скатилась слеза. Старик, судя по всему, заметил это.

— Значит, ты никоим образом не желаешь принять то, что так сильно любишь? — мягко спросил он. И привел сравнение: — Допустим, есть у тебя дворец, особняк. Он ведь и тогда останется особняком, если обнаружится в нем какой-то недостаток, не так ли? Разве он перестанет быть твоим? Скажем, крыша прохудилась, или другие какие-то неполадки возникли — и что тогда?

— О-о, видал я таких нерадивых хозяев! — вскричал он. — Об одном жалею: что ты тоже из их числа. Неистовый, без царя в голове… Годится ли тебе то, что есть в жизни хорошего, ежели ты и обращаться-то с ним не умеешь? О, как же хорошо я изучил вашего брата, давным-давно раскусил! Малейший изъян — и вы готовы сжечь, спалить все без остатка… — он устремил на меня печальный взгляд. Печальный и до того тоскливый, словно хотел сказать: — «Все слова напрасны. Все равно я бессилен помочь тебе!»

Когда я вернулся домой, жена спала так крепко, что даже не проснулась. Во всяком случае, не сразу при моем появлении.

— Разве вы не уехали? — удивилась она, когда ближе к рассвету я включил лампу.

Мне же не спалось. Перед глазами, как наяву, вставали чередою картины Шотландии. Как покойно было бы мне там! Я рисовал в воображении блаженные пустоты: пустые горы и луга, где, казалось, не ступала нога человека. И закрытые ресторанчики — заглянешь туда и видишь перевернутые стулья на столах. Видишь совершенно явственно, вглядываешься вновь и вновь, до полного одурения, как это свойственно людям несчастливым.

— Спрашиваете, почему я здесь? — Должно быть, произошло недоразумение, и она решила, что я уже уехал. — Отменил поездку, потому что передумал. И Грегори Сандерс отговорил. — Ограничившись этим объяснением, я выключил лампу. Было полчетвертого утра.

Примерно, в полшестого в дверь тихонько постучали. Затем еще раз.

— Кто это? — спросила жена, садясь в постели. Видимо, она тоже не спала.

— И впрямь, кто бы это мог быть? — буркнул я и взялся за халат.

— Не открывайте, ради Бога! — взмолилась она.

— Это почему же? — Я не понимал, чего она так перепугалась. Даже с постели вскочила.

— Нет-нет, не уходите, мне страшно! В подъезде еще темно, Бог весть, кто там ломится!

— Какая разница, кто бы там ни был! В крайнем случае дам промеж глаз.

— Нет, нет и нет! — она вцепилась в меня изо всех сил. Я и не предполагал, что она такая сильная.

В конце концов я вырвался из ее хватки и с халатом в руке выбежал из квартиры. В другой руке — кочерга.

В коридоре — ни души.

Сбегаю на нижний этаж (он также относился к пансиону), вхожу в тот коридор — дверь тоже не заперта, что довольно странно. В коридоре никого. Сдергиваю со стола скатерть — под столом никто не прячется. Из-под двери справа просачивается свет, и поразительным образом эта дверь тоже не заперта. Посреди комнаты стоял какой-то мужчина в ночной сорочке.

— Что за наглость! — послышался возмущенный женский голос.

— В другой раз не забывайте запирать дверь, — ответил я и бросился вниз.

В бельэтаже меня встретил владелец пансиона. Стоит и разгоняет мрак подъезда огоньком сигары, старый разбойник. Я положил ему руку на плечо.

— Вы стучали к нам?

— Да.

— Что вам от нас понадобилось ни свет ни заря?

— А что мне оставалось делать, — плаксивым голосом отвечает он, — если вы взяли ключ от парадной двери и не сочли нужным отдать?

Словом, он тут понапрасну стучит к привратнику, а тот, видать, опять где-то шляется, если не помер, потому как достучаться к нему невозможно. А ему — то бишь хозяину — пора отправляться на рынок, сегодня пятница, он уже опоздал, по моей милости, и теперь за все придется платить втридорога.

Насчет ключа — правда, я действительно взял и забыл вернуть.

— Странные какие-то совпадения, — пробурчал я себе под нос, — что вся эта катавасия происходит именно сегодня, когда жена моя убеждена, что я в отъезде. Ну, не удивительно ли, что гонишься за призраками и догнать никого не можешь?

Истории с ключом я, конечно, не поверил. На эту уловку не попался. «Бог весть, какое стечение самых необычных обстоятельств, — с таким чувством взбирался я по лестнице к себе домой. — И кстати, с чего бы она так перепугалась, бедняжка?»

На другой день обнаружила она и муку, которая просыпалась из пакета у меня в кармане.

— Что за чертовщина?! — воскликнула она. — Весь костюм будет испорчен. Что это за гадость? Порошок какой-то!

— Что значит — «какой-то»? — откликнулся я. — Угадай! — предложил я на всякий случай, понятия не имея, что ей ответить.

— Мука, — наконец в растерянности признался я.

— Зачем тебе мука?

— Догадайся! — повторил я, спешно прикидывая, как быть. Признаться ей во всем? — Кокаин это! — внезапно выпалил я, сообразив, что с виду он похож на муку. В Леванте я его достаточно насмотрелся.

— Зачем тебе кокаин?

— То есть как это зачем? Попробовать. Мне ведь тоже требуется что-нибудь, чтобы сделать свою жизнь более сносной.

— Вот как?

— Именно… Но ты не пугайся, — добавил я после паузы, — не заделаюсь я кокаинистом, не стану губить себя. — Помолчал еще и признался: — Это действительно мука, все так, как я тебе и говорил. Хотел посыпать у порога, чтобы узнать, кто к тебе шастает, когда я бываю в отлучке.

— Вы в своем уме?

Видно было, что она не поверила. Люди обычно правде верят с трудом, что вполне естественно. Ведь иногда правда бывает совершенно невероятной, такого ни при какой фантазии не выдумаешь.

Однако впечатление мои слова на нее произвели.

— Что с вами? — спросила она, побледнев.

— Со мной? Абсолютно ничего… Не очень хорошо себя чувствую, — добавил я. — Силы убывают. А как я тогда буду работать?

И при этом разглядывал себя в зеркало, потому что как раз брился, и лицо мое было сплошь покрыто пеной.

Вид у меня был такой, словно я сто ночей не спал. Под глазами круги, лицо мятое, кожа нездоровая, желтая… и это выражение жалкого неудачника… Скорей бы уж где-нибудь шею сломать!

— Что вас угнетает? — продолжала допытываться она.

— Ничего не угнетает, уверяю вас. Чувствую себя великолепно, вас по-прежнему обожаю, и жизнь моя — сплошная радость.

Она умолкла.

Да и я не навязывался ей с разговорами. А было бы хорошо поговорить, все еще хорошо. И только с ней, ни с кем другим. Все высказать ей, сесть где-нибудь в уютном уголке и говорить, говорить… Долго, часами, без умолку.

Она стояла передо мной совершенно беспомощная. Словно какая-нибудь бедная женщина, у которой потерялись дети. Я присмотрелся получше и увидел, что глаза ее полны слез. А в руках щетка, перепачканная мукой.

Но все напрасно, как ни стискивало горло. Прежнего не воротишь. «Я для нее несносен. Ведь она сама заявила мне прямо в глаза, этими же самыми словами. Жизнь со мной для нее невыносима», — не выходила из головы мысль.

А рядом на диване лежала кочерга.

И пошло-поехало дальше, без остановки.

Я перебрал всех, кто жил в доме.

Собственно, почти некого было и принимать в расчет. Два этажа пансиона заняты периодически меняющимися гостями (постоянными были только мы), на первом этаже — стекольная лавка, на третьем этаже две семейные пары с детьми, с девочками и гимназистами, затем — болезненный стажер адвоката. И во дворе — нечто вроде художественной мастерской, которая пустовала.

В доме искать было бесполезно, в стекольной лавке — и подавно, там один был за старшего, нервный, вечно занятый человек и старик помощник, торговля шла вяло.

Что ж, в таком случае оглядимся вокруг. А куда способна завести человека фантазия, могут продемонстрировать следующие варианты. Был у нас в пансионе смазливый парнишка посыльный, своего рода «бой», — так я даже его в список включил. Спрашивается, почему? Отчасти по причине собственного опыта, ведь я помнил, насколько зрелым может быть подросток лет четырнадцати. Инстинкты слепы и неукротимы, а силища и неповоротливость, как у быка. Вспомнилась мне и приставная лестница, по которой я в свое время взобрался в окно чужого дома. И та барыня тоже отличалась безупречной репутацией и тоже валялась дома целыми днями… Несомненное сходство. А во-вторых, опять же по опыту знаю, что бездетные женщины любят молоденьких мальчиков. Вот и супруга моя говаривала иногда: «До чего мил, не правда ли?» Правда, соглашался я. И действительно, паренек был ясноглазый, с открытым взглядом и дерзкой улыбкой. Ко мне он обращался так: «К вашим услугам, сэр, жду ваших распоряжений», — и при этом они с женой моей обменивались улыбками.

Кстати, любопытный был паренек и наблюдательный — это я хочу отметить особо. Как-то раз застал я его в подворотне: он стоял, озирая улицу, насвистывал и улыбался чему-то своему. Или, скажем, по утрам, когда он приносил вычищенную одежду, то даже рот забывал закрыть, стоило ему увидеть нечто новое для него и необычное. Например, оставленный на столе морской бинокль с сильным увеличением — новинка, которую ему, конечно, еще не доводилось видеть. Мальчишка застыл на месте, благоговейно уставясь на незнакомый предмет, что твой дикарь из джунглей.

Я решил воспользоваться этой его особенностью и стал выгребать из сундуков разные диковины.

— Что это ты затеял? — интересуется моя супруга.

— Хочу избавиться от лишних вещей. Мне они не нужны, а здесь, сдается мне, за них можно кое-что выручить. — И упомянул, что мисс Бортон, может, поспособствует. Хотя, где уже была тогда юная мисс?

Зато супруга моя при упоминании ее имени притихла. А мне только того и надо было, чтобы она не встревала в мои дела.

Извлек я на свет божий маленькую китайскую картину на шелку и всякие мелочи: цветные фонарики, изящный футляр для очков, из тех, которые высокородные китайцы хранят в складках одежды, даякский кинжал «крис» и тому подобное барахло, какое приобретается во время путешествий. Расчет мой был прост: посмотреть, как станет реагировать мальчишка утром, когда принесет одежду.

Сейчас еще далеко до вечера, и ему здесь делать решительно нечего. Зато если жена моя захочет повидаться с ним или, как она говорит, взглянуть на него, потому как на такого милого паренька «приятно смотреть», и тот все же наведается к нам до конца дня, я завтра замечу это по его лицу, поскольку все заморские диковинки не явятся для него сюрпризом. Таков был мой ход мыслей. Сам же я сейчас уйду из дома, слегка проветриться.

— Пока, — крикнул я супруге. — Пойду в город, милая. Вернусь к вечеру, у меня много дел.

Стоило мне выйти на улицу, и я окунулся в странный, призрачный мир. Не каждому выпадает пережить подобное.

Сперва было пасмурно и очень тихо, словно под водою: беззвучное движение, слабый сумрак.

В такие моменты краски особенно хороши. Лондон враз сделался темно-коричневый, точно какой-нибудь африканский город. А в следующий миг все кругом стало бело. Налетела снежная буря, и страшной силы ветер сотрясал и уносил прочь все, что ни попадя.

Люди, естественно, бросились бежать в поисках укрытия, моторы автомобилей закряхтели, закрякали — точь-в-точь утки.

«Ай-яй! — встревожился я. — При таких обстоятельствах погиб наш преподаватель химии, Гарри Барбон. И тоже в самом центре Лондона. Только здесь возникают такие неожиданные вихри. Проливной дождь со снегом и ледяной крупой. Холодные потоки заливали лицо и шею, но я даже не вытирал их. Пусть стекают за воротник. Пускай стихии творят со мной, что хотят».

— А если бы у меня еще и борода была, — давился я со смеху. — Сейчас бы она превратилась в холодную, мокрую тряпку!

С этого все началось. Я упоминаю тот вечер лишь потому, что редко когда в жизни чувствовал себя столь прекрасно. Зашел в первый попавшийся ресторан и в небольшом кабинете, до самого потолка обтянутом темно-красным сукном, чем он напоминал укромное местечко в борделе, — в совершенном одиночестве выпил целую бутылку портвейна.

Кроме меня там не было ни единого человека. О чем я тогда думал — убей, не помню. Внутри, в душе, царили глухое, церковное безмолвие и тишина. Вздумай тогда кто-нибудь спросить, что со мной… вряд ли я смог бы ответить. Вероятно, результат недавнего перенапряжения.

Против меня на стене висела картина, и я разглядывал ее. Ослик-водонос и проводник в шляпе на голове.

Широкополая соломенная шляпа.

Мне чудился звук льющейся в ведра воды, медвяный аромат винограда, созревающего на склонах гор. Перед мысленным взором возникали голубые просторы, и я вроде бы напевал.

К тому же по-испански, что уж и вовсе странно. В ушах звучала дивная гитарная мелодия, подхваченная мною невесть где. Странно уже хотя бы потому, что испанским я владел с пятого на десятое, а в особенности в ту пору.

Утром парнишка обомлел при виде кинжала с Борнео — по нему было видно. Я присутствовал при этой сцене, когда он принес одежду.

Ну что ж, поищем другие возможности, проверим переписку — вдруг наведет на какой-нибудь след. И тут напомню следующее.

Еще в Париже я купил жене красивый блок-бювар, и он долго хранился в неприкосновенности. А теперь вдруг промокательная бумага в нем стала заполняться отпечатками, примерно в период моих терзаний. Выходит, она все же ведет переписку. Посмотрим, посмотрим. Вряд ли она так часто и помногу пишет матери, мать свою она не любила. А родственники — сплошь крестьяне из окрестностей Клериона — с ними у нее ничего общего. Может, старые друзья? Ладно, увидим, подумал я и взялся за дело.

Оставив промокательную бумагу так, как есть, я отправился в магазин, где торговали качественными красками, и купил препарат под названием «Корбуста», а это на самом деле не что иное, как аммониум-нитрат, и плеснул в чернила. И поскольку это вещество чувствительнее прочих к огню, то стоит подержать над свечой написанный им текст, строчки выгорают на бумаге. Промокательная бумага, которой при этом пользовались, реагирует так же, — я самолично проверил и убедился. Таким образом весь текст я получу готовеньким.

Идея была неплохая, но мало что дала: мне с трудом удалось выжечь на промокательной бумаге единственное, ничего не значащее слово «характер». Зато чернила на другой день были вылиты, и жена распорядилась купить новые.

То есть она уже знала тогда или — по крайней мере — догадывалась, что я за ней слежу. И все-таки я не оставил своих попыток, мысленно сказав ей: желаешь вступить в игру — будь по-твоему. Рано или поздно я тебя поймаю. И действовал дальше.

И действительно, стали проступать всевозможные контуры. Было девятнадцатое ноября, я по сию пору помню это число, так как пережил тогда самую головокружительную ночь в своей жизни. Меня неудержимо тянуло выброситься из окна, и притяжение земли было настолько сильным, что впору хоть привязывай себя к столу. Отвратительные, ненавистные минуты слабости… Все это происходило в гостиной, жена в соседней комнате крепко спала, а я оставался один на один с разными токами и флюидами. Ведь они существуют, я в этом глубоко убежден… Впрочем, вернемся к фактам.

Причиной моего состояния был не только блок-бювар, хотя и без него не обошлось. На промокательной бумаге — совершенно новой и не подвергнутой химической обработке мне с неоспоримой четкостью удалось разобрать два слова: «топ cher» — обращение к мужчине, тут даже раздумывать нечего. Таков был мой первый результат.

А второй… Запускаю я руку в один из забитых доверху ящиков — у нас везде и всюду хватало разного хлама, — и что же мне сразу попадается под руку? Удостоверение с фотографией, дающее право моей жене на получение в таком-то и таком-то парижском почтовом отделении корреспонденции «до востребования» на ее имя. Сам не пойму, отчего так действуют на человека подобные вещи: мелкие объявления в газетах и письма «до востребования»? Потому что меня потом несколько часов колотило от омерзения.

Тогда-то я и открыл окно, чтобы глотнуть воздуха. И тогда же накатил на меня приступ головокружения, которому мне с трудом удалось воспротивиться.

С той поры я часто испытывал головокружение, если приходилось идти по мосту или взглянуть вниз из окна. Дело дошло до серьезных препятствий в главном: в зарабатывании на жизнь. Какой же это моряк, ежели у него кружится голова?

Кстати сказать, той ночью я писал письма — самому себе и по всяким несуществующим делам. Мне не хотелось терять ни минуты. Я подготовился заранее, все было под рукой: в одной типографии я выпросил пробные оттиски служебных бланков (конечно, под предлогом последующего заказа) и получил — с адресами разных фирм. Название одной помню и поныне: Litterton and Co. Banking. На этом бланке я написал первое свое подложное письмо, в котором меня просили срочно наведаться к ним в контору по поводу проекта Грегори Сандерса. Сочинил и другие, самые разные — боялся даже, как бы от стука пишущей машинки не проснулась моя супруга. Поэтому время от времени останавливался, прислушиваясь.

Для чего она была нужна, эта переписка, тоже толком не объяснишь. Что-то вроде поисков ощупью в потемках. Должно быть, затея моя выглядела примерно так: ага, она пишет письма и ответы получает, очевидно, сюда. А мне об этом ничего не известно — когда получает и как именно? По всей вероятности, существует сговор. Но с кем? Опять-таки с этим негодяем, господином Хоррабином, владельцем пансиона. Однако подобный ход рассуждений завел меня в тупик. Ведь моя корреспонденция сюда не поступала, я распорядился, чтобы всю мою почту направляли в отель «Брайтон». Таков мой давний обычай: там, где у меня нет постоянного жилья, всю почту я распоряжаюсь отправлять в одно какое-либо определенное место, чтобы не возникло путаницы из-за перемены адреса.

А теперь, вероятно, я рассуждал так: если мои письма будут приходить сюда, тогда и ее послания я сумею перехватить — может, когда-нибудь перепутают почту или что-то в этом роде.

И мой расчет оправдался. Ну разве не удивительна человеческая жизнь, когда обыкновенные глупости могут завести очень далеко?

Чтоб не забыть: удостоверение я конечно же тотчас отправил одному моему приятелю, парижскому служащему по имени Тоффи-Эдерле, с просьбой, если какая-либо корреспонденция завалялась, немедленно переслать сюда. Словом, я всю ночь трудился и утром экспресс-почтой отправил письмо Тоффи, а вечером — заказное самому себе, первое. Чтобы получить его утром — именно утром.

Правда, если я знал, что в течение дня буду дома, то еще одно послание я отправлял и с утра. Так мы и развлекались какое-то время. Рано утром, как правило, громко стучали в дверь, поскольку, как я уже говорил, большую часть писем я отправлял заказными.

Более того, посылал и деньги. Дай, думаю, проверю и этот способ…

— Сколько писем вам стало приходить, — заметила моя жена.

А меня так и подмывало ответить ей: «О, да! А все потому, что я рехнулся».

Судя по всему, со мной явно творилось что-то ненормальное. Пусть кто-нибудь объяснит, как я мог докатиться до такого, я, который всегда превыше всего ставил доверие!

— Да это очаровательная, милейшая, добрая женщина! — сказал бы, наверное, Грегори Сандерс, будь он знаком с моей женой. — Чего ты к ней прицепился? Она же сущий ангел!

— И что тебе оставалось бы делать, докажи я, что она действительно ангел, а ты своим грязным воображением стремишься низвести ее до уровня собственной низости? Разве что пустить себе пулю в лоб!

— Мальчишка-посыльный, почтальоны! — всплескивая руками, кричал бы он мне в лицо. — Не совестно тебе, человече?

Ну что ж, попытаемся рассказать ему все как есть. Ведь хуже, чем сейчас, мне уже не будет. Но высказать все, даже зная, что сдохнешь от позора. Про мальчишку-посыльного, про манипуляции с письмами, — а после того, как он все это выслушает, поймет и примет к сведению, пусть-ка разобъяснит, как мне быть! Как мне исцелиться, как вернуть доверие сердцу: Ведь когда своими глазами читаешь «топ cher», этим себе не поможешь, не так ли? И если знаешь, что жена твоя получает письма «до востребования», можно ли сохранять спокойствие?

Все это я и хотел описать ему и корпел над письмом целую ночь. Но перечитав наутро, разорвал листки. Нельзя, сказал я себе. Теперь уже ничего не поделаешь.

И все осталось по-прежнему.

Нет и нет! Так не откроются друг другу два камня. Так не приблизятся друг к другу две колонны или что угодно, если им не суждено стать близкими.

Тоффи-Эдерле ответил телеграммой всего в одно слово: «rien», что означало — никакой корреспонденции там нет.

Придется еще потрудиться, — сказал я себе. И трудился не покладая рук.

Как-то раз из-за писем нас подняли ни свет ни заря. Тут уж даже супруга моя занервничала: не дают, мол, выспаться человеку. Почему бы мне не распорядиться о вручении консьержу или не адресовать свою деловую корреспонденцию в тот же «Брайтон», как делалось до сих пор?

— «Брайтон»? — невесело переспросил я. — У меня там испорчены отношения.

— Ни с кем вы не умеете ладить, — проворчала жена. Откровенно говоря, к тому времени мне и самому надоела эта игра в прятки. Вдобавок ко всему почту перестали приносить домой, это тоже было в новинку, приходилось за ней спускаться в контору, будь она трижды неладна!

— Но ведь вам два письма — одно заказное и денежный перевод, — кротко объяснил господин Хоррабин, владелец пансиона. Это верно.

О деньгах я начисто забыл, а между тем позавчера отправил на собственный адрес двадцать пять гиней. Хозяин прав, но пора положить конец этому безумию.

— Неужели нельзя было послать это наверх? — мрачно осведомился я.

— У нас новый почтальон, — шепотом сообщил он, — и вам необходимо удостоверить свою личность.

С этим тоже не поспоришь. А новый почтальон — субъект, не внушающий симпатии, весь какой-то липкий и с бакенбардами. Обозлился я до того, что жизнь стала не мила. Оно и понятно: опять получил никчемные послания, которые сам же и сочинил, и содержание их меня, разумеется, не интересовало. Деньги — они тоже мои собственные. И ради этого вырывать человека из блаженного небытия?.. Все существо мое было настолько отравлено горечью, что, бросьте мое сердце собакам, и они наверняка сдохнут. К тому же старик снова преградил мне дорогу, воспользовавшись случаем поговорить.

— Кто сотворил вас? — тоном любопытствующего ребенка поинтересовался он, ласково поглаживая мой халат. Рассказывай ему теперь, кто меня сотворил!

Дрожа от холода, стоял я в его паршивой конторишке, чувствуя, что его не избежать, как хвори. Мало мне пустопорожних разговоров, так еще и простудишься наверняка. Вот, я уже и чихать начал. Тошно, зябко, ведь на мне ничего не было, кроме халата и носков. И все существо мое бунтовало против принуждения и холода.

— Кто сотворил вас? — снова спрашивает он с триумфом человека, которому наконец удалось подловить ближнего. А голос был как у въедливого наставника, что я особенно терпеть не могу.

— Или вы сами себя сотворили? — язвительно допытывается он. (Язвительность известно откуда взялась: если я не верю в высший разум, следовательно, и в сотворение мира — тоже. И с чего же, спрашивается, я такой умник? Таким сотворился, что ли? Хи-хи-хи!)

— Может, сотворения мира и не было вовсе? — смотрит он на меня этаким невинным взглядом. И что самое странное: мне вдруг захотелось поспорить с ним, в этом жутком холоде. Видать, сильно в человеке желание идти наперекор.

— Не существует никакого сотворения! — отрезал я с ходу. — Его не было и нет! Спросите, почему? Сейчас я вам растолкую.

— Ну-ка, ну-ка! — восклицает он, потирая руки.

— Возьмем, к примеру, поросль на ваших ушах, — грубо сказал я, потому что мне ужасно хотелось позлить его. — Или на моих, — все же поправился я. — Волоски эти развиваются, не так ли, и с возрастом густеют. И в то время, как поросль в ушах прогрессирует, разум наш регрессирует. В этом заключается процесс развития, — завершил я свою мысль дружелюбным тоном.

— Кстати, доводилось вам видеть конопляную веревку? Я не к тому спрашиваю, чтобы намекнуть: на ней ведь можно и повеситься…

— Of course, — с блаженной улыбкой отвечает он. — Как же, милейший капитан, доводилось видеть.

— Ну, так вот… Ее не рекомендуется подолгу держать на солнце, потому как оно разъедает нить. То есть поглощает свое творение. Иными словами, если хотите знать, почтеннейший сударь, таков здесь процесс творения: что создается, то и уничтожается. Жизнь породила меня, и та же жизнь пожирает все мои жизненные силы, все упования на счастье, — прокричал я ему в лицо. Кстати, я обращался с ним, как с глухим, — это входило в мою тактику. — Ведь возьмите, к примеру, химию, — решил было я продолжить свою параболу. — С одной стороны, тут блестящие и полезные открытия — что безусловно является прогрессом, — а с другой стороны — динамит… — я внезапно умолк, ибо по жилам моим заструились жаркие токи. Меня охватило такое ликование, что я едва не рухнул без сил. Взглянул я на пачку писем в руках…

«Вам два письма», — сказали мне, а их было четыре. И одно из них адресовано моей супруге и писано мужской рукой — это я определил сразу же.

Если истолковать высказывания Грегори Сандерса применительно к данному случаю, то он прав: да, можно любить и дурное. Более того, слаще злорадства и не бывает на свете.

— Нет ли у вас какого-нибудь незанятого номера? — спросил я у старика. И не скрою, сердце колотилось так, что я едва держался на ногах. Или страх был тому причиною?

— Я вижу, мне пришло одно очень важное письмо, хочу прочесть его поскорее. А после продолжим наш сведенборгский диспут.

Он провел меня в нетопленную комнату со сдвинутыми вплотную креслами. Я закрыл за собой дверь и присел чуть-чуть отдышаться. Тигры ведь тоже не сразу набрасываются на добычу, а сперва рычат и облизываются.

Точно так же и я. Рассмотрел письмо снова. И еще раз. Два из четырех отправлял я сам, с этими все ясно. Затесалась сюда по ошибке чужая открытка, и наконец — главное: письмо, адресованное моей жене. Чудно как-то, быть до такой степени легкомысленной, когда наставляешь мужу рога. Экая неосмотрительность, даже, я бы сказал, отчаянная дерзость! Пользоваться чистой промокательной бумагой, на которой отчетливо отпечатывается «топ cher», адресовать свою корреспонденцию на дом и надеяться, что не попадешься? «Напрасно надеялась! — сказал я. — Вот и попалась, голубушка! Выходит, не такой уж я безумец, и мое предположение верно: вы в сговоре с этим старым лицемером».

Письмо пришло из Парижа. Почерк каллиграфический.

Сверху было проставлено — «№ 19», а ниже шел текст:

«Дорогая мадам (а может, и больше, чем дорогая, при вашей-то миниатюрности), в дополнение к моему письму от прошлой недели, касательно Эпиктета и „Трактата“ Спинозы. Итак, в вопросе взаимоотношений права и власти я разобрался, но экзамен перенесли на день позже. (В Париже столько философов, что ими хоть пруд пруди или в Сене топи.) Как только у меня будут для Вас новости, тотчас сообщу. До тех пор, а точнее, пока бьется мое позабытое одинокое сердце, остаюсь Ваш

Морис Танненбаум».

И приписка:

«Едва не забыл то, о чем давно хотел сказать: домашние туфли отлично служат свою службу. Они преданны и послушны, а две пташки на них своим щебетом будят меня по утрам. (Стало быть, утра мои прекрасны.)»

Философ? — уставился я взглядом перед собой.

Может, это вовсе не любовное письмо — экзамены тут всякие, философия… Тогда что же это?

Должен признаться, я малость поостыл. «Одинокое сердце» и прочее — вроде бы из другой оперы. Странный стиль — сухой и ироничный, — казался изысканным, четкий почерк и все остальное под конец сбили меня с толку. И эта привычка нумеровать письма… уж не кассир ли этот молодой человек? Нет, какой там кассир, ясно же: он — философ. Я растерянно изучал послание.

Охота ей связываться с юнцами? И неужели этот недоросль просил ее руки или слал ей фиалки из Парижа? Нет, подобное у меня в голове не укладывалось! Зато сюда каким-то образом затесались шлепанцы, вот и понимай, как знаешь. Когда она расшивала их в кафе на глазах у Дэдена, они предназначались другому? Или шлепанцы вышивались сразу для двух кавалеров?

Словом, на какое-то время я угомонился. Потом вооружился очками, набросил на себя кое-что из одежды и снова взялся за изучение письма.

«Мать моя, мамочка, а птички? — вдруг осенило меня. — Пташки-милашки, которые по утрам так мило щебечут? Да ведь это равносильно любовному признанию!» Во мне стало зарождаться чувство, что все же я продвинулся на шажок в потемках.

Позвольте, ну, а взаимоотношения права и власти? Мать вашу за ногу, уж не хотите ли вы внушить мне, что этому болвану студиозу нечего больше сообщить миниатюрной красотке, кроме как о результатах экзаменов? Несомненно, послание носит иносказательный характер, оно зашифровано. Стало быть, надо бы докопаться, что здесь означает каждое слово. Ну, например, что значит для двух любящих сердец это странное, загадочное словцо «Спиноза»?

Подкинул я жене деньжат и спровадил из дому. Пусть прогуляется по магазинам, тем более что она вновь очень увлеклась покупками. Предлог даже выдумала подходящий: Рождество, мол, на носу, хотя до праздника было еще далеко. И моды в Лондоне другие, а вот приехали ее приятельницы из Парижа — ах, до чего они элегантны!.. Ладно, пусть купит себе, что нужно или что хочется. Красивый шарф, блузку — лишь бы хождение по магазинам затянулось подольше.

Она тотчас кинулась прихорашиваться — сломя голову, вне себя от возбуждения.

— Постойте! Если уж на то пошло, купите себе и плащ заодно, — решил я. — Вам ведь давно хотелось.

Впечатление от моих слов было потрясающее. Жена страшно побледнела и посерьезнела до такой степени, что даже не докурила до конца сигарету.

— Ты благородной души человек, — воскликнула она и поспешила прочь.

Не был я человеком благородной души, отнюдь нет. Выждал немного, не вернется ли жена за чем-нибудь, а затем приступил к занятию, которого чурался всю свою жизнь: рыться в чужих вещах.

Но сейчас это было необходимо. Вдруг да найду что-нибудь, что наведет на след. Письмо или хотя бы одно слово, которое послужит зацепкой. Я подвигся на обыск в доме.

А уж до чего мне это было не по душе — Бог свидетель! Особая щепетильность морякам не свойственна, я тоже не отличался чрезмерным душевным чистоплюйством, и все равно диву даюсь, как я мог на это пойти. И не только в силу низости самого поступка, имелась тому и другая причина.

Супруга моя была по природе крайне неаккуратна, несобранна: давно следовало бы об этом упомянуть, да все язык не поворачивался. Какой беспорядок царил в нашем доме, никакими словами не выразить. А теперь мне предстояло разгребать этот хаос…

В гардеробе, например, среди ее белья я обнаружил яблоки, одно из них надкусанное с темно-красными следами помады. Объедки сдобы, печенья — тоже со следами ее зубов… ленточки, вперемешку с кружевами и вуалетками, с расшитой тесьмой, спутанные в плотный клубок, облепленный крошками леденцов…

Нервы мои были взвинчены до предела, охотнее всего я подпалил бы дом, лишь бы не видеть этого кошмара.

Нелепо устроен человек. На меня свалилась большая беда, настоящая, а я расстраивался по пустякам. Из-за скомканных тряпок и серебряных бумажек — хорошо, что вспомнил про них. Потому как бумажки были везде — в шкатулках и ящиках, где расправленные, где смятые в комочек, я не переставал удивляться, зачем они ей. Может, воплощение детской мечты? Ведь речь идет о самых обычных станиолевых бумажках из-под конфет.

И в самых невообразимых местах: в цветочных вазах, в прихожей среди чемоданов… Теперь объясните мне, почему я взял ее в жены?

Стоило мне отворить дверцу ее гардероба, и все содержимое вывалилось к моим ногам — до того он был набит. Ящики невозможно было ни выдвинуть — они застревали, ни затолкать обратно — множество скомканных дорогих вещей действовали как пружина. Бархатные и шелковые, муаровые и замшевые ридикюли были запихнуты как попало — неопрятные и неухоженные, а в них — золотые украшения с дефектами: сломанные броши и браслеты… Всевозможные цвета смешались здесь: синий глубокого оттенка и дивной красоты зеленый… в кошельках хлебные крошки, в шкатулках для рукоделия — чулки и повсюду мелкие деньги, испанские и французские, почтовые марки и трамвайные билеты из разных стран, высохший до белизны шоколад…

И из этого хаоса, из этой свалки она возникала — горделиво и в ослепительном сиянии, красуясь в белом с меховой оторочкой или в сиреневых тонах, с полуобнаженными плечами и разрумянившимся лицом и бросала небрежно: — Я иду на вечер! Мое платье достаточной длины? Недостаточно длинное? — Вертелась, поворачивалась туда-сюда и выпархивала из комнаты.

Это было не так давно. Ее пригласили какие-то французы из вновь прибывших, два раза подряд. Но я с ней не пошел, не было охоты. Только смотрел ей вслед, когда она уходила…

Наше свидетельство о браке я обнаружил в буфете, все липкое от ликера… Но стоит ли вытаскивать на свет божий все «прелести» семейной жизни?

«Окаянная моя натура, — думал я. — Роюсь тут в поисках какого-нибудь слова, улики, мне хватило бы и одной фразы, а когда случилась история с Ридольфи и все доказательства были у меня в руках, я ведь и палец о палец не ударил. Эта мысль по-прежнему не выходила из головы. Как я мог проявить такое равнодушие? Или эта женщина тогда совсем не интересовала меня?»

Судя по всему, именно так и было. Ведь безразличие оберегает тебя, а страсть унижает. Однажды это сказала мисс Бортон, и теперь я убедился, насколько она была права…

Письма, записки, хоть чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, я не нашел. Видимо, она все уничтожила. Я начал уже складывать вещи обратно, когда мое внимание привлекли две фотографии. Обе в одном конверте, они были засунуты в шкатулку для рукоделия. Я с удивлением разглядывал их. На одной была снята девочка, очень милый ребенок.

На обороте надпись по-испански: recuerdo, а может: collection d’oro, «дружеская компания» — или что-то в этом роде, а девочка, повторяю, была прелестна: грустное личико в обрамлении локонов, мечтательный и доверчивый взгляд.

«Это ее ребенок, — сразу же сказал себе я и подошел к окну, чтобы разглядеть получше. — Да, это ее ребенок», — произнес я, теперь уже вслух.

Хотя я не стал бы утверждать, что девочка очень уж похожа на мою жену. И все же… Это было мгновенное озарение, которому невозможно противиться.

Чувство настолько сильное, что я поддался ему бездумно. Признаться, мне всегда нравились девочки… дочку бы…

Затем я положил эту карточку и принялся разглядывать другую.

На этой была изображена моя жена, в незнакомой компании, среди веселых дам и господ. У мужчин были бумажные колпаки на голове, как у кондитеров, а одна из дам держала в руках живого петуха — дурачились, чтоб им пусто было! Они покатывались со смеху, как веселятся после бурно проведенной ночи.

И супруга моя, естественно, тоже. Она, кстати, гарцевала верхом на лебеде — ватном, что ли, — и не только хохотала, но и полыхала огнем. В руке она держала сигарету, а в глазах ее светились манящие огоньки — знавал я эти огоньки тоже.

Спрятал я фотографии на место, в шкатулку. Мне даже не хотелось знать, какая связь между ними. Кстати, на обороте последней тоже была надпись: «La nuit», «Ночь» — словно намек на происхождение снимка.

Обычай известный: на рассвете, после выпитого шампанского, фотографируются в Булонском лесу. В завершение прогулки, на память.

Эту линию я отстранил от себя.

— Боже мой, что вы делаете?! — воскликнула она по возвращении. — Что вы ищете среди моих книг?

— Документы ищу, драгоценная моя. Знаете, где я нашел наше свидетельство о браке? В кастрюле! — любезно сообщил я.

Она слегка посмеялась.

— А зачем вам документы?

— Мне предлагают должность, где потребуются данные и о вас. Однако и неаккуратная же вы! — я посмотрел ей в глаза.

— Знаю, — покорно созналась она.

— Так нельзя. Вы ухитряетесь перевернуть вверх тормашками даже то, что я уже привел в порядок. И вообще, надо же заняться хоть чем-нибудь, все равно чем, лишь бы не валяться целыми днями с сигаретой в зубах… Вы слышите, что я говорю?

— Да.

— Мало сказать — «да». Посмотрите на меня!.. — я повернул к себе ее лицо, так как глаза у нее бегали по сторонам.

— Смотрите мне в глаза! Вот так. Если женщина целыми днями предается досужим размышлениям, это до добра не доведет.

— Да не размышляю я! Не о чем…

— Вот как? Тогда, значит, грезите наяву.

— Теперь мне уже и не до грез.

— Вы погружаетесь из сна в сон, — продолжал я. — Сперва спите подолгу, так что голова становится, как в тумане, затем погружаетесь в свои мечты — это ведь тоже сон, вот и переходите из одного призрачного мира в другой. После хватаетесь за книгу, и Бог знает, что там в ней, в этой книге! А за окном, быть может, тоскливо и хмуро, в комнате — сплошной дым от курева и свет настольной лампы… К чему это приводит в результате? — Я не отпускал взглядом ее глаз.

Мне хотелось все простить ей — слыханное ли дело? Тянуло обнять, приласкать ее… И это после всего, что было!

Правда, душа моя была вконец истерзана, видно, поэтому и стремилась к счастью. Я радовался, что она здесь, что избавила меня от унизительного занятия. Как утренний свет, разгоняющий ночные фантомы, как частица подлинной жизни после призрачного дурмана — вот что значило для меня ее присутствие.

— А как плащ? — поинтересовался я потом.

— О-о, плащ… — она просияла. — Плащ изумительно хорош, — шепнула она мне на ухо. — Дядюшка Брум-Брум, мой плащ краше всего на свете. Благодарю, благодарю!

В тот раз я не успел просмотреть все книги, снова пришлось дожидаться подходящего случая. И тогда мне все же удалось отыскать кое-что.

Во-первых, методическое пособие по психологии какого-то Кондильяка, где на семьдесят второй странице желающий мог прочесть следующую пометку: «Когда дойдете до этой страницы, знайте, что Вы — самое прелестное создание на свете. Такого я еще не встречал. М. Т.». И затем: «Я обращаюсь к Вам, крошка Мадам». (Должно быть, чтоб не было сомнений, кому адресованы эти восторги.)

Я пролистал книгу к началу, где обнаружил соответствующую надпись: «Из книг Мориса Танненбаума». Вот мы и дома!

Попался мне и бревиариум Спинозы. Красиво изданная, новехонькая книжица — ее я тоже на всякий случай сунул в карман. Жена моя принимала ванну, и к тому моменту, как ей выйти оттуда, я уже сидел за столом. Указывая на Кондильяка, промолвил:

— Решил вот поизучать. — А сам подумал: «Может, и здесь наткнусь на какое посвящение».

Жена недоуменно уставилась на меня.

— Будет что почитать в трамвае.

Она не скрывала своего удивления: к чему мне пособие по психологии? Но спорить не стала и, что называется, глазом не моргнула. Судя по всему, она не знала о скрытом в книге признании, должно быть, и не заглядывала в нее. О Спинозе я даже упоминать не стал, книжонка тонюсенькая. Сорвался с места и — в город. Было около двух часов дня.

А непосредственно после этого я изменил жене. Сам поражаюсь собственной дерзости — использовать столь деликатное выражение, памятуя о том, что давно утратил право представать перед соотечественниками голландцем с чистой душой.

Смешное существо человек — непроизвольно, с момента рождения. Ну, а уж если обстоятельства способствуют тому… Дело было так.

Грегори Сандерса не было в Лондоне, мисс Бортон не отвечала на мои письма… что с ней было и как — о том пойдет речь в другом месте: что я писал ей и в каком душевном состоянии. Суть же заключается в том, что не было возле меня ни души, с кем можно было бы словом перемолвиться. А жить все время, погруженным в размышления, в собственные переживания невозможно. Ведь это как туман: чем больше в него углубляешься, тем шире раздвигаются его границы…

Да и надоели мне бесконечные терзания. «Черт тебя побери! — думал я о жене. — Дрянь ты эдакая, ничтожество!» — мысленно обращался к ней и при этом смотрел ей в глаза в надежде, что она почувствует, до чего мне надоела.

Мы сидели за обедом, у меня возле прибора Кондильяк.

Я все готов был стерпеть, кроме этой глупости: сидеть здесь с нею за пустопорожними разговорами. «Ох, уж эта мадам Лагранж! Кстати, какого вы о ней мнения?» — И дальше в таком же роде. (Мадам Лагранж — ее приятельница, только что переселившаяся сюда из Парижа. В свое время я встречался с ней несколько раз, так что мы были знакомы.)

Выкладывай свое мнение о какой-то мадам Лагранж, когда меня ждет необыкновенная, роскошная женщина — в сто раз лучше, чем обе вы, вместе взятые!

— Господи, уже два часа! — вдруг воскликнул я. — Меня ждут в другом месте! — Я выскочил из-за стола и помчал куда глаза глядят.

Куда теперь податься? — замер я у парадной двери. У меня оставалось в запасе около часа свободного времени.

Отправимся-ка сперва в «Брайтон»!

Только и там мне было не усидеть.

«Что ты здесь рассиживаешься? — сказал я себе. — Когда тебя ждет такая невероятная женщина. Ждет с нетерпением, а ты тут убиваешь время!»

Здесь самое время назвать по имени красавицу, чьи дивные глаза подвигли меня на столь восторженные речи. Назовем ее миссис Коббет, настоящего имени я все равно выдать не могу, и это не кто иная, как женщина, так мило обошедшаяся со мной в коридоре известного увеселительного заведения. Э-э, да что тут темнить — речь идет о приятельнице Кодора! Одним заходом налево я обманул и друга своего, и жену.

Отношения мои с этой дамой складывались так.

Мне не очень хотелось с ней сближаться, в свое время я уже об этом говорил. И вовсе не из моральных принципов, если уж дошел до того, что развлекаешь дам в увеселительном заведении… Правда, мужчины здесь все-таки в ином положении, чем невинные девицы, не стоит забывать об этом. Мне, например, всегда противен был библейский Иосиф, строивший из себя недотрогу. Как вести себя, если две такие прелестницы начинают ублажать твою душу? Ответить: «Нет, нет, ни за что на свете?» Ломаться, кривляться, давая понять, что не желаю, мол? Не мужское это дело.

И все же…

Ты направо, я налево — теперь у нас всегда так будет? Я и без того по уши увяз в неприятностях и разнообразия ради расцветить их еще любовными осложнениями? Одной из них, подруги Кодора, я, честно говоря, побаивался по причине ее страстного темперамента, другая слишком витала в облаках — тоже ничего хорошего. Еще одна мечтательница? Нет уж, хватит с меня и одной.

В то же время после всего случившегося я чувствовал себя как бы в долгу. Сразу же, тем дивным рассветом, и под воздействием обильных возлияний я зашел в цветочный киоск при отеле (он открыт даже ночью) и отправил обеим по роскошному букету. Действительно красивому (с наказом, чтобы к возвращению домой цветы уже ждали прелестниц) и совершенно одинаковому, чтобы ни одной из них не было обидно: крупных роз с Ривьеры, темно-красных, почти черных. Это им причитается, думал я, а потом — прости, прощай! Подруге Кодора я сделал приписочку с пьяных глаз: «подобное — подобной», — и лишь на другой день спохватился, какую промашку дал. Ведь эту фразу у Шекспира какой-то персонаж произносит на похоронах. Ну да ладно, грех не велик. А вот другой посвящение удалось получше. Знаю, мол, эти розы меркнут пред твоею красой. (К этой я обращался на «ты», в библейском стиле.) Ну и всякие такие же комплименты. Приписки я сделал на своих визитных карточках, где рядом с моим именем стояло: «отель „Брайтон“, Лондон», без дальнейших указаний. Ход моих мыслей был таков: лучше, если дамы не станут мне отвечать. А если все же ответят… Я там больше не проживаю, уехал, переселился — да мало ли что в гостиницах бывает.

Поначалу никаких ответов и не приходило. «Вот и славно, — думал я, — разлука приносит забвение». И если уж зашла речь об этом, сейчас самое время проститься с одной из них, улыбчивой и робкой, у которой мечтательности в глазах хватило бы на многонаселенный город. Я больше никогда не встречал ее. Правда, и не справлялся о ней, что, конечно, некрасиво с моей стороны. Зато она часто приходит мне на ум. У нее было чарующее имя — Винни. Даже годы спустя, уже в Америке, я часто ловил себя на том, что мысленно произношу ее имя. Почему? По сей день не знаю. Пожалуй, потому, что я всегда сохранял благодарность к женщинам, которые были добры ко мне, а Винни относится к их числу. Немного времени мы провели вместе, но я успел почувствовать, что она — добрая женщина. Когда я думаю о Винни, прежде всего представляю ее нежную кожу: воспоминание о ней такое же легкое, мимолетное и все-таки счастливое. Однако оставим в стороне восхищения. Короче говоря, гораздо охотнее мечтаешь о тех, кого мало знал, и с кем жизнь сводила в таких ситуациях, где судьба не способствовала свершению твоей мечты.

Зато другая дама в черном, приятельница Кодора, хотя и с опозданием, но ответила. И судя по всему, не обиделась на мою неудачную цитату. Примерно через неделю захожу я в «Брайтон», и бой на сверкающем подносе подает мне большой, лиловый конверт с короткой запиской, написанной явно измененным почерком: «Now I am, alone». (Наверняка тоже из «Гамлета».) И хотя подписи не было, все же можно было догадаться — именно благодаря гамлетовским словам, — что послание от нее. А в постскриптуме простое уведомление: сегодня вечером в семь часов. Проклятье! Я взглянул на дату: приглашение относилось ко вчерашнему дню.

Слов нет, какая редкая смесь дерзости и осторожности! А измененный почерк и то, что им было выражено: в семь часов вечера квартира свободна, там не будет никого, только она. Вернее, она и я, мы вдвоем, причем наедине. Умопомрачительно!

Я даже понюхал записку.

Аромат был тяжелый. «Мускус», — проворчал я тихонько. А как же не быть мускусу? — тотчас вступил я в спор с воображаемым оппонентом. Я даже знаю, как он делается, однажды мне объяснили.

Незачем говорить, что подобные детали весьма будоражат нервы. Оттенок бумаги был темный, под стать аромату, а бумажный лист — большой, точно королевская грамота… Словом, я был очень тронут. Даже мороз пробежал по спине.

И все же я устоял. Вот ведь на какое геройство способны некоторые! Я по-прежнему твердил себе: «Зачем мне это нужно?» Кроме того, считал себя невеселым человеком. Но ответ ей написал.

(От шекспировских цитат и на сей раз не воздержался, не знаю, по какой такой дури; возможно, хотелось исправить свой предыдущий промах.)

Выкопал из шекспировского цитатника и написал ей:

Из такого же

Мы материала созданы, как сны[3],

добавив, что письмо ее подействовало на меня, как самые несбыточные сны, после которых я с пылом в сердце и со смещенной осью вращаюсь, как Земля. И прочие такие же грандиозные сравнения. Надеюсь, мол, поймет она, что несть числа возвышенным мыслям и настроениям после столь волшебного зова, как ее приглашение. И доживи я хоть до ста лет, тщетно пытался бы оценить смысл оказанной мне чести. Так звучало поэтическое вступление, после чего я в самых простых словах выразил свое сожаление: я, мол, в отчаянии, что с запозданием получил ее письмо, но я уже не живу в «Брайтоне» (подумав про себя — пусть будет здесь хоть слово правды!), просто корреспонденция для меня по-прежнему поступает туда и так далее. (Словом, основательно запутал дело.) Но чтобы в дальнейшем не стать жертвой досадных обстоятельств, прошу ее порадовать меня за день-два раньше срока, какой она укажет для желанной встречи, и пусть, не откладывая в долгий ящик, осчастливит меня ответом.

Пробежав еще раз написанные строки, я счел их достаточно пылкими. Ну, а теперь добавим к сему короткий постскриптум, что сейчас я вынужден ненадолго отбыть по служебным надобностям, но скоро вернусь… А если к письму приложить очередной букет (поменьше!), вопрос можно считать решенным. К тому времени, как я вернусь из несуществующей поездки, дело утратит свою актуальность, а если еще потянуть с ответом, то и вовсе замрет. Таков был мой замысел.

Только постскриптум я прилагать не стал, и букет не послал — по самой простой причине. Ведь, как известно, двойственна душа человека. Не стоит верить ей и жалобам ее. Потому что на самом деле она всегда, во всякий час ищет увеселений.

И вообще, чего мне бояться этой женщины?

Нет и нет! — стоически отговаривал я себя. — Я ведь этого не хочу… Что вместе с тем означало — да, хочу, — это даже не нуждается в объяснении. Я решил не писать о поездке — к чему? Завтра же пришлю ей весточку из Парижа, и баста. Поди докажи, быть может, я и правда нахожусь в Париже? Напишу открытку, отправлю авиапочтой Тоффи-Эдерле, а он переправит на ее адрес. И дельце улажено.

Но пока я все тянул да откладывал, несколько дней спустя от нее поступило очередное приглашение и на сей раз действительно пугающее — словно в подтверждение всех моих страхов. Она писала: «Мы ждем тебя, о благородный Макбет». С чего бы вдруг называть меня Макбетом, что она хочет этим сказать? Неужто велит мне укокошить Кодора? Ведь Макбет этот вроде бы не брезговал убийствами, когда-то я знавал эту пьесу… Описываемые события разворачивались как раз в те дни, когда среди стольких фактов судьбоносной значимости, мне вновь пришлось обратить внимание на «Спинозу». Чтобы выразиться точнее: днем раньше прибыл «Шекспир», и лишь потом моей жене — «Спиноза».

«Ох, оскверненные нами мудрецы!» — подумал я и чуть не рассмеялся. Уж никак я не предполагал, что мои собственные нечистые делишки прольют свет на интриги жены. Ведь если здесь что-то означает Шекспир, то и там что-то да значит Спиноза.

А теперь вернемся к тому моменту, когда я сижу в «Брайтоне» и все еще не знаю, на что решиться. Второе свидание было назначено на четверть четвертого, еще не поздно отменить телеграммой или вроде того…

— К черту сомнения! — вдруг сказал я себе. Вскочил и бросился без оглядки. Да так поспешно, стремительно, что даже Кондильяка дорогой забыл в автобусе.

«В кармане у тебя удостоверение на право получения почты „до востребования“, письмо про расшитые шлепанцы, а ты все еще раздумываешь, — твердил я себе, даже в автобусе, — так чего же тебе надо? И кстати, долго ты еще собираешься состоять голландским ослом при французской погонщице?»

По сему поводу хочу заметить, что чем больше душевное смятение человека, тем легче им овладевает похоть. Я мчал сломя голову! Поднял воротник пальто, словно мне предстояло сразиться с целым миром. Еще в «Брайтоне» я пропустил несколько рюмашек розового ликера, затем, сойдя с автобуса, в первом попавшемся бутике опрокинул один за другим девять стаканчиков неразбавленного джина. Спиртное сразу ударило в голову.

«А теперь — будь что будет!» — заключил я. Судя по всему, я готовился к бурным сценам, хотя наоборот, после выпитого уши заложило, и вокруг меня воцарилась тишина. Сердце и голова — точно два порожних сосуда, ноги тяжеленные — в таком виде я позвонил у двери миссис Коббет. И надо же быть такому! У нее меня тоже встретила глубокая тишина.

— Здесь очень тонкие стены, — сразу же шепотом предупредила она. Дверь хозяйка открыла самолично, поскольку мы находились совершенно одни. К тому же шипела она, точно леди Макбет на сцене. — Ради Бога, говорите потише!

Почему, спрашивается? Впрочем, я до того волновался, что слова вымолвить не мог. Сердце колотилось где-то у горла, затылок ледяной. Из одежды на хозяйке была лишь черная юбчонка, прямая и короткая, едва доходила до колен, будто миссис собиралась в школу. А это не пустяк для тех, кто в подобных тонкостях разбирается. Волосы зачесаны назад гладко, чтоб не сказать целомудренно, зато губы накрашены красной помадой и отнюдь не целомудренно. Но только губы, лицо ее было необычайно бледным…

Однако стоит ли входить в подробности? Я человек темперамента сангвинического и не всегда владею собой. Возможно, и она была такою же, кто ее знает? Мы схлестнулись подобно двум огненным стихиям, хотя обоих колотила дрожь.

И начали целоваться. Прямо там, посреди прихожей. Целовались безумно и без конца. Во всяком случае, что касается меня. Я вел себя так, словно хотел насытиться ею впрок, коль скоро уж случай подвернулся.

Один приятель когда-то рассказывал, что после подобных вспышек страсти они с женой обычно усаживались на кухне чистить картошку. Самое милое дело, только ведь для гостиной неподходящее. Вот и топчешься как неприкаянный. Какое-то время я тупо разглядывал стену и хорошо помню мгновения, когда некое воздушное создание где-то совсем рядом со мной поправляло и закалывало волосы, нежные, волшебные пальчики проворно мелькали перед зеркалом… а меня так и подмывало сказать ей, что обои, мол, очень красивые.

Обои и в самом деле были красивые — золотистая парча, да и вся обстановка изысканная, отчего мне все больше делалось не по себе. Слов нет, я не знал, куда деваться со стыда за собственную невоздержанность. Дьявол ее побери, дурацкую привычку нашу стесняться собственной пылкости, ежели ее вдруг прорвет где-нибудь в прихожей! А ведь именно это терзало меня более всего, хотя причиной всему была она, моя пассия. Судите сами. В увеселительном заведении я ей возьми да шепни на прощанье:

— И не забудьте, что с вас причитается дюжина поцелуев. — На что она:

— Всего лишь дюжина? — и засмеялась. — Тогда каждый месяц станете получать по одному.

Это бы еще полбеды. Только она ведь запомнила этот обмен репликами, что, конечно, трогательно, но вместе с тем и ужасно. Как бы это выразиться?.. Словом, сперва она начала считать:

— Итак, дюжина. — И закрыла глаза. Обхватила мою голову руками и словно в опьянении отсчитала целиком всю дюжину. А вслед за тем — еще пятьдесят тысяч. Губы мои горели, прямо-таки полыхали от этих ее поцелуев.

То есть здесь, в сполохах огненной страсти, она была совсем не такая, как среди огней ночного ресторана. Не царица ночи с ее сомнительной репутацией и короной легкодоступной красотки, а женщина, которая всерьез относится к наслаждениям, ежели уж дорвется до них. Точь-в-точь, как я сам. Пожалуй, тем она и пленила меня столь сильно. Да вдобавок этот ее странный шепот…

Словом, не зря опасался я этих черных глаз.

А затем я оказался свидетелем сцены, когда миссис Коббет с легкостью врала Кодору. Аккурат зазвонил телефон.

— Алло! — отозвалась она — в полный голос и со всей приветливостью. — Все в порядке, капитан все одно не придет. (Значит, я не приду, хотя я уже здесь сижу.)

— Я извинилась в письме, — объяснила она мне, обращаясь при этом к Кодору. Так что Кодор может спокойно отдыхать, если ему нездоровится. Пусть отлеживается, в театр она все равно сегодня не пойдет…

— Не хочется, — сказала она ему. — Что-то голова болит… Но вечерком я непременно загляну к вам. Да, да, — и быстро положила трубку.

Что бы это значило? Я внутренне улыбнулся, потому как, хотя и был очень удивлен, сразу сообразил, что к чему. И позволил себе лишь один вопрос:

— Стало быть, Кодор знает, что вы меня к себе пригласили?

— Еще бы ему не знать! — со смехом отвечала она. Потому как оба мы рассмеялись, и она, и я. — Впрочем, он все знает.

— Не шутите!

— Почти все, — поправилась она, и глаза ее лукаво блеснули.

В общем, Кодор давно твердит, что желал бы встретиться со мной: необходимо обсудить какое-то дело.

— Какое дело?

Этого она не знала. Но во всяком случае устроила так, чтобы мы встретились у нее. Я очень вежливо поблагодарил ее за хлопоты.

— Но вы пришли раньше, — заметила она. Собственные слова вогнали ее в краску. Даже шея покраснела.

Картина в точности соответствовала тому, что я чувствовал — но это нелегко выразить словами. Короче говоря: здесь скрываются какие-то тайны, как это и свойственно людским сердцам. Ведь что означает этот шепот с ссылкой на тонкие стены, на гулкое эхо в квартире? И ее запрет звонить ей по телефону, она сказала мне об этом еще тогда, в увеселительном заведении. Телефонные звонки, мол, чреваты для нее неприятностями.

Но почему? Я таких вопросов никогда не задаю. Помнится, я уже говорил однажды: во многознании много печали. Незачем знать, что скрыто в сердцах.

Возьмем, к примеру, наш случай. Дарит дюжинами пылкие поцелуи, а сама приглашает сюда Кодора. Ну, не странно ли? Что же это за жизнь, подумалось мне: похоже, ее телефон прослушивается и за квартирой следят. Понапрасну разыгрывает из себя ловеласа мой приятель — женщины ему, мол, безразличны. Еще как небезразличны, явствует даже из таких мелких признаков. С другой стороны… — и это куда как интереснее. Вот уж на что ловкач и пройдоха Кодор, более хитроумного субъекта я не встречал сроду — а ведь как легко обвести его вокруг пальца! Эта мысль не давала мне покоя. Что уж тогда обо мне говорить!

Значит, и слежки всяческие, обыски — все напрасно. В таком деле, как ни хитри, тебя все равно перехитрят.

Правильность моих предположений подтвердилась дальнейшим ходом событий. Она вспыхнула, будто пук соломы, — в тот самый момент, как избавилась от Кодора.

— А теперь, — говорит, — бежим отсюда. Да поживее! — И начала гасить лампы.

Даже побледнела от великой спешки.

— Скорей, скорей отсюда! — машинально повторяла она. — Пойдем в кино! — заявила вдруг. — Да, да, да, именно в кино.

Ловко выскользнем из этой пещеры. Она знает уютный маленький синематограф, далеко отсюда, там сейчас показывают великолепный фильм, и ей во что бы то ни стало хочется посмотреть его со мной.

— Да, с вами! — глаза ее блеснули. — А в машине добавила следующее: — Мне нельзя терять время зря. — И прикрыла глаза.

Когда же мы сидели в глубине ложи, ее потянуло целоваться. В фильме, который показывали, было много любовных сцен с поцелуями, я не слишком следил за ходом действия, поскольку не выношу подобные сцены. Но спутнице моей они явно доставляли наслаждение. (Прямо диву даюсь, ведь она умная женщина.)

— Ах, до чего они милы! — шептала она, и по телу ее пробегала дрожь. — Ну, разве не прелесть? — И прижималась ко мне. Эх, да что там, признаюсь: даже покусывала меня.

— Люби же меня! — молила она с какой-то безумной пылкостью, в которой ощущалась даже некая враждебность. — Или хотя бы скажи, что любишь. Неужели трудно сказать?

— Дорогая моя! — сказал я.

— Скажи, что любишь!

— Ты прекрасна! — сказал я. Черт его разбери, что тогда со мной творилось, но я не в силах был выдавить из себя короткое слово «люблю». Возможно, она тоже почувствовала это? Судя по всему, — да (неприятно сейчас думать об этом), но потом забыла о моем упорстве или не сочла нужным возвращаться к этой теме. Однако факт остается фактом, что вскоре после того она вскочила, заявив, что с нее хватит, оставим этот никчемный фильм, сейчас, немедленно. Мы и вышли из кинематографа тотчас же, не дожидаясь конца.

А на улице она потребовала оставить ее одну, поскольку-де у нее дела в Сити. (Право слово, мне пришли на ум неуемные пташки времен моей молодости, этакие кукушечки: снедаемые чувственным жаром, они беспокойно перебегают с места на место.)

— Нет ли у вас желания наведаться к Кодору? — вдруг спрашивает она меня.

Застигнутый врасплох, я не нашелся, что ответить.

Ну да, зайти к нему вместо нее. И Кодор тогда не чувствовал бы себя одиноким, и ей бы я оказал услугу. Откровенно говоря, ей не очень-то хочется туда идти.

— Тогда бы и я освободилась, — добавила она с двусмысленной усмешкой. Иными словами, будь я столь любезен, отвлеки на себя внимание Кодора, и тогда она бы еще побегала немного в свое удовольствие. Туда-сюда.

— Рад услужить, — ответил я, хотя просьба показалась мне странной. Более того, не только пообещал все сделать как надо, но и постарался успокоить ее — уж очень измученной и загнанной выглядела она в тот момент.

— Но прежде не мешало бы позвонить ему по телефону, — вдруг спохватился я. — Как вы считаете? Да, прямо сейчас возьму и позвоню. Иначе странно будет заявиться нежданно-негаданно. Днем я не мог посетить его, а сейчас — пожалуйста!

— Вы так считаете? — рассеянно переспросила она, явно не вслушиваясь в мои слова. — Да… да, вы правы… Позвоните ему, и дело с концом. Очень признательна вам! — с чувством произнесла она. — Прощайте! — И неожиданно одарила меня улыбкой.

Похоже, ей вдруг вспомнилось наше застолье тогда, в «Бристоле» и тот момент, когда она, приблизив свой бокал к моему, многозначительно произнесла: «дзинь-дзинь». Еще раз бросив на меня блестящий взгляд своих черных глаз, она пешком отправилась одним из своих загадочных путей к ярко освещенному центру Лондона.

Она явно спешила, а я еще постоял какое-то время, удивленно глядя ей вслед.

— Такой уж я есть — злой и бессердечный! — завопил Кодор, выглядывая из-за балдахина. (Он действительно лежал в постели.) — Подделал твою подпись под неким документом — об акционерном соглашении, потому как подумал про себя: ведь у друга моего, Якаба, ни гроша за душой, ни дохода никакого, ни службы нет у бедняги…

А я едва успел порог переступить.

Словом, я и нищий, и босяк, и бродяга… — разнес меня почем зря, как и положено в тех случаях, когда кого-то собираешься облагодетельствовать…

— Ведь небось голову ломаешь, на какие шиши справить колбаски, чтобы завтра в похлебку покрошить, — разливался Кодор. — Вот я и подумал: а ведь Якабу тоже не помешало бы хоть каким-то боком примазаться к этому масляному бизнесу.

У меня аж дух захватило, и мороз по коже подрал…

«Чего он от меня добивается?» — была первая моя мысль. Ведь жизнь приучила меня улавливать в речах подобных субъектов не то, что они хотят сказать, а то, чего они от тебя хотят. У всех у них одно на уме.

Хотя, по правде говоря, перспектива ошеломила меня.

К чему приукрашивать истину? Я спал и видел заполучить такой шанс. Сколько раз думал с горечью: ну почему Кодор не подпускает меня к участию в своих сделках? Ведь ему стоило бы только пальцем пошевелить… Я уж даже до того опустился, что пытался подтолкнуть его намеками да экивоками. Но куда там! Все напрасно, он вроде как даже и не слышал и преспокойно бросал меня в беде.

Пусть никто не упрекает меня в сквалыжничестве, я никогда за наживой не гонялся. Зато вкалывал, себя не щадя, а эти торгаши только успевай пригоршню подставлять. И чтобы вдруг я тоже попал под струю золотого дождя — мог ли кто-нибудь подумать? Да чтобы именно сейчас, когда явился сюда прямиком от его любовницы?

«Ничего удивительного, — сказал я себе. — Такова жизнь!»

Вот, значит, чего ради приспичило ему сегодня потолковать со мною! А он тотчас велел принести шикарную черную папку с документами, откуда со всей несомненностью выявился факт: я, капитан Я. Ш., являюсь пайщиком той самой сделки с оливковым маслом, от которой в прошлый раз Кодор был на седьмом небе, участником той самой умопомрачительной спекуляции, членом холдинга и еще бог весть чего. И все это подтверждено документом, который я держу в руках. Держать-то держу, а глазам своим по-прежнему не верю.

За что мне такие блага? С какой стати Кодор вдруг расщедрился? Мир, что ли, перевернулся?

И тут все вдруг и прояснилось — словно солнечным светом озарило комнату. Кодор заговорил со мной отеческим тоном — крайне доверительно, посвящая в самые сокровенные свои тайны.

Для чего же необходим ему я во всем этом деле? Словом, сам он завел разговор на тему, которая меня больше всего интересовала. А бывалому капитану только намекни…

Это, милые мои, уже другая песня, попятная — ей можно верить. К таким я привык, ведь из этого и складывалась до сих пор вся жизнь. Никаких тебе сантиментов. Денежки выкладывай — вот и вся недолга.

Короче говоря, не такой он человек, чтобы делать что бы то ни было бескорыстно. Ну, да ведь я его знаю.

— Я — всего лишь грязный торгаш, — пояснил мне Кодор, — благотворительностью тут и не пахнет. Я намерен обобрать тебя как липку. Выгода, выгода превыше всего, я стремлюсь зашибить деньгу всегда и на всем — хотя бы и на крови ближнего. Так что на дружбу не рассчитывай.

Я удовлетворенно кивнул.

Если выгодой не пахнет, он и мараться не станет, зачем ему пустые хлопоты. К моему сведению, он играет только на интерес.

Он даже готов приоткрыть мне свои карты: ему желательно по мелочи обдурить своих компаньонов, именно для этого и требуется посторонняя помощь. Вот он и выбрал меня в свои напарники.

Этот решающий аргумент окончательно убедил меня.

Если Кодор вознамерился кого-то надуть, значит, дело действительно серьезное. И мне уже чудился шелест заветных бумажек в кармане — четыре тысячи фунтов!

Речь шла именно о такой сумме: приблизительно такая малость свалится мне с неба, как манна небесная.

Мухлевать он собирается не внаглую — так, по мелочи.

Хотя в действительности-то замахнулся он на большее, просто не хотел выкладывать все козыри сразу.

Излагаю вкратце. Откровения Кодора звучали следующим образом:

— Собственно говоря, «в одном котелке варятся две похлебки», — так выразился он сам, — только эти утонченные господа, которых ты видел тогда в «Брайтоне», о том не догадываются. Одна сделка — на переднем плане, выручка с другой — в мой карман, — с полной откровенностью объяснил он. — Ежели они разорятся, вот тогда я получу истинную прибыль…

— Очень хорошо.

— Конечно, хорошо, — кивнул Кодор. — Еще как хорошо! С какой стати лопухам зарабатывать столько же, сколько способен огрести умный человек? — Тон его был шутливым.

— Словом, здесь важен побочный бизнес — перепродажа, и этот бизнес уже в моих руках. — Ведь к моему сведению, масло-то он уже продал, вот в чем суть дела. Продал одному другу — понятное дело. Отчего не помочь доброму другу, когда тот, бедняга, сидит без гроша, а я имею шанс на этом нажиться? Пусть выпишет вексель, верно? Ему же лучше, чтобы пассив оказался больше, когда придется объявить себя банкротом.

— Да что ты говоришь?! — Я аж рот разинул. Ну а уж когда Кодор продолжил…

— Только я сразу же и выкупил у него это маслице. У дружка-то моего. Масло, которое принадлежит компании, теперь мое. Отчего же не купить, ежели оно само в руки плывет и задешево! Приятель мой, бедолага, в стесненных обстоятельствах, наличные ему позарез нужны. Купил он товар по векселю за полную цену, а продаст за наличные дешево. Вот и весь фокус. Зачем ему эта прорва масла, когда он и без того кругом разорен? Негоже отличный товар швырять кредиторам.

— Собственно, здесь собака и зарыта, — заявил Кодор. — Только я не собираюсь каждого дурака посвящать в эти тонкости! — жестко подчеркнул он. — Пускай господа из «Брайтона» думают, будто масло я продал. Где им, недотепам, до сути докопаться? Ясно тебе?

— Чего ж тут неясного!

— Смекалистый ты парень, — кивнул Кодор. — Словом: у них в кармане будет добротный вексель, а у меня — превосходное маслице. Но как провернуть дельце?

Ведь если он, выкупивший масло обратно, вновь засветится в деле, это может показаться подозрительным. Еще чего доброго обвинят в махинациях. Вот здесь-то и начинается моя роль, потому как прямо-таки необходим человек с безупречной репутацией, которому можно доверять безоговорочно, — иронически подчеркнул он и поинтересовался, понятно ли мне.

— Все понятно.

— Да уж, котелок у тебя варит, — отозвался Кодор. — Правда, сейчас возникло некоторое «расхождение во мнениях» у него с акционерами, ну да не беда, все уладится. Знаю, как прижать их к ногтю, — съязвил он. — Завелся среди них один наглец, который намерен воспрепятствовать моей скромной сделке и опрокинуть все мои расчеты.

— Что значит — опрокинуть?

— А вот то и значит: пустить все прахом.

— Как так?

— Одному негодяю неймется, — отмахнулся Кодор.

— Значит, дело накроется? — допытывался я. Думаю, я даже в лице изменился. Надо ли говорить: теперь мое благополучие зависит от того, имеет ли какую-либо цену та бумажка, что Кодор мне всучил. — Кто этот мерзавец? — воскликнул я.

С моей легкой руки и Кодор стал называть его так. Есть, мол, тут один «мерзкий тип», который пронюхал, что дело нечисто, и ставит под сомнение законность всего соглашения в целом.

— Законность соглашения?

— Он уже подал на меня в суд, — кивнул Кодор. — А я — на него.

— Должно быть, тот гнусный старикашка. Доктор, у которого тик: он без конца глазами моргает, — с горечью заявил я.

— Как ты догадался? — удивленно спросил Кодор.

Наступила короткая пауза.

— До чего же цепкий у него глаз! — наконец произнес он куда-то в сторону. — И все же, как ты раскусил его?

— Эх-хе-хе! — хохотнул я, опьяненный обрушившейся на меня лавиной чувств. Не пустяк, когда этот плут вдруг решил похвалить тебя, к тому же в серьезном деле. — На то человеку и глаза дадены, чтобы смотрел да примечал… — Так чего же добивается этот мерзавец? — с безграничным презрением повторил я, уже вроде бы ни во что не ставя въедливого старикашку. — Я ведь тоже присутствовал при заключении соглашения, но тогда и речи не заходило ни о каких векселях покрытия.

Оказалось, что в суде истец потребовал от Кодора вексель покрытия, поскольку пронюхал, что фирма, которой Кодор продал масло под вексель, накануне банкротства. Он готов признать, что прежде фирма процветала, но теперь положение изменилось. Именно поэтому Кодор в тот вечер, когда они вместе ужинали в «Брайтоне», при продаже уговаривал их принять в счет платы за товар вексель. Да собственно, это условие и было основой их участия в предприятии.

Мало того, этот мерзавец потребовал свою долю с «навара» от сделки, к тому же заломил не мало. Больше той суммы, которая предположительно причиталась мне. Ну, не наглость ли?

И посему я утверждал, что этому живоглоту ничего не причитается, и все его слова — поклеп чистой воды. Почему я так поступил? Да простят меня строгие судьи, но ослепление — странная штука, а блеск денег ослепляет, это уж факт. В особенности, если у вас их нет.

Я подчеркнул, — что, хотя тогда я не слишком прислушивался к разговору, мне оно было ни к чему, в деле я не был заинтересован, я «развлекал» очаровательных дам, — однако и слепому было видно, что сделка на мази, да что там! Все решено окончательно. И характер встречи носил дух празднества, как будто бы отмечалось какое-то событие. Но главное — сами господа, все до единого, подтвердили, что все, мол, all right, то бишь в порядке.

— Я знаю, что все именно так и было, и готов, если пожелаешь, засвидетельствовать перед судом, — заявил я. Причем вызвался сам, без всяких упрашиваний, что, конечно, странно. Удивительно, что Кодор не расхохотался мне в лицо.

— Что ты там знаешь? Не знаешь ты ничегошеньки! — вырвалось у Кодора, но он мигом спохватился. — Ну, что же, засвидетельствуй! — торопливо добавил он.

Но тут уж и я наконец очухался и едва удержался от смеха, вдруг увидев себя со стороны: лезу напролом, словно тупая скотина.

Вот, значит, что ему от меня требовалось. Не вексель, и не продажа…

И я еще объясняй ему смысл его собственной сделки? Я объясняй этому прожженному плуту, как отхватить жирный кус?

Да, странная, призрачная была сцена, но еще неприятнее остался от нее осадок, с привкусом жгучей горечи. Чего там только не было намешано: дивные прелести мадам Коббет, а главное — потрясение? Как же меня туда занесло, к порогу ее прихожей?!

Словом, неблагодарная порода человек.

Квартира мадам, ее записки, тот факт, что и Кодора она вызвала к себе на тот же самый час, многие странные обстоятельства этого свидания — все прокрутилось в моей башке, пока не сконцентрировалось в одной точке.

«Значит, вот она какая…» — подумал я с искренней грустью. Я словно воочию увидел, как она после кино торопливо перебирает своими маленькими ножками, спеша на очередную встречу. У нее всегда остаются где-то неулаженные делишки.

Свались кто-нибудь мне на голову со второго этажа, и тогда, ей же богу, я не был бы в таком потрясении, как сейчас. Вот ведь, оказывается, в чем ключ событий: загадочных мистерий, страстных сцен! Кодор завел себе колдунью, волшебницу, которая помогает ему во всех его делах. При этом волшебница чудо как хороша собой! Кто способен отказать ей в чем бы то ни было?

Разве не она направила меня сюда, велела поторопиться, чтобы поднять настроение прихворнувшему приятелю?.. Да и в «Брайтоне», похоже, она играла сходную роль — создавала соответствующую атмосферу, чтобы привлечь сомневающихся на сторону Кодора..

Но затем мне стало смешно.

«Что ни делается, все к лучшему. Хотя бы одним камнем с души вон, и то легче. Выходит, не такой уж я гнусный соблазнитель: меня самого соблазнили».

И все же в подобных случаях не испытываешь ощущения, будто вышел сухим из воды. Напротив, мне казалось, сижу я по горло в воде и боюсь пошевельнуться. Меня задевало, что миссис Коббет оказалась сводней во всякого рода махинациях. О таких «вспоможительницах» говорят: «Мягко стелет, да жестко спать»…

Влип я… Как же теперь идти на попятный?

Во всяком случае, проявить принципиальность.

— Не разорятся ли партнеры в результате этих манипуляций? — поинтересовался я сперва.

Но слух у Кодора был натренированный. Он тотчас вскинул голову.

— Почему бы и нет? — бодро ответил он вопросом на вопрос и, верный своему обыкновению, позволил себе пофилософствовать, явно желая меня прощупать.

— Именно им нельзя разориться? Оригинальный вопрос. А я разве застрахован от этого? Меня разве кто-нибудь пощадит? Коли вгрызаешься в твердое, рискуешь сломать зуб. Любишь кататься, люби и саночки возить. Что тут такого уж страшного? — подкинул он коварный вопросик.

Я по-прежнему придерживался шутливого тона.

— Ты уж, милый мой, не держи меня за полного дурака. Не придет ли в голову какому-нибудь придире обвинить меня в лжесвидетельстве?

— В лжесвидетельстве? — задумчиво переспросил он.

— Вот именно. Ведь утверждать, будто бы я могу с чистой совестью что бы то ни было засвидетельствовать, было бы все-таки натяжкой. К беседе вашей я не прислушивался, ты и сам знаешь. Ел, пил, дам развлекал. Откуда мне знать с такой уж точностью, состоялась тогда у вас сделка или нет? Что ты на это скажешь? — глянул я ему прямо в глаза.

— Твоя правда, — кивнул Кодор, — о точности не может быть и речи. Это уж как посмотреть. Точность… откуда ей взяться, точности этой? — рассеянно повторил он и сложил губы трубочкой — фють-фюить — едва заметное, но полное смысла движение.

— Ну, а если и не точно, велика ли беда? — неожиданно спросил он — быстро и со скрытым намеком, как изъясняются между собой жулики. — Кому это надо, добиваться, чтобы все совпадало тютелька в тютельку? — добавил он, присовокупив одну из своих несравненных улыбок. Повторяю, сцена была разыграна с невероятной тонкостью. Словно бы слегка приподнял завесу над неким тайным сводом правил — нет, не Кодор, а ветерок. Да и то на одно мгновение.

А в следующий миг он раскричался, поднял шум.

— И ты только сейчас до этого допер? — голос его зазвучал задиристо, весело, и слова нашлись подходящие.

Интересный расклад получается. Разве он просил меня о чем-то? Разве не сам я вызвался в свидетели?

— Да, кстати, ты уже подыскал себе работу? — внезапно оглушил он меня вопросом.

Я насилу удержался, чтобы не запустить ему в голову чем-нибудь тяжелым.

— Ну, знаешь ли! — вскочил я с места. — Это уже попахивает наглостью.

— Я смотрю, ты готов порвать полученную от меня бумагу, — сказал Кодор и добавил в сторону, как бы ни к кому не обращаясь: — Не нужны ему акции.

— Видишь ли, — обратился я к Кодору и — не отрицаю — даже схватил его за руку. — У меня действительно нет работы. А ты не стесняешься втянуть безработного человека в свои грязные делишки?

Он не выдергивал свою руку. Даже не пикнул, хотя я стиснул ее крепко.

— Shut up, — прошипел он. — Заткнись! Что ты из себя целку строишь, чистоплюй какой выискался! — Теперь он говорил очень быстро, тарахтел скороговоркой. — Чего ты разоряешься? Не хочешь — так и скажи: не хочу, мол, и дело с концом. — И свободной рукой потянулся за трубкой, потому как зазвонил телефон.

— Хэлло, Лотти, — отозвался он. — Да, Якаб у меня. Он сейчас в другой комнате. — К чему он это сказал, по сию пору понять не могу. Добавил также, что он уже не в постели, — смысл этих слов тоже непонятен. Затем разговор снова перешел на меня, причем в таких выражениях: он, Кодор, мол, даже не предполагал, до чего я глуп.

Должен признаться, что это его заявление несколько привело меня в чувство.

— Мне с ним не совладать, — продолжил он. — Потому мне и хотелось, чтобы вы присутствовали здесь, когда я возьму его в оборот… — Прямо так, в открытую, заявил, что рассчитывал обвести меня вокруг пальца. — Чтобы ваше обаяние смягчило его сердце, чтобы подействовала ваша светлая аура, волшебница вы наша. (Последняя фраза была произнесена с предельной язвительностью.) Ведь вы же нравитесь ему, ангел нежный, если вы до сих пор не догадывались об этом.

— Конечно же, заметил! Да полно вам, чтобы я да не раскусил этого простака!

— А вот о чем мы ведем переговоры, это вас не касается! — Тон его сделался неслыханно грубым. — Примите к сведению, что вы и леди, и ангел в одном лице. А кто такой я? Факир! — заявил он без всякого видимого перехода. — Вот именно, факир, если хотите знать. Из меня можно веревки вить, но не всегда, золотце мое. Ведь иногда и я дохожу до остервенения, слово даю! — С этими словами он расхохотался и бросил трубку.

— Веревки вить? — остановился я в подъезде. — К чему это он? Тогда, значит, я опять прав. Сколько бы Кодор ни строил из себя независимого да неприступного, а сам влюблен по уши.

И я зашагал прочь — так же быстро и порывисто, как ушел из дому.

Какое мне дело до чужих неприятностей? Главное, что дамочка вовсе не та, за кого я ее принимал. Ведь если она даже не знала, о чем у нас переговоры, и поинтересовалась на этот счет, когда думала, будто меня нет рядом…

Но почему меня это так волнует? Да пошли они ко всем чертям! Пусть живут счастливо или как им угодно…

Мысли мои переключились на другое… Необходимо срочно подвести финансовые итоги. Не было у меня охоты дальше барахтаться в этом гнилом болоте.

Зашел я в ближайший паб.

Заказал пинту пива и, поскольку кем-то — вероятно, картежниками — был оставлен на столе кусочек мела, я мигом приступил к подсчетам.

Прежде всего имеются у меня наличными в банке семьсот фунтов, вот и внесем их в дебет. Тс капиталы, что вложены в дело, — менее надежны, а имеющееся сверх того, видимо, поглотят долги. Стало быть, нечего их и учитывать. Зато акции «Цинциннати Рэйлвей», доставшиеся мне в наследство от отца, и поныне ценятся в четыре сотни, как ни сбивал цены кризис. Значит, их тоже занесем сюда, в крайнем случае пригодятся. Вот и все, больше я ничем не располагаю. Тысяча сто фунтов — и весь капитал, ни на земле, ни на небе больше ничего не наскрести. С этим далеко не ушагаешь.

Я даже вывернул кошелек, где обнаружилось примерно пятьдесят фунтов: обычно такую сумму я прихватываю с собой, отправляясь в город, а иначе чувствую себя не в своей тарелке. Ну, и кое-что завалялось дома — скажем, фунтов восемьдесят.

Но надолго ли хватит этого, если при мне останется моя супруга?

— А, выставлю ее за порог! — встал я из-за стола. — Не садиться же из-за нее в долговую тюрьму! Не желаю опуститься на дно. И не намерен отбивать любовниц у своих приятелей. Хватит, надоело! Хочу жить прежней жизнью — простой, суровой, примитивной. Все ясно, ясней некуда.

К пиву я, конечно, не притронулся. Чуть ли не в знак того, что с данного момента приступаю к строгой экономии.

И в ту пору, как-то раз я буквально оттаскал жену за уши. Вот ведь до чего дошло!..

Жена моя опять вдруг расцвела. Повадилась выходить из дома — впрочем, об этом я уже упоминал.

Но затем выходы ее участились — чуть ли не до каждодневных. Предлог всегда был один: «Супруги Лагранж приехали». Вы спросите, кто такие Лагранжи? Глупцы и невежды, что муж, что жена, вдобавок скупердяи, как все выходцы из Оверни. С каких доходов они жили здесь припеваючи, до сих пор понятия не имею, да мне и знать неинтересно. Меня касается лишь сам факт, что они здесь были, скоты эти. И с тех пор, как они объявились в Лондоне, с женой стало не совладать. Такого прежде не бывало. Судя по всему, она постепенно вошла во вкус жизни в этом мрачном городе.

— Очень полюбила я этот странный Лондон, — принялась было она втолковывать мне на свой лад. Полюбился ей, видите ли, этот Вавилон.

Будь по-твоему, я не стал возражать. У меня как раз была работа: взял на дом от одного клуба и от страховой компании, оба заказа срочные, поэтому я целыми днями сидел дома, а она и не показывалась. Вот ведь как повернулась жизнь! Иной раз она ничтоже сумняшеся упархивала с самого утра.

Принарядится, бывало, прихорошится, и когда шляпка уже на голове, а зонтик зажат под мышкой, то есть она готова предстать мужчинам на обозрение, Лиззи подходила ко мне и протягивала розовую ладошку, давая понять, чтобы я положил туда денежек.

Я клал, сколько мог.

— Еще! — мягким, приятным голоском говорила жена. — Этого мало! — без зазрения совести добавляла она. Неужели я не понимаю? Ей предстоят расходы, требуется купить то да се, поскольку начался сезон приемов и встреч всей компанией, а также разные представления.

— Это хорошо, — кивал я и не спрашивал, что за представления.

Сам-то я совсем отошел от светской суеты, обрыдла она мне. Теперь во мне способна была поддерживать жизнь лишь работа. Чем больше работы, тем лучше, уйти бы в нее с головой.

Супруга купила бокалы из цветного стекла и позолоченные ложки — на кой ляд, понятия не имею. Может, в расчете пригласить к нам всю компанию… Именно тогда и зародилась во мне мысль смыться отсюда. Исчезнуть — таково было мое окончательное решение. Прогнило здесь все до самых корней, в этом я был так же глубоко уверен, как в том, что покамест жив.

Иногда жена возвращалась с другой прической — не с той, с какой уходила из дома. И не от парикмахера — ведь это всегда заметно. А она уже не считалась с тем, что я могу заметить перемену.

Кстати, в Лондоне, как известно, принято обмениваться поцелуями в перерывах между танцами. В этом странном, ханжеском мире на подобные вещи закрывают глаза. То есть супружницу мою сперва покружат в танце, а вскружив голову, уведут куда-нибудь за портьеру…

Книжки ее разбросаны по всей квартире. Сплошь любовные романы и никакой тебе философии. Страницы книг испачканы красным — от помады: она слюнила пальцы, перелистывая страницы. Больше того, попадались и подчеркнутые места (причем — Бог свидетель — тоже помадой!), только я их не слишком разглядывал. Даже господин Танненбаум перестал меня интересовать, хотя иногда и вспоминался в недобрый час. А между тем мне удалось получить о нем кое-какие сведения. Господин Танненбаум весьма старательный молодой человек, особенно рьяный интерес проявляет к философии, этот далеко пойдет и тому подобное — сообщал о нем из Парижа мой приятель Тоффи-Эдерле. А вообще-то юноша — сын того агента по перевозкам, у которого мы при отъезде оставили свою мебель. Завязала ли моя жена знакомство с сынком агента за тот короткий промежуток времени, пока велись переговоры насчет нашей мебели, или же она знала его раньше, я не стал уточнять. В книгах же, к примеру, слово «стройный», когда речь шла о мужчине, было подчеркнуто в шести местах. А в другой книжке, у писателя Йенсена, отмечена фраза: «глаза его сияли», — применительно к какому-то молодцеватому охотнику. Я оттолкнул от себя ее книги, тем более что мне попалась рукопись рассказа ее бывшей приятельницы (и третьеразрядной актрисы) мадам де Кюи. Так в этой рукописи восклицательными знаками были украшены следующие перлы художества: «Я ничего ему не должна. Отработала его жертвы. Своими жертвами». — Но это еще цветочки, а вот вам и ягодки: «Не желаю быть из-за вас калекой, не желаю в угоду вам убивать в себе свое „я“. Не допущу, не потерплю, чтобы вы насильничанием своим унижали во мне природу. Иными словами, будь любезен принять во внимание, что я такова, какая есть. И такой останусь. А ты — хоть тресни!»

Значит, она такая, какая есть? Да это форменный вызов! Ладно, отныне и я буду таким же. Оставлю ее с ее природой вместе, всякому Янчи — свою морковку, как у нас говорят.

«Кто теперь у тебя в любовниках?» — только и хотелось мне у нее спросить. Не с гневом или горечью, а бесстрастно и просто. Ведь в развращенности, в испорченности есть какая-то поразительная простота. Задумывался ли кто-нибудь над этим? Насколько естественен грех, а вследствие этого какой притягательной силой он обладает? Подобно нашим снам. И в таком случае не заключена ли в нем своего рода невинность? Коль скоро с такой естественностью располагается в нашем сердце?

Ведь вот как заявляется она домой под вечер…

Словно бы нисходила ко мне с каких-то высот, где атмосфера насыщена горним воздухом и музыкой — такой бывала она, возвращаясь из своего французского окружения. Каждая клеточка ее существа полна радости.

— Все работаете? — иногда роняла она походя. И закуривала. Спичку, конечно, бросала куда попало. Щеки ее горели огнем, а в глазах — такая влекущая истома… Словом, дремал в ней грех, за ее полузакрытыми глазами, теплился, как в зрачках у кошки. И наэлектризованность ее была почти ощутима.

Но однажды она все-таки испугалась. И после нескольких попыток позволила себе замечание:

— Ой, какой у вас взгляд…

— Какой же?

— Совсем неподвижный. — И издала короткий смешок. — Вы на меня сердитесь?

Прекрасно помню те мгновения. Она только что вернулась, изрядно продрогшая, — даже уши порозовели, — еще не успев раздеться, стояла в гостиной и смотрела, чем я занят. На дворе была ночь. Помню даже ее блестящую черную шубку, тишину в доме и главным образом свои фантазии: в ушах ее, украшенных серьгами, наверняка и сейчас еще звучит музыка, слышится нежный шепот… По сравнению с этим, конечно, я производил прозаическое впечатление со своей пятидневной щетиной на подбородке, погруженный в какие-то счета, бумаги… А может, ей стало стыдно.

Итак, сержусь ли я на нее?

Я заверил, что не сержусь нисколько, да так оно и было. Я не испытывал ни малейшего гнева. Просто мне надоели ее траты, что я и высказал ей на другое утро, самым откровенным образом. Хватит, не дам ей больше денег, решил я. Она не в силах изменить своим привычкам? Я тоже. Денег не дам. Во всяком случае, на кафе и рестораны. Она ввела новую моду — не являться домой даже к обеду. Что само по себе глупо.

— Почему вы не обедаете дома? — спокойно поинтересовался я. — Ведь здесь ваш обед уже оплачен. Надо быть дураком вроде меня, чтобы дважды платить за одно и то же.

И тут она улыбнулась. С пренебрежением, на какое способна только француженка. А когда эта улыбка — подчеркнутая гримаской и пожатием плеч — чересчур затянулась, я схватил ее за ухо, и не фигурально, а буквально. И потянул — не отрицаю. Не сильно, без раздражения, как приводят в разум нашкодившего ребенка.

Надоела мне эта ситуация. Ведь о том, чтобы объяснить ей наше материальное положение, и речи быть не могло. Кому угодно втолкуешь, но только не ей.

— Если и дальше так будет продолжаться, я разорюсь. А мне этого совсем не хочется, — сказал я ей. — Деньги ведь не растут у меня в кармане. К тому же я сейчас без работы, — заключил я кратко, но внушительно.

Разумеется, ей мои внушения без толку. Глаза засверкали, того и гляди, искры посыплются — как же, к ушку ее посмел притронуться! А сама — точь-в-точь разъяренная кошка, и шерсть дыбом. Однако она вмиг опомнилась.

— Ладно, будь по-вашему! — поспешно выпалила она. — Кстати, ваши дела меня ничуть не интересуют.

— Приму к сведению, — ответил я. — Вот когда и деньги вас интересовать перестанут, тогда я, может, вам кое-что и подкину.

Это был первый случай в нашей жизни, когда я поднял руку на нее. Такого еще не бывало. Как не бывало и того, чтобы я хоть в чем-то отказал ей. Сколько ни напрягай память, не припомню.

— Ну и ладно, — повторила она. Эти слова прозвучали как угроза. Мол, дадут ей и в другом месте, не поскупятся.

Она уже повернула было к двери и взялась за ручку, но вдруг остановилась и обернулась ко мне. Возможно, ей хотелось еще что-то сказать — была она очень бледна, и губы ее дрожали. Но затем впала в ярость.

Грохнулась на пол и забилась в истерике. А когда я хотел ее поднять, опять норовила вцепиться мне в глаза. Только на сей раз ей это не удалось, так как я перехватил ее руки.

— Тише, тише, — приговаривал я. — Лучше бы вам поостеречься, а то ведь и я ударить могу.

— Убирайтесь! — билась она в моих руках. — Убирайтесь вон, нахал бессовестный!

— Что вы сказали? — уточнил я и преспокойно опустил ее на пол. Это я должен отсюда убираться? — И с такой силой запульнул цветочным горшком в зеркало, что разбились вдребезги и горшок, и зеркало. Весь пол в комнате оказался засыпан землей.

— Это я, по-вашему, бессовестный? — и опрокинул дамский столик со всем, что на нем было наставлено, так что угол доски угодил в кружку с молоком, почти рядом с ее головой.

Признаюсь, я испытывал при этом дьявольское наслаждение. Словно мед разливался по жилам — такое было ощущение. Наконец-то мне больше не надо сдерживаться, не надо падать ниц от почтения к философии и прочим высоким материям, можно высказать все, что давно на душе накипело!

— Значит, ты такая, какая есть? — орал я. — Тогда и я буду таким, как есть. Ты еще узнаешь, каков я на самом деле, моя малышка.

Это я, видите ли, должен стыдиться перед такой развратной тварью, я! А ей никогда не бывает стыдно?

И подобно молнии небесной, свалилась люстра. Я схватил ее и тоже запустил ею в жену.

Тут запал мой повыдохся. Об этом следовало бы рассказать отдельно, потому как наконец все-таки обрела дар речи моя супруга.

Она ничуть не испугалась, напротив. Ее спокойствие и самообладание были беспримерны.

Гибель своей оранжереи она еще кое-как пережила. Спокойно лежала среди черепков, словно и не было у нее другой заботы, кроме как пристроиться поудобнее. Словно невинный младенчик, который спокойно взирает на то, как рушится вокруг него мир. Но когда черед дошел до новехоньких, отвратительных, красных бокалов, она все-таки дернулась. Более того, даже села.

— Вы с ума сошли? — адресовалась она ко мне с вопросом. — К чему ломать комедию? Или вам захотелось поразвлечься?

После этих ее слов у меня и ложка из рук выпала, как выражаются в наших краях крестьяне. Нижеследующие строки да послужат описанию так называемого невменяемого состояния. Рискую предстать перед вами не в лучшем свете, но пусть… что бишь я говорил перед этим? Сорвав с себя оковы, я испытывал дьявольское наслаждение. Да, именно так, радость была какой-то запредельной, а самочувствие мое — подозрительным.

Стало быть, жена моя права. Ведь чего, собственно говоря, я добиваюсь от этой женщины? Да ровным счетом ничего. Тогда к чему устраивать погром?

Именно это я чувствовал, точнее не скажешь. Я опустошен, как банка из-под сардин, и вовсе не так опасен, как стараюсь показать. Значит, и сказать мне нечего, все сплошная фальшь.

Словом, было у меня такое чувство, будто все мои слова впустую, черт меня побери! Но это еще не все. В то же время подметил я в себе и некую осмотрительность, что гораздо интереснее и… позорнее. Крушу вроде бы что ни попадя, и с превеликим удовольствием, но… выбираю вещи, принадлежащие моей жене, и при этом с поразительной бережностью стараюсь, например, чтобы не подвернулись под руку мои дорожные часы. Словом, берегу все, что мое. Пишу честно, все так оно и было. Уж такова натура человека.

Не гнушается, подлая тварь, притворяться! Вот почему никогда не доверяю я природе человеческой, — под стать обезьяньей — потому как чуть что и начинает человек собой любоваться. Даже в моменты тягчайших страданий. Более того — особенно тогда. Коль скоро замечает собственные руки или ноги и отдает себе отчет в том, что он вытворяет.

Зато есть тут один такой момент, на который я хотел бы обратить ваше внимание. Бывает, застукают человека на том, что он решил отвести душу, потешить себя. Тогда он враз становится серьезным и вместе с тем делается опасным.

Вот и со мной случилось то же самое. «Ломать комедию», — сказала моя супруга. И в этот миг я почувствовал, как во мне с давящей тяжестью шевельнулось нечто скотское. Именно потому, что жена была права. Даже представить не могу, что было бы с нами, поскольку почувствовал, как у меня появилась дрожь в пояснице. Очень характерное для меня ощущение.

Но в этот момент дважды громко постучали в дверь. Видимо, звонок сломался.

Передо мной стоял наш домовладелец.

Теперь представьте себе: в гостиной среди черепков лежит на полу моя супруга, а у порога настырный старикашка пристает ко мне с какими-то галстуками.

Помнится, я обещал в прошлый раз осчастливить его новыми галстуками, верно ведь? Ну, так вот хорошо бы получить хотя бы один, поскольку сегодня вечером он приглашен в гости.

Что тут будешь делать? Галстуки-то я действительно ему обещал, причем два, новехоньких.

А визитер мой улыбается, решив меня поразвлечь.

— Послушайте-ка, дорогой мой капитан! — говорит он. — Я тут между делом разрешил загадку лестницы Иакова. — И принялся толковать символику сновидения Иакова, при прочих обстоятельствах, пожалуй, даже не безынтересного.

Ну, а теперь само просится рассказать, каким образом я загнал себя в столь неловкую ситуацию.

В общем-то все проще простого. Однажды, когда я был еще по уши увязшим в неприятностях, мне втемяшилось в голову навязаться к старику и поболтать малость. Заманю его к себе, расположу к доверительной беседе — вдруг да удастся что-нибудь выведать. Проговорится в какой-либо мелочи, а мне больше и не надо. Уж кто другой, а он-то наверняка мог бы поведать немало интересного… Словом, я был убежден, что выбрал правильный путь.

Но вот беда: в этой окаянной конторе всегда такой холодище, что там уже не до разговоров. И поскольку проблема лестницы Иакова не подогревала меня до нужного градуса, я, по легкомыслию своему, возьми да ляпни: мол, заглянул бы он ко мне при случае, когда супруги моей не будет дома, и мы всласть потолкуем о божественном. А в качестве приманки посулил ему два галстука.

Вот он и заявился.

Собственно, он вовсе и не за галстуками пришел, просто в прошлый раз он употребил неточное слово. В легенде о лестнице Иакова, на его взгляд, нет никакой нестыковки, поскольку лично он всегда верил в «запечатленные» сновидения, как он выразился. Зато он не в состоянии поверить, что некто способен спуститься на гору Хорев — или куда там — лишь для того, чтобы сообщить евреям, что им надлежит есть: скажем, по субботам питаться чечевицей. «Подобные истины я невысоко ставлю, — торжественно заявил он. — То бишь сомневаюсь в них. Но не богохульство ли это — сомневаться хоть в чем-то, что написано в боговдохновенных книгах?» — принялся он возмущаться, с места не сходя, прямо у порога приоткрытой двери.

Тем временем я раздумывал, как быть.

— Знаете, что… — начал я было. — Сейчас принесу вам галстуки!

Но тотчас же опомнился:

— Нет, не получится! Какие тут галстуки, когда жене моей плохо!

— Ай-яй! — воскликнул он. — Уж не собирается ли она разрешиться от бремени?

— Нет, не собирается! — втолковывал я ему. — У нее всего лишь легкое недомогание. О родах и речи нет.

— Не следует ли все-таки послать за врачом?

— Ради Бога, никого не зовите! — уговаривал я его, но тщетно. Он, правда, еще чуть-чуть задержался у порога, поскольку непременно желал довести до моего сведения, сколь бы он удивился, если бы действительно у нас вдруг появился младенец.

— Вот ей-ей! Ведь ничто не предвещало «события». Разве я не прав?

С другой стороны, если уж суждено рано или поздно родиться малышке, задумывался ли я о подходящем имени для нее? Разумеется, предположительно — так, на всякий случай. Если будет мальчик, хорошо бы наречь его Абемелеком, а если девочка — пусть будет Неллике. Оба имени так хорошо сочетаются с моей фамилией, он уже давно прикинул в расчете на меня, хотите — верьте, хотите — нет.

Наконец, старик убрался восвояси. Не могу передать, как благотворно подействовала на меня перемена обстановки и прохладный воздух в парадном.

«Что у тебя за горе-беда? — спрашиваешь себя в таких случаях. — Жив, здоров, и ладно!»

То есть вдруг спохватываешься и понимаешь, что есть на свете вещи поважнее.

И вообще, в такие моменты, после бурного кипения крови, испытываешь удивительное ощущение свежести, обновления всего организма.

Супруга моя воспринимала это по-другому.

— Вы здесь? — спросил я, поскольку она заперлась в ванной комнате.

— Здесь, — ответила она далеко не сразу, когда я уже готов был подумать, будто бы с ней приключилась беда.

Но нет, никакой беды не приключилось.

Напротив, она привела себя в безупречный порядок. Комнату — нет, зато лицо, глаза, одежда — все выглядело идеально, скандал на ее внешности ничуть не отразился.

На меня она, разумеется, внимания не обращала. Достала из шкафа носовой платочек, побрызгала духами. Повертелась, покрутилась, и только вы ее и видели.

— Куда вы? — прокричал я ей вслед.

— По делам, — отрезала она и была такова.

Словно злая фурия, кошмарное виденье, право слово.

И лишь тогда я заметил, что она оставила записку — на подоконнике, на крышке банки с вареньем, уцелевшей в результате погрома. На бумажке вкривь и вкось было нацарапано:

«Сегодня переночую в гостиной. За своими вещами пришлю завтра».

«Ну, что ж, к лучшему», — подумал я.

Теперь предстояло отскоблить варенье… паршивое занятие. Все равно, что щенка тыкать носом в лужу, которую он же и наделал. Работа кропотливая и неблагодарная, но необходимая, поскольку и без нее уборки хватало: утренний кофе на ковре, пудра рассыпана, весь пол сплошь усеян глиняными черепками вперемешку с цветочной землей, под ногами хрустит — шагу не ступить, а я этого не выношу.

Ну и люстру требовалось как-никак приладить на место, отыскать лампочки к ней, после чего и я мог уйти из дома. Я и ушел, не теряя времени. Хотя особой радости я не испытывал, но и печали тоже. Печалиться бесполезно, я смирился с положением вещей.

Только чем занимается человек, почувствовав себя свободным?

Сперва я остановил было такси, но затем передумал и позвонил миссис Коббет по телефону. Несмотря на ее запрет, попробуем разок.

— Любезная сударыня одна дома? — поинтересовался я у горничной. И услышав положительный ответ, назвал свое имя. Вернее, сказал, что ее, мол, спрашивает некий капитан и желает знать, может ли хозяйка принять его сегодня пополудни.

Однако из моей затеи ничего не вышло. Горничная вернулась с ответом, что хозяйка сегодня никого не принимает. Коротко и… неясно. Не сказала, почему, не передала, когда сможет принять. Трубку сразу же положили.

На такой афронт я не рассчитывал, даже не хотелось верить услышанному. Как это — не принимает? Наверняка здесь какая-то ошибка. С какой стати отказывать мне, да еще через прислугу?

Правда, последнее время я не уделял внимания даме, но ведь она сама не хотела продолжения нашего романа. Расстались мы, ничего не обещая друг другу, так что с чего бы ей на меня так сильно сердиться?

Посмотрим, что за этим стоит! И я снова остановил машину.

Что поделаешь, если ты так устроен? Другой избегает обид и оскорблений, а я нарываюсь на них. Возможно, потому, что не терплю двусмысленных ситуаций? Или же отказываюсь верить ушам своим?

Но факт, что я всегда недоверчиво принимал оскорбления. С какой стати тому или иному человеку обижать меня?

Словом, поднялся я к миссис Коббет и передал свою визитную карточку. Ну, и, как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Даже визитную карточку мою она не приняла, вернула обратно со словами: весьма, мол, сожалеет, но чувствует себя неважно. Только и всего, никаких комментариев.

У меня даже желудок судорогой свело.

Я спускался по лестнице, прокручивая в голове в высшей степени странные мысли. Как полагалось бы мне поступить сейчас? Учинить разгром и в этой квартире? Разнести вдребезги все квартиры на свете?

Легкая дрожь отвращения пробежала по всему телу. Бывает ведь, что человек опостылеет самому себе. Буквально до тошноты, будь оно неладно! От обжорства так не воротит, как меня воротило от самого себя.

Что это со мною творится?.. Мне даже вспомнилась мисс Бортон. Почему женщины дают мне от ворот поворот, одна за другой — разве это не странно? Может, все-таки дело во мне самом?..

Словом, бывает, что впору ополчиться на весь белый свет, злиться на всех и вся, а себе готов разбить башку о стену. Или шкуру с себя содрать.

Что рекомендует в таких случаях здравый смысл? Завалиться спать. Я и сам подумывал об этом: снять номер в отеле, принять снотворное и залечь на боковую.

Вместо этого я отправился к психоаналитику, второй раз в жизни. Этого специалиста я присмотрел еще заранее, и он хоть, по крайней мере, оказался приятным человеком. Так что я не пожалел о своем решении, тем более что наконец услышал нечто отличное от бесплодных советов Грегори Сандерса. Я обратился к психоаналитику со следующими смехотворными вопросами:

— Мотаешься из страны в страну, слоняешься по свету, как неприкаянный. Отчего это? Никак не могу наладить свою убогую жизнь. Почему? За что ни возьмешься, все выходит наперекосяк. Что бы ни делал, что бы ни говорил — ничто не по нраву. Интересно, а у других людей тоже так?

Психоаналитик рассмеялся.

— Даже и у меня самого, — безмятежно ответил он. — Разве может быть по-другому, коль скоро мир наш создан таким, что его не переустроишь!

— Obzwar, вот так-то, — добавил он и задумался. — Obzwar, — повторил снова, будучи немцем от рождения, и грыз орехи, желая, как объяснил он, отвыкнуть от курения. — Отвыкать даже от этого! Ничего не поделаешь, если таков на земле порядок, что в конце концов приходится отвыкать от всего, к чему с таким трудом привыкаешь.

— Отчего бы вам не сбежать? — вдруг спросил он. — Да возблагодарит Господа тот, кто может позволить себе это!

Отдаю ли я себе отчет в своем везении, в исключительности своего положения? Быть капитаном корабля, которому ничего не стоит повернуться кормой к убожеству здешней жизни! Разве так уж обязательно делать одно и то же в течение всей жизни? Убиваться из-за одной и той же женщины?

— Нет, так нет! — жестким тоном произнес он. — Черт бы побрал их всех, женщин этих! — И в сердцах даже закурил.

Но самое главное — зол он был из-за меня, из сочувствия ко мне, что очень благородно с его стороны.

— Как долго вы будете ломиться в открытую дверь? И твердить себе: не идет, не получается! Когда же наконец решите поверить себе?

Этими словами он сразил меня наповал. Ведь сколько помню себя, во мне всегда сидело это: неверие очевидному, неверие самому себе. Вот, к примеру, и сейчас, с этой миссис Коббет: ломаю голову, действительно ли она оскорбила меня? Просто курам на смех! Или возьмем случай с моей женой. Какими уж только способами не давала она мне понять, что не любит меня? Неужели мало доказательств? А я все по-прежнему гадаю, любит она меня или не любит… Похоже, необходимо испробовать до самой глубины то горькое сомнение, которое я ношу в себе с детства: не понимаю я и не могу узнать эту жизнь всецело.

Тогда-то я и признался психоаналитику, что уже неделями вынашиваю этот план. Уехать и даже не сказать никому «прощай!» Исчезнуть, словно и не жил я на свете, чтобы имя мое было позабыто, чтобы не знал никто, хожу ли я еще по земле.

С этим решением я и пришел сюда. Хочу, чтобы хоть кто-то был свидетелем моей жизни, прежде чем я сойду со сцены. У меня никого нет. И больше никогда не будет. Потому что я так хочу.

— Как вы считаете, получится у меня?

— Вопрос стойкости характера, — невозмутимо ответил он. — Я, например, решился бы, будь я на вашем месте. Решился, даже если бы за то мне пришлось заплатить жизнью.

— Сказать себе: я умер, это и есть истинно мужской поступок, — заявил психоаналитик. — Но прежде чем умереть, я бы еще разок собрался с мыслями и поколесил по свету. Получил бы небольшую отсрочку, чтобы пожить еще немного где-нибудь как случайно приблудившийся чужак. Вот это и есть настоящая жизнь! Разве не к этому сводится вся премудрость? — с чувством торжества вопросил он. — Чтобы вновь и вновь получать отсрочки?

Дома я сразу же включил свет с убежденностью человека, что дом его пуст. Конечно, она не стала дожидаться завтрашнего дня и наверняка уже собрала вещи… Но нет.

Все пребывало так, как я оставил: обломки, черепки, из которых подобно ярким цветам выглядывали пестрые сверточки рождественских подарков. Ведь жена уже приступила к покупкам под предлогом того, что Рождество не за горами.

В общем, никаких изменений. Только эта гробовая тишина в квартире, более глубокая, чем прежде. И — по странному совпадению — снаружи. Ничем не нарушаемое предвечернее безмолвие.

Я выключил свет на несколько мгновений и какое-то время постоял посреди погружающейся в сумрак комнаты, устремив свое внимание к окну. А там белые голуби опускались на крыши невысоких зданий, затем вспархивали комочками сверкающего льда, прежде чем усесться меж флюгеров и печных труб, и их белое порханье в сгущающихся сумерках действовало на меня, как давние сны, почти позабытые мною. Словно бы видел я уже эти крыши в те времена, когда меня еще не было на свете.

Мне, право же, сделалось жаль мою жену, вынужденную жить со мною, с таким необузданным зверем. Что бишь сказал психоаналитик, человек с мрачным взглядом и темной кровью? Ведь он сделал какое-то замечание, ускользнувшее от моего внимания.

— Разве подходим мы им, вы или я? Взгляните на меня! Ведь это наказание Господне жить такому человеку с кем-то другим! — воскликнул он и был прав. Я говорил себе то же самое, причем не раз.

На полу валялся осколок зеркала, я поднял его и посмотрел на себя. И вновь подумал то же самое: он прав. И правы те, кому невмоготу жить с нами. Ах, если бы не нужно было больше видеть… кого? Да эту вот ненавистную рожу! Я отшвырнул зеркальце в сторону.

«Я загнал ее в могилу», — замер я в дверях, прислушиваясь. У меня было такое ощущение, будто жены моей больше нет в живых.

При одной этой мысли меня бросило в холод, пришлось накинуть что-нибудь на себя, причем на голову: ведь известно, что, если мерзнешь, надо укрыть в первую очередь голову. Но накинуть на себя женскую одежду?.. Такого мне еще не доводилось прежде.

— Что бы там с ней ни случилось, кто в этом виноват? — попытался я объективно оценить обстановку. — И не будь меня здесь, не все ли равно мне было бы, жива она или мертва?

— Да, да, конечно… Но ведь я этого не хотел! Не желал ей смерти.

К тому же свет в квартире горел так тускло, что, вздумай вздремнуть, — не помешал бы. И за этим призрачным светом зловещей силой затаилась пустота: ощущение, наверняка знакомое каждому, кто пребывал в тревоге. А в глубине комнаты какое-то движение теней, будто бы черные цветы, клонясь, кивают головками.

Я включил повсюду яркий свет, затем погасил снова.

«Но ведь должна же она, несчастная, вернуться домой», — убеждал я себя.

И расхаживал из угла в угол в потемках. Все же темнота действовала на меня успокаивающе, хотя ужас в душе не стихал. «Если она сейчас вернется, все будет в порядке, — говорил я, а в следующий момент бросался в другую крайность: — Выжду еще пять минут, и, если она не появится, удавлю себя вот этим фартуком!»

А она все не шла. Хотя, если бы пришла… одному Богу известно, как бы я себя повел. Быть может, бросился бы к ее ногам.

Неотступно на ум приходили китайцы — даже сам не знаю, почему. Видимо, этакая навязчивая идея. В Америке или на Филиппинских островах китайцы насмерть загоняют себя работой и подобно пиявкам высасывают из земли и из населяющих ее людей все соки… И когда все собрано, что нужно: отдельный чемоданчик для рубашек, отдельные для обуви и головных уборов и, разумеется, необходимое количество золотых долларов за пазухой, они со спокойной улыбкой отправляются к родным берегам. А на борту садятся играть в карты.

Мы даже не останавливали судно, когда они, проигравшись, один за другим бросались в море. Но как изысканно, с каким чувством собственного достоинства! Даже дугой летящего за борт тела выражали сплошное презрение. Когда их щебет и жалобное нытье смолкали, это был верный признак: тот, у кого не осталось ничего из заработанного годами тяжкого труда, еще раз пройдется по палубе, перебирая перед носом продолговатые карты, после чего — бух, за борт, в море. А мы шли вперед полным ходом, даже фонарем не светили им вслед. Ведь всем было известно, что остановить самоубийцу невозможно: кусается, как разъяренный зверь, зубами-ногтями отбивается от жизни, которую проиграл. Почему не делаем этого мы? Игроки моего пошиба, проигравшие не одну жизнь, а все полсотни?

Я распахнул окно: теплый дождик, грязь. Автомобиль пытается стронуться с места, но мотор заглох… Мука мученическая… Я снова закрыл окно.

Время проходило в бессмысленных метаниях. Я вновь прочел ее записку, перечитал еще раз. Здесь написано, что ночевать она вернется домой. Чем еще я занимался — убей, не помню, да, наверное, и помнить нечего. Достаточно сказать, что с пяти — половины шестого вечера и до полтретьего ночи я расхаживал по комнате. Меж тем мне принесли ужин, но я даже не взглянул на него.

Все чаще закрадывалась мысль обратиться в полицию. Стоит вспомнить, что мы находимся в Лондоне, который она едва знает, в городе, где одна улица имеет пять названий и где полицейские сами предупреждают людей, чтобы туда-то и туда-то не заглядывали, потому как там опасно появляться даже средь бела дня, а не только запоздно. За окном царила дождливая ночь. Дождь мышонком скребся в стекло.

Но к чему ходить вокруг да около? Я не мог отделаться от неотступной мысли, что она угодила в руки какой-нибудь китайской банды, иначе с чего бы мне вспомнились теперь китайцы? Именно в эти мучительные минуты?

Я снова прислушивался какое-то время.

И теперь уже мне чудились голоса, крики о помощи за стеной… Перед мысленным взором моим предстала комната, где на столе стоит керосиновая лампа, и как раз сейчас чья-то рука прикручивает фитиль…

Ведь легкомыслие моей жены не знает предела, превосходит границы всякого воображения — это мне известно давно. «Получу я денег, сколько пожелаю», — бросила она мне на прощанье. И как знать, что она сделает, дабы доказать мне либо самой себе, на что она способна.

Я уж решил было поднять со сна старика домовладельца, поскольку нервы мои не выдерживали.

И тут, в полтретьего ночи, она заявилась.

Не знаю, знакомо ли другим такое чувство? Ждешь, ждешь кого-то, тысячи раз рисуешь себе его в мыслях, а когда наконец он появляется, чувствуешь, что человек тебе этот больше не нужен. Не нужен — и все, хоть ты тут сдохни! Невольно спрашиваешь себя: этого ли человека я ждал, из-за него изнывал от тревоги, он был нужен мне до зарезу? Ради него я готов был покончить с собой?

Ведь перед тобой не просто вздорное, никчемное существо, на ней ни малейших следов сегодняшних переживаний, да она к тому же еще и пьяна. Женщина — пьяна! В некоторой степени мои предположения оправдались.

О да, она сегодня малость подгуляла… И громко расхохоталась — разве не смешно? — и даже запела: «Et sans vigeur, et sans pudeur… Без стыда и без оглядки…»

— Что теперь поделаешь, — сказала она. — Черт возьми, нельзя уж чуть-чуть повеселиться! Sans phrase, без лишних слов, я выпила.

Я промолчал.

В общем, она превосходно чувствовала себя сегодня… Встретила в Сити замечательную компанию — парижские туристы и какие-то приятели ее друзей… ну, да Бог с ними, неважно. И эти «приятели» выставили ей шампанское. Моей жене!

— Не только шампанское, но и портвейн, если хотите знать. Его я тоже пила. Попробовала впервые в жизни, и он оказался очень вкусным.

— Вот я и опьянела слегка, не странно ли? — спрашивает на меня. И поскольку не дождалась ответа и на это свое заявление, то вытащила небольшой портсигар, закурила, затем извлекла из кармана конфеты.

— Ой-ой-ой, о чем грустит друг мой? — промурлыкала она песенку, адресуясь ко мне.

Это она тоже сегодня освоила — как замечательно сочетается сигаретный дым с шоколадом.

— Научилась у одного молодого человека, — она бросила на меня взгляд искоса, однако отчаянно настороженный.

Только все эти ее уловки не достигали цели, поскольку она была в растерянности, не зная, как себя вести. И я тоже заметил это. Она по-прежнему стояла не сходя с места, посреди комнаты, под светом люстры, отставив одну ногу, в небрежно наброшенном плаще и очень походила на опустившуюся мошенницу.

— Ты грязная, развратная тварь, — думал я про себя. — К священной природе в тебе я не притронусь, тут ты права. Потому что ты противна мне.

Как я уже упоминал, она ела шоколадные конфеты и сразу же принялась рассовывать серебряные бумажки куда попало. Комкала и запихивала в ящик стола.

Не собирается она уходить отсюда, об этом и речи нет, она передумала. Вот и вернулась к своему тряпью и побрякушкам. Все это я понял в тот самый момент, когда она переступила порог. Не станет она теперь упаковывать вещи.

Как же мне было стыдно — даже вообразить невозможно! Главным образом, за свои переживания, за перенесенные муки. За то, что поддаюсь ей снова и снова.

За то, что вновь тосковал по ней. Пускай последний раз в жизни, но я был способен убиваться по ней!

— Ой! — вдруг спохватилась она. — Мою новую шляпу вы даже не заметили?

Значит, она купила еще одну шляпку. У меня в голове не укладывалось: именно сегодня, после всего происшедшего, думать о каких-то шляпках! И главное: почему привлекает к ней мое внимание? От смущения или по причине выпитого? Или намеренно держится вызывающе? На голове у нее действительно красовалась шляпчонка.

— И сколько же стоила эта шляпа? — спросил я. (Кстати, это были первые слова, обращенные к ней после того, как она заявилась домой.) — Откуда у вас взялись деньги?

— Я попросила в долг.

— Да что вы говорите? И кто же снабжает вас деньгами?

— Так… кое-кто, — с досадой ответила она и икнула. — Но вы же мне дадите, чтобы расплатиться? — добавила она на всякий случай. Дальше в лес — больше дров.

Выходит, шляпка вынудила ее вернуться? Возможность снова заняться покупками?

— Что стоила эта шляпа?

— Ах, совестно сказать!.. Даже выговорить не решаюсь! — И сжала губы замочком. — Два, — произнесла она наконец.

— Два фунта? — тихо переспросил я.

И тогда я решил, что убью ее прямо здесь, сейчас, в это мгновенье, даже минутной отсрочки не дам ей. Только выжду, пока она отвернется.

«Сейчас ты умрешь», — повторил я еще раз про себя, трезво и холодно. Словно бы даже рассудок мой захотел утвердить волю страстей.

И следил за ее движениями.

В этот момент весь мир распался передо мною на мелкие части. Отдельной жизнью жили мои руки, ноги, даже сердце, и все это было лишено всяческого смысла. Но самое странное воздействие произвело на меня дыхание моей жены, это я отчетливо помню. Ее небольшие груди то поднимались, то опускались под блузкой в такт дыханию. И похоже, до этого я не замечал, насколько они округлы.

Но сердце мое наряду с этим оставалось холодно, как лед — ни капли любви к ней во мне не было. Никаких чувств. Лишь память о перенесенных страданиях и готовый к исполнению приговор.

«Ты умрешь!» — звучал во мне голос, и больше ничего.

Она же по-прежнему стояла там, под лампой, и с покаянным видом принялась пересчитывать деньги. Одной рукой, на ладони, как проходимцы, как уличные девки, на рассвете, привалясь к стойке где-нибудь в кабаке.

— Я много трачу, это правда, — сперва сказала она. Затем добавила: — У меня почти не осталось денег, — и рассмеялась.

Что это было? Прозвучало как оправдание.

— Зато теперь я уже больше ничего не буду покупать, эта шляпка была последней. — Она внезапно вскинула на меня свои яркие голубые глаза, и в улыбке ее промелькнуло что-то вроде просьбы или мольбы.

«Что нам делать с этой непутевой женщиной?» — спрашивали ее глаза.

Выходит, чувствовала она, к чему я готовлюсь. Я в этом столь же твердо убежден, как в том, что живу на свете. И словно бы сама спрашивала у меня совета, обрекать ли ее на смерть.

«Не стану я больше ждать», — пронеслось у меня в голове в этот миг и, может, я даже шевельнулся во тьме. А она вдруг заговорила:

— А где мое письмо? — и понурила голову. — У меня не хватает одного письма, — рассеянно промолвила она.

— Какого письма?

— Под номером девятнадцать.

— Что значит — номер девятнадцать? Вы обычно нумеруете свои письма?

— Да.

— Зачем же?

Не она нумерует, а кое-кто другой.

— И кто же этот другой?

Она не отвечала.

— Кто этот другой? — повторил я вопрос, и вдруг в глазах у меня потемнело. — Может, вы переписываетесь с мужчинами?

— Какими мужчинами? — рассмеялась она мне в глаза. — Видите ли, Жак, сокровище мое, всего ведь все равно не расскажешь. Да это и невозможно, не правда ли? Вы ведь тоже мне не все рассказываете.

В комнате воцарилось молчание.

Кстати, интересуйся я ее делами, я бы отлично знал, что ей хотелось бы сдать на родине еще один экзамен, а для этого необходимо подготовиться по психологии.

И это очень славный молодой человек, который пишет ей письма. Он еще в Париже пообещал ей помочь в подготовке. — Словом, язык у нее развязался. — Учение ей теперь дается труднее, и я мог бы войти в ее положение.

— Вот, видите, не так-то уж легко объяснить все сразу, за один присест.

Снова повисла пауза. Я не ответил ни слова. Почувствовал, что смертельно устал, усталость навалилась внезапно, как все в ту пору. Устало сердце, именно сердце, это чувствовалось. Видимо, я был измучен вконец.

И она сразу же одержала надо мной верх, в тот же момент, без промедления.

— Дядюшка Бух-Бух, — пролепетала она, словно между нами ничего не произошло. — Послушайте, что я вам скажу. Верните мое письмо, и все будет в порядке. Тогда я согласна помириться.

— Помириться — вы?

— Ну да. И даже прощу вас. Договорились?

И со свойственной пьяным людям поразительной хитростью и самоуверенностью тотчас подступила ко мне вплотную, чуть ли не подставляя моим рукам шею. А грудью, по своему обыкновению, прижалась к моей руке.

— Ну как, согласны? — настаивала она. — И не обращайтесь со мной так скверно, — добавила она. — Это с вашей стороны некрасиво. Очень некрасиво. Я и вернулась-то сейчас потому, что вас пожалела, имейте это в виду. Или вы мне не верите?

— Ах ты, шлюха! — так и подмывало меня бросить ей в лицо. — Подлая потаскуха! Верните ей письмо за номером девятнадцать! Прежде скажи, с кем ты ведешь переписку? И с кем ты пила сегодня? А ну, повтори еще раз, кто угощает тебя шампанским? И кто справил шляпку? Или воображаешь, что, если назвала сумму, я так тебе и поверю? Принимаешь меня за самого распоследнего дурака? — вот что надо было бы ей сказать.

Но я не сказал.

И записки мои, пожалуй, пригодны как раз для этого: чтобы восполнить все, что было упущено мною в жизни. Ведь ничего я не сделал и ничего не сказал тогда и там, где это было бы ко времени и к месту. Что поделаешь?

Однако худо-бедно, а из всего происшедшего выяснились два обстоятельства. Первое: ни убить ее я никогда не смогу, ни расквасить ее вздернутый носик, как бы мне этого ни хотелось. Ведь если не удалось сегодня, то не получится больше никогда. Понапрасну я приводил в пример историю с весовщиком. Судя по всему, я замыслил нечто чудовищное, да слабо совершить… потому как не могу я окончательно потерять голову — или запальчивости не хватает? Если это так, стало быть, надо принять урок к сведению и действовать соответственно.

А вот и второе. С течением времени все же произошли кое-какие перемены в наших отношениях. Прежде ведь как было: чем острее борьба промеж нас, тем больше я вожделел свою жену. С ума сходил, всего сжигало нестерпимым огнем.

Теперь же нет. Я всего лишь сказал ей:

— Шли бы вы спать. И будьте спокойны, уладим мы все свои дела.

С той поры я стал ночевать в гостиной на диване. Во всем остальном вел себя дружелюбно, даже приветливо, сыпал шутками, что лучше всего показывает, насколько я исправился. Был способен шутить даже с ней. Стал называть ее та petite brute, моя зверюшка, что слишком остроумным не назовешь, но я все же был в восторге — настолько обращение подходило ей. Или вот это выражение: ma petite bibi или bibiche[4], «я и шляпка моя», даже у нее вызывавшее смех, поскольку намекало и на шляпку, маленькую замшевую шляпку за два фунта.

Более того, мы даже провели приятный рождественский вечер — последний совместный. Я был в ударе. Дамы получили хорошие подарки, поскольку мы пригласили и мадам Лагранж. Она изнывала от тревоги о своем больном ребенке и была совсем одинока, поскольку супруг ее уехал проведать ребенка в зимний санаторий, и она осталась в сочельник одна. Зато у нас ей было по-семейному уютно.

— Благодарю вас! Вы заставили меня хоть на время забыть о моем несчастье. Вы милый и добрый человек, — сказала она мне, уходя от нас под утро. Но и жена была от меня в восторге.

— Сегодня ты вел себя просто замечательно! — сказала она, когда мы остались одни.

Может, я и вел себя замечательно, кто его знает. Факт, что я был в хорошей форме и чувствовал, что все со мной в порядке. Даже подумал про себя: вот ведь две никудышные бабенки, но дорого бы я заплатил в молодые годы, чтобы посидеть с ними за праздничным столом! Тепло, душевно, разносятся изумительные ароматы, ореховый рулет на блюде, женщины дали волю языкам и не думают прекращать это увлекательное занятие! Кто знает, когда еще доведется мне испытать подобное?

На что способны женщины, на какие метаморфозы — жену мою мы знаем. Но мадам Лагранж… поди ее раскуси! Она пылала воодушевлением, говорила о высшей Сути, да с такой проникновенностью, будто вчера встретилась с Всевышним. Вздрагивала и сбивалась со слов в потемках.

Потому как я тем временем выключил свет и поджег ром на столе. А голубые огоньки очень даже способны влиять на склонные к мистицизму души вроде мадам Лагранж. Философов всякого рода тогда было видимо-невидимо.

— Скажите мне, как это возможно: если в нас заключены сострадание, любовь и ум, чтобы мы могли критиковать сей мир, тогда в нем не должно быть места тому, кто его сотворил? — огорошила нас вопросом мадам Лагранж, молчаливая особа. Она была крайне немногословна по натуре, но в тот вечер говорила много — возможно, также из-за своего ребенка.

— Чтобы Сущность была лишена того, чем наделены мы? — принялась распинаться бедняжка… и хотя меня в ту пору нимало не волновали такие тонкости, как Субстанция или незримое проникновение Духа, я бы с удовольствием подкинул ей вопросик:

— Заключены ли в первичной Субстанции ложь и обман, коль скоро они свойственны некоторым людям?

Но, конечно, я не произнес этого вслух. Пусть думает бедолага, будто в Создании заключено и сострадание, а стало быть, и дитя ее выздоровеет.

Словом, пустая была женщина, как бутылочная тыква, и вместе с тем особа экзальтированная, и никак нельзя было догадаться, к чему бы это? Огромные глаза, в которых ничего не отражается, а к ним в придачу языки пламени, которые вырывались из нее подобно очагам пожара. Но к чему он, этот пожар?

Прощупывать, выяснять я не стал. Вместо этого завел свой небольшой серебряный граммофон и приготовил им грог — на славу, чтобы поднять дамам настроение. Снова поджег в чашечке палинку, снова выключил свет. И сказал:

— Милые дамы, вокруг темнота, а сердце мое аккурат свободно… Так что у кого есть желание целоваться со мной…

И пропел двусмысленный куплет.

В ответ на это, естественно, раздался легкий скрип.

— Ах! — восторгается мадам Лагранж. — Лиззи, можно я подарю ему поцелуй?

За это ее, судя по всему, ущипнули под столом.

— Ох! — вскрикнула она. — Только не ногтями! Что я могу поделать, если он у тебя такой сладкий! — просюсюкала она. (Это я-то «сладкий». Ну, и насмешницы эти француженки!)

— Ладно, так и быть, — согласилась моя жена. — Я зажмурюсь.

— Да, милочка, — говорит ей мадам с горящими глазами. — Твое великодушие дорогого стоит. — И тычет на свой лоб, чтобы я, мол, чмокнул ее туда.

Я приложился губами к ее уху.

Так прошел рождественский вечер.

Агент Грегори Сандерс однажды изрек мудрую истину (я намеренно подчеркиваю его занятие — агент, поскольку в мирской суете он не продвинулся далее сего, однако был умнее Джона Стюарта Милля. И не важно, что мы с ним не всегда сходимся во мнениях.) Так вот однажды он изрек следующее поучение:

«Горе, тоска прокладывают ложбинки в человеческом сердце, а после требуют своего, то есть хотят вновь быть наполненными. Требуют новых тоски-горя. Вот почему иной человек никогда и ни в чем более не находит себе покоя».

Мне вспомнилась сейчас эта его мысль. Сам я давно уже не находил покоя никогда и ни в чем. Но сейчас… словно усвоил новые движения, новые мелодии. «Побуду-ка я здесь еще какое-то время», — звучала мелодия. Стало быть, запросы человека гораздо скромнее. И я сразу же почувствовал себя лучше — можно сказать, превосходно.

— У вас такие крохотные ушки, мадам, зато глаза большущие. А будь наоборот, то-то было бы огорчительно, не правда ли? — спросил я мадам Лагранж.

— Хи-хи-хи, — прозвучало в ответ. Что я ни скажи, на самую несусветную глупость мне отвечали «хи-хи-хи».

Если же это так, значит, так тому и быть надлежит. Будь, человек, легок, пустотел, невесом, в особенности по отношению к тому, кого любишь. М-да… Я бы зарубил себе эту истину на носу, если бы намеревался еще раз связать с кем-нибудь свою жизнь.

Тоску свою держи в тайне, да и все остальное, что составляет твою истинную суть. Если не станешь обременять других своими переживаниями, тогда и раскроются перед тобою их сердца. Если свои чувства, страсти ты затаишь внутри себя, тогда о тебе говорят: «До чего приятный человек!» И все. Тобою довольны.

«Пусть будут довольны», — решил я и отправился за приготовленными подарками. Дамы сидели, осененные светом торшера, и блаженно квохтали, чисто куры. Радость переполняла их. Глаза затянуты влажной поволокой — не иначе как от рома, и похоже, все дурное выветрилось из их сердец. Как же возликовали они при моем появлении! Мадам Лагранж получила в подарок три красивых носовых платочка, сплошь кружевных, жена моя — тоже кружево, но какое! Шаль на плечи, из мягчайшей желтой пряжи. Можно себе представить, что это за роскошь, когда подходишь к дамам и слегка встряхиваешь перед ними этой красотой. Шаль разворачивается и начинает струиться, точно золотистая вода.

— Вы меня больше не любите? — спрашивает на другой день моя жена. Вот вам лишнее доказательство ее ума: после долгих часов, проведенных в приятной, дружественной обстановке, задать такой вопрос.

— Ну, что вы?! — отвечаю я в столь же ласковой манере, — как же мне вас не любить! — И более ничего, никаких убедительных слов. Этого ей было мало — удовлетвориться такой скупой фразой! Муж, который до безумия любил ее, сегодня вдруг не желает признаваться в любви!

— Вы были для меня подходящей парой, — обмолвился я как-то в другой раз. — А вот я не годился вам в мужья. — Я рассмеялся и тотчас вышел из комнаты, чтобы не продолжать тему. С прошлым я рассчитался, говорить мне с ней больше не о чем, и влечения теперь уж никогда не стану к ней испытывать — так я чувствовал и хотел, чтобы так оно и было. Наконец-то ощутить твердую силу зарока и внутреннего сопротивления… Да я и помыслить не смел о такой независимости, пока мы вместе.

Но и она не могла уж пробудить во мне прежнее чувство. Ни тем, что по утрам глаза ее были обведены темными кругами, ни своей задумчивостью по вечерам. Угас во мне былой огонь давней пылкой страсти — а что была именно страсть, я прекрасно понимал это. Самое дорогое, чего можно достичь в жизни.

И все же я стремился покончить с прошлым. Было бы слишком унизительно не извлечь никаких уроков из былого. Человек не может быть рабом своих страстей, иначе оказывается в проигрыше. «Вон дерево, и то защищено корой», — сказал я себе недавно, проходя через парк, и повнимательней присмотрелся к тому дереву. Или возьмем другой пример: есть места, где судоходство опасно, и все же какая-то дьявольская сила влечет тебя туда, снова и снова. Стоит ли поддаваться соблазну, сколь бы силен он ни был, сколь ни велика была бы твоя выгода? Иными словами: как бы там ни было прежде, но продолжения я не хотел.

И тогда я всерьез взялся за подготовку идеи — исчезнуть для всех. Планы мои были таковы.

Некогда был у меня славный приятель, капитан, по имени Жерар Бист. Отличный малый, большой любитель поесть, как и я в свое время, только пришлось ему с радостями жизни распрощаться. Потому как помер он, бедняга, окончательно и бесповоротно, к тому же в результате несчастного случая. Человек, который уцелел в стольких бурях, поскользнулся дома, на полу своей комнаты — хотел моль ногой раздавить, — и тут нашел свою смерть. Судьба иногда откалывает подобные шутки. А я решил теперь раздобыть его документы, обратясь к матери Жерара. Старушка жила в большой бедности, и я, любя ее, время от времени подбрасывал кое-какое вспомоществование и неизменно навещал ее, если странствия приводили меня в те края. А жила она в Антверпене.

Ведь именно потому-то и стремился я попасть в Антверпен… или я об этом не упоминал? Неважно, расскажу сейчас. По моим расчетам, план должен был удаться: отчего бы старушке и не оказать мне небольшую любезность? А уж я бы сумел распорядиться документами с пользою — Бог весть, где, в каких краях, которые теперешнему моему окружению и во сне не снятся.

Мысль эта тешила мою душу.

Словом, отныне стану я прозываться Жерар Вист. А поскольку парень был мне по сердцу, то и имя его пришлось в самый раз.

Супруга же моя пусть остается здесь, коль скоро так хорошо прижилась в Лондоне. Намерения свои я, разумеется, с нею не обсуждал. Деньги так и так буду ей высылать еще какое-то время — во всяком случае, до тех пор, покуда не взойду на борт судна, в каком-нибудь порту.

И принял еще одно решение. Коль скоро там, где я буду обретаться, меня никто не знает, то и не потребуют, чтоб завтра вел себя так же, как вчера, а стало быть, я заделаюсь молчуном. До того одолела меня нескончаемая суета, говорильня, болтовня — главным образом, моя собственная, что в голове воцарился полнейший, непроглядный хаос. И самым моим заветным желанием было — не произносить больше ни слова, покуда я жив.

Воистину, я свел счеты как с самим собой, так и с остальным миром, и прощание мое получилось как прощание с жизнью. Ведь можно отнестись к этому так, как объяснял психоаналитик — смерть неизбежна.

И допустим, подоспело мое время, только я еще кутну напоследок и поживу где-нибудь в свое удовольствие.

Или, пользуясь другим сравнением: что было, то сплыло, не сыщешь нигде, а то, что осталось — выигрыш в чистом виде. За все происшедшее я больше ответственности не несу — груз скинут, отчаливаю налегке. Оторвался от прошлого, и это хорошо. К чему изводить себя неразрешимыми вопросами, любит ли меня кто-то или нет? Черта с два! Отныне стану уделять внимание куда менее значительным вещам.

Итак, я починил, привел в порядок свои чемоданы, запасся всем, что понадобится или будет необходимо в моей другой жизни — в первую очередь точными приборами, с помощью которых можно будет сразу же приступить к какому-нибудь делу, даже оформил паспорт, раздобыл заграничную валюту, когда… в холле гостиницы «Брайтон» получил письмо от мисс Бортон, где она сообщала, что хочет со мной поговорить. Вот уж сюрприз так сюрприз, если вспомнить, как обошлась со мной эта барышня!

Трижды я писал ей — от нее ни ответа ни привета. Звонил по телефону — она делала вид, будто это вовсе не она, я ошибся номером. Не поленился, сходил в музыкальную школу, где она брала уроки фортепьяно — оказалось, что музыкой она больше не занимается. Околачивался возле их дома — все без толку. Даже к шляпнице ее обращался по телефону. Все это происходило в тот период, когда я сражался с фантомами вроде писем Танненбаума… Ну, и когда на все мои попытки связаться с ней барышня не отозвалась, я махнул рукой. Пусть идет своей дорогой. А если она все же приходила мне на память, в особенности, в те минуты, когда я топтался под освещенными окнами их гостиницы, меня одолевал смех. Неужели не так давно я был столь чувствительным человечишкой? Уму непостижимо! Ведь теперь я вовсе не такой. Нынче я бы не потащился расхаживать под чужими окнами.

Наряду с тем я был уверен, что мисс Бортон непременно объявится. Чутье подсказывало. Потому как я успел изучить эту барышню.

И вот она объявилась. Интересно, что ей нужно?

Поговорить она со мной желает, в силу особых причин. Слово «особых» было подчеркнуто, что тоже вызвало у меня смех. Где уж мне теперь до таких разграничений, как особый или не особый? Не настолько уж я тонкий человек.

Не стал я отвечать на ее письмо. Один-единственный раз могу себе позволить. И тут вдруг встретил ее на улице, она шла мне навстречу.

Лицо бледное, да она и сама сказала, что много работает. Что же это за работа такая изнурительная? Она упомянула прикладное искусство и добавила, что очень рада работе, потому как надоело бездельничать. А еще она занимается с мадам Лагранж французской литературой.

— Что за чертовщина! Именно с мадам Лагранж?

— Да, — подтвердила она. — Кое-кто порекомендовал ее. Разве не удивительно? — И она слегка покраснела. Бывают же странные совпадения, не правда ли? Ведь она только что прослышала, будто бы эта дама, собственно говоря, в дружеских отношениях с моей женой. Так ли это?

— Так, — подтвердил я и, чтобы хоть что-то сказать, задал вопрос: — Какая она, эта мадам Лагранж?

— О, никакая! — презрительно ответила она.

Однако имеет ли для меня значение ее отзыв о другом человеке? Тоже мне, судья выискалась! Не все ли мне равно, «какая» мадам Лагранж или «никакая»?

Суть здесь в том, что вид ее произвел на меня не большее впечатление, чем ее послание. Разговора не получалось, потому что не о чем было говорить. Письмо ее я даже и упоминать не стал, об «особых» причинах, в силу которых она пожелала меня видеть, тоже не спрашивал. А поскольку и она на сей счет молчала, подумал: ладно, вольному воля. Наверняка она передумала. Шла рядом со мной какое-то время, затем двинулась своей дорогой. Вот и все.

Но на другой день она снова встретилась мне на той же улочке. И это раздосадовало меня. Следует упомянуть, что я тогда в дневные часы наведывался в один мореходный клуб, поработать в библиотеке в связи с неким деловым поручением. Откуда, спрашивается, она знает, что я там бываю? А она явно знает, если сегодня снова сюда заявилась. Я сразу же и спросил напрямик:

— Вероятно, мадам Лагранж говорила, что я бываю здесь?

— Да.

Я разозлился пуще прежнего. Подумать только, до чего хорошо информированы эти дамы о моих делах!

Но мисс Бортон якобы собиралась поговорить со мной о моем письме, вот только не знает, как приступить к разговору.

— Да все равно как, — отрезал я, и она слегка понурилась.

Сказать откровенно, она долго не знала, как быть и что мне ответить. Она не отрицает, что это послание странно подействовало на нее.

— Странно, не правда ли, мисс?

Желательно, чтобы я не понял ее превратно… Но ее настолько взволновало все, что я написал… Кстати, помню ли я, о каком из моих писем идет речь?

— Помню ли я? — Вопрос крайне рассмешил меня. — Ах, душа моя, где они теперь, те денечки? Давненько все было… — И тотчас добавил:

— Вы опоздали, — заявил я напрямую. Но ведь так оно и было. Что бишь могло быть в том пресловутом письме? Сплошь такие откровения, о которых неохотно вспоминаешь впоследствии. И вообще, на обращенный к тебе «крик о помощи» нельзя отвечать с опозданием. «Пришел мой конец», — вопиет человек, и в ответ на другой день у него спрашивают, что, мол, с ним вчера приключилось. Остается только смеяться: уже хотя бы потому, что не помер, а все-таки остался в живых.

И об этом она сейчас собирается беседовать со мною?

— Ах, золотце мое, но ведь все это — прошлогодний снег, — сказал я что-то в этом роде. И привел ей тьму примеров в доказательство, что делается ко времени, а что — нет. Вот как ей кажется, например, до каких пор требуется жаждущему питье? Ведь наступает такой момент, когда питье ему уже не нужно! — Ну и всякие другие наглядные примеры.

При этом я все более расслаблялся, что вполне естественно. Куда девался мой прежний гнев? Прошла пора, зло испарилось. И все же пытаешься возродить ушедшее: говоришь, говоришь без конца, силясь пробудить досаду, а собеседник знай себе молча слушает и улыбается. О чем он думает? Может, о том, что ты не прав?

Ну, а я твержу свое: пусть она попытается войти в мое положение. Ведь я так ждал ответа, какого-либо знака, ну хоть чего-нибудь! Мне бы хватило одного слова, да что там — одной буквы, яблочного огрызка, лишь бы знать, что это от нее.

— Но от вашей сестры и такого пустяка не дождешься, — сказал я снова со всей простотой и откровенностью. — Ведь чем объяснить, что женщина не отвечает на такие письма? Тогда чего же от нее ждать в дальнейшем?

— Или у вас была на то особая причина? — внезапно спросил я. Может, и впрямь была причина, но мне это лишь сейчас пришло в голову.

— Ну наконец-то! — встрепенувшись, воскликнула она. — Вот вы и сообразили. — Глаза ее засверкали. — Вы тосковали вовсе не из-за меня и все же обратились ко мне, — продолжила она с улыбкой. — Что же я могла вам ответить?

— Да, были тысячи причин, отчего я не ответила на ваше письмо. Но, кроме того, была одна исключительная причина.

— А именно? — спросил я. Она промолчала.

— Какая же? — допытывался я.

— Я стала невестой, — скромно объявила она. Но с истинной скромностью, достойной цветка.

Она была до того мила при этом, что я едва сдержал улыбку.

— Вот это сюрприз! — воскликнул я. — Вы не представляете, до чего я рад! Примите мои самые сердечные поздравления. И кто же этот удивительный счастливчик? Этот посланец небес?

Она вновь слегка потупилась.

— Нет, он вовсе не посланец небес, — мрачно ответила она. И наконец ее прорвало: — Мой жених из благородных, более того — он дворянского происхождения и говорить о нем в пренебрежительном тоне, уверяю вас, не принято. Да и неприлично!

— Ах, так? Тогда не передавайте ему мои слова, — рассмеялся я, и едва мы очутились под сенью первого попавшегося дерева, я покрыл поцелуями ее мордашку. А про себя твердил: видел бы это благородный отпрыск ирландского дворянства! Некрасиво вел себя, охотно признаю, бессердечный поступок, подчеркиваю для тех, кто ценит раскаяние: знаю, что вел себя подло и жестоко. Но что поделаешь, случившегося не воротишь!

А мисс Бортон плакала. Что же до меня, то вместо того, чтобы сжалиться над нею, я наблюдал, как красиво у нее это получается. Кстати, есть ли что-либо прекрасней, чем плачущая юная женщина? Когда слезы текут и текут, подобно струям ручья или затяжного осеннего дождя, и не видать им ни края, ни конца. Да что тут говорить, даже когда она высмаркивала носик, это было тоже прекрасное зрелище.

Я не удержался и обнял ее. А она ударила меня по лицу. Так мы боролись какое-то время под кровом зимнего дерева, и я… даже этому смеялся. Ну, и лупят меня женщины, почем зря! И все норовят попасть в глаза. Что супруга моя, что барышня Бортон, ну, не странно ли это?

— Вы помнете мне шляпу, черт вас забери в бездну адову! — жарко шептала она с горечью. — У моего отца нет таких денег, чтобы каждый день покупать мне новые шляпки!

— У отца? — Слово задело мой слух. — А как же посланник небес? Или это неправда?

Да, пожалуй, неправда. Поскольку барышня всегда любила фантазировать. Фантазировать и упиваться своими фантазиями — такая уж она странная особа.

— Чтоб вас черти в ад утащили, — задыхаясь, повторила она.

— Утащат, утащат, — заверил я ее от всей души. А затем продолжил:

— А теперь скажи сама, разве это красиво? Жалеешь одного поцелуя, когда нам предстоит расстаться! Ты выйдешь замуж, я отправлюсь в ад — как ты мне пожелала. И больше никогда не встретимся. Во всяком случае, это маловероятно.

Меня так и подмывало рассказать ей в подробностях, куда я собираюсь и каковы мои намерения, но уж больно неподходящая была ситуация… Кроме того, она и не прислушивалась к моим речам. Всеми силами старалась освободиться, отбивалась ногтями и зубами, как свойственно женщинам, а затем скрестила руки на груди, чтобы я не дотянулся до ее губ.

— Нет и нет, делайте со мной, что угодно! По мне, так лучше умереть! Ненавижу свою жизнь, — рыдала она.

— Я точно так же, — ответил я.

— О, но я всех ненавижу и никого не люблю!

— Точь-в-точь как я, — откликнулся я с готовностью.

— Даже родителей ненавижу! — вне себя выкрикивала она, явно раздраженная моими ответами и словно отыскивая в душе все более и более горькие истины.

— А уж как родители мои ненавидят вас! — перебила она меня. — Нет-нет, не говорите ничего! Но ненависть их к вам безгранична.

«За что же им меня ненавидеть? — все же хотелось мне спросить. — Чем я им не угодил? Ведь все шло по воле их доченьки!» Но разговор был безнадежно испорчен, какую тему ни затронь, ни до чего не договоришься.

— Эх, был бы у меня брат!.. Он бы проучил вас, а то и убил бы.

Я тотчас представил себе этого братца: врезал бы я ему разок от души, и покатился бы он кубарем, носом снег пахать. Что поделаешь, такова участь исстрадавшегося человека: о чем ни подумает, все оборачивается унижением.

А барышня в рыданиях даже такое сказанула: — Вы мне всю жизнь исковеркали, да будет вам известно! — Обвинение прозвучало столь серьезно, что его нельзя было оставить без внимания даже такому закоренелому злодею, как я… Но я не придал этому значения. Чем, спрашивается, я изуродовал ей жизнь? Да ничем! — холодно констатировал я.

— Я любила тебя, — сказала она, утирая слезы. — И не заслужила, чтобы ты так грубо обращался со мною.

— Но вся любовь моя была понапрасну, — сказала она, пустив в ход ридикюль. И тогда я разжал объятия. Значит, всему конец.

— Я тоже тебя любил, — хмуро ответил я. — Веришь не веришь, но это было так. Прощай!

— Побудь еще немного, — попросила она, смягчившись.

Но теперь уже мне не хотелось быть с нею.

— Меня ждут к обеду. Надо идти домой, милая. Во всяком случае, пока что.

— Что значит «пока что»?

Я не ответил.

— Ты говорил, что уезжаешь. Это правда? И куда же, далеко? — приступила она с расспросами.

Я улыбнулся. Малышку явно разбирало любопытство, по ней видно было.

— Спрашивай смелей, не стесняйся. Куда я еду? В Южную Америку. Насовсем ли? Да. Нет у меня ни малейшего желания больше возвращаться сюда…

— Вы едете один? — решилась она наконец.

— Один, один! — засмеялся я.

— О, тогда хорошо! — сурово ответила она. Сурово, хотя и с облегчением. И не дрогнула. Лишь глаза ее все еще были влажными.

Только ведь такой оборот был мне вовсе не по душе, сами понимаете. Не хотел я обходиться с ней грубо.

А посему отправил ей послание — теперь уже я. Не хотелось бы, мол, столь холодно расстаться с ней, очень сожалею и прошу дать мне возможность еще раз увидеться с нею. И она действительно явилась на свидание. Должен признаться, мы оба старались поправить непоправимое; она была мила и уступчива, как никогда, я от чрезмерного усердия из кожи вон лез, но все было напрасно.

Не знали мы, как теперь быть друг с другом.

И это в порядке вещей. Негоже гнаться за тем, что давно ушло. Я вел себя нелепо. Сказал, что всегда буду помнить ее, а какой женщине приятно такое слышать? Она же смирилась с моим отъездом. Не сказать, чтобы с радостью, но умирать от горя вовсе не собиралась. И в этом тоже приятного мало. Ведь чего требует душа в таких случаях, чего?

Душа молит о невозможном, требует невозможного, ибо в этом ее суть, в самой ее природе заложена эта жажда. Чтобы я, в едином порыве, отмел все сомнения, чтобы вновь, как некогда, превратился в волшебника, и чтобы она, склонив головку мне на плечо, могла прошептать: «Ах, как удивительно прекрасен был день…» Или же я должен бы сказать ей — обожаю! — всего лишь одно-единственное слово, и все остальное было бы забыто. То, что есть, или то, что было…

Вместо этого я прочел ей лекцию об индейцах. Уму непостижимо, глупее не придумаешь. Все равно, что петухом кукарекать.

Она как-то раз сказала, что охотно поселилась бы со мною хоть на далеком острове. И как славно было бы сейчас ответить ей, приезжай, мол, потом ко мне. Однако хорош же я буду, если она отнесется к моим словам всерьез. Ведь эта возьмет и приедет, с нее станется.

Я рассказывал ей, что место, куда я еду — совершенно особый мир, не каждому подходит. (Это я добавил из осторожности: ей, мол, не годится, а мне по душе.) И уверял, будто бы давно мечтал попасть в Южную Америку. Сказать по правде, я нередко думал о тамошних жителях, равно как и о малайцах с их пьянящей жизнерадостностью, и все же… сплошь пустая болтовня. Почему, спрашивается, именно туда? Безродный, он и есть безродный и все равно нигде не найдет себе места. Вернется на родину — дома ему все не этак да не так, вновь отправится в странствия — везде останется чужаком на веки вечные. А я разливался соловьем, мол, это моя давнишняя мечта, мне всегда хотелось там обосноваться.

— Сравнить только, как живем мы и как живут индейцы? — мучил я вопросами несчастную девочку. И закатил ей целую лекцию — о самосозерцании. Этому ангелу! Какая лучезарная радость для туземцев жизнь сама по себе, как таковая. Эту тему я развил подробнее. Ведь вот способны же они целыми днями сидеть-посиживать в тени, у стен хижин, предавшись душою игре света и облаков, то есть созерцанию того, как с уходом дня уходит день жизни, а мы только диву даемся, с чего бы это они постоянно улыбаются? Просто так, ни с чего, или мечтам, которых у них полна голова?

— Хотя именно так и надо бы жить! — заявил я. — Ведь только оглядитесь по сторонам. Что тут, у нас? Не слышите, какой ужасный грохот? Не чувствуете напряжение большого города? Все окна сверкают, но ведь кому-то надо, не щадя трудов, заботиться об их чистоте. Или эти ужасные железные дороги! — в голосе моем звучало отчаяние.

— Вам не кажется, что здесь вся наша жизнь — принудительные обязанности? Люди живут и не знают, что значит радоваться жизни… — и так далее. Самому тошно приводить здесь все благоглупости, что я наговорил.

Впрочем, глупость ли это? Я и по сей день не знаю. Наверное, кроется здесь какой-то смысл. Вот только зачем было забивать девушке голову, когда ей хотелось услышать совсем другое? Она начала выказывать признаки нетерпения.

— Да, но мы же не дикие туземцы, — отвечала она. Или: — О, меня интересует только моя собственная страна, — и поворачивалась, чтобы уйти.

А я — за ней. И все норовил удержать ее за руку, чтобы остановилась она и выслушала меня за ради Бога. Чем это можно объяснить? И мне вспомнился залитый солнцем луг времен моего далекого детства.

— Куда ты несешься? — кричали на лугу какие-то старушки мне, мальчонке в костюмчике с бархатным воротником. — Не ходи, провалишься! — надрывались они. Но я их не слушал. Как человек, уверенный в себе и в том, что он делает, с надменной улыбкой, я вышагивал по зеленой траве, а старушки поспешали за мною. В том месте обрушился берег реки, и я в своем костюмчике с роскошным бархатным воротником мигом очутился в бурном потоке у мельницы. Ведь шел-то я прямиком туда.

Вот и сейчас точно так же. Как сомнамбула. Бывает ведь, что человек просто не в состоянии остановиться, прекратить делать что-либо. Как говорится, ум за разум зашел, даже не понимаешь толком, на каком ты свете.

Я расписывал ей, как выглядят легкие у рабочих мраморных карьеров, о легчайшей, переливающейся всеми цветами радуги пыли, которой заполнен воздух прядильни… хотя при этом у меня было чувство, будто бы это вовсе не я говорю, а родного брата двоюродный плетень, и старая плакучая ива кивает моим речам… (мы бродили в парке и его окрестностях). Так что вполне естественно я все больше и больше путался в словах. Чувствовал, до чего непослушны губы и заплетается язык: хочешь сказать «а», а он произносит «б». Хотел объяснить девушке все преимущества свободного, раскованного поведения и поймал себя на том, что готов выдать свою прежнюю семью со всеми потрохами и начал было выкладывать наши самые интимные семейные дела.

Какая, мол, адская картина и дьявольский шум, когда два разных человека по-прежнему борются в ком-то одном, в его душе: отец и мать — то есть вечно озабоченный, издерганный, измученный работой кочегар, не отходящий от топки, и язвительная и улыбчивая лентяйка… Только, к счастью, что-то заставляет в таких случаях человека умолкнуть.

«Ах ты, свет мой ясный! — с горечью подумал я. — Чего хочет от меня эта девица? Чтобы я потешал ее, достал ей луну с неба, когда я и камешек-то поднять не способен». Настолько слабым я вдруг почувствовал себя.

— Эй-хо! — окликнули меня какие-то парни, разгружавшие машину.

— Эй-хо! — отозвался я, отшатнувшись от витрины, в которую я, в моем смятенном состоянии, едва не врезался.

— Мне до России никакого дела нет! — заявила барышня.

— Эй-хо! А мне — есть. — Я по-прежнему придерживался своей основной точки зрения: хоть убей, а здесь мне жизнь не в жизнь. — Ведь как, по-вашему, чем они тут озабочены? Понастроить еще больше угольных шахт, чтобы прибавить себе еще больше обязанностей! А кстати, к чему эта поголовная тяга к деторождению по всему миру? — обратился я с вопросом к своему крольчонку. А вернее, к ребенку.

То был мой последний вопль души, взывающий к сердцу барышни. Услышала ли она его, так никогда и не выяснилось. Потому как в этот момент дорогу мне преградил нищий, и тем самым был положен конец нашей злополучной гонке вокруг Риджент-парка и его окрестностей. Я полез в карман за мелочью для побирушки, а когда поднял взгляд, передо мной стояла моя жена.

Стоит и широко улыбается. Делает вид, будто ужасно рада случайной встрече.

— Вот ты где, великий капитан, — говорит она мне и тычет в меня пальцем.

Оказывается, я должен проводить ее к некоему благородному господину по имени де Мерсье. Там сегодня готовят пунш и привезли орехов из их деревни в Южной Франции. И почему бы мне хоть разок не наведаться туда?

Видела ли она барышню? И по сей день не знаю, но вполне возможно, хотя она и была близорука. Однако глаза ее сверкали и в них явно отражалось желание посоперничать.

На мгновение передо мной возникли и горящие глаза барышни Бортон. Она поджидала меня на углу улицы и, заметив мою жену, перевела взгляд на меня. И ее глаза не говорили мне: «Ты, великий капитан». Нет, они говорили другое. «Ах ты, бедный капитан!» — вроде бы читалось в них.

Едва мы прошли шагов десять, как я остановился и сказал:

— Послушайте, какого черта нам туда тащиться? Не желаете ли слегка развлечься?

Странный вопрос, не отрицаю. Но жена всегда действовала на меня самым непредсказуемым образом.

— Это уже кое-что любопытное, — мигом отвечает она. — В таком случае, идемте потанцуем! — И в голосе ее ни малейшего смущения.

Ну, что вам сказать на сей счет? Призывные интонации этого голоса мне хорошо знакомы. И никаких заблуждений здесь быть не могло, объяснения были неуместны, ведь и она так же хорошо знала меня, как я — ее. Так после долгих странствий наконец возвращаешься домой.

И все же странно было встретиться с ней вот так — на улице, случайно, как с чужим человеком. Ведь это совсем не то, что видеться дома. Здесь жена показалась мне гораздо привлекательнее. Кстати, это я подметил еще в Париже, даже с точностью помню, где: в сутолоке авеню де Турвилль.

— Идемте, идемте! — подхватил я, с новым интересом разглядывая собственную жену.

Элегантна — не придерешься. Кожаная сумочка тонкой выделки, на редкость ладные крохотные резиновые ботики (погода все еще стояла сырая, даже снег шел временами), легкая меховая оторочка на пальто, а главное — шелковая шаль на груди, дивного оттенка сизоватой сливы, — в этой синеве впору утонуть с головой, — мягкая и нежная, к такой приятно прижаться подбородком. И походка… горделиво-царственная, каждый шажок словно говорил: да, я миниатюрна, но меня нельзя не заметить.

«Порезвимся еще хоть разок в этом городе», — подумалось мне, и мысль эта имела продолжение: «Ведь теперь все равно это меня ни к чему не обязывает».

А когда она вошла в телефонную кабину, чтобы позвонить мадам Лагранж, я еще раз окинул ее взглядом: «Этакий задиристый подросток!» — заключил я. И усмехнулся: никто бы не поверил, узнай он, сколько всякого добра у нее дома в шкафах.

— Халло, — говорит она в трубку. — Скажи, что я простужена и прийти не смогу. Завела интрижку, представь себе! — И двусмысленно рассмеялась. (Я приоткрыл дверь кабины, заинтригованный, над чем это она смеется.) Ни за что не догадаешься, с кем. Мощный великан, широченные плечи, высоченный… как Нибелунг из классической оперы.

— Ах, ну о чем ты говоришь! Какая там борода? Нет у нас никакой бороды, — звучит весьма пикантно. — Не знаешь, кто это? Такая порядочная женщина, как я, разве стала бы…

Остальное я не расслышал, потому как захлопнул дверцу. Меня внезапно осенила идея.

— Подслушивать некрасиво, — сказала она, выходя из кабины. — Куда вы подевались, к чертям собачьим? Что вы со мной в прятки играете?

А я обошел кабинку от угла до угла, чтобы она не могла меня догнать, сказал ей «ку-ку!» или свистнул, как некогда своим птицам, и скрылся за углом. Раздосадованная, она сердито направилась дальше одна.

— Мадам, позвольте великодушно вас сопроводить, — подошел я к ней и приподнял шляпу. Она сердито посмотрела мне в глаза.

— Мадам, — продолжил я, — мои намерения чисты. Если мое общество не покажется вам обременительным, я буду всего лишь вашим провожатым на короткое время. Короткое и преходящее. И если вдуматься, ну что тут такого особенного? Ведь в наше время даже на танцах можно заводить знакомства.

— Вот и отправляйтесь в танцевальный зал, сударь. Всего доброго. — Она отвернулась от меня и перешла на другую сторону улицы. А у меня даже сердце екнуло, до того я вошел в игру, и она мне нравилась.

— Мадам, — поспешил я за ней. — Вы на редкость привлекательны, даже ваша очаровательная улыбка выдает в вас француженку. А уж ваша походка!.. Должен признаться, я всю жизнь был большим поклонником французских женщин…

— Тогда вам место в Париже, сударь. Расточайте свои комплименты там.

— Ах, мадам, — не отступал я, — не будьте столь жестокосердной! Я постараюсь, насколько это в моих силах, сделать приятным наше недолгое общение. Это все, чего я прошу у вас. Будьте же великодушны! И без того я вскоре исчезну отсюда, уеду за моря-океаны, на другой край света. Мадам, я отбываю отсюда навсегда! Дело в том, что я — морской капитан, — добавил я внезапно.

— Ах, вы морской капитан? В самом деле? — воскликнула она и даже остановилась. Тогда я вновь подошел к ней вплотную, опять приподнял шляпу и представился: «Капитан Жерар Бист».

— Тогда разрешаю немного пройтись со мной, — нагло заявляет она. — Если, конечно, вы действительно капитан, вот в чем вопрос. Потому что по вас не скажешь, — она смерила меня взглядом.

— Не скажешь? — удивился я. И поведал ей, что, мол, засиделся дома, то бишь пробыл на суше лишнего, а это отражается на внешности. Суша нам не на пользу, торчать на суше — гибель для моряка, мадам. Ведь чего только мне не довелось пережить в этом городе…

— Что вы говорите! А ну, поделитесь со мной своими переживаниями. Полагаю, это очень интересно.

— А сами-то вы умеете говорить о чем-нибудь?

— Умею ли я говорить? — Глаза ее сверкнули отчаянным вызовом, и я поспешил сбить настроение.

— Ваша милость, умоляю — один поцелуй, а то застрелюсь!

— Что-о? — она даже побледнела.

— Я имел дерзость молить вас о поцелуе…

— Убирайтесь прочь, наглец вы этакий, иначе немедленно позову полицейского.

«Да-а, дело нешуточное, — подумал я. — Ведь она в игре удержу не знает. С нее действительно станется кликнуть полицию».

— Прошу прощения, мадам, — попытался я исправить положение. — Вы превратно истолковали мои слова. Я ведь не какой-нибудь охотник за юбками, готов подтвердить под присягой. Человек я темпераментный, вот и увлекся. Вдобавок, мы, моряки, народ неотесанный, проявите снисходительность. Да и не слишком-то хорошо я чувствую себя в ваших краях. Так тревожно на сердце… Сердце мое ранено, мадам… — шепнул я ей на ушко.

— Ах, ранено? Вы достойны жалости, бедняга, — утешает меня моя собственная жена.

— Разве у вас нет супруги? — вдруг вскидывает она на меня взгляд.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому как вижу по вашему лицу, что у вас имеется несчастная супруга. Возвращайтесь к ней, если у вас тревожно на сердце. Искренний мой вам совет. Прощайте, капитан. — И кивнула головой.

— Нет, мадам, вам не удастся так легко отделаться от меня. Умру, но не отпущу вас. Умоляю, не гоните меня. Иначе упустите сегодня слишком многое… в это мгновение мое сердце исполнено чувств и открыто нараспашку. Хотите, брошусь перед вами на колени? Я мог бы любить вас до гробовой доски, мадам…

И наклоняясь к самому ее уху:

— С тех пор, как помню себя, вы были моим идеалом. Предел моих мечтаний — это вы. Сейчас, когда я смотрю на вас, то впервые замечаю…

Как видите, я говорил ей такие вещи, каких она от меня никогда не слышала. Главные слова моей жизни. И все же до сих пор я был не в состоянии произнести их вслух. Лишь сейчас, когда можно было не стесняться, то есть спрятавшись за маской и полушутя… да, именно так все и было. Именно я не мог сделать ей этих заветных признаний, тогда как любой другой с легкостью выболтал бы враз.

Вокруг царили мир и покой. Ведь мы тоже брели по Риджент-парку, в ранние часы пополудни.

— Только вы кое о чем забываете, сударь, — вдруг повернулась она ко мне.

— О чем же?

— У меня есть муж, которого я люблю.

— О, вы любите своего мужа?

— А почему бы мне его не любить?

— Собственного мужа?

— Да. Что здесь удивительного?

— И очень любите? — поинтересовался я и продолжил: — Дивны дела твои, Господи! Что же это должен быть за муж?

— Что за муж? Готова удовлетворить ваше любопытство, сударь. Очень милый человек и — что я больше всего ценю в нем — крайне порядочный.

— Правда?

— Истинная правда. Он и вам наверняка бы понравился. А уж до чего нежен со мной — словами не передать.

— Так он еще и нежен?

— Само внимание и забота.

— Выходит, черт побери, у этого человека и недостатков нет?

— Есть. Он несколько обеспокоенный, а так жить нельзя. Жить можно только отчаянно и дерзко, — поучала меня жена.

— Но вот что странно: при этом он ведь такой легковерный…

— Легковерный? Не понимаю! В каком отношении?

— Он всегда верит тому, что сам же и вымыслит.

— Значит, он мастер придумывать… Или же у него болезненная фантазия? — И я бросил взгляд на жену.

— Необузданная фантазия, — поправила она меня.

— Вот-вот, — согласился я. — До чего же странные бывают люди… А вы верны ему? — неожиданно ошарашил я ее вопросом. И словно бы даже сам город прислушивался к моим словам, такое безмолвие вдруг охватило нас.

— Смешной вопрос! — парировала она. Однако не засмеялась. — Он мил и простодушен до глупости, — мягко пояснила она. — Вот вы в точности, как мой муж. Богом клянусь, вы похожи на моего супруга! Какого ответа вы ждете от тех, кого спрашиваете? Да или нет?

— Разумеется, верна, — жестко ответила она. Однако при этом чуточку покраснела. Все мы верны, каждая женщина на свой лад, разве вы этого не знали? Если не знали, то примите к сведению, уважаемый капитан.

— Понятно, — кивнул я. Затем вдруг пришел в восторг. — Но тогда это истинный рай на земле! Особенно в вашем случае. Ведь это же превосходно, если вы оба столь совершенны, ваш муж и вы! Это ли не рай, когда любовь и верность ходят рука об руку, словно сестры-двойняшки…

Нет нужды говорить, что у моих восторгов был горький привкус, хотя горечь относилась не только к нашему разговору с женой. Потому как мысленно я находился не здесь — в другом месте. Словно бы внезапно погрузился в сон. А сновидение было следующим:

Иду я по дороге близ Квиленбурга, к дому моего дяди. И буквально вижу себя со стороны: залитая дождем улица, желтый дом, шляпа моя низко надвинута на глаза, на поле крестьяне. А отец кричит мне вслед: — Эй, молодой барин, минхер, сколько пятниц на неделе? Знатный барин будешь или дамский угодник? — И крестьяне покатываются над его шутками. Земляки мои.

И у меня по-прежнему оглушительно звучит в ушах тот хохот. В чем мало приятного. Правда, аккурат в этот момент моя жена проговорила:

— Довольно кривляться, пойдем отсюда. Ведь ты обещал сводить меня куда-нибудь. И руки у меня мерзнут, — быстренько подвела она черту под этим странным расчетом. А руку засунула мне в карман — погреться.

Она и взвизгивала, и хохотала, и — если делалось очень страшно — повисала на мне, хваталась за мои уши или нос. Некоторые зрители смеялись, глядя на нас.

А дело в том, что я повел ее на каток. И не только сломя голову носился с ней об руку, но и время от времени подхватив ее высоко, катил дальше.

В определенном возрасте для человека это испытание сил. Хоть и легка была моя ноша, но бежать с ней, да еще по некрепкому льду? Я пыхтел, как паровоз, а иногда и впрямь чувствовал, что вот-вот рухну.

— Хочешь, брошу тебя? — спрашивал я в такие моменты, но конечно, не ронял ее, а проделывал свои аттракционы столь же безукоризненно, как смолоду. Но после этого я посерьезнел. И словно бы смерть почуял за спиною, а вернее, в самом себе — наверное, в жилах.

— Ведь умеешь же, а раньше ты никогда за мной не ухаживал, — пожаловалась она, когда мы зашли в ресторанчик погреться.

— Не ухаживал? — переспросил я.

— А надо бы, надо, — повторяла она, и слово это звучало последним вздохом по уходящей молодости.

— Чего расстраиваться, ты ведь и сейчас еще молодая, — шепнул я ей на ушко. Но она не поверила мне и все равно оставалась грустной.

— Вон даже я и то еще не стар, — продолжал уговаривать ее я. — Годок-другой еще порезвимся! — Я засмеялся, а затем уставился в окно, на белый простор в надвигающихся сумерках, словно оттуда ожидая ответа. Так ли это? Есть ли они у меня, эти «годок-другой»?

Закат был сказочной красоты. Нижняя кромка неба залита алым, а лед играл холодноватыми голубыми отсветами. И этот абсолютный покой, дивная тишина…

«Все это как искусственное цветение», — улыбнулся я про себя.

Мы оба молчали. Она пила горячий пунш (я заказал для нее в компенсацию за тот, что ей не довелось вкусить в гостях у де Мерсье, откуда я ее сманил), а я попыхивал сигарой поверх ее головы.

И чтобы не забыть, тогда я сказал ей впервые:

— Я до того вас любил, что готов был умереть ради вас.

— И все прошло?

— Кончено, прошло.

— Какая жалость!

— Жаль, — согласился я. — А может, и нет. Ведь жить в таком напряжении страсти невыносимо… Но что, если нам начать новую жизнь? — с улыбкой предложил я. — Хотите, душа моя?

— Хочу, — ответила она, и расплакалась.

Только потом все пошло не по нашему уговору, а совсем иначе. И не в желании моем было дело… Жизнь ведь ни рассчитать, ни спланировать нельзя. Начать с того, что мне было зябко уже в ресторане, скверно протопленном. (В Лондоне вообще очень плохо топят, мне до сих пор невдомек, по какой такой причине. Ведь угля у них — завались!) К вечеру у меня разболелось горло, поднялась температура.

Словом, я заболел. Воспаление легких, плеврит и все такое. И это ленивое создание, эта несобранная женщина не вылезала из платья, ни разу не прилегла. Очень хорошо помню сумерки, когда вокруг меня царил сплошной полумрак, отсвет лампы под абажуром и, конечно, помню ее — особенно, когда она забывалась коротким сном у моей постели. Голова склонена набок — значит, все-таки уснула. И я в таких случаях подолгу смотрел на нее.

Помню унылые, однообразные дни, когда я лежал, подолгу уставясь на большущее, белое пятно перед окном — на занавеску, и как хорошо было потом, когда она подходила туда и оказывалась на белом фоне. Кстати, у меня было впечатление, будто челюсти ее сведены судорогой, так как говорила она с трудом. Правда, и я не разговаривал — незачем было.

Хорошо находиться в таких руках! Или только ее руки были такими? Жесточайшая была болезнь и вместе с тем — сплошное наслаждение, ведь нет более блаженного состояния, чем лихорадка. Тогда весь человек — словно горящий дом: пылает, полыхает грозным пламенем, чтобы враз рухнуть. Ах, что это за удивительное ощущение! Чувствуешь каждым нервом, что близится смерть, и присматриваешься, приглядываешься к ней, потому как она покачивается, пошатывается некоторое время, будто на американских горках, а затем вдруг проскальзывает мимо.

И в бреду, естественно, меняются значение вещей и их пропорции — вот врачей, например, я совершенно не помню. Только ее легкие ручки. Только их. Ведь за ними я следил неотрывно — за ее руками и лицом. Глаза ее иногда темнели, делались глубокими, а руки выражали нечто ужасное. Тогда я приподнимался в постели.

— Чего вы так убиваетесь по мне, когда я счастлив, — говаривал я ей не раз, и это действительно было так. Ну, разве не чудо, что она рядом, что такое бывает! Изменилась сама жизнь, или человек способен до такой степени измениться?

Ведь чувствовал же я, что она любит меня и хочет, чтобы я выжил.

— Я стану хорошей, вот увидишь, — с надеждой сказала она мне как-то вечером. И я поныне помню этот ее молящий голос. Но ответить ей тогда я не смог, уж очень мне было худо. Впрочем, я все старался передать ей взглядом.

Затем начались медленные прогулки, но и тогда мы не разговаривали. В конце концов, что такое счастье? Вероятно, нечто вроде выздоровления. Небольшой просвет среди непроглядной гущи сумрака и тумана. Клочок чистого пространства на фоне мути.

Она хотела спасти меня и билась за мою жизнь изо всех своих сил, а потом выдохлась, сломалась — такое было у меня впечатление. Однажды, когда я отправился на прогулку — уже самостоятельно, — возвратясь, я застал ее в каком-то странном состоянии.

Потягиваясь всем телом, она улыбалась сонной улыбкой — я уж не знал, что и думать. А в глазах выражение блаженства, наслаждения.

— Что с вами стряслось? — накинулся я с расспросами.

— Сказать? Я упилась. — Именно так она выразилась. — Вкусно было, но меня совсем развезло, — рассмеялась она.

— И что же вы пили?

— Ром.

— Женщина — ром?

— Да-да.

— С утра пораньше.

— Да, да, — язык у нее заплетался. — О, только не ругайте, не браните меня! — взмолилась она. И, склоняясь ко мне: — Знаете, сколько? Шесть стаканчиков.

— Тогда как же мне не сердиться? — нахмурился я. — Не понимаю вас. Ведь это впору бывалому извозчику.

— А мне поначалу нравилось! — заявила она с блуждающей улыбкой. — И вот чем кончилось!

— Вот видите.

— Ох, до чего хочется спать… Я совсем засыпаю… — и голова ее упала на грудь.

Я уложил ее, потеплее укутал, и она мгновенно провалилась в сон. Надо ли говорить, как поразило меня случившееся.

За окном сияли под солнцем крыши. И в это мгновение зазвучали колокола. Наступил полдень.

Не считая того случая, вокруг меня царила тишина — глубокая, ничем не нарушаемая. Не могу не упомянуть об этом. После долгих штормов и бурь тишина действует на слух оглушающе.

Правда, музыки в моей жизни тоже хватало. Был у меня красивый серебряный граммофон, так он почти все время звучал в соседней комнате. А иногда моя жена пела.

«И ведь довольно приятно поет», — думал я и продолжал работать.

«Хорошо бы отныне заниматься работой на дому, — временами размышлял я. — Поднимешь голову, и сразу видно, чем она занимается в соседней комнате: починкой белья, чтением или наблюдает за косыми струями дождя на оконном стекле». И пение ее не было пением в привычном смысле этого слова — скорее мечты вслух, перепархивание с одной мысли на другую: витает над своей теперешней жизнью, потом зависнет и… умолкнет.

Вот и сейчас она тихонько мурлыкала у меня за спиной.

Мне опять выпала кое-какая работенка, некая компания поручила срочно проверить оценку ущерба, нанесенного кораблю и грузу во время аварии (такого рода поручения довольно хорошо оплачиваются). Я каждый день наведывался за очередной порцией материалов, но никогда подолгу не отсутствовал: прихватишь бумаги, и сразу обратно, домой, и опять за дело — к обеденному столу в большой комнате.

И когда она за чем-то заглянула сюда, я удержал ее за руку и сказал:

— Я люблю тебя!

Затрудняюсь передать словами, что такое счастье, да и по-моему, никто этого не знает. По всей вероятности, состояние рассеянности. Вот я, например, по рассеянности съел как-то раз полкило айвового мармелада за один присест только потому, что он лежал на столе передо мною. А выйдя из дому, время от времени останавливался на перекрестках и поигрывал тростью, со свистом рассекающей воздух. Ни дать ни взять молодой человек.

Кстати, именно тогда я убедился, что чувства гнездятся в сердце, и только там. А к хозяину дома обратился со словами:

— Скажите, весь мир — сплошное заблуждение? — И он, словно понимая, что я имею в виду, ответил не задумываясь.

— Да, все вокруг заблуждение, — подтвердил он спокойно и с таким достоинством, будто статуя на фоне заката. — И разум наш пригоден лишь для того, чтобы зафиксировать это. — Улыбка его стала чуть ли не приторной.

— Да-да, все — сущая глупость. И то, что делает человек, и то, что он думает. А мир все же держится! — завершил старик с неожиданным торжеством. — Ну, что вы на это скажете? Уж это ли не милость свыше, что мир живет и процветает в полную меру своей глупости? В особенности, Англия, — поднял он палец. Конечно, я не совсем уразумел, к чему он гнет. Вероятно, британская политика ему не по нутру.

— Эта история с выпивкой мне не очень понятна, — сказал я себе.

— Вы вообще ни в чем не разбираетесь, — был ответ.

— Ладно, ладно, — примирительно заметил я. — Не стоит быть слишком строгим. Судя по всему, из меня плохой знаток человеческих душ. Но это ведь не беда, бывают и такие люди. Однако она дает повод к превратному толкованию, а это значит, она такая…

— Не такая, — ответил перестук колес.

— Нет, теперь я точно знаю, что такая…

— Для того, чтобы судить, надобно разбираться. В музыкальном инструменте требуется смыслить, — возразил кто-то. И характер этого замечания был таков, словно оно исходило от Грегори Сандерса. Мне даже голос его почудился. Похоже, я всю ночь спорил с ним.

И так далее, минута за минутой, под перестук колес. Дело в том, что я находился на пути к Брюгге.

Беспокойная выдалась поездка. Я снова горел как в лихорадке. Ни о чем другом думать не мог, только о своем прошлом, и мысли эти вызывали во мне стыд.

Как, спрашивается, я должен относиться к себе после всего, что вытворял с нею, вернее, против нее?

Вспомнилась мне даже история с отравлением никотином — эта мысль была самой позорной из всех.

— Вот видишь, что ты за фрукт? — поддел бы меня сейчас Грегори Сандерс.

Выходит, моя супруга — ангельское существо? Да? Или нет? Речь не об этом, я больше не убаюкивал себя иллюзиями. Знал, что не стану брать с нее клятв касательно ее прошлого или ее тайн… Что там у человека, в глубине души? Здесь ложь неуместна. Лишь обреченные медленно ползать по морскому дну могли бы познать все глубины этого мрака.

Здесь к месту вспомнить старинное сравнение: я вновь и вновь, и сотни раз подряд готов идти навстречу одним и тем же бурям и штормам — даже эти слова я продумал заново. То есть голова моя была ясной, я довольно трезво оценивал свое положение, и не сказать, чтобы хоть в чем-то приукрашивал его.

Но предположить, будто бы она когда-то намеревалась меня убить — это же несусветная чушь! Моя жена, которая неделями бодрствовала у моей постели, пока я болел? Уму непостижимо, чтобы я способен был допустить такую мысль всего несколько месяцев назад. Она якобы хотела всыпать никотин в горячий чай для меня?

Что же я за бесчувственный чурбан?

И так шло всю дорогу. Видимо, я действительно бываю бесчувственным, когда никто и ничто другое меня не интересует. Вот вам пример:

У моей жены есть ребенок, и мне об этом известно. Я нашел фотографию, решил, что, по всей видимости, так оно и есть, после чего преспокойно убрал снимок на место и даже думать забыл о нем.

Стряхнул с себя и дело с концом.

Это бы еще полбеды, скажем, мое поведение можно бы как-то понять. Но чего я требую от этой женщины? Рассмотрим, каково ее положение при мне, взглянем на дело с ее точки зрения, а не только с моей. Она здесь, а ребенок — Бог знает где, главное, что один, без матери. А она тут развлекайся со мной, без конца улыбайся, когда душа не на месте. Все мысли и чувства ее не здесь, а она притворяйся счастливой, угождай моим прихотям?

Как же до сих пор это не приходило мне в голову?

С момента этого открытия я целую ночь метался у себя в гостиничном номере, сходя с ума.

Вдруг именно поэтому она ведет себя столь непредсказуемо? Да ведь она боится меня! Возможно, в ее представлении я не человек, а чудовище: стоит мне узнать ее тайну, и гнев мой обрушится на нее. Она замыкается в себе из страха передо мной, и это вполне естественно, если она не решается раскрыть мне свою самую сокровенную тайну.

«Потому-то она и вынуждена красть у меня, бедняжка, — осенило меня, и я застыл как вкопанный. — Откровенно говоря, остается только восхищаться ее сдержанностью».

Разве я вел себя не с дотошностью исследователя? Готов был снова и снова все прикидывать да подсчитывать от начала до конца. А причина лежала на поверхности: шляпа, конечно, не стоила двух фунтов, никакие грабители на нее не нападали, переписка до востребования — вынужденный ход, да и все остальное — ее загадочность, двойственный характер, пребывание сутками в постели, а затем непрестанные отлучки из дому, подавленное настроение, — все оттого, что у нее на стороне ребенок. Стоит ли удивляться, что она возненавидела меня, когда у нее не было денег для родного дитяти?

При таком ходе мысли даже столь отдаленные друг от друга события, как шесть стаканчиков рома, выпитые в одиночку, и существование ребенка совпали в моем представлении аккурат в тот момент, когда я ранним утром позвонил у ворот виллы господина де Фриза в респектабельном квартале Брюгге.

Значит, и напилась она из-за ребенка — окончательно утвердился я в этой мысли, и на душе стало легче. К тому же дивное весеннее солнце поднимало настроение.

Об этом всего два слова: судя по всему, если человек в хорошем настроении, ему все удается. Такой удачи мне давно не выпадало. Мало того, что я получил должность, так мне еще было дозволено взять с собой супругу — и это в первое же плавание… На такой подарок судьбы я уж никак не рассчитывал. Идея осенила меня неожиданно, и я подумал: вдруг да получится? И вот, получилось!

Правда, рука у меня в тот день была легкая, я и сам предчувствовал, что мне повезет. Едва переступив порог конторы, я ощутил какой-то необычный запах.

— Запах арбуза? Да это же свежее льняное масло! — мгновенно определил я, о чем и не замедлил сообщить хозяину. С этого началась для меня полоса удач.

— Да, льняное масло, — с тихой радостью подтвердил господин де Фриз, и мягко кивнул своей седой головой. — Оно самое. А вы, сударь, похоже, в сортах масла разбираетесь?

— Как же мне не разбираться!

Дальше выяснилось, что я не только в товаре кумекаю, но и хорошо говорю на родном языке, нет в нем ни ученического оттенка, ни французского акцента, а он, де Фриз, должен признаться, что, взглянув на мой круглый почерк, решил, будто бы я скорей всего фламандец.

— Какой из меня фламандец! — недовольно буркнул я.

Затем оказалось, что я люблю гороховый суп, поэта Вилмоса Билдердика, а лучше капусты на сале вообще блюда не представляю.

— Но только если оно хорошо приготовлено, — деликатно поднял пальчик старый господин. Мы полностью сошлись во вкусах.

У него не вызывало сомнений, что перед ним один из ностальгирующих соотечественников, кто на чужбине больше радеет о судьбах отечества, чем живущие на родине.

— Что станется с Голландией? Что будет с этой маленькой страной, обремененной множеством колоний? — сокрушался старик.

Стены украшены фотографиями стройных, дорогих судов, и все они принадлежали ему, в саду в окнах теплиц мерцал синий свет, из чего можно было сделать вывод, что садоводство здесь поставлено на широкую ногу. Но все это ерунда. Волшебным паролем оказались слова «гороховый суп», словно некая царственная девица из сказки подхватила нас и перенесла на поля минувших времен, среди холмов и долин, у которых одно общее название: юность.

Старый господин завел речь о родине. Признаться, я едва не прослезился. Ведь я не привык задумываться над своей бродячей жизнью, над безродностью. Да и к чему?

Но сейчас я был тронут. Может, именно поэтому все у меня так благополучно уладилось. Сердце мое смягчилось, преисполнилось чувств. Я был как во сне. Этим постепенно разгорающимся утром мне грезился странный, призрачный сон: не так уж он плох, этот окружающий нас мир. И жизнь свою я до сих пор, пожалуй, недооценивал. И люди все-таки лучше, чем я о них прежде думал.

Словом, я полюбил и этого старого господина.

Или мир тоже благожелательнее относится к благожелательным людям? Может быть. Известно ведь: за уныние положена порка, за веселие — награда. Благодать и проклятие двулики на этом свете. Когда мы уже обо всем договорились, и я в последний момент упомянул, что хотел бы взять с собой жену, господину де Фризу показалось, что я замахнулся на лишнее. Это было очевидно.

— Вы недавно женаты? — поинтересовался он и, когда узнал, что это не так, продолжил расспросы: — Или вам настолько нравится быть с женою вместе?.. — И в голосе его чувствовалась горечь.

Я спокойно ответил «да» — именно потому, что сам вопрос мне показался странным.

С моей стороны это было ошибкой: глупо говорить такие вещи разведенному человеку. Глупо и безжалостно. А господин де Фриз состоял в разводе и был к тому же закоренелым женоненавистником. Перед приходом к нему я основательно навел справки — это никогда не лишне.

Однако господин де Фриз был несчастным человеком и, как свойственно несчастливым людям, отметил не мою ошибку, а свою собственную. Посмотрел мне в глаза и сказал с печалью:

— Впрочем, рад это слышать. Счастливчикам я больше доверяю… — и словно извиняясь, щелкнул над столом ножницами.

Короче говоря, мой работодатель заранее выдал мне премию, и я не могу передать, с каким чувством триумфа я вышел от него.

Пусть-ка после этого кто-нибудь осмелится сказать, будто я не способен радоваться! А главное, меня только что назвали счастливчиком. Меня! Хорошо еще, что я задержался в Лондоне и поехал в Брюгге, а не сбежал на край света!

Любопытно, какую рожу скроил бы Кодор, узнав, что я за один час добился того, что он так и не сумел пробить для меня?

Пробить, называется! Ну, коли уж мы об этом заговорили, необходимо упомянуть, что видел я его рекомендательные письма, он их написал целых два: несколько скупых строчек, сухая поверхностная рекомендация — мой приятель не слишком-то пекся обо мне. Что ж, и этот урок пойдет впрок. Он учит не полагаться на людей, у которых и в мыслях нет всерьез принимать твои беды.

Клонишь перед «благодетелем» голову, лишь потому, что удача на его стороне, и ты уже унижен. Для тебя ровным счетом ничего не делают, а ты заранее кланяешься и рассыпаешься в благодарностях, видимо, не теряя надежды, что и на твою долю перепадет хоть что-нибудь от чужой славы и богатств. Хотя не перепадет ничегошеньки, и это следовало бы наконец усвоить человечеству. То есть его менее везучей, бедствующей половине.

Усвоить, что понапрасну неудачник клонит голову. Что самоунижение — занятие не только некрасивое, но и бесполезное. И хотя я прежде никогда этим не занимался, но вот ведь невольно впутался…

Больше такого никогда не повторится. Я вернул де Фризу письма.

А теперь — домой, да побыстрее. Сколько всего мне надо ей порассказать! С чего же начать? Пожалуй, с весны. Погода и впрямь была переменчива — прекрасная пора. Дождь, ослепительное сияние солнца, легкий снежок — невольно наводят на мысль, что жизнь поистине непредсказуема.

Легкий ветерок тоже временами холодит твое лицо, но какой!.. У него есть и вкус, и аромат, и ты говоришь себе — это весна. Ее еще нет, но она уже на подходе вместе с вешними водами.

Мы поплывем вдвоем на Яву, кто бы мог поверить? Можно ли было это вообразить еще месяц назад? И у меня еще восемь недель до отплытия — столько всего можно переделать! Написать фотографу, например. По поводу ребенка. Это прежде всего.

Вдруг удастся раздобыть адрес. Ну, а что потом? Следует хорошенько продумать. Взять и в один прекрасный день заявиться с ребенком? Красивый жест, но дело-то щекотливое. Нет, тут спешить нельзя, да и время пока что терпит…

Когда я прибыл на Чаринг-Кросс, жены моей в Лондоне не было. Все свои дела мне удалось уладить так быстро, что я вернулся домой на два дня раньше, чем мы рассчитали с женой.

Тогда же решили, что и ей тоже стоит поехать куда-нибудь. Какой смысл томиться одной в четырех стенах, не правда ли? Мадам Лагранж как раз собиралась проведать своего больного ребенка… не модный курорт, а все же морское побережье. Да и расходы невелики.

— Мадам Лагранж? — переспросил я.

Жена рассердилась.

— Вы не способны всерьез подходить к делам! — отрезала она.

Мы ведь и ссорились время от времени. И у меня мурашки пробегали по спине от сознания, что я иной раз могу и помучить ее.

— Глупая баба эта мадам Лагранж, — неожиданно заявил я и принялся насвистывать. — Да еще какая! Прямо на физиономии написана непроходимая тупость. — А когда жена и на это не отреагировала, поинтересовался:

— Она случаем не была акушеркой?

— Причем здесь акушерка?! — взорвалась жена и обиженно уселась под окном. Вид расстроенный, сидит сложа руки.

А я, беззаботно насвистывая, преспокойно укладывал вещи в чемодан.

И лишь когда все было собрано, плащ переброшен через руку и поезд вот-вот готов был отправиться, я подошел к ней.

— Желаю приятно провести время, — и широко улыбнулся. — Развлекайся всласть, чувствуй себя свободной. Мадам Лагранж мое почтение и…

Я хотел сказать какую-то грубость, но она посмотрела мне в глаза, как разъяренный тигренок. И даже вонзила в меня когти.

Но все же поцеловала на прощанье…

И вот сейчас, на обратном пути, дурное предчувствие не давало мне покоя. Не случилось ли с ней какой беды? Ведь я забыл наказать ей, чтобы не курила в постели. Совсем недавно по соседству с нами произошел несчастный случай именно по этой причине.

И потому, как только поезд прибыл, я прямо с вокзала позвонил в пансион. Мне ответили, что ее нет в Лондоне, она уехала.

Значит, все-таки уехала. У меня гора свалилась с плеч.

Повинуясь какому-то побуждению, я не назвал свое имя. Да и к чему, если все равно я поеду за ней к морю. Может, даже сегодня вечером, если найдется подходящий поезд.

— Что нового? — первым делом спросит она при встрече.

— Ничего, — с безразличным видом отвечу я.

— То есть как это ничего?

— Проиграл в карты добрую половину денег.

— Ах, вот как? — скажет она, отойдет к окну и усядется, кровно обиженная. Гробовая тишина, все молчат. За ужином я небрежно брошу:

— Мадам, не желаете ли прокатиться в Батавию с нами за компанию? — вопрос адресую Лагранжихе, а жене дам указание: — Отправляйся домой, малышка, укладывать вещи, поскольку не известно, когда нам отправляться.

— Куда еще отправляться? — занервничает она. — Сейчас как запущу чем-нибудь вам в голову!

Тогда я залезу в карман и покажу ей открытку с изображением моего корабля и кротко поинтересуюсь:

— Как вам нравится это судно?

Факт остается фактом: вряд ли когда-либо в жизни я чувствовал себя таким уверенным и полным надежд, как в тот день, когда на вокзале положил трубку телефона. Кстати, уточню чуть подробнее, каким же я был в тот короткий отрезок времени.

Тихим и уравновешенным. Правда, тихим я бывал и в молодые годы, но при том характер был мрачноватый. А теперь стал светлым.

Даже супруга моя однажды, еще до моей поездки в Брюгге, заметила:

— Вот видите, каким вы можете быть приветливым!

Я тогда ничего не ответил, только рассмеялся. Мне вообще не приходило в голову задумываться над своими чувствами, анализировать их. Зато тяготы с себя сбросил, а то, что дано было знать, принял к сведению…

Теперь же я довольствовался своей судьбой: ведь и я хотел того же, что судьба, а после этого будь что будет.

Мне словно бы даже раздумывать не приходилось, только положиться на собственную интуицию, а там… набежит волна, подымет и унесет меня с собою…

Когда же пришлось затормозить на ходу, я выпал из бурного темпа, а в особенности из прежнего состояния согласия с самим собой, гармонии.

Речь пойдет о том дне, когда я возвратился в Лондон из той поездки в Брюгге.

С вокзала я направился в «Брайтон» проверить, нет ли писем. И впрямь меня ждало известие: нанести визит мистеру Клинуорту, главному менеджеру судоходной компании «Блю Риверз», и представиться. Ах ты, будь оно неладно! То месяцами ничего, а тут на тебе, все сразу. Но — что гораздо интереснее — было здесь и письмо от мисс Бортон, действительно очень приятное.

Нет ли у меня желания побывать на балу-маскараде под названием «Восточные Ночи». Она тоже там будет, даже с женихом, который спит и видит познакомиться со мной, ведь она, мисс Бортон, ему про меня все уши прожужжала, а это самый подходящий случай для знакомства, лучшего не сыскать.

И ни малейшего упрека или обиды за прошлое, напротив: ей не хотелось бы расстаться со мной навсегда, вот она и пытается найти возможность нашего дальнейшего общения, чтобы встречи наши не были омрачены никакими смущающими чувствами, и так далее.

Дальше — милый щебет. (О том, что я болел, даже не упоминает. Может, не знала?) Маскарадные костюмы она себе представляет так: высокие перья и туфли на низких каблуках (а еще лучше сандалии), шарф, дерзко переброшенный через плечо, а к нему бледно-желтые блестящие шальвары. Имя тоже себе придумала: Краса Востока (отчего бы ей не вообразить о себе Бог весть что?), либо Нурехан, — что я по этому поводу думаю? Мне же она предложила бы стать Летучим Голландцем в широком голубом берете, а если я предпочитаю современный образ — тореадором Джеком.

Словом, послание оказалось очень приятным, и мне подумалось: она тоже примирилась со своей участью. Чему я только рад.

Кстати, чтоб не забыть: в письме стояло также, что мадам Пуленк, которая дает бал, одна из покровительниц и даже почитательница мадам Лагранж, существо весьма странное. Так, к примеру, она содержит некое общество по изучению восточных религий.

Я взглянул на дату приглашения — бал состоится сегодня. Пойти, не ходить? Жена в отъезде, а я разгуливаю по балам? Как-то чудно.

Однако не следует забывать, что я перед барышней в долгу. В особенности после всего случившегося, да и из-за жениха, к тому же она настолько великодушна, что ищет случая для окончательного примирения.

Поезда подходящего не оказалось — еще один дополнительный аргумент в мою пользу. Я добрался бы до побережья лишь среди ночи… Но к чему это многословие? По правде сказать, захотелось слегка развлечься, кровь была взбудоражена, что тоже странно, если уж хорошенько вдуматься.

В общем, я решил все же пойти. Вечером отправлюсь на бал, а рано утром поеду к жене.

Но где же взять маскарадный костюм? Чудесным образом и этот вопрос решился, все шло как по маслу. Стоило мне только выйти на улицу — я подумывал было отправиться домой, сообразить экспромтом какой-нибудь костюм и малость вздремнуть, — как увидел у заднего входа гостиницы чудо-человека в черном и с трезубцем в руках — вылитый Нептун. И фигура такая же, как у меня.

Это ли не перст судьбы! — улыбнулся я. В гостиницу доставили лед. Продавец не мог сразу же бросить работу, но пообещал ровно к девяти часам быть здесь с одеждой, которую к тому времени отчистит и приведет в порядок, так что я могу не беспокоиться.

— И ледоруб дадите? — поинтересовался я.

— Как же без него! Ведь в нем вся краса нашей формы.

Мы обо всем условились: он оставит сверток у портье и у него же получит деньги за прокат.

— Значит, по рукам.

Тогда и домой мне идти незачем, подумал я, только даром время терять. Снял номер на пятом этаже. Сказывалась усталость, и я не чаял поскорее прилечь.

Немного помечтал в постели и уснул.

— Философы! — проснулся я, точно услышав это слово. Ну, не поразительно ли? Я рассмеялся. Каким огромным смыслом для меня было наполнено это слово всего лишь несколько месяцев назад! И рассмеялся снова, представив себя в облике торговца льдом.

Выглядел я и впрямь сногсшибательно. Велел принести от цирюльника рыжеватую округлую бороду, чтобы быть поближе к оригиналу.

Так и вышло: поставь нас с настоящим продавцом рядом — не отличишь.

И все это было так странно…

Часть третья

гардероба я налетел на дверь, что в наших краях считается дурной приметой. Но затем все пошло гладко, без каких бы то ни было осложнений.

Более того, меня даже слегка бросило в жар, как человека, переевшего за обедом.

И волнение мое было не совсем беспричинным. Когда выходишь из замусоренного Лондона, сперва оказываешься средь парков и рощ, затем отворяешь стрельчатые ворота одинокой виллы, залитой светом, и купающимся в нем предстает перед тобою странное шествие людей-манекенов. Кого здесь только нет: сарацинские эмиры в лимонном, заморские акробаты в красном и черном, восточный мудрец, негры, арабы, китайцы — весь этот экзотический мирок! Поневоле сердце начинает колотиться от радости. Отчасти оттого, что уж больно фальшивый, надуманный этот мир, а с другой стороны — чего тут греха таить? — входишь во вкус забавы, и она начинает нравиться тебе, и чем дальше, тем больше. Я взглянул на себя в зеркало и удовлетворенно улыбнулся: очень мне подходит этот черный фартук. Ну, а ледоруб!.. Не говоря уж про рыжеватую бороду.

Мне вдруг пришла дурацкая мысль: прямо в таком виде отправиться утром к жене. Как воспримет его моя малышка — испугается? Засмеется?

У колонны я наткнулся на доброго старого приятеля: Миклош Хошкин — и человек славный, и капитан превосходный.

— Миклош! — воскликнул я и коснулся его ледорубом. — Миклош, ты ли это? — уставился я ему в глаза, потому как он тоже был в маске. — Узнаешь меня? Догадываешься, кто я такой?

— Еще бы тебя не узнать, медведь горластый! — отвечает он с готовностью, словно мы только вчера встречались на мореходных курсах.

— Отойди в сторонку, — делает он мне знак глазами. — Я кое-кого жду.

— Ты все такой же, ничуть не изменился! — усмехнулся я.

— Я догоню тебя, — торопливо шепчет он, — вот только дождусь свою обожаемую. И это будет миг неземного блаженства! — с пафосом произносит он и направляется в ту сторону, откуда звучит музыка.

В зале уже кружились запыхавшиеся парочки. Танцующие склонялись друг к другу или… просто ни к кому? Из этой круговерти время от времени отделялись огнепоклонники в красном, лесные цари в бирюзовом, зеленые водяные и в точности, как я, подходили к зеркалу полюбоваться собой, поправить костюм или попросту отдышаться.

Ну, как тут не прийти в восторг!

«Господи, Боже мой! — думал я. — Неужто повсеместна эта неудержимая тяга к лицедейству? У нас, в Голландии, где во дворцах знати развешаны портреты предков, у дам и господ, давно канувших в небытие, именно такое выражение лиц. И каждое из этих ископаемых насекомых словно порывается спросить у тебя: „Идет мне мой наряд?“ — А самих давно уж нет на свете».

Вот и эти здесь такие же. Ворошат пустоту и кокетливо развлекаются этим.

Временами из толпы выныривал Миклош Хошкин и каждый раз шептал мне:

— Пока что не пришла. Ну, ладно, пойду охотиться дальше. — И вновь исчезал в толпе.

Тут и мне стукнуло в голову, что ведь и я кое-кого дожидаюсь. Но ее не было. Я уже несколько раз обошел зал, заглянул и в ближайшие кабинеты, но мисс Бортон не было и в помине.

«Не беда! — отмахнулся я. — И так интересно».

Любопытно было не только наблюдать за толпой. К примеру, в одном кабинете передо мной предстал особый и весьма странный мир. Не говоря уж о фантастическом изображении садов некоего мифического царя по имени Петазиос, здесь были развешаны по стенам всевозможные поучения, диковинные, загадочные проповеди Святого Бенедикта, Бонавентуры, Клемента Пруденция[5] и даже Йоханны Сауткотт[6]. Некоторые из них я даже взял себе на заметку, поскольку не совсем понял. Так, например, я и поныне не знаю, что означает выражение «народ Вениамина», так как к ним относились надписи, ну и к новому Иерусалиму. Но попадались среди них и великие истины вроде этой:

«Кто против радости грешит, тот перед Богом грешен».

(Как известно, каждые четыре-пять столетий всплывает эта идея, но тщетно.) И прямо противоположное ей по смыслу прорицание из загадочной книги Филона Александрийского:

«Пока они туда добирались, огонь погас».

(К тексту был пририсован какой-то огненно-красный тип — тот самый, поздно примчавшийся, у которого аккурат перед носом угасают раскаленные угли. А вокруг зима, безнадежная зима и сгущающийся сумрак над округой. Ну, и прочие такие же теософские построения.)

Но встречались и другие достопримечательности. Познакомился я, к примеру, с двумя старикашками, похожими на состарившихся близнецов, так как оба были одинаково любопытны, болтливы и оба облачены в сенаторские тоги… Зашла речь о сотовом меде, вернее, о некоторых, кто очень любит липовый мед, о проказливом господине, смахивающем на конкистадора, который всегда очень ловок, вот и сейчас скрылся с какой-то артисточкой на этаже, в студии, как здесь принято называть.

— В студии, милейший сударь, в студии, где можно целоваться.

«Вот и славно, — подумал я. — Посмотрим, что это за студия, коль скоро уж нас сюда судьба привела». К чему отрицать, я никак не мог избавиться от некоторых странных ощущений. Похоже, здесь собралось некое весьма эксцентричное общество, куда я затесался ненароком. Возможно, все они любители сотового меда, но что именно их связывает при этом — одному Богу известно. Ведь очевидно, что не только мистические учения. И не только Бонавентура.

Все это я особо отмечаю здесь потому, что впоследствии мои подозрения подтвердились кое-какими данными.

— Кто этот странный тип? — всполошился я около полуночи и принялся его внимательно разглядывать. Дело в том, что откуда-то заявилась целая группа мясников, с ножами за поясом, топориками для рубки костей и старшим мясником во главе. Это были французы. Судя по всему, они забежали сюда с другого сборища, поскольку вели себя в высшей степени раскованно, в особенности их вожак, развеселый молодой человек. Что они из другой компании, я сразу понял. И все же многие их знали.

— Эй-хо! — окликали его. — Смотри, не споткнись… А вот и бригадир. Привет, козлик. — И все в таком духе.

На реплики он не отвечал. Улыбался всем, но не остановился ни на миг. Красивый парень, и смеялся он красиво. Зубы у него тоже были красивые. И двигался он с такой стремительностью, что, казалось, никакие стены не выдержат его напора.

— Ищу новых умопомрачений, — пылко заявил он и тотчас набросился на царицу бала. (Это была какая-то доктор Доке или Нокс в костюме нимфы.) Мясники тут же, следом за ним, как дикари. Возможно, потому, что у каждого были бачки на щеках.

Даже мне показалось это смешным.

Откуда я знаю этого типа? — неотступно мучила меня мысль.

Что он сказал царице бала, я не расслышал. Вероятно, что-нибудь вроде «божественная», поскольку дама рассмеялась и даже погрозила ему веером. А он, как ни в чем не бывало, кивнул ей и зашагал дальше.

— Ну как? — приступили к нему остальные «мясники».

— Не то, — коротко бросил он и направился к другой красотке. Тут уж он заулыбался во весь рот. (Эта женщина тоже была незаурядной, в костюме жительницы Помпей.)

— Эту я бы попробовал на зубок, — смачно заявил он приятелям.

И вдруг сразу смолк.

— А это кто? — строго вопросил он.

К тому времени музыка уже перестала играть, стали разносить напитки, и болтовня сделалась всеобщей. Зажмурь глаза и с легкостью вообразишь себя в Париже, где-нибудь в парке, где чирикают воробьи. Но сейчас шум стих.

В зал вошла миниатюрная горничная… вернее, не совсем горничная — то ли камеристка, то ли воспитанница хозяйки дома, мадам Пуленк, как стали передавать из уст в уста, девочка-сирота, которую содержали из милости. Да-а, тут было на что посмотреть. Даже в садах царя Петазиоса не было такого цветка.

Не знаю, доводилось ли кому-то чувствовать, что есть существа, в которых словно бы воплощена сама юность. Сиянье глаз, улыбка уст и каждое движение их так и заявляют всему свету: я молода, я счастлива! И точно бы вопрошают вас: да стоит ли обращать внимание на что-либо другое? Нет, только на их юность и красоту!

Такой была и эта малышка горничная. Личико слегка веснушчатое, что лишь придавало ему свежести. Сиянья юности не затмить даже недостаткам. Восхищаясь совершенством, мы любовно относимся к его мелким недочетам.

Волосы огненно-рыжие; их обладательницы прекрасно понимают, что зеленый цвет, именно оттенка морской волны идеально сочетается с огненно-ярким. На девушке было зеленое платье и крохотный кружевной передничек, и надо ли говорить, сколь съежилось и потускнело перед этой простотой нимфоподобное совершенство вышеупомянутой ученой красавицы. Миниатюрными ручками она подняла серебряный поднос с охлажденными напитками, и от подноса падал на ее лицо серебристый отблеск, отчего сердце заходилось, тебя бросало то в жар, то в холод.

Минуя миллионершу, миссис Бигпейпер, она потупила глазки, а когда остановилась перед царицей бала, леди Нокс, вновь подняла бокалы. С губ ее, подобно пташкам, слетели слова:

— Не желаете утолить жажду, мадам? — прощебетала она.

Леди Нокс приняла бокал со словами: «Вы прелестны».

Остальные просто улыбались и благодарили, по залу проносилось всеобщее восторженное «а-ах!», из чего можно заключить, что все находились в восхищении. Какой-то мужчина с согбенной спиной, явный приверженец философии, проговорил, обращаясь к собеседнику рядом со мной: «Как это могло статься, что Создатель, сотворив такое чудо, поместил этакие соблазны прямо на поверхности? Выходит, акцент жизни падает на поверхностное… Вот уж не поверил бы, когда изучал логику!»

— Именно, именно так. А добро стыдливо таится в самых глубинах, — кивнула ему полная дама. И по ее печальному тону можно было предположить, что уж она-то осведомлена на этот счет.

А мне подумалось: «Какая несправедливость, что этим чудом природы завладеет кто-то один!» И я прикрыл глаза, чтобы пролистать страницы своей жизни.

Кстати, Миклош Хошкин тоже был здесь, недалеко от меня. И тут я сообразил, что с ним: бедняга явно выпил лишку, выпученные глаза его готовы были вылезти из орбит.

— Попросил бы лимонаду, — подначивали мясники своего главаря, но тот, к чести его будь сказано, не предпринимал никаких попыток к сближению. Молча стоял, во взгляде нерешительность, — он тоже загляделся на это чудо природы и словно отказывался верить глазам своим.

— Дэден, похоже, малость не в себе, — роптали его приятели.

— Дэдена околдовали!

— Неужели он такой слабак? — возмутился кто-то рядом, будто обращаясь ко мне.

Я покосился на говорящего и перевел взгляд на старшего мясника. Да, это был он, Поль де Греви, для близких — месье Дэден.

Как же я не узнал его сразу? Ума не приложу! Неужели небольшие бакенбарды настолько изменили его облик? Вряд ли.

Или я толком не запомнил его, поскольку старался не слишком разглядывать его физиономию?

Собственно, вот и все. Больше я уже ни о чем не думал. Все во мне заглохло, шарики перестали вертеться.

Только в ушах звенело, и чудился чей-то зазывный голос, очень далекий.

Так длилось несколько мгновений.

— Выходит, этот тоже здесь? — пробурчал я себе под нос. — Сам мог бы догадаться, — пытался я сохранить самообладание. И мне это явно удалось.

Я очень медленно вышел из зала.

Какое-то время потоптался внизу.

В саду было холодно, а я вышел без пальто, неудивительно, что меня знобило. Стояла ранняя весна, пора суровая: небосвод огромный, бескрайний, деревья темные, почти черные. И скованность холодом, когда ничто не шелохнется, и нигде ни малейшего знака, из которого можно бы сделать вывод, что за нашими делами откуда-то свыше приглядывают. Незыблемо твердо стояла ночь и равнодушно за деревьями подрагивала световая дымка — ночной венец города Лондона.

«До чего приятный город, — мысленно беседовал я с кем-то, явно желая этим сказать: — Ты всему свидетель, Господи. Научи, что мне делать теперь?»

Пожалуй, я обращал свои слова к старому голландцу, судовладельцу. В этот момент я очень любил его, немотивированной безудержной любовью. Или не только его, но вообще ветхую старость и смерть? Я пребывал в смятении. Незадачливый бунтарь, вот кто я был.

Никаких других чувств я не испытывал.

Но, словно кто-то стоит на страже и за всем следит… Мрак был беззвездный, и я то и дело вскидывал голову вверх. Видимо, полагался на кого-то, пусть, мол, делает со мной, что хочет.

И вправду.

— Франческо! — разнесся по саду чей-то голос. И я мигом ухватился за этого Франческо.

— Есть здесь какая-то студия? — спросил я у него по-итальянски, чему он очень обрадовался. Даже слегка коснулся моей руки.

Молодой паренек, он вышел покурить на свежем воздухе.

И через подполье дома, через кухню и коридоры мы стали пробираться к таинственной студии. Я захотел этого, потому как не имел ни малейшего желания возвращаться в зал. Кое-где очень удивлялись нашему появлению. После долгих трудов поварихам хотелось спать, они устало зевали.

— Добрый вечер, — поздоровался я, когда мы вошли.

— Доброе утро, — отвечали они с английской пунктуальностью, и я чувствовал за спиной их улыбки. Слов нет, я казался им чудаком: переодетый торговец льдом среди кухонных котлов.

Передо мной все время стояли глаза голландца.

— Насмотрелся я всякого, белого и черного и не стану врать, было кое-что интересное, только… хорошего понемногу. Что угодно вашей милости? — вопрошали меня эти глаза.

— Ничего мне не надобно, — отвечал я. — Просто пойду уладить кой-какие дела.

Какое-то время я топтался на лестнице. Иногда раздавались аплодисменты, но войти было неловко, потому что шла лекция.

— Что за лекция?

Но паренек и сам не знал.

— Какие-то танцевальные представления, — неуверенно сказал он.

— Какие могут быть здесь танцы, когда бал проходит внизу?

— Да, конечно, только это отдельная школа танцев или что-то в этом роде. — Незачем говорить, что я удивился пуще прежнего. — Может, «студия» это всего-навсего притон разврата? — была моя первая мысль. Хотя, как оказалось впоследствии, все было очень просто. Сестра хозяйки дома, обедневшая и утратившая влияние дама, держала здесь художественные курсы, пользуясь светскими связями мадам Пуленк. Только откуда знать об этом человеку, стоящему у входа перед закрытой дверью? Оттуда доносятся перешептывания, приглушенные голоса, аплодисменты… Я бы, например, не удивился, увидя, что там танцуют нагишом.

Но обнаженных там не было. Та же танцевальная группа, что выступала и в большом зале — совсем забыл упомянуть об этом выше, — в шлемах на голове, с легкими маленькими погремушками на обнаженных щиколотках эта небольшая группа благоговейно демонстрировала в перерывах восточные танцы. Повторяю — благоговейно, по всей видимости, в соответствии с проповедуемыми здесь учениями.

Словом, не было ничего особенного, ни внизу, ни вверху. Зато я нашел, что искал. Чего хотел и ради чего сюда явился. В первом ряду сидела моя жена.

Даже не в первом ряду, а в одном из кресел, поставленных сбоку, — просцениум называется. На голове у нее красовался обсыпанный рисовой пудрой парик, в руке лорнет. Эти предметы странно смотрелись на ней, я даже не сразу поверил, что это моя жена. «Уж не сон ли это?» — изумился я. (И поныне мне временами кажется, будто мне все это пригрезилось.)

Конечно же, это была она. Едва только я увидел, как ее острый язычок облизывает губы, и все сомнения отпали. Я медленно стал пробираться к ней вдоль стены и тут оказался свидетелем того, до какой степени способны расширяться эти глаза. В какой-то момент она поглядела в мою сторону и тотчас вскинула лорнет к глазам. И от увеличительных стекол они сделались ненатурально большими. А возможно, и от ужаса, когда наши взгляды встретились. Должно быть, она подумала: как похож на моего мужа. Не сомневаюсь, что сердце у нее екнуло. Но затем она взяла себя в руки.

(Кстати, лишь сейчас, когда я пишу эти строки, мне бросилась в глаза одна странность: почему она не спустилась в большой зал, почему отсиживалась наверху? Я убежден, что у нее были дурные предчувствия, ее взгляд не оставлял на этот счет никаких сомнений.)

И лишь придя в себя, она, вероятно, подумала: нет, все же это не он. Короче, она не узнала меня, это я понял сразу, увидев, как язычок ее снова пробегает по губам. Вся сцена поразительно напоминала какой-то дурной сон. В это мгновение погас свет, начался новый номер, и я выскользнул в боковую дверь, оставив все эти странности позади.

И все же покружил какое-то время по саду. И вновь мне почудился тот же призывный голос.

— Надо бы поставить банки, — сказал я себе на улице, — ведь это не что иное как прилив крови. — И перед глазами вновь поплыли призрачные зарисовки: залитая солнцем палуба, полный штиль, блаженное ничегонеделанье, и подлинная тишина… только изредка легкие шлепки то тут, то там, иногда топот ног… когда бывалые матросы под экваториальным солнцем ставили друг другу банки на палубе, в тени. В ту пору я еще был молодым.

— Мне причитается двадцать банок по случаю весны, — говаривали эти морские волки с медной серьгой в ухе. Кто знает, может, они были правы? Ведь держались они превосходно. И разве не мудрый это обычай — протыкать уши? Ведь неисповедима природа и непостижима суть человека.

— Да, да неисповедимы и непостижимы, — кивнул я. — Какие есть, такие есть.

Впрочем, я не испытывал особенных волнений, даже теперь. И думать не хотелось — все больше образами, как представляем мы себе мышление животных. Я наконец позволил себе вздохнуть и расслабиться — и себе, и сердцу своему.

Правда, мне вспомнился весовщик, но я отринул его от себя, точно так же, как Грегори Сандерса и еще более мудрого господина психоаналитика — всех, сколько было. Противны они мне стали.

Никто больше мне не был нужен. Они вызывали во мне столь сильную неприязнь, что даже желудок бунтовал. Один — своей покладистостью, другой — суровостью.

— Ох, уж эти олухи царя небесного! Они, видите ли, возжелали разобъяснить мне мою собственную жизнь. Теперь я сам мог бы прочитать им небольшую лекцию. То-то удивились бы ученые господа, зато прекратили бы тарахтеть свою заумь, готов поручиться.

Я испытывал неуемное желание доказать им, до чего они глупы в своем стремлении внедрить собственные страсти в мозг другого человека.

Переливать из пустого в порожнее всегда приятно. Часами бродил я по городу, разыгрывая разного рода придуманные диалоги. Снова и снова.

Я решил погулять еще — уж очень хорошо действовал свежий воздух на разгоряченную голову, — а потом сесть в машину и отправиться в «Брайтон», соснуть чуток, прежде чем приниматься за что бы то ни было. Физические силы сейчас необходимо беречь. Да и вообще, я ведь еще не в Лондоне, а в Брюгге. Попробую, думал, пойти пешком в сторону «Брайтона», но это была дурацкая идея. Мыслимое ли дело ориентироваться в столь гигантском городе? И погода тем временем переменилась, туман клубился на дорогах. Я очутился посреди незнакомой большой площади.

Тогда меня уже довольно долго преследовал какой-то автомобиль. Я давно заметил его, только не отдавал себе в этом отчета.

— Кэбсэ, кэбсэ, — предлагал шофер на старый лад, то бишь «кэб, сэр», садитесь, мол, в авто, словно угадал мои намерения. И медленно ехал, держась все ближе ко мне. До сих пор помню отблески его рефлекторов: они вырывались из тумана и ложились к моим ногам, стоило мне куда-либо свернуть с пути. Я даже начал раздражаться, уж слишком затянулась эта игра.

«Чего этот субъект ко мне привязался?» — подумал я и встал у края тротуара. Ему, видимо, тоже надоело развлекаться. Он остановился у самой бровки, вплотную ко мне.

— Кэбсэ, — повторил он еще раз. Его маленькие глазки поблескивали из машины, глядя на меня. А когда я присмотрелся повнимательнее, то углядел револьвер в его руке — тоже поблескивающий. Сплошные блеск и сверкание.

«Ну, — думаю, — даром тебе это не пройдет!»

— Что желаете, уважаемый? — обратился я к старику. Видно было, что за рулем находился действительно старый человек. — Чем могу быть полезен? — повторил я еще раз.

И тут он совершил дурацкий промах, выйдя из автомобиля. Останься он внутри, и я ничего не мог бы с ним поделать. Под дулом направленного на меня револьвера я вынужден был бы выполнять все его требования. А теперь у меня появилась надежда постоять за себя.

— Подкиньте деньжат, мистер, — добродушно произнес он, и в глазах его отразилась грусть. Новичок, должно быть. Иные из них пытаются угрожать, хотя им самим страшно. Вот и этот явно из новичков. Но такие, как правило, быстрее пускают оружие в ход.

Значит, необходимо следить за каждым его движением.

— Hands up! — вспомнил он давний грабительский прием.

— Сколько вам нужно? — поинтересовался я.

— Всю наличность, — ответил он строго. Теперь вид у него был суровый.

Где я только не побывал — в ночных гаванях, в притонах, насквозь прокуренных, где, как говорится, топор негде вешать. Мне даже нравилось бывать в таких местах. Однажды мне пришлось прыгнуть с мола в воду, спасаясь от неких развеселых парней — дело было в порту Бремергафен, аккурат перед выходом в море. В Палермо, под уличным мостом я так шандарахнул кого-то в потемках, что у бедняги только челюсть захрустела. Чем дело кончилось — не знаю, да меня это и не интересовало, я знай себе зашагал восвояси. Стоит ли перечислять? До сих пор все обходилось, мне всегда удавалось выйти сухим из воды. Но на сей раз дело обстояло серьезно. Я чувствовал, что у меня колени дрожат.

«Ничего не попишешь, брат, годы берут свое», — не отпускала меня мысль, покуда старый мерзавец обчищал мои карманы: взял часы, бумажник и даже самопишущую ручку. Затем, совсем близко наклонясь к моему лицу, сунул руку мне за пазуху — правда, по моей подсказке, чтобы не копался в моей одежде слишком долго и мы не теряли время попусту. У меня к рубашке пришит изнутри карман, и если я ношу при себе много денег, то прячу их туда. А сейчас я почти всю наличность прихватил с собой в Брюгге: вдруг да понадобится для заключения сделок, этого ведь никогда нельзя знать заранее.

Вот я и подсказал ему, где искать.

«Теперь, выходит, я без гроша останусь! — от этой мысли меня бросило в жар. — Черт бы побрал этот окаянный мир! Что же я стану делать, без денег шагу не ступишь! Метаться по городу, просить взаймы, но у кого?»

Кровь бросилась мне в голову, я готов был с голыми руками переть на револьвер.

Позади простиралась большая площадь, впереди — проезжая дорога, мы находились на окраине какого-то парка, должно быть, в Кенсингтоне (как я и установил на следующий день), вокруг царил полумрак, когда от фонарей уже проку нет, но и солнце пока что не набрало силу. И все же мне много удалось схватить в считанные мгновенья. Позади завесы тумана угадывалось довольно оживленное движение: рабочие возвращались домой с ночной смены, ранние посыльные уже мчались с поручениями, женщина бежала за кем-то вдогонку, велосипедист пронесся чуть ли не перед самым моим носом — но никто не глянул в мою сторону. Ослепли они, что ли? Впрочем, может, оно и к лучшему. Бывают ситуации, когда человек мучается из-за пустяка, и это отвлекает его от истинных несчастий.

Меня тянуло заговорить с грабителем — ну, не смешно ли! С другой стороны, унизительно стоять столбом, подняв руки кверху. Или же мне хотелось отвлечь его внимание?

— Откуда вы родом? — поинтересовался я, и — что самое удивительное — он ответил.

— Шотландия, — односложно буркнул он.

— А чем вы занимались прежде? — вопрос на редкость глупый.

— Shut up, — заткнись, мол, — ответил он. И поделом мне, но я впал в ярость.

— На кой только ты, сукин сын, на свет появился! — взорвался я. — Оставь хотя бы шарф! Не видишь, что ли, какая на мне одежка тонкая?

Но ему требовалось все без остатка: и шарф отобрал, и сигары, а ледоруб отбросил далеко на газон. «Теперь, похоже, все», — подумал я.

Старик медленно попятился к автомобилю, не спуская с меня глаз.

Он смотрел мне в глаза, и это была его роковая оплошность.

Ведь я-то следил не за его взглядом, а за дулом револьвера, выжидая, не дрогнет ли оно. И дождался. Ствол оружия слегка колыхнулся при первом же его шаге, он и сам наверняка почувствовал это и сразу же вновь направил револьвер на меня. Но перестарался: дуло сдвинулось чуть вбок, и мне этого момента оказалось достаточно. В ту же секунду я оказался на нем — у него на голове.

Этот весьма ловкий, хитроумный прыжок — французские матросы называют его «папашей Франсуа» — я в свое время отрабатывал довольно долго, и к моему удивлению, сейчас он получился у меня безукоризненно. Весь фокус в том, чтобы вспрыгнуть на противника так, будто ты свалился на него с верхнего этажа дома. К тому же, в мгновенье ока, почти не сгибая коленей, в ход идут в основном мышцы стопы.

Ну, а если вспомнить про мой стокилограммовый вес да еще и боевой клич… Что другое, а кричать во всю глотку я умею. Незадачливый грабитель до того перетрусил, что даже пальнул с перепугу.

Но это ему не помогло, поскольку я между делом отбил его руку… Остальное уже не интересно, скорее печально.

Вздернув его голову я, по обыкновению, нанес всего лишь один удар и вновь услышал характерный хруст — у основания шеи. Судя по всему, я сломал ему позвонок, так как он отдал концы у меня на глазах. И что печалит меня и по сей день, даже тогда я не почувствовал ничего особенного.

«Выходит, не настолько уж я стар», — подумал я. Вот и все. «Давненько я такими фокусами не баловался», — покачал я головой, когда, склоняясь над ним, увидел, что показалась красная ленточка — струйка крови потекла из уголка рта.

После этого я в свою очередь ограбил старика — вернее, вернул награбленное — и спокойно продолжил прогулку.

И навстречу мне никто не попался.

Медленным, размеренным шагом я продвигался вперед, держась так же спокойно, как до этого. Вернее, не просто спокойно, а как во сне. Помнится, я испытывал необычайную легкость во всем теле, словно шагал по облакам. Так чувствует себя человек, переживший особое потрясение.

Да, чтобы не забыть: даже ледоруб я отыскал — точно так же, без всякой спешки. Нежелательно, чтобы его обнаружили, мне не хотелось иметь никаких дел с полицией, поэтому я стремился избежать даже видимости какой-либо торопливости.

Вот и шел неспешнее обычного. Больше того, пройдя шагов двадцать, остановился и глянул назад.

Мертвый старик лежал на прежнем месте — деталей было не разглядеть. А между тем изрядно рассвело. Голова его свешивалась с тротуара, и автомобиль стоял, неподвижный, заброшенный.

Я зашагал прочь. Где сворачивал в переулок, где пересекал площадь наискосок, словом, запутывал следы, как и положено в таких случаях. И конечно, сорвал бороду… В Лондоне немало домов, где нет ворот или их не запирают на ночь. Я зашел в один из таких дворов и втиснул в люк сточного канала и фальшивую бороду, и носовой платок старика, прихваченный мною по чистой случайности. И стальное кольцо, которое проносил на мизинце лет двадцать — этому досталось по злобе, поскольку оно оказалось чересчур удобным орудием убийства.

Я ведь не хотел убивать старика-то этого, право слово, не хотел. Да и к чему оно мне?

— Ну как, хорошо порезвились ночью? — встретил меня управляющий отеля «Брайтон». — Много выпили?

— И что вы скажете про этих ирландцев? — Он как раз читал утренние газеты, где, вероятно, писали об очередных осложнениях с ирландцами.

— Да, а где же ваша борода? — со смехом спрашивает он, сдвигая очки на лоб. — Куда она подевалась?

Я ничего не ответил.

А он все не унимался. Сказать откровенно, он был чрезвычайно удивлен сегодня вечером. Обрядиться в маскарадный костюм столь солидному человеку — это все-таки немного странно. А еще и бороду прицепить…

Мы затеяли дискуссию по поводу ирландцев, затем я начал что-то рассказывать ему… удивительное дело. Впрочем, теперь я, кажется, догадываюсь, что со мной происходило.

Мой племянник, будучи еще ребенком, однажды ночью сел в постели и принялся оплакивать какого-то чужого человека. Бедный дяденька попал под поезд, и колесами ему отрезало голову. Мальчонка безутешно рыдал. Как оказалось, у малыша была лихорадка с высокой температурой. Но тот чужой человек существовал в действительности: вечером о несчастном случае прочли в газетах.

Так вот, судя по всему, подобное происходит с людьми и во взрослые годы. У тебя какая-либо хворь, температура, лихорадочное состояние, но ты не сознаешь этого или не желаешь с этим считаться. Вот и я принялся рассказывать директору о менадах. И до чего же тяжкая сцена разыгралась на этой почве тоскливым, туманным рассветом, едва побеждаемом светом фонарей!

— Известна вам история менадов? — адресовал я свой вопрос этому равнодушному человеку. — Это голландско-индийский народ. В прошлом завоеватели, ведут свой род от португальцев, христиане, более того, даже сохраняют старинные фамильные имена, беда лишь в том, что стали они неграми. Знает ли он об этом? В той жарище они должны были измениться, там не выжить, ежели ты не черный. Абсурд, не правда ли?

— Сделались они такие же курчавые, как и местные жители, только очень печальные. С чего, спрашивается, им так уж грустить?

— Потому что там им не место, — сказал я. — Понимаете вы это? — спросил я его. — Способны уловить такую степень абсурда? Есть у вас чутье к подобным вещам?

Управляющий уставился на меня.

— Все в порядке, — сказал он. — Вот только не пойму, чего это вас так бесит?

Горечь моя лишь усилилась.

— Ну неужели вы не понимаете? — воскликнул я. — Не понимаете, что туда попали те, кому там не место? И попытались вытеснить оттуда, подвергнуть угнетению и преследованию тех, кто имеет черный цвет кожи, потому что там их родина. Но теперь завоеватели тоже стали черными, верно? Их тоже презирают, не так ли? — И так далее, все больше распаляясь горечью из-за трагической судьбы отдаленных племен. Я едва не расплакался. Неужели он не ощущает здесь круговорота подлости, каковую можно испытать и во всех других проявлениях, которые мы именуем жизнью? Это извечное злоупотребление человеческими чувствами?

— Потому как сволочная она, жизнь наша, — перешел я на другой тон.

Тут уж и управляющий слегка покраснел.

— Как вам кажется, не унижение ли то, что приходится здесь выносить человеку? В особенности, что касается чувств, — хотел я еще сказать ему и тут умолк. Простая и ясная истина явилась мне.

Поль де Греви — любовник моей жены. Что здесь особенного? И почему ты поднимаешь такой шум из-за измены непорядочной женщины? — Мой пыл враз остыл, меня охватило меланхолическое настроение.

Зато управляющий начал входить в раж.

— Там черных презирают, а здесь специально ездят на Ривьеру загорать дочерна, — усмехнулся он. — Вы правы, вся жизнь — сплошной дом умалишенных, — и привел дополнительный пример.

Он, мол, как-то раз видел в кино, как полярных медведей отлавливают в море сетью, точно рыбу.

Но к тому времени мои мысли уже блуждали в других краях.

— Причем здесь медведи?

— Но ведь это одно и то же, — отвечал он. — Забирают живую тварь оттуда, где ей место, и увозят туда, где ей жизнь не в жизнь. Медведь любит лед, а его везут в Калифорнию. Он привык жить на воле, а его сажают в клетку. Такова жизнь, — усмехнулся он и, подведя итог, сделался гораздо спокойнее. Эта прописная истина явно помогла ему обрести уверенность в себе.

— Но у вас, однако, и темперамент! — язвительно заметил он. — Я и не подозревал. Может, температура подскочила? Или перепили лишнего?

И добавил какую-то загадочную фразу, которую я не сумел расшифровать до сих пор.

— Уж не вы ли теперь тильзитский царь лягушек? — Вопрос наводил на мысль, что собеседник мой и сам по какой-то причине вдруг утратил рассудок.

С тех пор я неоднократно пытался выяснить, существует ли в Тильзите какая-нибудь легенда о царе лягушек. Но никто об этом не слышал.

Находился ли я в лихорадочном состоянии? Не исключено. Особенно, если учесть, что три-четыре ночи почти не спал.

Не удивительно, что в голове у меня царил сумбур еще какое-то время. Несколько суток. Правда, я принимал снотворное, что, возможно, способствовало сбивчивости в мыслях, — порошки с морфием от зубной боли, средство очень сильное, я всегда брал их с собой в поездки.

С них я и проспал до полудня, крепко и без сновидений, а когда к половине второго очухался, узнал из газет об убийстве и ограблении шофера. Злоумышленнику, видимо, пришлось бежать, потому что он бросил на месте происшествия револьвер, в котором не хватало одной пули. Ведется поиск преступника. Вот и все сообщение.

Преступник же отсиживался на пятом этаже отеля «Брайтон» и сдирал с лица остатки клея, после чего аккуратно побрился и принял ванну. Я даже перекусил у себя в номере, затем извлек самую удобную из своих рубашек, облачился в легкий дорожный костюм и отправился на прогулку.

Моросил дождь. Пройдусь немного, подумал я, глядишь, и голове полегчает. Даже дождик пойдет на пользу. Впрочем, не настолько уж плохо я себя чувствовал, только какую-то слабость во всем теле. Словно испарились все силы.

Внезапно мне пришла мысль позвонить мисс Бортон. И как раз она подошла к телефону.

— Решил хоть разок заглянуть к вам. Надо бы поговорить, — коротко сказал я.

— Окажите честь, — отреагировала она, но потом поправилась: — Лучше все же мне спуститься к вам, так будет удобнее.

— За честь почту, — ответил я в том же вежливом тоне. — Прямо в «Брайтон»?

— Нет, только не туда.

— Опять в какой-нибудь парк?

— Лучше уж в парк. А на случай дождя прихвачу плащ. — И она назвала место встречи — вблизи довольно многолюдной базарной площади.

— Договорились, — сказал я. — Жду вас. — И положил трубку.

Дожидаясь ее прихода, я шатался под дождем.

«Сейчас ты у меня получишь по первое число», — думал я.

Никаких сомнений, что «сюрприз» мне подстроила она. Ведь ей было известно, что Дэден находится здесь, что жена моя никуда не уезжала, — от мадам Лагранж она получала точные сведения. А теперь преподнесла мне все в готовом виде, чтобы я знал, кого предпочел ей. Ах ты, змея подколодная! Оттого и письмо ее, в котором она заманивала меня на бал, было таким ласковым. Ну, ладно…

На сей раз я тебя проучу. Кое-какие слова она от меня услышит, и вряд ли они придутся ей по нраву.

Вот например. Не стыдно ей опускаться до таких низостей, поступать столь бесчеловечно? Чтобы воспитанная барышня из хорошей семьи не считала для себя зазорным вмешиваться в интимнейшие отношения чужих людей!.. И как бы она ни презирала мою жену — пусть даже были у нее на то свои причины, — я не стану доискиваться их, потому что мне они безразличны.

— Мисс Бортон права: моя жена — порочная женщина, даже распутная, она и поплатится за это, и все же она честнее, потому что никогда не поступила бы так, как вы, благородная барышня, — так и скажу ей, прямо слово в слово. — Лишь сейчас, после всего происшедшего, я понимаю, насколько непорядочная женщина порядочнее и лучше других.

Все это я повторил про себя чуть ли не десяток раз, но мне почему-то не пришло в голову, что в моем логическом построении концы с концами не сходятся. Если мисс Бортон так хорошо информирована, то почему она не знала, например, что я был болен, что уехал в другой город? А она не знала, иначе зачем стала бы приглашать меня на бал? Эти мысли были далеки от меня, зато другие — низменные и подлые — напрашивались сами: она следила за моей женой еще в Париже, а уж здесь, в Лондоне, — наверняка. Иначе с какой стати ей записываться на курсы мадам Лагранж? Откуда она могла бы узнать, что Дэден здесь и что мне наставляют рога?

Не оттого ли ее так злила моя наивность? «Убейте ее», — разве не она советовала мне, тем самым проявляя сочувствие? В таком случае это даже мило с ее стороны… Только чтобы юная девушка вынашивала столь коварные замыслы…

Но тут наконец появилась она сама, и все черные мысли как ветром сдуло.

— Давно же я вас не видала! — печально вздохнула она. Только и всего. Голос ее звучал спокойно, взгляд был чистым.

«Нет, эта девушка не способна на подлость!» — решил я сразу же.

— Почему же вы не пришли на бал?

— Ах да, бал!.. — она покраснела, словно ей до сих пор обидно, что она не могла прийти. А я, был ли там? Все-таки отправился туда?

— Как же я мог не пойти, если вы меня пригласили? Но вы-то хороши: сперва позвать, потом самой не явиться и даже не счесть нужным привести какие-то оправдания!

О, тому куча всяческих причин: семейные осложнения, простуда жениха и еще Бог знает что! Но поскольку я не ответил на письмо, а она впоследствии узнала, что меня нет в Лондоне, я уехал в Бельгию…

— Все верно. Ваша осведомленность поразительна. — И я рассказал ей все: что вернулся раньше срока и отправился прямиком на бал, поскольку у меня не было времени забежать домой… Да и зачем мне было туда идти, правда? Жены все равно дома нет, мы договорились, что она тоже вернется только днем позже, а до тех пор отправится к морю, сопроводить мадам Лагранж к больному сыну… Или вам не известно об этом?

Вопрос мой застал барышню врасплох, и она покраснела.

«Ага! — подумал я. — Придется тебя слегка прощупать».

— Жаль, что вы не пришли, — приступил я к рассказу про бал. — Там было очень интересно. Превосходные костюмы, с большой выдумкой.

— А вы кем нарядились? — по-детски оживилась она.

Я рассказал ей, каким образом из меня получился торговец льдом, и она пришла в восторг.

— Блестящая идея! — воскликнула она. — Как жаль, что я тебя не видала! — она вдруг перешла на «ты», и голос ее был преисполнен нежных чувств. В толпе мы говорили по-французски.

— И много было интересных костюмов? — с сожалением поинтересовалась она.

— Очень много. А уж какое общество — стой, смотри да удивляйся! Взять, к примеру, одного мясника… Впрочем, я не с него собирался начать. Ты только послушай! Представь себе, захожу я в один зал и, как ты думаешь, на кого натыкаюсь сразу же? На свою собственную жену! Я не знал, что она уже дома, она не знала, что я вернулся, и вот вышел такой сюрприз!

— Если бы ты только видела, как она прихорошилась!.. Серебристый парик, синее бархатное платье с кружевами и лорнет в золотой оправе. Она была обворожительна. Но я, разумеется, не стал подходить к ней: дай, думаю, посмотрю, как она себя ведет, когда меня нет рядом. Верно я поступил? А почему это ты все отмалчиваешься? — спросил я внезапно.

— Потому, что не люблю ее! Я же тебе говорила!

— Но почему? Ей-богу, не понимаю! Да не правда это! Как можно ее не любить, ведь она — такая прелесть! Разве не так? — не отставал я. — Да, помнится, и тебе она очень нравилась.

— О, когда это было…

— Когда же?

— Еще в Париже.

— Развлекались мы на славу, — продолжил я рассказ о бале.

— И мадам Лагранж тоже?

— Ты что, забыла? Я же тебе говорил, что ее нет в Лондоне. Зато были там многие видные господа — утонченная публика, благородные французские дворяне. Эти прямо-таки увивались за моей супругой.

— Вот как? — спрашивает она и вновь слегка краснеет. Но это меня не останавливает.

— Был там, к примеру, сокольничий с соколом на руке и другие невообразимые персонажи. Но самым интересным среди них был, бесспорно, мясник, — гнул я свое. — Да-да, мясник, весьма оригинальный субъект. Лукавый, озорной, хорош собой. Знаешь ты эту породу: наглец из наглецов, а манеры тонкие. Это некий Поль де Греви, крупье, которого держали в карточных клубах, так сказать, «для затравки» именно благодаря его аристократической внешности… Почему ты кроишь такую гримасу?

— Как, и он там был? — в голосе ее звучало презрение.

— Был, конечно. А что здесь такого особенного? Или ты с ним знакома? В обиходе у него вульгарная кличка — Дэден.

— Да знаю я! — отвечает она. — Омерзительный тип. Он преподает у нас на курсах.

— На курсах? Вот это да! Значит, дела мадам Лагранж идут совсем не плохо. И с каких же пор он тут преподает?

— Вот уже несколько месяцев.

— Несколько месяцев, говоришь? Странно… А мне даже не сказали, что он здесь. И сам он не подал весточки. А ведь, казалось бы, такой близкий друг.

— Близкий друг? — переспрашивает она, старательно пряча взгляд.

Но я не собирался оставлять столь интересную тему.

— Значит, и ты с ним знакома… До чего любопытные бывают совпадения, — чуть ли не весело удивился я. — Может, расскажешь мне о нем, что тебе известно? — Я подбросил вопрос с такой небрежной легкостью, словно и сам готов был вспорхнуть.

— Прекрасный человек, не правда ли?

Барышня уставилась на меня во все глаза.

— Прекрасный, лучше некуда. Обрати внимание на его руки — до чего тонкие, гибкие пальцы. Сам-то я в этом не разбираюсь, но знающие люди говорят. А губы — пухлые, бантиком, прямо-таки созданы для поцелуев… Напоминают вырванное сердце, верно?

Мисс Бортон впала в растерянность.

— Ты ведь шутишь, не так ли? — испуганно спросила она.

— С какой стати мне шутить? Я прекрасно развлекался в его компании той ночью.

— С этим гнусным субъектом?

— По-твоему, он гнусный субъект? — я взял ее под руку. — Что тебе известно о нем? И о моей жене?

Мисс Бортон молчала.

— Меня унижали, со мной поступали подло не раз и не два? Говори, не стесняйся, мне и без того все известно. А как я выгляжу во всей этой истории? Отвратительным до глубины души! Но чего вы от меня хотите? Чтобы я стыдился? Только мне не стыдно. Ведь дело это больше того, чем способны вместить ваши головы. Как видишь, я говорю совершенно откровенно, так что можешь быть мною довольна.

— Ведь ты всегда упрекала меня в неискренности. Теперь изволь выслушать мои откровения. Любил ли я тебя? Да. А ее? Ее я презирал. С самой первой минуты, когда она, не стесняясь меня, закинула ногу на ногу и закурила. И все же… Я знал, что все именно так и будет, что это мой рок, но… платил эту дорогую цену. Видишь, до каких глубин понимания я докатился: будь, что будет, но я не напрасно расплачивался адскими муками. Ведь не моя вина в том, что этот прекраснейший из миров на самом деле ад. А теперь говори все, что хочешь, лишь бы я наконец испытал стыд.

Голос мой упал до шепота.

— Видишь ли, глупышка, долгий путь вел меня на дно. Знаешь ли ты, что я способен растоптать человека, прихлопнуть, как муху? Спрашивается, почему же против них я бессилен? Что, по-твоему, защищает их? Эта женщина — воплощение ненасытной страсти и всегда была такою, а за каждым углом таится соперник, добраться до глотки которого для меня слаще, чем заслужить загробную благодать… Ты взрослая девушка, вот и растолкуй мне, отчего не действуют на них никакие мои силы? Словно чары какие-то на меня напустили, словно я околдован?

Никогда бы не подумал, что в этой девчушке столько мужества.

Не дрогнув, выдержала она мои чудовищные признания, выстояла, точно деревце в бурю.

Не протестовала, не возмущалась по обычаю благовоспитанных девиц, хотя откровения мои носили довольно щекотливый характер, и все же она храбро смотрела мне в глаза. Мы топтались у скамьи под дождем, перешедшим в грозу с порывистым холодным ветром. И наконец мисс Бортон заговорила:

Она, мол, никогда не могла бы солгать мне, а потому признается: сказанное мною, хотя и больно ранит ее, но в то же время радует, поскольку это правда. Может, я не поверю, но все это она знала раньше, а чего не знала — чуяла сердцем.

Она и впредь будет любить меня, покуда любовь эта не угаснет сама собой. Тогда она почувствует себя счастливой и воздаст хвалу Господу.

Речи произнесены были без единой слезинки, почти жестким тоном.

Пусть даже ее слова и поступки и привели ко многим неприятностям — она готова признаться в этом, — но они были продиктованы чувством, которое она, по всей вероятности, никогда не забудет, и не только потому, что не хочет, просто оно завладело ею настолько, что она и сама не предполагала… что с нею может случиться нечто подобное.

— Ну, а теперь благослови вас Господь, — протянула она мне руку.

И очень просит меня образумиться, отнестись к делу спокойнее. Сказать по правде, она опасается, что сама тоже послужила причиной каких-то событий. Потому как в глазах у меня бездонная тоска и некое труднообъяснимое выражение. И упаси меня Бог совершить что-нибудь такое…

И вдруг вспылила, совсем по-девчоночьи:

Не стоит, мол, мне так страдать и убиваться из-за недостойной женщины. Пускай это и некрасиво с ее, мисс Бортон, стороны, но она скажет мне правду: моя жена — бессердечная женщина.

— Ты хочешь сказать, что она не любит меня?

— Да.

— Но ведь это неправда. Даже если она сама говорила тебе об этом — все равно неправда.

Мисс Бортон вспыхнула до корней волос.

Моя жена никогда не говорила ей подобного.

— Только уговаривала любить тебя! — выпалила барышня и вновь залилась краской, да столь неудержимо, что даже слезы выступили у нее на глазах.

— А что касается упомянутого вами господина, то мне дела нет до той молвы, что ходит о нем. Но ей я сказала, еще в Париже: «Лиззи, я хочу оставаться честной девушкой…» И… словом, призналась ей, что люблю тебя. Но это не страшно, потому что вскоре я исчезну отсюда. А она отвечала в том духе, что мне, мол, незачем бежать из Парижа. На радостях я бросилась ей на шею. «Неужели ты настолько великодушна?» — спрашиваю по наивности.

Но супруга моя не пожелала, чтобы ее обнимали и благодарили незаслуженно.

— Фи, дурочка! — сурово одернула она барышню. — Я вовсе не великодушна, — и рассмеялась. Смеялась дольше приличествующего. Короче, высмеяла влюбленную девчонку. — Ни о каком великодушии и речи нет. Я скверная женщина, — и холодно посмотрела ей в глаза.

— И тогда я словно пробудилась ото сна, — завершила свой рассказ мисс Бортон.

Той ночью мне приснился дивный сон. Но сперва позвольте рассказать и о другом, о той нескончаемой ночи.

Какое-то время я сидел в постели, ни о чем не думая, когда вдруг уловил поблизости какое-то движение. Я вскинул голову, и взгляд мой упал на дневник.

— Ага, брат, и ты здесь. — Я протянул руку и заглянул внутрь. Интересно, где блуждали мои мысли в дебрях времени? И тотчас улыбнулся.

Потому что на самой первой странице стояло: «Имей в виду, что он сделал у себя в блокноте какую-то пометку. Не забудь об этом!» («Он», то есть Дэден.)

Прежде чем выпроводить нас с женой в Лондон. Ведь не следует забывать, что именно он уговорил меня переехать сюда. И я не почуял сразу же, что эти уговоры неспроста? А впоследствии разве не о нем была моя первая мысль, когда я обнаружил букетик фиалок?

Словом, интуиция и душа помогают человеку правильно разобраться в явлениях. Вот и я не ошибся. Наверняка они к тому времени уже разработали план перебраться сюда — сперва Лагранжиха, потом Дэден. Тогда что же мог он записать у себя в блокноте, если все шло как по маслу и я глупо, бездумно согласился податься сюда?

«Этот приручен», — по всей вероятности, пометил он для себя. То есть они обращались со мной, как с дрессированным животным. Но так не поступают с человеческим существом, сколь ни будь он в их глазах тварью низшей породы. Некрасиво это, ведь я не сделал им ничего плохого. И держать меня за животное тоже нельзя. Такое не должно проходить безнаказанно, не так ли?

— Поезжайте, а я последую за вами, — наверняка сказал он своей любовнице, как я и представлял себе это не раз. — И чтобы он утихомирился, ведите себя с ним поосторожней… Много времени не понадобится.

Как знать, где окажусь я в те поры, в каких опасных краях? Ведь не следует упускать из виду, что службу спасения тоже рекомендовал мне он. А это, если вдуматься, нешуточное дело. «Глядишь, и унесут его черти», — возможно, мелькала в их головах такая мыслишка. Все это, безусловно, стоит отметить для памяти.

Но вот что самое поразительное и необъяснимое: я-то поддался на все уговоры, вопреки голосу инстинкта. Самому сунуть голову в петлю? И, подобно страшному видению, возникли передо мной шлюха с горящими глазами и жаждущая избавления дурища Лагранжиха — милая дама, в обществе которой я провел рождественский сочельник.

— Обворожительная женщина моя супруга, не правда ли? — спросил я у мадам, повинуясь внезапному порыву. Она же уставилась на меня горящими, пустыми глазами, словно удивляясь моим словам и нескончаемому обожанию.

Лишь теперь разгадал я смысл ее улыбки.

Словом, только теперь я осознал, сколько попыток я предпринимал еще ранее и вплоть до последнего момента, когда окончательно решил уехать отсюда. И вот тебе расплата!

Все эти мысли я занес себе в дневник. На сей раз — я. Отчасти для того, чтобы не забыть. Ведь человек забывчив. Пройдет через сердце круговорот дня и ночи, и к утру все изменится. А сегодняшний день посвятим разбору обстоятельств. И дату поставим внизу. Потому как до пол второго ночи я ничем другим не занимался, кроме как заносил в дневник факты.

Прежде всего имена всех теософов: владельца пансиона — его они наверняка присмотрели заранее, как вполне отвечающего их целям, затем мадам Лагранж и мадам Пуленк — разве не одна шайка-лейка? И чуть не вскрикнул от удивления, когда мне вдруг пришел на ум господин Танненбаум. О нем я, в сущности, и думать забыл. Пренебрег этим юным господином, именно им, а почему — не могу объяснить и посейчас.

А ведь он тоже философ!

С другой стороны, я вел себя столь пунктуально, видимо, повинуясь какому-то побуждению. Явно хотел доказать кому-то — если не дай Бог до этого дойдет черед, — что все было именно так. Все мелочи, характерные детали, совершенно не понятные человеку в тот миг, когда он их проживает, и складывающиеся потом в его душе в четкую систему, подобную часовому механизму. И часы начинают ходить.

На отдельную страницу вынес слова, сказанные весовщиком во время процесса: «Правды на моей стороне больше, чем высказать можно. Да будет Господь милостив ко мне! И к вам, господа судьи».

Записав эту фразу, я лег. И хотя принял двойную дозу снотворного, то и дело просыпался. Последний раз, должно быть, часа в четыре. Пришлось проглотить еще один порошок.

Поутру меня разбудил стук в дверь. Залитая солнцем комната была прекрасной и все же настолько чужой, что я не сразу понял, где нахожусь. Подумалось, что где-то на службе.

Но затем в голове прояснилось. Я вспомнил убитого шофера и все остальное.

«Наверняка полиция!» — мелькнула мысль. Но нет, всего лишь срочная депеша от де Фриза. Мне было велено немедля отправляться в куксхавенский док — выполнить кое-какие поручения, а кроме того, там стояло под ремонтом мое судно… Я даже не стал читать послание до конца — к чему?

Все равно теперь я никуда не поеду и не пойду.

И лишь тогда мне вспомнился уже упомянутый дивный сон.

Хотя теперь не так уж легко его воспроизвести. Вроде бы ничего не происходило, и все же я испытывал райское блаженство. Кто-то склонился надо мною в темноте, с лампой в руках, и посветил мне в лицо. И словно раздвинул вокруг меня занавеси — вот и все. Будто заботливая, внимательная горничная.

— Чего вам вечно сидеть в потемках? — спросила она.

И я вроде бы сразу же понял, что она этим хочет сказать, и уже собирался ответить, но она внезапно исчезла. Растворилась, как просачивается вода сквозь пальцы. Хотя улыбка ее казалась вполне реальной, а глаза лучились приветливостью — больше всего сходства у нее было с луной. Когда беспокойными ночами она внезапно появляется на краю небосвода и свет ее воспринимаешь спросонок, как неясную улыбку.

Я бы рад был помечтать о ней и о женской доброте, так как чувствовал: она затем и пришла ко мне, чтобы напомнить — бывает в жизни и хорошее… Но меня сморил сон. После таких переживаний обычно засыпаешь крепче. А пробудился, словно оттого, что покойники привиделись. И за окном было совсем темно.

Когда я проснулся снова, за окном светился туман: какое-то время тлел красным, а в глубине будто вспыхивали огоньки пламени. Я быстро сел в постели.

«Опять будет гроза», — помял я сразу и вздрогнул. Разглядывал светящийся туман за окном, будто сроду не видел такого. Затем выскочил из постели.

Я проспал почти восемнадцать часов.

Основательно умылся холодной водой, в два счета набросил одежду и без промедления бросился вниз.

Уже на лестнице мне стало легче: все вокруг сияло, краски радовали глаз — Бог весть почему в гостиничных номерах они всегда унылые, размытые. Ну, а уж после первого глотка портвейна!..

Правы англичане: портвейн — лучшее из целебных средств.

Едва только по жилам разлился жар, на глазах чуть не выступили слезы, словно венчая мое сказочное рождение заново. Прямо совестно, до чего приятные чувства вызывала во мне жизнь. Свет, тепло, вино и ощущение голода. И все остальное тоже: мягкие ковры, гул голосов, звяканье и грохот посуды на столах. Словно возвращаешься с гор, промерзнув до костей: лицо горит огнем, в ушах легкий звон.

Негромкие смешки. Короткие пробежки официантов. И тишина. А когда вновь прибывшие постояльцы ступают на мягкий ковер, и с пальто их еще не стряхнут снег, все это казалось мне волшебным сном. Словно продолжались видения, вызванные действием морфия.

Вероятно, надо бы стыдиться, что дерзнул радоваться чему бы то ни было именно я. У меня нет ни малейшей охоты приукрашивать истину, все было так, как я описываю. Уж так устроен человек: стоит чему-то основательно тряхнуть его суть, само его существование, и он предстанет перед вами обнаженный. До самой души. Это ведь словно вихри налетают и отметают прочь все, что тебя угнетало, все мелкие беды и огорчения, и возникает, точно озаренная солнцем, глубокая, удивительная радость существования, которой ты никогда в себе не подозревал. Вдруг осознаешь как чудо, что ты жив. Разве не то же самое произошло со мной во время пожара на судне? Тогда, в самый критический момент, я выпил стакан лимонада, и даже кожа моя подрагивала от наслаждения жизнью, будто под лучами солнца.

Не стесняюсь признаться, что даже слезы капнули мне в тарелку, и не подсядь ко мне управляющий гостиницей, я бы форменным образом расплакался оттого, что нахожусь здесь, все еще здесь, окруженный светом и яркими красками. Только ведь мало что на свете удается без помех: управляющий болтал без умолку.

— Что за народ эти моряки, — говорит он мне, очевидно, желая подольститься на свой лад. Однажды он очутился в лодке с двумя такими отчаянными типами, каковы почти все моряки, не правда ли? Без конца приходилось одергивать их: «aber nicht spassen Sie, meine Herren, nicht spassen Sie, meine Herren!»[7] (управляющий, черт его побери, был австрийцем, весь Лондон наводнен иностранцами) — почему, как мне кажется? Да потому, что они раскачивали лодку, пытаясь опрокинуть ее вверх килем, и при этом хохотали.

Вот и я, мол, из таких же. Дикий и необузданный. Разве не вино стоит передо мною? Вчера пил всю ночь и опять пью.

— Зачем вы столько пьете? — спрашивает он, намекая на то, что сегодня утром на меня было тошно смотреть. Вернее, не сегодня, а вчера. И засмеялся, словно угадывая за этим нечто неладное.

— Кстати сказать, вид у вас тот еще, — добавил он.

— А в чем дело? Что во мне такого особенного?

— Я смотрю, женщины из вас все соки тянут, — говорит он. — Кожа да кости. А под кожей даже тонюсенькой прослойки жирка, и той не осталось.

— Ну, вы уж тоже скажете, — рассмеялся я.

— Вас съели с потрохами и переварили, — мило говорит он и поднимается с места.

— Меня не переварят — подавятся.

— Переварили, переварили, — упрямо повторяет он. Видать, словцо это ему понравилось. Повернулся и ушел по своим делам.

К счастью, его позвали к телефону, так что можно было снова помечтать. Чем я и занялся. Смотрел на запорошенные снегом окна и слушал свист ветра. Ненастье разыгралось не на шутку: сперва легкий снежок, затем метель вперемежку с дождем, и на стекле подле крупных снежинок пристраивались дождевые капли и стекали вниз. А ветер бушевал так, что даже занавески внутри ходили ходуном.

Затем внезапно все прекратилось — и буря, и тишина.

Сижу это я, поглощаю ужин, по-прежнему ушедший в свои думы, как вдруг до слуха моего доносится чистый, нежный смех. Причем знакомый.

— Опять мясом объедаетесь? — воркует нежный голосок. — Точь-в-точь первобытный человек.

И тут я понял, что предвещали мои сны прошлой ночью.

О дальнейшем расскажу вкратце.

Спиртного я влил в себя невероятное количество. А дело было так.

Передо мной стояла миссис Коббет. Велела оставить свой ужин и немедленно следовать за ней, потому как Кодор поджидает меня у подъезда. Ждет меня у них и еда, и выпивка получше, чем здесь!.. Щебечет, будто между нами ничего не случилось.

Кодор заехал в «Брайтон» заказать вина и сигары, а управляющий ему и говорит, что я, мол, здесь, и спрашивает, не желает ли он повидаться с Якабом?

— Как не желать! — отвечает Кодор. — Ступай, — говорит мне, — и приведи сюда этого Якаба. А у самого вид такой грустный — не передать. Ведь он, Кодор, по-прежнему привязан ко мне, как бы я ни пренебрегал их дружбой. Сколько раз вспоминал меня, сколько раз повторял, что хочет увидеться. Кстати, теперь он совсем не тот, что прежде, все время пребывает в хандре. Так что уж оказал бы я ему, Кодору, любезность, провел бы с ними вечерок. То-то радости будет старому приятелю!

— Да и мне тоже, — добавила она, потупясь.

А я смотрел на нее, точно на призрак какой. Разве не удивительно, что она заявилась именно сейчас?

На ней была шубка, крытая малиновым бархатом, сверкающие серьги в ушах. Ногти отполированы, зубы, глаза — все в идеальном порядке, как обычно, и в полном блеске, точно золотые часы… Да еще и эти греховные огоньки в глазах! И пока я целовал ей руки, она смеялась. Да-да, я приложился к ее ручкам, и она не возражала. Не дрогнула, не колыхнулась, прямая, как сосна, выдержала изъявления моей пылкой страсти, что в Англии, в общем-то, не принято.

— О, миссис Коббет! — выдохнул я завороженно. — Неужто я и впрямь вижу вас?! — Осыпал ее нежностями и восторгами, напрочь забыв, что должен бы сердиться на нее.

Иными словами, встреча эта была продолжением всех предыдущих событий, ведь еще не бывало со мной такого, чтобы я настолько радовался кому бы то ни было…

А если уж выражаться точнее, не знаю случая, чтобы я проявил трусость, какой никогда не испытывал прежде. Пятиться, отступать, спасаться бегством было совершенно мне не свойственно. Если сталкивался с какой-либо опасностью, останавливался и говорил про себя: «А ну-ка, посмотрим, чья возьмет!»

Но на сей раз все было иначе. Впервые я стоял столбом — ни понять, ни объяснить этого не могу. Ведь во мне всколыхнулась лихорадочная, страстная жажда жизни, невыразимо пылкое желание. Будь что угодно, лишь бы не погружаться больше в сон, потому что этого мне не хотелось. И возвращаться в ненавистную, сумрачную комнату — ни за что! Куда угодно уйти, болтать всякую ерунду, заняться чем-то новым — да ради Бога! Лишь бы только не спятить к утру окончательно.

Вот в каком состоянии пребывал я в тот момент.

«Не рвануть ли все же в Куксхавен с утренним поездом?» — мелькнула мысль сразу же, как только я увидел эту ослепительную пришелицу. И я не сводил глаз со сверкающих серег в ушах, с ее разгоряченного лица и глаз, где крылась сплошная черная бездна…

Как же ценят эти люди простые радости жизни! Словно начинают жить только сейчас, и каждый миг снова и снова.

А я разве не люблю жизнь? Мне разве не хочется жить?

Легко сказать, хватит, мол, пожил вдосталь. Но когда самому предстоит сделать первый шаг…

— Что вам вечно сидеть в потемках? — именно этот вопрос задала мне и другая — та милая горничная сегодня ночью.

Кодор позолоченным карандашом писал телеграммы в холле гостиницы и распорядился миссис Коббет подобрать вина.

— И велите загрузить их в машину, — приказал он. — Хотя бы часть прихватим с собой, я настроен на серьезную выпивку.

Миссис Коббет повиновалась.

— А вам не повредит? — рискнула спросить она.

— Нет, — отрезал Кодор тоном, не допускающим возражений. И продолжал писать. — Моему луженому желудку ничто не повредит, — добавил он, как обычно, потешая себя доморощенными шуточками.

Мне сразу же бросилось в глаза, как грубо обращается он с миссис Коббет и, словно в противовес тому, на редкость обходителен со мной.

— А-а, — приветствовал он меня, — куда же ты запропастился! Лотти столько раз вспоминала тебя…

Вот и попались: женщина говорит, будто бы Кодор вспоминал меня, а Кодор сваливает на нее…

Кстати, выглядел Кодор очень элегантно. Никакой тоски-печали на нем не отражалось, пожалуй, лишь речь его стала более краткой и безапелляционной. Вид был, бесспорно, парадный, словно он только что вышел из парикмахерской. Ни малейших следов неряшливости, даже карманы, прежде набитые чем попало, плотно прилегали, одет во все черное и новехонькое, с иголочки: безукоризненная шляпа, безупречные перчатки, и притом все скромное, не вызывающее. Только на локте посверкивал золотом набалдашник трости.

Наконец-то и этот фрукт стал похож на господина из благородных, настоящий миллионер, в котором не осталось ничего от прежнего рассеянного мошенника.

«Выходит, не разорился, и махинации с растительным маслом, видать, на пользу пошли», — пытался я угадать причину столь явной перемены. — Но нет, на лице у него отражалось совсем другое. Некоторая отупелость, какая бывает и у меня после череды переживаний. Но даже в кротости его был некий странный оттенок.

— Ах, дорогой мой дружище! — обращается он ко мне. (Прежде я и слов-то таких от него не слыхал: «дорогой мой», «дружище»… Да и до охов-ахов он никогда не снисходил.) — Как поживаешь, Якаб? — был следующий вопрос. (Что не в его привычках, потому как не интересовали его подобные глупости.) — Почему ты остановился в гостинице? С женой, что ли, развелся?

Зоркий глаз у мерзавца, ничего не скажешь.

— Да, развелся, — тихо вымолвил я и сам удивился, насколько эта тема мне не в тягость.

— И правильно сделал, — покосился он на меня поверх очков. — Правильный поступок. Конечно, если кто на него способен, — глянул он мне в глаза. И спокойно продолжил писать.

Наконец вина были погружены в автомобиль, и мы отправились.

Тут я должен упомянуть два эпизода.

Я никак не мог взять в толк, откуда в машине этот тошнотворный запах. Земли, плесени? Нет. Так пахнет свежевскопанная почва, мне даже чудился аромат травы — срезанная лопатой, она делается особенно пахучей. Чувство было кошмарным, поскольку я решил, что окончательно спятил с ума. Откуда взяться земле в автомобиле? А мне и ночью городилось невесть что. Сомнений нет, мне каюк, я лишился рассудка.

«Того гляди, задохнешься», — с тоской подумал я. Ведь стоит мне заговорить, и я нагоню страха на своих спутников.

Секунды тянулись мучительно долго. Я готов был выскочить из машины.

Отчего всеми силами цепляешься за воспоминания, когда они лишены всякого смысла или цели?

Ведь воспоминания — тоже боль, не что иное как горькая мука. Изменить прошлое невозможно, это не под силу не только мне. Сейчас я читаю Фому Аквинского, так, по его мнению, сам Господь с этим не совладает. То есть, если кого-то не любили в прошлом, тщетно восставать против этого; хоть ты тут переверни луну на небе, нет такой силы, которая была бы способна помочь. И все же поднатуживаешься и ворошишь, перебираешь в уме — а вдруг да нет, все было? Вдруг свершится чудо? Хоть на волосок сдвинется, подастся эта масса — эта окаянная, настырная, горькая бурда, к тому же неуловимая, поскольку ее и нет-то нигде.

Где мое прошлое? Где сохранился от него хоть какой-то внешний признак в доказательство того, что все было так, а не этак? Волны улеглись.

Но даже если они и улеглись, можно ли с этим смириться? Минувшее изменению не подлежит, значит, и быть по сему до скончания века, а ты, человек, созерцай, сам не свой от собственного бессилия?

Хорошо бы сказать кому-нибудь:

— О, я любил ее, теперь это уже не вызывает сомнений, любил без памяти, и вот до чего докатился!

Тем часом меня аж прошиб пот. К чему эти мысли? Что означают все эти знаки, а главное запах свежевскопанной земли? Я не хотел верить, протестовал каждым нервом, каждой клеточкой души — именно поэтому меня и тянуло выскочить из машины. Ведь это могила Лиззи! — зачем ходить вокруг да около? Я заранее вижу ее могилу — этот кошмар преследовал меня снова и снова, от этого было впору не только спятить, но и окочуриться.

Страх мой сделался непереносимым, когда Кодор вдруг сказал:

— Послушай, Лотти, открой же окно! Вонь — дышать нечем. Затхлый запах подвала.

— Они ведь сроду не моют бутылки, — пояснил он мне. И, обращаясь к своей любовнице: — Вино обычно держат в подвалах.

Что значили для меня его слова? Это в состоянии понять лишь утопающий, которого вытащили из воды.

Таков первый эпизод. У второго была иная подоплека.

Когда Кодор велел шоферу везти нас домой, я не обратил на это особого внимания. Решил, что мы едем на квартиру, где помещается его контора, там я бывал не раз. Тем большим было мое удивление, когда мы очутились на незнакомой улице.

— О, да ведь здесь живет миссис Коббет! — вдруг вспомнил я. И направился было к подъезду. Не иначе, как рассеянность была тому виною.

Но к счастью, я вовремя спохватился и тотчас повернул назад. Шофер выгружал из машины вина, а Кодор стоял возле автомобиля и пытался раскурить сигару, невзирая на дождь. Мне он позволил пройти первому — уж не из хитрости ли? Факт остается фактом: сердце у меня екнуло. При свете вспыхнувшей спички были хорошо видны его глаза — спокойные, но внимательные.

«Он прав, — подумал я. — Одно движение может выдать человека с головой. Разве сам я не готовил такую же ловушку мальчику-слуге?»

Не скрывается ли здесь аналогичный расчет? Эге, оказывается он тут знает все ходы-выходы!

Надо быть начеку. Ведь странно, что он без всякого предупреждения привез меня сюда.

Похоже, моя промашка последствий не имела. Я много пил, пожалуй, даже слишком много. И беззастенчиво обращался с Кодором. Сообщил ему, к примеру, что побывал в Брюгге, получил работу, больше того, у меня на судне есть свободное место и я получил разрешение взять с собой кого-нибудь, поскольку предполагалось, что со мной поедет жена… Однако теперь из этого ничего не получится, поскольку я неожиданно развелся. Сказал все прямо, без обиняков и стал ждать, последуют ли со стороны Кодора обычные бесцеремонные замечания. И когда он начал мямлить, что он-де очень рад, коль скоро его слово у господина де Фриза имеет вес, я прервал его:

— Не имело оно веса. Должность я получил без твоей помощи. Поехали дальше.

Тут он притих и весь как-то скукожился, во всяком случае, в моих глазах. Будто смотришь в перевернутый бинокль, и человечишка кажется букашкой.

— Видишь ли, — подкатывается он ко мне снова, — я понимаю, что столь незначительная персона, как я…

— Не сдавайся раньше времени, — не дал я ему договорить, — не такая уж ты незначительная персона. Но и надрываться, чтобы выйти в великие, тоже не стоит. Пошли дальше.

Словом, я с ним не очень-то церемонился. Он был противен мне, этот грубиян, притворяющийся кавалером, с его вечными хитроумными подвохами, и я дорого дал бы, лишь бы узнать, что все его ухищрения напрасны и он на чем-то свернул себе шею. «Поскользнулся на масле», — внушал я себе, уж очень запала мне в душу прошлая его афера. Словом, присмотрелся я к нему еще разок повнимательней, и он не вызвал у меня симпатии. «Похож на грызуна», — определил я.

Зато с миссис Коббет я обращался нежней, чем с ангелом или родной сестрой, и на то были свои причины. Я видел: сверкает, блещет, а сама грустней некуда. Она, а не дружок ее. К тому же я упоминал, насколько груб был сегодня с ней Кодор, значит, мне тем более следовало держаться учтиво. Заметил я и еще другое, что никогда не оставляет меня равнодушным: до какой степени благодарна эта женщина за каждую каплю внимания. Выходит, она настолько покорна? Открытие подействовало на меня неприятно, ведь и сам я некогда поступил с ней довольно мерзко.

Но на одной ненависти долго не продержишься, надо ведь и любить кого-то.

— Как вы милы ко мне сегодня, — шепнула она мне, улучив момент, и даже коснулась моей руки.

А лучистые глаза ее напоминали сад, где есть тенистые и светлые уголки.

— Только старайтесь не раздражать его, — она умоляюще взглянула на меня. С чего бы это? Правда, я растоптал «шикарную» сигару господина Кодора.

— Подними! — велел он миссис Коббет, когда сигара упала на пол.

— Не станет она поднимать, — вмешался я и растоптал сигару.

Кодор воспринял мой взбрык добродушно, то есть сделал вид, будто способен переступить через такие пустяки.

— Поделом скупердяю, — сказал он. — Эка важность, мексиканская сигара! За полгинеи можно купить новую, не правда ли?

В комнате воцарилось молчание, поскольку никто ему не ответил.

А потом мы даже пели.

Должен заметить, в тот вечер спиртное до того пришлось мне по вкусу, что я сказал себе: ничего лучше не бывает. Вино оказалось именно тем, что нужно, оно словно вливало в меня жизненные соки. И конечно, мир предстал в радужных тонах. А уж когда миссис Коббет села к роялю!..

— Может, споешь что-нибудь? — попросил Кодор. Миссис Коббет опустила голову. — Тем более что у нас в гостях Якаб, он наверняка хочет послушать тебя. У нее дивный голос, — пояснил он мне, словно предлагая качественный товар.

— А как же иначе? — продолжал он. — Ведь это я позаботился о ее обучении, но ее никогда не допросишься спеть мне.

В руке миссис Коббет дрогнул бокал, и вино пролилось на платье. Судя по всему, она нервничала. И тут произошла сцена, смысл которой мне был не совсем понятен.

— Спеть? — недовольно воскликнула она. — Вы каждый раз являетесь, когда… Они опять станут жаловаться, что я не даю им покоя.

— Тише, тише! — перебил ее Кодор. — Если дело касается меня, они никогда не выражают претензий, ты и сама хорошо знаешь. Кстати, их нет дома. Разве не при тебе вчера здесь, в этой комнате, они сказали, что собираются в кино?

Повторяю, я не уловил сути дела, да и не хотел вникать. Миссис Коббет наконец решилась, и вскоре зазвучала песнь. Мелодия дивно струилась — подобно ручью растекалась по моим нервам.

«Что клонишься надо мной, туча черная», «Мое сердце изболелось за тебя», «Ах, сколько тайн в тиши ночной / Узнаешь ты из перешептыванья листьев», эти и другие сплошь популярные песенки исполняла наша певица, но зато с каким вдохновением! Она целиком погрузилась в воображаемый мир, слившись с ним.

Дошло до того, что и я разохотился попеть. Кодор был на седьмом небе от радости, что я так хорошо себя у них чувствую.

— Вот видишь, — сказал он, — до чего славно ты веселишься у нас! — и добавил: — Я весьма польщен.

Польщен? Да мне-то что! Подобно зарвавшемуся юнцу, успешно вращающемуся в какой-либо среде, которая ему даже не знакома, я чувствовал в себе беспредельную мощь. Впрочем, я вообще не знаю ничего более отрадного, чем застольное пение. Я чувствовал себя покорителем мира, чуть ли не растворившемся в пространстве.

Правда, выдал я сплошь грубые, настоящие матросские песни. Одну о девушках с Востока, которая начиналась словами: «Ах, ты японочка, ты китаяночка, мои красавицы…», а заканчивалась выкриком: «Эй-хо, хо-хо!» И еще одну, про то, как исчезает из кармана последний шестипенсовик. («When the last penny is out.»)

«Когда последний шестипенсовик покинет твой карман,

Не плачь, друган, не плачь, друган!

Коль не на что купить тебе вино,

Ты смело постучи ко мне в окно!»

— драл я глотку так, что стены сотрясались.

Миссис Коббет сияла, как полная луна. С чего бы уж это, понятия не имею. Певец из меня никудышный, я ведь пению не обучался. Да и песни — все сплошь неуклюжие самоделки, в них даже чувств нету, которых она, возможно, ожидала в ответ на свои мелодии с нежными словами.

«Может, она силе легких моих дивится?» — подумал я. Что есть, то есть, от моего пения аж стекла дребезжали.

От моего пения да от бури, что разыгралась снаружи и билась в окна, пока я в комнате надрывал глотку. Когда же я умолк, тишина оглушила меня. Что до миссис Коббет, она, похоже, вообразила себя в открытом море, так как улыбалась блаженной улыбкой.

Дело в том, что мы с ней совершили глупость, распустив языки в присутствии Кодора. Начали с невинных учтивостей: до чего, мол, хорошо мне здесь, да как я счастлив, что имел возможность посетить их. На это Кодор ответил, что он тоже счастлив, доставив мне такое удовольствие… но эти его слова повисли в воздухе. Впрочем, он сидел в кресле, закрыв глаза, вроде как дремал, но я-то знал, что он притворяется. И все же… Склонился к сидящей за роялем миссис Коббет, как будто перелистать ноты, но так, чтобы коснуться ухом ее дивных черных локонов. И почувствовал вдруг, как она на миг прижалась разгоряченной щекой к моему лицу.

Кто бы мог сдержаться в подобной ситуации?

Поэтому я сделал вид, будто внимательнейшим образом изучаю собственные ботинки, и ответил ей, адресовав свои слова полу:

— Как мило… — и тотчас добавил:

— Я направляюсь к берегам Индии. Не хотите поехать со мной?

И все это над головой Кодора, словно его и не существовало на свете.

Но он-то был. И вскорости позволил нам в этом убедиться.

Поблизости раздался негромкий хлопок, как будто где-то хлопнули дверью.

— Похоже, вернулись домой, — пробормотал Кодор и зевнул.

— Домой? — переспросил я. — Но кто? — Коль скоро Кодор сам не раз заводил разговор об этом, решил и я наконец поинтересоваться.

— Кто? Соседи, — отвечал Кодор. — Вернее, соседи, да не совсем. Квартира-то здесь одна, просто я разгородил ее пополам, когда покупал для нее, — пояснил он тем же вялым тоном, будто бы только что проснулся и ему неохота разговаривать.

— Я хочу, чтобы она находилась под надзором, — внезапно повысил он голос. — Желаю знать о каждом ее шаге.

Я не сразу смекнул, что к чему. Только видел, что миссис Коббет залилась краской и от смущения даже сделала вид, бедняжка, будто сдувает с рукава пылинки.

— Ну, наконец-то признались. — Она сделала неудачную попытку улыбнуться и тотчас посерьезнела. Даже встала с места.

— Отчего ж не признаться? — ответил ей Кодор. — Да и вообще, к чему ей оставаться здесь одной-одинешеньке? Со стряпней и домашними хлопотами возиться незачем. Вот я и выписал сюда своего родственника, который зарабатывает этим и живет за мой счет со всеми своими домочадцами. Зовут его Шпинт, если хочешь знать.

— Да неужели? — изумился я, все еще не желая верить своим ушам. — И тебе действительно известно о каждом ее шаге?

— А как же иначе? Вполне естественно. Знаю, где бывает она, кто приходит сюда, — все знаю. Да и соседям известно, что интересует того, кто дает им заработать на хлеб… Или я не в своем праве? — насмешливо глянул он мне в глаза. — Таково мое желание…

Я обвел взглядом комнату.

Миссис Коббет стояла ко мне спиной и что-то упаковывала — скорее всего, дорогостоящие сигары, чтобы не вывалились из шкатулки. Это был дурной знак — сдача на милость победителя. И полтретьего ночи на дивной красоты позолоченных настенных часах — тоже было дурным признаком. Что я здесь забыл? Я малость охолонул, вне всякого сомнения, и все же сидел, не двигаясь с места. Мне было любопытно, что означает эта сцена? Куда гнет старик?

— А ты разве никогда не бывал здесь? — вдруг спросил он. — Впрочем, даже если бы и побывал, — добавил он, — ты же Эренманн (он употребил именно это слово!), благородный рыцарь, а значит, сразу же признался бы мне: «Друг мой, сегодня я наведался к твоей любовнице!»

— Ты даже в прошлый раз проявил себя истинным рыцарем. Да, кстати, чтобы не забыть: я ведь выиграл тот процесс и без твоей помощи, поскольку правда была на моей стороне.

— Выйдите отсюда! — окрысился он на миссис Коббет. — Мне нужно потолковать с этим господином. По деловым вопросам, — презрительно добавил он. — И сварите кофе, у меня болит голова.

Миссис Коббет вышла из комнаты.

— Ну ты, старый сучок! — приступил я без промедления, так как от злости готов был вылезти из кожи вон. — Выкладывай, что ты там собираешься со мной обсуждать! Или захотел что-то выведать? — я рассмеялся ему в лицо. — Думал, я привык трепать языком направо-налево? Подпоить решил? Небось воображаешь, будто у тебя одного под шляпой мозги, а у других — каша?

Я уж больше не знал, чем бы еще его уесть.

— Ну, а если даже я и отношусь к твоей возлюбленной с обожанием, что с того? Одному можно, другому нельзя?

У меня даже веки подергивались от возбуждения. Я захлебывался словами, которые сами рвались на язык. Чувства требовали выхода — носиться по комнате, подхватить мерзкого старикашку и заставить плясать со мной. А я бы еще похлопывал его по лысой макушке.

— Ну что, грабитель, струсил? — не оставлял я его в покое. — Разве не ты так долго втолковывал мне, что удел слабаков — подыхать и как можно скорее? Что скажешь? — и я опять рассмеялся ему в лицо.

Что ни говорите, а сидит жестокость в человеке. А уж если стыдно за себя, тем более яришься. Мне же ох до чего неприятно было вспоминать, как я только что распускал язык, внушая себе, будто он спит и ничего не слышит.

Еще немного, и я бы выпалил ему все: что она была моей любовницей, да еще разукрасил бы подробностями, вызвал бы в глазах его потаенную боль безжалостными словами: «Было ваше, стало наше!» — лишь бы заставить его хоть как-то отреагировать.

— Глупец ты и жалкий кривляка, — продолжил я чуть ли не с печалью. — Ну что ты можешь со мной сделать? Даже если, допустим, я действительно люблю ее, а она отвечает мне взаимностью. Захочу — и завтра-послезавтра увезу ее на своем корабле. И что ты тогда будешь делать, почесывать в затылке?

— Прямо так, возьмешь да увезешь ее? — спросил он наконец, потому как до сих пор отмалчивался. И заговорил, словно спешил поделиться тайнами, — скороговоркой и почти беззвучно. — И не дери глотку! — походя одернул он меня. — Совсем не обязательно слышать ей всякие глупости. Она и без того не шибко умна, бедняга. Можешь делать с ней, что угодно… Ей ведь без разницы, кого любить, — добавил он.

— Этим меня не запугаешь. И охоту не отобьешь. Или думаешь, вы меня обобрали, жизнь мою загубили, и я не скажу ни слова, только посмеюсь? И ничего вашего не трону, потому как нет для меня большей радости, чтобы вам сладко жилось?..

— Плохо же ты меня знаешь, — мрачно добавил я, перейдя на серьезный тон. — Я такой же безжалостный и жестокий, как и все вы. Во всяком случае, постараюсь им стать. На сей раз нашла коса на камень. И если ты пожелаешь так, я поступлю этак, договорились? А чего я хочу, ты вскоре узнаешь! — И я поднялся с места.

— Ладно, — кивнул Кодор. — Приданое требуется? Могу предложить жилетку. — И принялся расстегивать пиджак.

— Нет, есть вещь поценнее, — сказал он. — Моя вставная челюсть. — И вытащил ее изо рта.

Над сценкой можно бы и посмеяться, но я случайно взглянул на него — до сих пор как-то не хотелось его видеть. И зрелище, представшее моим глазам, было не из приятных. Виду него был не просто бледный, а, как говорится, дохлый. «Этот, похоже, был в загуле», — подумал я однажды об одном покойнике, у которого глаза были обведены темными кругами. Не слишком заметными, но весьма характерными. То же было и с Кодором. Рот дергается, а глаза — точно помню — взмокли, как у человека, который силится, но не может заплакать. И вдобавок ко всему — без зубов он и вовсе походил на собственного дедушку.

— Я сказал: вон отсюда! — прикрикнул он на сунувшуюся было в комнату миссис Коббет. — Наш разговор еще не окончен. — Он прилег на софу, беззвучно шевеля губами.

А меня — Бог весть по какой причине — вдруг пронзил ужас: что, если мисс Бортон в страхе выдала меня кому-нибудь, скажем, мадам Лагранж? Сказала, что я в Лондоне, и этой малости достаточно. Слишком многое от этого зависит.

«Какой же я остолоп! Ведь мог бы догадаться, увидев, как она испугалась выражения моих глаз».

Озарение промелькнуло далекой молнией, и я тотчас заторопился уходить. В этот момент мне стало ясно, что делать и где быть. Где то единственное место на земле, куда я должен отправляться немедля.

Незачем говорить, что я совершенно протрезвел. Я был холоден, как моя трубка.

«Что же ты натворил?» — уставился на миг я перед собою.

А Кодор промолвил:

— У меня рак. — И сразу же после того: — Что теперь станется с этой женщиной?

В нем больше не было ни язвительности, ни высокомерия. Сломленный старый человек и смертельно больной.

— Только ты не говори ей, — он предостерегающе поднял палец. — Несмотря на всю свою ненасытность, она ведь любит меня.

Едва я успел приблизиться к своему дому, как от подъезда тронулся автомобиль. Было, должно быть, часов пять утра. Именно в этот момент хлопнула дверца, и у меня до сих пор стоит перед глазами падающий снег в свете вспыхнувших автомобильных фар: невесомо легкие пушинки, пляшущие в воздухе.

Поддавшись внезапному побуждению, я низко надвинул на глаза шляпу и отскочил от лучей рефлекторов. Автомобиль покатил.

— Счастливого пути! — крикнул кто-то вслед отъезжающим, и я тотчас узнал этот голос.

— Кто эти люди? — мигом подступил я к мужчине. И поскольку перепугался он до невозможности, пришлось подхватить его под руку.

— Кто это был? — повторил я вопрос и потащил его к ближайшей площадке, где царил мрак.

Пит Хоррабин, хозяин нашего пансиона, имел обыкновение рано вставать. При виде меня он чуть не окочурился со страху, даже сигара выпала у него изо рта.

Напрасно, мол, я мучаю его, почем ему знать, кто там был.

Пришлось усилить натиск:

— В машине была моя супруга?

Он противно заскулил, словно у него болело ухо.

— Там сидела моя жена? — Похоже, по-хорошему с ним ни до чего не договоришься.

— Неужто не понятно? — изменил я тактику. — Сейчас прибью насмерть, и никто не увидит. Даже не узнают, за что вы поплатились жизнью. В той машине уехала моя жена?

Он смотрел на меня, как безумный.

— Конечно, — отвечал он, рыдая в голос. — Конечно же ваша жена.

— А еще порядочный человек называется. Так вот кого вы покрываете? — я замахнулся было на него.

— Какой ужас! — взвыл он. — За что мне такие несчастья? Ведь я совсем не в себе, язык заплетается, наверное, хватил удар, не иначе.

Разве не я самолично говорил ему перед отъездом, что жена моя отправляется на отдых к морю? Не я торговался с ним за аренду, настаивая на половинной оплате за период нашего отсутствия? Уму непостижимо, почему после всего этого я обращаюсь с ним так незаслуженно грубо.

— Нечего тянуть время. Кто еще был в машине?

— О Боже милосердный! — взмолился он. — Видно, мир перевернулся вверх тормашками. Разве не вы заявили мне, что за вашей женой заедет француженка, которая встречала здесь с вами Рождество?

Тут меня самого чуть удар не хватил.

— А из мужчин разве никого не было?

— Был какой-то мужчина. Утонченный такой господин. Не иначе как супруг той французской мадам.

Я немного утихомирился. Спокойствие в таких случаях дает лучший результат. Да и к чему допытываться, кто был в машине, когда я и без того знаю! Я оглядел площадь.

Несколько такси ехало в том направлении, одно остановилось на мой свист. Хотя бы в этом удача.

— Садитесь в машину, — негромко скомандовал я владельцу пансиона. — И — молчок, если вам жизнь дорога.

— Куда поедем? — спросил я старика.

— Чаринг-Кросс, — вымученно пробормотал он.

— Это другой разговор! — одобрил я. — К поезду на Дувр! Гоните поживей, чтоб не опоздать.

Старика я тоже затолкал в машину. Зачем — не знаю сам. Возможно, надеялся выведать по дороге подробности. Но напрасно.

Отвезите его к церкви, и он, мол, там поклянется, что видел «того господина» всего два раза. Он его и не знает-то толком, поскольку тот не жил в пансионе. Впрочем, сейчас ему вспомнилось, что это третий случай, так как один раз они встретились в подъезде. От него, хозяина, ничего не укроется, я же знаю, какой он наблюдательный, а если не знаю, то могу верить ему на слово. Он человек наблюдательный, все примечает и запоминает. Остановите автомобиль, и он тотчас мне поклянется…

Ни к какой церкви я его не повез, зато удалось из него вытянуть, что мои предположения оказались верными: мисс Бортон, видимо, действительно проговорилась, что видела меня в Лондоне или встретила на улице. Потому как сегодня ночью жена даже оставила для меня письмо в конторе пансиона с тем, чтобы утром его переслали в «Брайтон», а кроме мисс Бортон никто не знал, что я остановился там… И еще одна деталь: со вчерашнего вечера они упаковывали вещи, причем все трое, и прихватили «много всего», потому как багаж получился объемистый, чему лично он очень удивился, ведь отдых предполагался коротким…

Большего мне и не надо было. Даже если у старика рыльце и в пушку… но вряд ли. Он оказался примитивнее, чем я думал. К чему его дольше терзать, пусть себе отправляется восвояси.

— Расплатитесь с шофером, — велел я, выскакивая из машины. И тут он расхрабрился.

— Я подам на вас жалобу за ущемление личной свободы и прочие нарушения закона, — крикнул он мне вдогонку, но меня и след простыл.

Я не бежал, а летел. Вы и представить себе не можете, на какие чудеса способны мои ноги в случае необходимости! Правда, и люди помогали — пройти без очереди, протолкаться к кассе и прочее. Вообще, ста пяти килограммам, как правило, уступают, я проверил на опыте.

— Дувр! Дувр! — кричал я с какой-то легкостью на сердце, и повсюду мне кивали, махали руками, указывали. В результате удалось успеть на поезд, готовый тронуться.

— Благодарю тебя. Господи! — прошептал я и, подобно киногерою, застыл в коридоре отдышаться. Сердце колотилось как бешеное.

Сперва я прошел весь состав из конца в конец, а затем, после некоторой рекогносцировки остановил свой выбор на купе первого класса с опущенными занавесками. С ключом от подъезда на пальце я отворил дверь.

— Доброе утро.

И когда на мое приветствие не ответили, продолжил:

— Ты стала носить лорнет, дорогая?

В руках у нее был тот же лорнет, что и тогда на балу. Очень изящный, в золотой оправе. Она сразу же поднесла его к глазам — может, в растерянности, а может, чтобы убедиться, действительно ли это я. И тогда я вновь увидел, какими огромными могут стать эти глаза.

Поль де Греви выглядел чрезвычайно элегантно. Японский жилет, изящная сорочка и коричневый дорожный костюм — безукоризненно. После недолгих колебаний он вознамерился было вскочить, но я его мигом осадил. Не рукой — пнул его в лодыжку ото всей души, думаю даже, она сломалась, потому что он рухнул на сиденье, как подкошенный. И губки свои бантиком тотчас сжал — плотно-плотно.

— Чтоб не пикнули у меня, — приказал я. К тому времени сердце мое билось уже поспокойнее.

А когда он еще разок попробовал трепыхнуться, я лишь смазал его по носу, и этого оказалось достаточно. Изо рта и из носа моментально хлынула кровь.

И тут я наконец повнимательней разглядел этого кавалера.

До чего же у парня кишка тонка! Богом клянусь, руки чесались разделаться с ним по-палачески: представил себе, как выдавлю ему оба глаза, а потом сброшу с поезда на полном ходу. И все это здесь, на глазах у его любовницы. Только зачем спешить? Разберемся-ка с моей женушкой.

Она недвижно застыла на месте, не в силах проронить ни звука. Словно бы ждала, когда же на нее обрушится удар. А ее злой рок, то бишь я, вместо того, чтобы решать, как мне поступить, обратился к ним с речью:

— Славно же вы путешествуете на мои денежки. Первым классом! Какая наглость! А ну, давай сюда акции! — приказал я жене, неожиданно для самого себя.

Богом клянусь, до того момента я о них и не думал. Были у меня акции некоего общества «Цинциннати Рэйлвей», доставшиеся в наследство от отца, и я совсем недавно взял их из банка, аккурат перед поездкой. Собирался было прихватить их с собой в Брюгге, но потом передумал. И вот сейчас чутье мне подсказало, что эти голубки их украли. И правда.

Жалко было не только ценных акций. Но чтобы я же оплачивал их свадебное путешествие!

— Какие акции? — спросила жена мертвым голосом.

— Ты только не шустри, — цыкнул я, заметив, что она присматривается к стоп-крану. Да и Дэден завозился, прижимая к лицу окровавленный платок; видимо, нога очень болела.

— Я на расправу короток, — поднял я палец, на котором был ключ. — Все мои действия продуманы, а главное — обоснованы.

И тут я наконец посмотрел ей в глаза. До этого момента мы избегали встречаться взглядами. Впрочем, у меня такое впечатление, что она не очень-то хорошо и видела, словно сквозь туман: это чувствовалось и по выражению ее глаз, и по их цвету. Сама она была очень бледна, а белки глаз — сплошь в красно-розовых прожилках, вероятно, от волнения. Она уставилась на меня неуверенно и бессмысленно, точно слепая.

Но когда мне удалось перехватить ее взгляд, в нем что-то всколыхнулось. Судя по всему, до ее сознания все же дошло, что это я, потому как она встала с места. И сделалась послушной, точно ребенок. Все остальное прошло без сучка без задоринки, она подчинялась каждому моему приказу.

Колеса поезда ритмично постукивали.

Жена молча сняла сверху дорожный чемодан, даже ключи выудила без задержки и наконец извлекла на свет Божий акции. Ей, вероятно, так мучительно стыдно было доставать и вручать их, то есть самим жестом признаться в том, насколько подло и безнравственно она злоупотребила моим доверием даже в денежном отношении, что затуманенный рассудок продиктовал ей такие слова:

— Вот акции. Не сердитесь на меня. — И поскорей отвернулась в сторону, лишь бы не смотреть туда.

Я был удовлетворен и этим: один-единственный раз в жизни она почувствовала себя пристыженной. Наконец-то раз в конто веки. После этого я и затих.

К тому же была она полноватая, пухлая, совсем не в моем вкусе. Разнесло ее, что ли? Чужая какая-то. Или это всего лишь давнее явление? Ведь со мной и прежде так бывало: если я слишком много времени отводил ей в своем воображении, после этого она никогда не была мне нужна. Так и сейчас.

«А может, это вовсе и не моя жена», — даже такая нелепость мелькнула в голове. Хотя именно так оно и было.

«Пока они туда добрались, огонь уже погас», — было написано на одном плакате, который я видел на балу. Эти слова пришли мне на ум сейчас, когда я пишу эти строки. Проклятый я человек — иное трудно вообразить, — не дано мне испытать удовлетворения в чем бы то ни было. Судя по всему, такая моя доля: терзаться жаждой, покуда жив, и ни в чем не находить утоления.

«Обманывала она меня, не обманывала — какая разница? — думал я там, в поезде. — Допустим, даже не обманывала, просто любила этого жалкого хлыща. Какая же это ерунда, все вместе взятое: француженка, влюбленная в другого. Сколько их таких на свете? Черт все побери!»

Тогда я достал самопишущую ручку и на обороте одной из акций заставил ее написать следующее заявление:

«Эти акции я украла у тебя вместе со своим любовником, но ты настиг нас в поезде на Дувр во время побега такого-то и такого-то числа. К сожалению, жизнь свою я прожила бесчестно». И велел ей поставить подпись.

— Бумага понадобится при бракоразводном процессе, — объяснил я ей. — Выплачивать тебе содержание я не намерен.

И тут наконец она расплакалась: беззвучно рыдала, а я наблюдал, как слезы текут по ее лицу. Конечно, мало приятного выдать самой себе такую характеристику.

Я удобно расположился на сидении, и у меня была возможность вновь разглядеть месье де Греви.

Он откинулся назад, с закрытыми глазами, — этакий страждущий Онегин. Должно быть, его очень донимала боль в ноге.

«Господи, вот он какой?» — неотступно билась мысль. И признаюсь, мне было очень стыдно за все свои переживания из-за него, за себя, за всю свою жизнь. Даже на балу он выказал себя с лучшей стороны.

И теперь я должен лишить его жизни? Это ничтожество? Да не сделаю я этого, Господи! Пусть остается здесь.

— Прощай, Лиззи, — встал я с кушетки. — Вряд ли мы еще свидимся. А этот господин пусть женится на тебе, иначе я доберусь до него. Это мое предупреждение, поскольку здесь затронуты мои интересы. Я не потерплю, чтобы моя бывшая жена стала шлюхой. Но у меня нет ни малейшей охоты содержать тебя после всего случившегося. Деньги мне и самому пригодятся, милая моя.

— Слышите, господин де Греви? — повысил я голос.

И сидевший в углу господин де Греви послушно кивнул. Я принял его согласие с полным удовлетворением жизнью.

— Если вы не выполните это условие, почтеннейший, я устрою вам такое представление, какого вы еще не видывали, — с этими словами я попятился к двери.

Что до моей жены, то она по-прежнему стояла недвижно и смотрела, смотрела на меня, словно разглядывала некую диковинную куклу. И глаза ее все еще были глазами незрячего человека. Только в слезах.

Поскольку я счел дело улаженным и сказать мне больше было нечего, я вышел из купе. Оба не пикнули, позволив мне уйти.

«Так-то оно лучше, — подумал я, сойдя с поезда. — Все же я не весовщик, чтобы стать палачом собственной жены».

(Как видим, человек не перестает рассуждать, так и сяк ворошить, прикидывать дела своей жизни, пока не отринет от себя последнее. И тогда умолкает.)

Я больше не испытывал боли. Вернее, чтобы быть точным, болью отозвалось одно: произнесенное мною ее имя — Лиззи. Это странное, завораживающее имя. Не нужно было выговаривать его вслух.

Но затем я принялся насвистывать.

Утро стояло дивное, совсем весеннее. Дул свежий ветерок, а лучи солнца, яркие, сияющие, словно покалывали кожу.

— Я свободен, — сказал я себе, — наконец-то свободен ото всех. Ни с кем не связан. — Чувство было приятным. Я ощущал себя огромным, пространным, одиноким и заброшенным, как небосвод над головой. Я сбросил с себя тяжкое бремя.

— Выходит, мы так устроены? — хорошо было бы спросить Грегори Сандерса. — Связаны по рукам — по ногам? Больны навязчивой идеей?

Факт, что всего лишь несколько дней назад я был совершенно счастлив с нею, развеялся в непостижимой дымке — смутный сон, не веришь даже, что приснился. Да и к чему оно нам, счастье? Ведь это, пожалуй, самая стойкая навязчивая идея, сидящая в человеке.

Я и не помышлял о нем, желая лишь покоя. И очень надеялся, что так оно и будет. Более того — уже достигнуто. Ведь, повторяю: было очень приятно смотреть вслед уходящему поезду.

Насколько оправдались мои надежды, насколько — нет?.. Устроим небольшую передышку, а остальное я доскажу в следующих главах.

Часть четвертая

обственно, и рассказывать уже почти что нечего.

Поработал я на фирму «Мичанг и Надольны», в особенности на господина Мартона Надольны, поставлял ему химические вещества, парафин и всякое-разное, поплавал по различным морям, на пару с венгром, неким Каролли, и мы весьма неплохо справлялись. Но стоит ли входить в подробности?

Достаточно упомянуть, что мне уже тогда удавалось кое-что отложить, и все же я был недоволен собой, не находил покоя — спал и видел заполучить большие деньги и как хищник набрасывался на работу. Да и вообще, терпеть не мог, чтобы голова была ничем не занята. Видимо, поэтому прежние рамки, кропотливая возня с мелкими сделками не удовлетворяла меня. И море тоже. Но этому я даже не удивлялся.

Что ни говорите, а человек меняется в ходе десятилетий, особенно если долгое время проводит на суше. Не был я уже прежним мореходом, ведь быть моряком — достаточно необычное состояние, которого не понять тому, кто его не испытал. Упомяну хотя бы одну особенность: у такого человека, к примеру, ничего нет за душой, да он и не очень-то знает о своей собственности. По крайней мере, в том смысле, как это принято понимать. Спросите у него: это твое? Если по совести, он бы должен ответить: почем мне знать? Ведь то, что у него есть, лишь временно принадлежит ему. Смоет первою же волной, выманит первый попавшийся дружок или черт заберет в очередном притоне… И когда все спущено, он объявляется снова в конторе по найму, да с такой просительной улыбкой! Ему бы только заполучить работенку, и все — а точнее, ничего — начать сначала.

Сколько же я ломал над этим голову!

Что заставляет их месяцами томиться взаперти в длительных рейсах на парусниках, в авральных трудах, питаться гнилой солониной, жить без семьи, обходиться без женщины, чтобы к концу пути грызться друг с другом, как остервенелые псы? Что привлекательного находят они в нескончаемых штормах? Кто способен заглянуть к ним в душу и понять, чего ради сносят они жажду, цингу или скуку?

У меня, например, земля горела под ногами. Да и темп сухопутной жизни я не мог терпеть подолгу. Ведь иногда ничем другим не занимаешься, кроме как слоняешься без дела.

Может, я и прежде не был таким уж завзятым моряком? Вполне возможно. «Не беда, — утешал я себя. — Тогда возьмемся за что-нибудь другое. Начнем все сначала».

Здоровье стало уже не то, также не стоит забывать. Механизм ведь снашивается. Все нервы истрепали мне непрестанные ветры: ледяной пилой впивались в спину, особенно среди ночи, и в результате, конечно, разболелись суставы.

Вот и оставил я судоходство вскоре, как только представилась другая возможность. Покинул безо всякой печали. «Хватит, — подумал я и подвел краткий итог долгих лет. — Когда-то я многого ждал от моря: мирной жизни, нерушимого покоя, всего, что только может пожелать душа человеческая, но разочаровался. На том покончим и пойдем дальше».

Однако прежде чем окончательно распрощаться с морем, хочу описать еще одно расставание — себе для памяти. Судьба тогда снова забросила меня к греческим берегам, к тем утесам, откуда якобы Сафо бросилась в море. И здесь, по установившемуся обыкновению, я дал три коротких гудка и один длинный. И так несколько раз подряд. Жил здесь когда-то, во времена моей давней службы, бедный смотритель маяка, которого я знавал еще в лучшую пору, вот мне и хотелось проверить, жив ли он. И получил ответ.

— Да это же Якаб, это Якаб, — флажковой сигнализацией выразил он мне со скалы свою радость, затем сообщил, что жена его разрешилась от бремени и ей требуется аспирин.

Послал я ему аспирина. А поскольку это скорей всего была наша последняя встреча в сем подлунном мире, я и распрощался с ним письмом, приложив небольшой подарок ребенку. Ведь это было мое последнее плавание. Тогда я уже знал, где осяду, чем стану заниматься на берегу, словом, знал все, поскольку наконец-то попал в подходящую компанию серьезных людей. Эти — чисто заплечных дел мастера: что в кулак попало, так и хрустит в кармане.

Случай свел меня с неким весьма ловким торговцем резиной по фамилии Бобеняк, затем с Аурелом Г. Анастазином… впрочем, опустим подробности за ненадобностью. Достаточно сказать, что мне удалось сколотить капиталец. Сперва поменьше, затем посолиднее — в Южной Америке. Конечно, это легко сказать, да непросто осуществить. Словно ветер повернул в другую сторону, вдруг привалила мне удача, да таким косяком, что я и сам не ждал. Даже страшновато делается. Да вот, к примеру, один случай. Какое-то время находился я в Нью-Йорке, — а мне и без того здорово везло — сидишь, что называется, купаясь в деньгах, даже душа и та в деньгах погрязла, как вдруг однажды утром будят меня сообщением, что некий универсальный магазин возвращает мне какие-то четыре доллара. Случайно посчитали покупку дороже. А я понятия не имел, откуда узнали мой адрес и имя.

Как известно, деньги к деньгам идут, прибыльные сделки, выгодные связи, одно влечет за собой другое: уголь — вагоны, вагоны — транспортировку, только успевай поворачиваться. Наконец-то я получил возможность трудиться на износ, буквально ненавидел воскресенья, когда стихала вокруг суета и контора моя зияла пустотой. Не зная, чем занять себя, я едва мог дождаться завтрашнего дня, чтобы снова гремел и крутился привычный механизм, поскольку надоело мне попусту философствовать, да и охота отпала.

Устал я, выдохся в одночасье.

Не забыть мне красоту яблоневых деревьев, которые негустыми рядами со спокойным достоинством провожали меня через знакомые сады до самой вершины горы, то есть до того места, где жила сеньорита Ц. Х. Инес. (В тех южных краях яблони дают хороший урожай, только плоды не такие вкусные, как наши.) Вновь было воскресенье, тихий день, запоздалое сияние которого плавно переходит в сумерки. И деревья выглядели, как золотые яблони в сказке: кроны почти округлые, а плоды спелые, светло-золотистые. И, отдыхая под сенью яблонь, я решил распроститься с красотами Южной Америки. Ликвидировать здешние дела и вернуться в северные дали… скажем, на благословенные земли Франции — таков был мой план. А с горы открывался вид на море.

И когда я увидел этот бескрайний простор, поле моих невероятных усилий, во мне еще более окрепло убеждение: надо бы отдохнуть, приспела пора. Жизнь прожита, страсти улеглись. Окончательно.

«Не в лошадки же здесь играть?» — думалось мне. В том городе был обычай под вечер развлекаться верховой ездой или в легких колясках, запряженных низкорослыми, гривастыми лошадками, сновать взад-вперед по аллеям променада. Ко лбу лошадок были прикреплены крохотные электрические лампочки, и их косматые головы светились в темноте, придавая им сходство со сказочными крылатыми копями — конечно, на уровне примитивной фантазии служанок. Даже я готов был поддаться соблазну и завести такого пегаску за неимением других развлечений.

— В самом деле, отчего бы вам не обзавестись таким миниатюрным скакуном? — поинтересовалась однажды Ц. Х. Инес, сестра одного из моих деловых партнеров, весьма влиятельного господина. Заслышав этот вопрос, роящиеся вокруг кавалеры принялись столь загадочно улыбаться, будто провидя некие тайные радости при таком обороте событий. Один из них даже коснулся моего локтя, а в глазах его вспыхнули огоньки сладострастия. Еще бы, возникла возможность, что я приглашу сеньориту прокатиться, а смысл подобного приглашения в данных краях общеизвестен: совместное катание ко многому обязывает. Братья здесь строжайшим образом оберегают честь дамы. А с учетом деловых связей…

«Ну, уж нет!» — решил я, не испытывая ни малейшего желания обзавестись ни мрачноватым демоном, ни ясноокой, склонной пожертвовать своими прелестями подругой жизни, у которой все мысли как на ладони, даже обед состоит только из салата, и сама она знай норовит заглянуть своим проникновенным взором в самые потаенные глубины твоей души. Вот и эта сеньорита была такой же породы. Но мне больше не хотелось испытывать судьбу.

Ее не назовешь дурнушкой, но даже поговорить с ней толком нельзя. Во всяком случае, что касается меня. Ведь все языки не выучишь, вот я и споткнулся на испанском. А она, хотя и рвалась беседовать по-немецки и всячески старалась доказать свои способности, что и не мудрено, имея в немках мамашу, у нее ничего не получалось. «So mankes»[8], — повторяла она без конца. Если ничего не приходило ей на ум, она, как правило, отделывалась своим «So mankes». О чем с такой поговоришь? А уж про характер страстотерпицы я вообще молчу…

«Нет, — подумал я, — пора поднимать паруса и брать курс к родным берегам».

Сообщил своим партнерам, что отправляюсь в Европу, готовить почву для ряда крупных контрактов и передал свою контору Перьямину, в высшей степени порядочному молодому человеку, которого в ту пору считал чуть ли не родным сыном… Он не прогадал, да и я внакладе не остался, так как оговорил за собой внушительную годовую прибыль.

И вот, с контрактом в кармане, с приличным состоянием после восьми лет и четырех месяцев отсутствия я двинулся в путь к Европе, — подобно Синдбаду-мореходу, предварительно должным образом распрощавшись со своими тамошними друзьями.

Такова вкратце история моего обогащения. Может, я еще вернусь к ней, если время позволит.

Первым делом я направился в Лондон. Ну, думаю, уж коль скоро меня опять сюда занесло, наведаюсь-ка я в те места, где мне столько всего довелось пережить десяток лет назад. В пансион, где я некогда обитал, я все же не стал заглядывать, зато повидать мисс Бортон был не прочь.

— Ой, это вы? — воскликнула она, представ передо мной после некоторых проволочек. Ведь я безо всякого предупреждения объявился у них в один не прекрасный, но хмурый день. Красивый дом, с садом, все честь по чести…

— Ой, неужели это вы? — испуганно всплеснула она руками. — До чего же вы изменились, господин капитан…

— А уж вы-то!.. — так и подмывало меня ответить. И откровенно говоря, я не решался особо в нее вглядываться.

На какие чудеса способна природа!

Скажите, возможно ли, чтобы взрослая, сформировавшаяся женщина, выйдя замуж, даже подросла — слышали вы подобное? А вот у меня было именно такое впечатление, что эта дама раздалась и ввысь, и вширь. Вдобавок на ней был надет какой-то гладко-белый балахон, что придавало ей определенное сходство с Ниобеей. По ней было видно, что она без передышки кормит грудью одного младенца за другим и впредь — прости меня, Господи! — изменять этому занятию не собирается.

Что сказать о ее супруге? Он воззвал к моему сердцу таковыми словами:

— Добро пожаловать, господин капитан, в обитель, где все упоминают ваше имя с почтением. — И поднял на меня свои голубые, девически чистые глаза… Они блеснули синевой, напомнив тихую гладь спокойных озер Америки.

Ах ты, так тебя распротак, на кой ляд я сюда притащился! И я уже видел себя, вернее, удачливую свою половину: низко надвинув на глаза свою черную шляпу, я пробираюсь сквозь тьму и ветер и скрываюсь в переулках лондонского пригорода. Иными словами, нельзя возвращаться к прошлому.

Затем мы потолковали о том о сем, о человеческом счастье, как в таких случаях неизбежно. Суть разговора мне не запомнилась. Помню только, как во время беседы оглушительно лаяла их собака, а они урезонивали ее по-французски, потому как общались с собакой именно на этом языке. И разумеется, речь зашла о моей жене — миссис Эдерс-Хилл не смогла удержаться, чтобы не упомянуть ее: пусть мимоходом, ненавязчиво, но все равно с ее стороны это было некрасиво. Это чувство сохранилось у меня и поныне. Правда ли, что я развелся? — Да.

Подали закусить.

— Может, вы не любите масло? — спрашивает меня она же, то бишь бывшая мисс Бортон, моя прелесть, чаровница. Не люблю ли я масло?

— Как не любить! Люблю до без памяти.

— А сладкие бриоши?

— И бриоши люблю-обмираю. Вот только намазывать одно на другое — избегаю. И буду избегать до конца дней моих.

О, до чего славная пара! Вот такие перлы они выдавали:

— Мы очень счастливы, господин капитан.

— Мы придерживаемся очень разумного образа жизни. — И даже спросили, верю ли я этим их утверждениям. А о детях отозвались так:

— Не желаете ли подняться на второй этаж, взглянуть на наших милых зверюшек? Правда, сейчас с ними не все в порядке…

— Уж не хворают ли они? — всполошился я.

Боже упаси, как я только мог такое подумать! Нет, просто расшалились, словно мышки. Но у них, родителей, на такие случаи разработана безошибочная методика. Интересует ли меня эта тема?

— Как же, как же! Конечно, интересует! — воскликнул я.

— Тогда слушайте! — сказал мистер Эдерс-Хилл.

— Только рассказывай со всеми подробностями, — предупредила его супруга.

Словом, они не наказывают детей розгами, как до сих пор практикуют по всей Англии отсталые учителя, они придумали другое, поскольку грубость им не по нраву. Хочу ли я знать, что именно? Буду счастлив узнать. Тогда они расскажут. Если ребенок плохо себя ведет, его одевают в праздничный костюмчик, поскольку в нем нельзя шуметь и озорничать… Здесь родители обменялись многозначительными улыбками опытных укротителей.

— А если даже этого недостаточно, укладываем их в постель. Самое верное средство.

— Малыш не иначе как болен, — говорят ему так, будто у него температура или колики в желудке. Ребенок чуть с ума не сходит, ведь у него ничего не болит. — Не может быть, — возражают ему. — Разве здоровый мальчик будет вести себя, как злой бесенок, не правда ли? — Прикладывают ему к животу компресс, поят касторкой и так далее… Вот и в данный момент такая ситуация. Какого я мнения на этот счет? Я от восторга даже слегка хлопнул себя по лбу.

— По-моему, все правильно, — сказал я. — Вы очень мудро поступаете, мадам. Ведь истинное воспитание заключается не в одном сюсюканье, строгость тоже рекомендуется.

День прошел в сплошных восторгах.

Однако стоит ли иронизировать? Ведь детишки действительно славные крепыши, как оказалось, когда мы вторглись в теплое нутро семейного гнезда: этого избежать не удалось, поскольку меня силой втащили на второй этаж. Подобно крохотным львятам, лежали они в своих кроватках, расстроенные и надутые, пять штук и, если не ошибаюсь, все мальчики. Один даже заметил вслух: «Дали бы хоть кусочек шоколада»… Родители глянули на меня с гордостью.

Повторяю: насмешничай я сколько угодно, но бутузы — весь комплект — были прямо-таки напичканы витаминами. У меня даже мелькнула опасливая мысль, не лопнут ли они от такого количества питательных веществ?

Словом, убрался я отсюда к чертям собачьим. Но допрежь того бросил взгляд кой-куда. Даже нечистый и тот оглядывается, прежде чем выйти из дому.

Во второй гостиной висел дивный портрет девушки с небесным светом в очах. То была моя малышка мисс Бортон, разодетая в зеленые шелка: маленькие грудки, как запретные яблоки, лобик твердый, ручки трепетные, точно пара голубков.

Только лесенки недоставало для моих прежних представлений, дабы могла она по ней куда-нибудь подняться ввысь.

Куда все это девается, куда исчезает: перемалывается в муку? Растворяется в исполнившихся желаниях?

Я почувствовал себя почти счастливым, оттого что не застрял здесь в былое время.

Да, чтоб не забыть!.. Выйдя из детской, я увидел еще кое-что, так как дверь в спальню была открыта настежь и моим глазам предстала святыня в образе супружеского ложа. Широкие, здоровенные кровати — пусть супругам на них сладко спится! — но это еще ладно. Над ложем висели изображения святых мучеников, и это никак у меня в голове не умещалось. Неужели терзания этих несчастных не отбивают охоту к супружеским утехам? Мне бы, например, напрочь отбило. Да при одной мысли об этом бросает в дрожь!

После столь разнообразных впечатлений я решил, что даже к Кодору наведываться не стану, и довольствовался дошедшими до меня слухами о нем.

Итак: Кодор не умер от той страшной болезни, хотя конец его был близок и врачи поставили на нем крест. И вдруг, чудесным образом, к величайшему изумлению лекарей, он выздоровел. (Что почти естественно, если учесть, что вся жизнь его была полна чудес.) Ведь специалисты установили рак, ну а уж когда взялись оперировать!.. Вскрыли, поняли, что случай совершенно безнадежный, и не прикасаясь к опухоли, снова зашили. И вот, в один прекрасный весенний день, Кодор велел подать ему пива и с тех пор ежедневно выпивал по две пииты.

По этой ли причине он излечился окончательно? Сам Кодор утверждает это со всей определенностью. Мне тоже доводилось слышать с тех пор, что подобное явление известно, встречаются опухоли с причудами: стоит вскрыть пораженную полость, и они чудесным образом заживают, судя по всему, под воздействием воздуха.

Впрочем, обстоятельства не так уж и важны, суть же в том, что Кодор чувствует себя хорошо, про хвори и думать забыл и разбогател пуще прежнего. Достиг небывалых высот… аж до самого звездного неба, как выразился безмозглый управляющий «Брайтона».

Он по-прежнему прочно занимал свое место, таким ничего не делается. Целый мир вокруг него ушел под землю, среди них прекраснейшие люди, в том числе и другой управляющий гостиницей, которого я очень почитал, и Грегори Сандерс, кого я очень любил. Но этому толстобрюхому бег времени был нипочем: он, как и прежде, околачивался здесь, вблизи лифтов и вентиляторов, едва постарев. Больше того, даже взгляд его остался прежним: презрительный и пустой, как у верблюда.

— Вот видите, что значит судьба, — изрек он. — К одному, лицом, к другому — совсем наоборот. Нет здесь никакой системы. Миссис Коббет, к примеру, совершенно опустилась. Да-да, — кивнул он с многозначительной улыбкой. — Отправилась в Америку и там сгинула среди ночей.

Он странно рассказывал об этом: язвительно и не без страха. Должно быть, воображал, бедняга, будто бы там буйно процветает разврат, а ночи, подобно вампирам, высасывают из человека все жизненные соки.

Я ничего не ответил ему.

— Ой! — вскрикнул он вдруг. — Ну, и странный же вы человек! В жизни своей таких не встречал. Подхватился и уехал отсюда в два счета. Нет, чтобы сказать, куда пересылать вам почту, а вас тут письмо дожидается. Вовремя же я спохватился, а вам даже ни к чему спросить, нет ли каких посланий! — И он метнулся к кассе.

Когда же я, едва глянув, даже не распечатал письмо, он и вовсе опешил. А мне достало одного беглого взгляда, чтобы сразу же бросить письмо в сумку, где хранились прочие бумаги.

— И такого отродясь не видал! — поразился он. — Удивительный вы человек. Неужто вам даже не любопытно? Я четыре года храню письмо, а он и в конверт не заглянет!

— Если оно столько времени здесь пролежало, то теперь уже не к спеху.

— Вот он что… — пробормотал он. — По крайней мере теперь я вижу, как сколачивают состояния.

— Попытайте счастья! — рассмеялся я.

Однако факт, что, уезжая, я действительно не оставил никакого адреса. Всего один-два человека знали, куда я отправляюсь, остальным нет никакого дела до меня. Словом, оборвал я тогда все здешние контакты и даже возможности связаться со мной.

Читай я письмо сей же час, когда я сразу увидел, что оно — от моей жены!

Да и как было не увидеть! Адрес на конверте напечатан на машинке, коричневым шрифтом, но само письмо пришло из Барселоны. А поскольку у меня в Испании нет никаких других знакомых, а жена моя отправлялась именно туда — я слышал от многих, что она обосновалась в окрестностях Мадрида, — значит, послание, несомненно, от нее.

(Барселону, кстати, она часто вспоминала, подчеркивая, до чего любит этот город.)

Но я больше не читаю писем от нее. Я ведь с самого начала знал, что она будет мне писать, только нам незачем — да и не о чем — переписываться. Будем считать, что я перестал существовать для нее, а стало быть, и все общие дела тоже. Словно бы смерть перерезала наши жизни надвое, окончательно и бесповоротно.

Потому-то я не колеблясь бросил письмо в сумку. Сожгу, когда останусь один, ведь его даже обратно не отправишь, поскольку отправитель не значится — это я отметил сразу же. Порвать на глазах у управляющего? Много чести доставлять ему такое удовольствие. Он и без того чересчур интересуется моими делами.

— Не женились вы там? — лезет он ко мне с расспросами.

— Что значит — женился? Ведь я женатый человек, сударь мой.

— Как это — женатый?

— Да вот так! — отрезал я.

И тут он наконец-то обиделся. Посопел недовольно и встал с места.

Выходит, следят за твоими делами. Этот субъект знал, что я развелся. Кстати, где бы я ни появлялся, к ней проявляли интерес повсюду и невольно, хотя и не были с ней знакомы, да и я никогда не говорил о ней.

И как ни странно, все же это случилось. Стоило только мне ступить в Европу.

Как началось, так и продолжилось.

Едва успел я приехать в Париж, и мне снова пришлось заниматься ею. Позвонил мой адвокат — сообщить, что на мое имя есть поступление в один из здешних банков, судя по всему, связанное с транспортировкой каких-то грузов.

— Каких еще грузов? — поинтересовался я, но он понятия не имел.

Сам я тоже не помнил, чтобы когда-либо у меня были здесь дела подобного рода. Понапрасну изучал я на другой день банковское извещение: на мое имя положен вклад, поступают проценты, — мне это ничего не прояснило. А я привык к ясности в делах, не пренебрегая даже мелочами.

Хорошо помню, было раннее утро, примерно через месяц после моего приезда, тогда я жил еще в гостинице. Сидя в постели, я долго разглядывал банковское извещение, словно чувствуя, что это опять какая-то весть из прошлого. Но какая? Продажей с аукциона я никогда не занимался — во всяком случае, в Париже, — а в документе шла речь и об этом.

Я ломал голову, а о простейшем варианте не подумал.

— Отчего бы вам не позвонить в контору, на которую мы ссылаемся в своем письме? Бумага у вас в руках, прочтите номер телефона, — посоветовал мне нахальный клерк, когда я обратился в банк. (Французы ведут себя на редкость высокомерно, особенно с иностранцами.) И можете представить себе мое удивление, когда я позвонил в фирму и мне ответили в точности следующее:

— Алло, это Танненбаум. Кто говорит и что вам угодно?

Я чуть не свалился с кровати.

— Да не шутите! — ответил я. — Танненбаум-младший, собственной персоной, не так ли?

Конечно, такие вопросы задаешь только от смущения. На что он, все с тем же неколебимым спокойствием:

— Кто же еще? А стадо быть, собственной персоной. По-другому не бывает. Чем могу быть полезен, сударь?

Значит, философ точно он. После этих слов не может быть никаких сомнений.

Только с какой стати он лезет ко мне в душу с ногами, коль скоро я не хотел и не хочу его знать? Если он приходил мне на память, я принимался насвистывать. Его я никогда не принимал всерьез, и вот он здесь, здравствуйте пожалуйста! Но зачем?

Начато — следует разобраться. Я попытался изложить суть дела. И вот ведь что интересно: даже объяснять не пришлось, он сразу смекнул, что к чему. Оказалось, молодой человек прекрасно помнит нас.

— Ах, это дамочка, которая отправилась в Лондон, а оттуда в Испанию, верно? — воскликнул он.

Короче говоря, в уплату за хранение вещей они вынуждены были пустить с молотка мое барахлишко и мебель, которые мы оставили у них на складе при отъезде в Лондон.

— Само собой разумеется, сударь, поскольку никто не платил за аренду склада, и некого было известить, почти все средства от аукционной распродажи ушли на покрытие наших расходов, а та скромная сумма, что осталась, положена на депозит, и вы можете ее получить, — объяснил он. — Равно как и барахлишко мадам, которое не удалось распродать.

Мой слух задело это слово. Не только потому, что молодой человек отнесся с таким пренебрежением к моему скромному имуществу, приравняв его к помоечному хламу, но главным образом потому, что считал его принадлежащим моей жене. Я не мог оставить этот факт без внимания.

— И у вас хватило духу пустить с молотка вещи вашей любовницы? — тихо спросил я самым что ни на есть миролюбивым тоном. Пораженный моим вопросом, он тотчас перешел к другой манере общения.

— Как вы изволили выразиться?

— Знаете, что, — сказал я, — хватит ломать комедию. Надоело! Моя бывшая жена была вашей любовницей, а вы не сочли нужным оказать ей услугу, сохранив ее мебель и убогое барахлишко, как вы учтиво выразились? Не притворяйтесь, уважаемый! — не дал я ему раскрыть рта. — Мне все известно. Я знаю, что вы философ, знаю, что вы переписывались… Помолчите! О расшитых шлепанцах, о пташках — я обо всем осведомлен. Супруга во всем призналась мне под конец.

— Что вы говорите?! — спрашивает он опять, и чувствуется по голосу, что он задыхается.

Но затем Танненбаум развеселился.

— Слов нет, интересно, — заметил он сперва. — Не будете ли столь любезны сообщить, в чем же именно призналась вам ваша супруга?

Я ничего не ответил, и он удовлетворенно расхохотался.

— Как жаль, что я не слышал этой исповеди, — весело продолжал он. — Ведь здесь, любезный сударь, имеет место недоразумение, ошибочная оценка личности. К сожалению, — добавил он. — Мне-то очень хотелось соблазнить вашу жену, но не удалось. Она устояла против моих поползновений.

— Вы здесь? — прокричал он в трубку.

— Продолжайте, — безразличным тоном ответил я.

— Так что извольте освежить ее память, если та настолько ослабла, и напишите ей в Испанию, что она меня с кем-то спутала. Что не со мной изменила вам, потому что я не из таких. Я был влюблен в нее до безумия, а она водила меня за нос, наглая, бессовестная мадам. Можете так прямо и написать, этими словами, передайте ей от моего имени. И еще напишите, что я, мол, рад больше не иметь с нею никаких дел… Да я ей шею готов был свернуть, а не то что спустить с молотка ее мебель! Я бесплатно давал ей уроки и я же еще храни ее мебель?

— Если мои слова кажутся вам оскорбительными, я к вашим услугам. Честь имею! — завершив сей витиеватый пассаж, он положил трубку.

Что же мне теперь, стреляться с ним на дуэли? К тому же из-за особы, которая давно обретается в других Палестинах?

«Не повезло бедному парню, — думал я. — Именно ему. А я теперь должен снести ему башку, или он мне?»

С мелкими делами я управился, а вот куда время девать?

В Южной Америке я долго вынашивал план забрать к себе в Париж моего друга Грегори Сандерса. Зажили бы мы с ним тихо-мирно как любящие братья. Приятная была мечта, поскольку я действительно любил старика. Пожалуй, он был единственным, о ком я могу сказать это безо всяких натяжек. И вот ведь какие странные шутки разыгрывает жизнь: эта истина лишь тогда предстала передо мной во всей своей несомненности, когда мы расстались, чтобы больше не встретиться. А может, всему виной злой рок, со всей беспощадностью обрушившийся на беднягу.

Ведь жизнь отнюдь не баловала его, а он еще в письмах утешал меня. Меж тем на старости лет он остался один как перст, сын промотал большую часть отцовского состояния, после чего сбежал с какой-то бабенкой, сам Сандерс не вылезал из хворей, потому я и мечтал забрать его к себе в Париж. Вот уж когда наговоримся всласть! И перед глазами у меня стояли следующие строки из его письма, присланного мне в Южную Америку:

«Город Хастингс, июль.

Сегодня ко мне в окно залетел шмель и угодил под вентилятор, который ты прислал мне в начале лета. Лопасти тотчас захватили его и отбросили к моей руке, на книгу, которую я читал. Я внимательно разглядывал его, потому что было в этом эпизоде нечто, весьма заинтересовавшее меня. Шмель был еще жив, шевелил лапками, даже пытался ужалить меня.

Но в нем не было ни тени укора. Он не проклинал ни себя, ни свою участь, думая, что напрасно он залетел в это окошко. Судя по всему, он не разделял в своем сознании этот мир на события неизбежные и случайные… И стало быть, не терзался бесполезным сожалением, что тому или иному он сам был причиной… Ибо то, что стряслось с ним, — закономерно. Словом, случайное он принимает за неизбежное, чему следовало бы у него поучиться, так как, судя по всему, подобное восприятие свойственно здешнему мироустройству. Значит, надо бы прийти к тому же обратным путем: следует быть более гибким, друг мой. Чаще склонять голову, ниже и покорнее. И для тебя было бы полезней, и для меня — вот тебе мой наказ».

Очень подействовали на меня его слова и настолько утишили мои самообвинения, что именно тогда зародилось во мне решение перевезти его к себе. Не скрою, я даже был доволен собой, что вместо дурацких грандиозных замыслов я отдаю предпочтение простой задаче. Радовался, что додумался до этого, что теперь точно знаю: он мне необходим и его общество мне желанно.

Написал он мне и другое содержательное письмо, непосредственно перед смертью, этому посланию я обязан еще большим. Вот как оно звучит:

«Характерно здесь вот что: до сих пор ни в одном создании не возникало внезапного чувства, что я живу в нем, то есть оно почувствовало бы в себе мою жизнь (жизнь человека, которого впоследствии нарекли Грегори Сандерсом). Ведь с тех пор как существует мир, подобного никогда не случалось, а вот теперь, в середине прошлого века, это неожиданно произошло со мною: в один прекрасный день я осознал не только, что я есмь здесь, но что я — это я и никто другой. Ибо самое существенное во всем именно это обособление: впоследствии никто не путал меня с собой и я себя ни с кем другим — никогда. А ведь сколь во многом мы схожи между собою, верно? И только в одном этом — нет, как прежде, так и позднее… каждый из нас окончательно и бесповоротно — на особицу. Если же это так было, то так будет и впредь. Ведь если бы отныне было возможно, то и прежде — тоже. В том великое утешение природы, друг мой. Некоторые восточные секты погружаются в эту истину настолько, что для них желаннее жаркого Солнца то, что они толкуют и проповедуют долгие тысячелетия: каждая сила сохраняется здесь, любая форма повторяется, лишь то сокровенное, что я чувствую и знаю о себе — я — это я — уникально. Лишь теперь я понимаю их по-настоящему, их безмерное преклонение перед этой святой истиной. Лучшего для себя я и не знаю».

Затем он попросил меня больше не бранить его сына — бесполезно, да и у него, Сандерса, нет больше мнения ни по поводу собственного сына, ни обо всем прочем. Ни о людях, ни об их делах, да и не хочет он иметь суждения, отменил их все напрочь.

Это письмо, повторяю, решающим образом повлияло на меня в годы молчания. Начало и приписка в конце — особенно. Ведь какое же это облегчение освободиться от того, что считаешь истиной и стремишься до конца сохранить в себе. К концу жизни она становится невыносимым бременем. Ведь что с ней делать, с истиной этой? И тогда я наконец изложил мои планы касательно нашей совместной жизни. К тому времени его самочувствие улучшилось, и я готовился к возвращению, как вдруг, несколько дней спустя, пятого октября, он скоропостижно скончался.

Судьба словно хотела доказать, что отныне и до конца моих дней мне надлежит жить в одиночку. Ведь и сам Сандерс писал мне: «Видимо, такова твоя участь. Значит, учись жить один». И добавил: «Но совершенно, абсолютно один».

До сих пор меня угнетает чувство вины за то, что при жизни я уделял ему слишком мало времени. Именно ему! С кем только не возишься всю жизнь, и лишь на тех, с кем стоило бы общаться, времени не хватает. Но может, так и должно быть, — это неотъемлемая черта земного мироустройства… Пока что двинемся вперед.

Надо было попытаться жить без дела. Но что бы этакое придумать, чем заполнить свои дни? Тогда-то и начал я писать свои записки, но ведь какая это морока, если тебе с трудом дается слово, а посему не можешь должным образом выразить себя. В общем, нелегко, когда тебе нет нужды зарабатывать деньги и заботиться о будущем, тем более что и будущего-то у тебя нет… Некий антиквар предложил обзавестись телескопом и изучать звезды; другой доброхот подсунул ангорских кошек: тихие, молчаливые создания, стало быть, истинные спутники жизни… Хотя и прибор, и кошек вскоре пришлось выбросить, но телескоп все же навел меня на дельную мысль. Я всегда любил химию, когда-то обучался ей и даже свою позднюю карьеру начинал на небольшом химическом предприятии — вот и соорудил себе вместо обсерватории хорошо оборудованную химическую лабораторию, прямо на квартире, в чулане. Нечто подобное я как-то раз видел под Неаполем у одного знатного господина, только я оборудовал гораздо лучше, с умом, то есть по своему вкусу. И принялся за дело.

Все бы оно было прекрасно. Быть занятым — что может быть лучше! Снова почувствовать себя студентом — чудо из чудес. Беззаботно плыть в потоке времени, вновь довольствоваться мелкими задачами… И вот что странно: словно вчера это было, я положил дома ложку на стол, поскольку обед подошел к концу, и убежал к себе в комнату… тогда я бездельничал, но сказал, будто бы иду заниматься, и за сигаретой убивал время. Вот и сейчас кажется, словно все так и прошло. Всю жизнь знай убивал время. Вот оно и утекло, как сквозь пальцы.

«Не беда, — подумал я. — Продолжим с того, на чем остановились».

Ведь для меня больше сомнений не оставалось: я создан для научного поприща. Сейчас это окончательно выяснилось. Я и прежде знал об этом, но какой-то злой дух все время сбивал меня с пути: сперва мечты, затем реальность, — но на сей раз учение было мне в радость. И все, что с ним связано, — тоже: одинокие рассветные часы, к примеру, это суровое, но суверенное одиночество, когда заранее знаешь свою задачу и пунктуально выполняешь ее, отстраняя прочь все остальное… И только было все стало налаживаться, как на меня обрушилась болезнь, опять та же самая, из-за которой я столько мучился в Южной Америке: тяжкое наследие последних морских странствий, давние запущенные катары, к тому же спазматические — я совершенно ослаб от них, иногда кашель душил целыми ночами. Стало быть, снова происки дьявола: пришлось бросить свои занятия. Другого выхода не было, газы, вредные испарения и прочее явно не шли на пользу легким. Рекомендации господ лекарей тоже были мне не по душе. Свою хворь я приобрел на море, а мне советуют отправиться на Ривьеру! Разгуливать с тросточкой поутру — это не для меня.

И тут одного ассистента врача осенила блестящая идея: отчего бы мне время от времени не совершать прогулки по окрестностям? Прекрасное развлечение для человека, располагающего временем. Иди, куда глаза глядят, понравится место — можно задержаться, не понравится — вернуться или отправиться в другие края. Так можно отыскать для себя райские уголки. В общем, пуститься в недолгие странствия, что и здоровью пойдет на пользу: перемена обстановки поспособствует хорошему настроению, а частая смена воздуха укрепит легкие. Ассистент оказался прав. Однажды утром я проснулся с ощущением, что катара моего как не бывало. Как видим, начинающий врач проявил незаурядные способности, подчиненный дает фору своему наставнику — такое случается сплошь и рядом.

Что же касается моего душевного состояния, то я словно родился заново. Уже хотя бы потому, что прежде мне не часто доводилось сталкиваться с подобным, бесцельно я никогда не путешествовал. Всегда наспех, всегда озабоченный сверх меры, и если и хотелось что-то видеть — тоже на бегу, все сразу. Но теперь — нет, теперь я не хотел ничего определенного. Подворачивалось что-нибудь интересное — осматривал, нет — шел дальше. Заверяю вас, ощущение такое, будто купаешься в потоках весеннего ветра.

Стоило мне приехать куда-то, и я не бросался, как прежде, на улицы или базар, где от шума оглохнуть можно. Поднимался к себе в номер, прилечь ненадолго, или же забивался в какой-нибудь укромный уголок за темными стеклами или укрывался в цветах, взбирался все выше и выше — это мне очень нравилось — и оттуда наблюдал город, изучая его, точно какую-нибудь статую. Что же привлекало мое внимание? По всей вероятности, мелочи, пустяки. Ветер или дождь, противень сдобренного сметаной паштета, который выставили на окно остудить, мэр городка, девушки… Впрочем, никогда еще подробности земной жизни не казались мне столь чуждыми. Я словно бы только что свалился сюда с какой-то далекой звезды, и душа моя была полна смеха. К тому же беспредметного, поскольку ни издевки, ни пренебрежения в нем не было, Бог его знает, что это был за смех, непроизвольный, да и все.

Все складывалось хорошо, ведь это был первый в моей жизни долгий отдых. К тому же путешествовал я без багажа. Такое я впервые увидел в Швеции. Один американский миллионер прибыл туда вместе со мной именно так, как я говорю: без ничего, с портфелем в руках. И я, не переставая дивиться этой привычке, тотчас решил, что если когда-нибудь наживу капитал, последую его примеру. Ведь до чего удобно — сойти с поезда, не заботясь о багаже. Сделается холодно или понадобится что-то из вещей, куплю по дороге. И если не потребуется в дальнейшем, оставлю в гостинице, на радость горничным.

Позволю себе заметить здесь: хотя счастье есть величайшая победа эгоизма, его полнейшее свершение, счастье невозможно представить без самозабвения. Отчасти потому я и процитировал столь подробно письмо Грегори Сандерса — там речь идет о том же: что означает для нас освободиться от самих себя. В общем, так я жил тогда. Словно бы и не было меня на свете. И был счастлив.

И лишь очень редко всплывали прежние, навеянные эгоизмом мечты, но и те неопределенные, расплывчатые.

Бродить бы по полям Франции, покуда не встретится где-нибудь юная девушка. Ведь как прекрасно изложена эта история в библейской легенде об Иакове: он увидел свою суженую внезапно, у колодца, и оказалось, что они состоят в исконном родстве. По-видимому, мне тоже нужен кто-то, кому ничего не пришлось бы толковать о себе, поскольку он все знает. Ему все ведомо о тебе, Бог весть, откуда, из каких глубин времени.

«И тогда я все же не был бы так одинок», — думал я иногда.

В окне кафе была выставлена афиша: имена артистов я до сих пор помню: Лос Вивьендос и Каррикада, испанские музыкальные клоуны, и отдельно крупными буквами — Додофэ. Только их уже и след простыл, в кафе, тускло освещенном газовыми лампами, было пусто. Правда, и время приближалось к трем часам ночи. Снаружи — полный мрак и вьюга.

Зимняя метель во всей своей прелести, когда крупные белые снежинки сонно кружатся, словно игрушечные ангелочки. «Души убитых детишек», — подумалось мне. Лезет иной раз в голову невесть что.

Я только что сошел с поезда и решил заглянуть сюда, дождаться утра. Меня всегда привлекали такие места. На стенах и на зеркале бумажные розы, и поскольку огонь в очаге полыхал весело, я сел рядом. На заднем плане широкая завеса, тоже из бумаги, с изображением лебедей на пруду.

В помещении царила глухая тишина. Единственный сонный официант слегка оживился при моем появлении, а когда я заказал шампанского и коньяка в придачу, оживился еще больше.

Но и само помещение словно всколыхнулось при звуках моего голоса. Я почувствовал чье-то присутствие. Вернее, даже не в этот момент. У меня с самого начала было ощущение, будто за занавесом кто-то скрывается, может, даже не один человек, и оттуда наблюдают за мной.

И вправду. Стоило мне присмотреться, и я увидел маленькую дырочку с края занавеса, где поблескивал человеческий глаз.

«Ну, вот, — подумал я, — наверное, здесь меня наконец-то ждет приключение».

К чему отрицать, до сих пор я исходил вдоль и поперек эту грешную Францию, словно райские кущи. Весело и беззаботно, и никакие слухи меня не пугали. «Профессор-иностранец пропал без следа». «И поделом ему, — думал я. — Небось в нем не было сотни килограммов мускулов». — «Даму из Египта убили на железной дороге». «Бедняжка! — думал я. — Умерла, не изведав радости». — И всякая прочая ерунда лезла в голову.

Но сейчас я все-таки удивился. Подозрительно выглядел глаз в том «глазке». А у меня карманы были набиты деньгами.

Мгновенья, подобно канатоходцам, напряженно шли по моим натянутым нервам — так подействовала на меня эта короткая встреча взглядов… А затем все миновало, разрешившись неким чудом.

Откуда-то появился молодой человек весьма необычного вида. Он был облачен в чистый шелк, до такой степени белый, что глазам было больно смотреть на его трико, блестящее и скользкое. Это и был Додофэ.

Впрочем, вполне приличный молодой человек. Аккуратные бачки, на щеках цветут розы живости. Вел он себя скромно, очень изысканно поздоровался и даже поклонился, отдавая дань моему шампанскому. Затем потянулся, покружил по комнате и уставился на снегопад, словно проспал где-то в углу перемену погоды. После чего попросту поинтересовался, где Лиззи. Не у меня, у официанта…

— Лиззи! — весело позвал он.

Я поставил бокал на стол.

Вся сцена казалась наваждением. Мужчина в шелках, бумажные цветы, диковинная вьюга за окном…

«Вот до чего она докатилась! — подумал я. — Возможно ли это?»

Мне ли не знать о том, на что способно человеческое сердце при звуках одного-единственного слова! «Лиззи», — произнес он. Я тоже говорил когда-то «Лиззи». И не так уж давно, словно вчера. Но на самом деле минули годы, как я не произносил этого имени.

Такое редкое имя, с тех давних пор я его ни разу не слыхал.

Вот до чего она докатилась!

Мне не верилось, хотя в душе я многое мог бы себе представить, касающееся ее судьбы. Но чтобы именно этим она занималась в Испании и какими-то ветрами ее занесло сюда?

Но ведь ей всегда хотелось быть артисткой…

Словом, у меня возникло невероятное чувство, что она тоже находится здесь, под одной крышей со мною. И это было даже не чувство, налетевшее, как смерч, а более того — почти уверенность. Я готов был ручаться жизнью, что это именно так: она совсем рядом, всего лишь в нескольких шагах от меня.

Конечно, она здесь и даже видела меня. Подсматривала в «глазок», а выйти из-за занавески не посмела.

— Желаю расплатиться! — крикнул я официанту, чувствуя, как вся кровь прихлынула к сердцу.

«Обожду», — решил я внезапно.

К чему бежать сломя голову? А вдруг наша встреча предопределена судьбою? Исходить каждому порознь весь свет, чтобы в этой точке земли, именно в этой дыре случай свел нас!.. Тогда какой смысл спасаться бегством, отчего бы не встретиться с ней, не побыть вместе хотя бы немного? Отчего бы не увидеть ее хотя бы на миг?

Повторяю: я не могу дать определения той тяжести, что вдруг навалилась на сердце, ни ужасной тоске, которая облекается в разные формы. Тоска, томление могут ведь быть и ужасными. Будем совершенно откровенны.

Я подумывал о коротком ночном похождении именно с той особой, которую когда-то так любил. Любопытное и унизительное было это чувство. Ведь я жаждал пустоты, бездушного, бессодержательного наслаждения с нею, словно отродясь не видел ее. От этого и колотилось так бешено мое сердце.

Но потом и это прошло. Вылезла на свет Божий Лиззи — видимо, отсыпалась где-то, потому что вид у нее был сонный. Неряшливая толстуха, взъерошенная и лохматая. И тотчас накинула на мужа черное пальто — южане, они мерзнут в непогоду. В тот момент с меня сошло наваждение.

Некоторое время я еще посидел, борясь с навалившейся усталостью.

А потом весь зал заполонили солдатики. Не какие-то там офицеришки, а самые что ни на есть рядовые. Это было похоже на чудо: нахлынули и рассыпались по местам в мгновенье ока, точно мыши. Откуда они взялись, понятия не имею.

И тогда я убрался восвояси. Какое решение я принял в ту минуту? Упомяну только суть.

Никогда больше мне нельзя видеть ее, нельзя думать даже о самой возможности этого. Я и прежде считал так, но сейчас лишь утвердился в своем решении. Есть тут некоторое противоречие, которое я вряд ли сумею выразить словами.

Ведь и раньше я твердил себе: нет, нет, больше никогда!.. И все же во мне не угасала надежда, что это лишь временно, и что когда-нибудь нам удастся поговорить с ней. Если не здесь, значит, в другой жизни. Я думал о предполагаемой встрече с нежностью, и мысль эта сулила незыблемый, вечный покой.

Больше того, когда появилась эта незнакомая толстая женщина, другая Лиззи, я был настолько подавлен ее видом, что сказал себе:

«Почему бы тебе не наведаться к ней? День туда, день обратно, и полчаса на свидание».

Отсюда и мой зарок. Уж слишком страшным было потрясение. Вот что я тщетно пытаюсь объяснить. Да и зачем? Ведь страдания — только мои, значит, и уроки извлекать мне, а подлинность страданий изведал лишь тот, кто их пережил. И сколько бы я ни давал клятв, что отныне буду держаться стойко, слова останутся словами, а это мне поперек души.

Ни в жизни, ни в смерти, никогда больше — вот и весь зарок.

«Помни о солдатиках в предрассветный час!» — так гласит пароль. И только я один знаю, что скрывается за ним.

На том приключения и кончились. Какое-то время я заставлял себя предпринимать вылазки, но совершенно утратил к ним вкус. С тем и вернулся в Париж окончательно.

А теперь возвратимся немного назад во времени, поскольку я лишь сейчас вижу, что упустил нечто важное. В Лондоне мне пришла в голову мысль — коль скоро уж я здесь — не заглянуть ли еще разок туда, где жизнь моя столь круто повернулась, и осмотреть то место, где тогда состоялся бал. Взглянуть, так сказать, при свете дня. Проникнуть под каким-нибудь предлогом в зал… вдруг да получится? И все получилось. Даже нашел в телефонной книге номер мадам Пуленк, и адрес ее не изменился.

Вот только заявился я туда слишком рано. Сам-то я всегда встаю с петухами и поэтому часто просчитываюсь, так как восемь-девять часов для меня уже не ранее утро, как для других. А в такую пору дня не принято будоражить людей. Но ничего не поделаешь.

Итак, вернемся назад, поскольку были у меня и другие планы. Скажем, попытаться проследовать тем путем, каким я возвращался с бала домой.

Эта попытка удалась лучше, чем я загадывал. Дивно светило солнце, и мною руководил некий поразительный инстинкт. Правда, в таких случаях помогают и кое-какие ориентиры: здесь мне встретился на пути какой-то театр, здесь я уперся в центральную магистраль, с той стороны виднелся купол собора Святого Павла и так далее. Даже детали ярко запечатлелись в памяти.

Более того, настолько четко и ясно, что остается только удивляться. Ведь за исключением несущественных ошибок я нашел почти все, что хотел, к примеру, сводчатую подворотню, где я сорвал с себя бороду, маленькую улочку, где я поскользнулся и чуть не сломал ногу, зато та площадь, где злой рок свел меня с таксистом… словно сквозь землю провалилась, словно поглотил ее город. Возможно, ее застроили? Понапрасну я втолковывал прохожим, что где-то там была церковь, ведь я прекрасно помню ее слабоосвещенные окошки и мягкие звуки органа, доносящиеся сквозь туман, я, помнится, даже удивился, что у англичан ранняя служба совершается под музыку… а может, просто кто-то упражняется. Да что тут говорить, несколько часов расхаживал я взад-вперед — уже и полдень возвестили, — а все зря. Площадь исчезла с лица земли.

Мне было не по себе. Не то чтобы меланхолические чувства привели меня сюда, но за годы у меня возникла определенная связь с этим стариком. Несомненно. Ведь я не только жалел его, меня занимала судьба бедняги — эта странная случайность, столкнувшая нас именно тогда… почему он должен был умереть? В ином месте я накопил свою злобу и этой черной злостью сломал его позвоночник — разве не унизительно? Что он жертва, а я средство его гибели?

Тем не менее я не был ни грустен, ни взволнован, вполне равнодушно оглядывал места действия. Иные чувства охватили меня, однако, когда растворились передо мной ворота и я вступил под островерхие своды. Даже желудок схватило спазмом.

Ведь все это имело для меня другое значение: именно здесь круто повернулась моя жизнь! Признаться по совести, с тех пор я, в сущности, и не живу: завтракаю, ношусь туда-сюда и все же не убежден, что я жив. Неужели на серьезного человека может столь роковым образом действовать другое существо — облаченное в юбку, писклявое двуногое? Прежде подобными вопросами я обычно занимал себя ради развлечения и никогда не отвечал на них утвердительно, как сейчас, вновь вступая под своды.

Но была, должно быть, и другая причина столь необычному влиянию. Бывают воспоминания, которые со временем спокойно укладываются в памяти. Их не переживаешь заново или не хочешь переживать, у них, видимо, свои пути в человеческом сердце: вчерашний день для них — не реальное вчера, а всего лишь время, когда человек в последний раз занимался ими. А я об этом доме не вспоминал никогда. О шофере — бесчисленное множество раз, а о доме — нет. О роковых событиях в моей жизни я молчу. Они засели во мне пулей, но им вынесен приговор молчания.

«Здесь ты сидел, в этом саду», — напомнил я себе в это мгновение. И действительно, я словно вчера был здесь — настолько близко оказался этот сад, — а потом отлучился домой переодеться или что-то в этом роде.

В большой зал я даже не зашел — душевных сил не хватило. Ведь тогда, спустившись из студии, я сказал себе, что с меня хватит.

Между тем в студии этой не было ничего особенного. Самая обыкновенная театральная школа, курсы по подготовке кинофильмов — таких в больших городах десятки. По моим сведениям, мадам Пуленк организовала школу для своей сестры, болезненной женщины, балерины на пенсии. Там можно было обучаться танцам, изящным движениям, а главное — любви.

Перед домом шикарные автомобили, в коридорах шныряют молодые господа, некоторые из них даже в цилиндрах… Из-под полуопущенных ресниц, словно вода, холодно поблескивают глаза, ведь эти господа — особой, избранной породы, они неохотно дают понять, что замечают тебя.

О, знаю я, сколь завораживает это волшебство: любезничать с какой-нибудь Персефоной в темном зрительном зале, во время репетиций! Пока идет действие, барышня и сама задыхается от переполняющих ее классических страстей — знаю, что во все времена это было любимым развлечением знатных господ. Но чтобы здесь бывала та, кого я любил, чтобы она находила в этом удовольствие?..

Это одна сторона дела, а другая заключалась в следующем:

Близость или отдаленность события в подобных случаях одинаково играют на нервах человека. Все это случилось словно вчера и все же куда оно уже ушло, это вчера? В непостижимую даль, как уходят умершие. Туманная дымка отделяет нас от прошлого, путаница, хаос, наверняка вызванные теми ночами, когда я без сна ворочался в постели, или же теми вечерами, когда я вместе с упомянутой мудрой сеньоритой с короной роскошных волос разгуливал по одной из украшенных агавами аллей и, приподняв шляпу, раскланивался с господами, проносящимися мимо в своих легких колясках. Странная штука человеческая жизнь, быстротечная и неуловимая! Пожалуй, вернее всего будет уподобить ее единому вздоху. Кто поверит, к примеру, что в Южной Америке я носил бороду? Что содержал любовницу, ту или иную латиноамериканку или какую другую иностранную красотку. Они и отошли в дальние дали.

И все же, хотя столь многое теперь разделяло нас с женой во времени, с ней самой в душе моей ничего не происходило. В неком заколдованном царстве, немом и недвижном, она обреталась близ моего сердца, где-то в соседней комнате, скажем так. Стоило только туда войти, и она была там, погруженная в ничем не нарушаемую тишину, и читала свои заумные книжки. И лишь сейчас, после стольких лет, выяснилось, как обстоит дело со мной, и наверное, потому, что мне до такой степени не хотелось вспоминать ее. Оказалось, что мне приятно было бы отсюда заглянуть ненадолго в «Брайтон», сесть за свой столик в углу, где спина защищена стеной, и оттуда вновь вернуться домой, разложить перед собою свои обширные ведомости да реестры и погрузиться в работу при свете лампы под круглым абажуром.

Вот из-за чего, собственно, я все это рассказываю.

Ее роковую близость чувствовал я и тогда, в тот день. Ведь все же в ее руках была моя жизнь в этом городе, не следует забывать, что именно она выцарапала меня у смерти. Я неотступно думал об этом, и передо мной возникала одна и та же картина, о которой я ни разу не вспоминал с тех пор: я болен и притворяюсь, будто сплю… Да-да, все так и было. Мне хотелось, чтобы она хоть немного отдохнула. Но она все-таки проверяла, как я, что со мной, низко склонялась над постелью, и к лицу ее приливала кровь. А в глазах застыло выражение глубокой озабоченности.

Значит, все-таки она любила меня — вот что хотел я доказать себе, каждой вспышкой чувств. Хотя тогда я уже вышел на улицу. На душе было до того хорошо, благостно, точно озарило ее горним светом.

От минутной, мимолетной надежды, что жена все-таки любила меня.

И это, конечно, беда, и немалая: что я по-прежнему чувствую себя на седьмом небе от одной этой мысли!

— Уймись, глупый болтун! — попытался я вновь отогнать ее от себя. Но тщетно.

Ведь говорю же, не знаю, что бы я отдал сейчас за возможность вернуться домой, как прежде. Не куда-нибудь еще, а только туда. То бишь к ненавистным крышам, над которыми перед закатом кружат белые голуби.

А тут еще это убогое предрассветное кафе с Лиззи и Додофэ. Вот почему я запер накрепко, причем окончательно, дверь в другую, близкую сердцу комнату.

Цвет ее глаз я с трудом припоминаю, сколько бы ни напрягал память. Прежде я называл их голубыми, но, пожалуй, это было не так. Скорее, цвета янтаря — таково мое впечатление, — янтаря, темневшего от сильных страстей, или же отливающего синевой в ненастье. Далее: была ли она упоительной или же скучной? Красивой или нет? Теперь, как правило, лицо ее представляется мне заспанным, а волосы — взлохмаченными. И тогда она кажется мне красивой.

На этом, пожалуй, можно бы и закончить, поскольку исчерпан круг воспоминаний, которые я спозаранку позволяю себе поворошить. Уж в этакой малости грех себе отказывать. Ни к морфию не прибегаешь, ни кокаином не балуешься… должна же быть у человека хоть какая-то дурная привычка. Если нет у меня ни будущего, ни надежд, да еще и отречься от прошлого, что же останется мне под конец? О чем тогда размышлять по утрам, не о пипетке же, которую держишь в руках? Кстати, я пришел к одному важному выводу, и как раз в ходе раздумий на заре нового дня. До сути вещей докопаться невозможно. Крути-верти сколько угодно — невозможно прожить их во всей глубине и полноте, ибо жизнь не поддается глубинному проникновению, и мы, судя по всему, касаемся лишь ее поверхности, ее пенной накипи.

Ведь не будь это так, чем тогда объяснить, что порой меня даже охватывает сомнение, действительно ли произошло со мной все то, что я изо всех сил пытаюсь сохранить в себе. Не уверен, признаюсь откровенно. У прошедшего есть свойство испариться, развеяться туманной дымкой, и память ему это позволяет. Как же это понимать? Выходит, душа сродни воздуху или воде, коль скоро от всплесков ее и следа не остается?

С другой стороны: если допустить, что я всецело постиг случившееся, то как объяснить, что я и по сей день в состоянии ворошить прошлое и изо дня в день открываю в нем нечто новое… что иногда оно кажется мне сладостным, а в другой раз — горьким… Не стану продолжать, поскольку это уводит в бесконечность — в нескончаемость раздумий. Достаточно сказать, что мне приятно время от времени копошиться в этих мыслях, а предрассветный сумрак — весьма подходящая пора для подобных занятий. Закутаешься поплотнее в одеяло и чувствуешь, как в голове постепенно яснеет, как во внешнем мире за окном. Ощущение настолько приятное, что наверняка захватило бы меня целиком, не будь я властен над собой. Но я собой владею и даже разработал на этот случай психологическую практику: полчаса даны на откуп мечтам, после чего я мигом вскакиваю с постели и начинаю новый день. Лучшее средство против подобных «запоев» — непрестанно находиться в движении. И уж коль скоро мы об этом заговорили, перейдем к перечислению моих новейших парижских впечатлений.

Начнем с самого главного: я все же поступил в университет. Конечно, не студентом, а вольнослушателем. Что послужило тому причиной? Не справляясь с химией в одиночку, я нанял себе репетитора. Но тот получил работу где-то за границей и уехал. А поскольку он и ранее водил меня иногда в университет, чтобы продемонстрировать кое-какие опыты (сам-то он служил практикантом в институте химии), я не стал подыскивать себе другого наставника, а взял да записался на курс. Посмотрим, справлюсь ли?

Вот и вся предыстория.

Тем самым мне удалось подавить в себе чувство страха, с детских лет охватывавшего меня при виде храма науки, а в последнее время — главным образом из-за возраста: мне, мол, там не место. Но теперь, когда я увидел, что ни одна живая душа на меня внимания не обращает, я разохотился, даже, можно сказать, вошел в раж.

И действительно трудился на совесть, с утра до вечера, не то что какой-нибудь студент. Корпел, не поднимая головы. Поначалу возникали кое-какие досадные обстоятельства, но я их быстро преодолел. Упомяну хотя бы одно: странной казалась мне эта нынешняя молодежь, никак я не мог к ней приноровиться.

«То ли дело в наше время!.. — так и просится на язык. — Тогда и молодежь была другая». Черта лысого, такая же точно была, как и теперь. Человек во все времена одинаков, разве что одежда меняется — сегодня, скажем, чуть покороче да поведение раскованнее. Пожалуй.

Молодежь устремлялась потоком. И не сказать, чтобы страстно — равнодушной массой, как воды Миссисипи. Швыряли на столы тетрадки и насвистывали сквозь зубы. Понимай так, что они неколебимы и стойки. Только в чем они столь уж неколебимы?.. Я в ту пору вечерами почитывал прозу Леопарди, очень талантливый был человек, блестящий ум, и мне иногда думалось: а что сказал бы на это Леопарди? Да ничего не сказал бы. Тогда чего уж мне говорить?

Должно быть, эта молодежь — коммунистических убеждений, предполагал я. Ничуть не бывало. Потому что доводилось слышать и такие высказывания:

— Воображаете, будто меня интересует коллективное сообщество?

— А вы думаете, мне оно нужно?

— Ха-ха! — прозвучало рядом. Значит, и там, в углу, сыскался кто-то, кого коллективное сообщество не волновало. Только в чем же тогда они столь уж неколебимы?

«В своей юности, бестолковый старик, вот в чем!» — одергивал я себя и продолжал работу.

Однако была среди них одна барышня, которая больше других выводила меня из равновесия. Правда, лишь поначалу.

Вдобавок та самая, кому мой прежний учитель поручил следить за моей лабораторной работой.

Вполне порядочная барышня, не придерешься: прилично одета, уши, нос, ноги — все безупречно, но почему-то ужасно скучная. Может, их специально натаскивают на уныние и серость? — думалось мне. На ногах грубые ботинки — конечно же на низком каблуке, волосы зачесаны назад… Все бы это полбеды, прямое следствие научных занятий. Но чтобы у нее не нашлось ни одного доброго слова для человека в летах, который столь одинок и к тому же старательно выполняет свое дело!

— Неплохо, — небрежно бросала она. Максимум, чего от нее дождешься. А я, признаться, рассчитывал на большее. Ребячество, сам понимаю, но хотелось большего.

— Это хорошо, а это не очень, — так она изволила оценивать плоды моих напряженных усилий.

Поначалу я пытался было к ней подкатиться. Обращаясь к ней, говорил, например, что погода сегодня пасмурная. «Да», — отвечала она. «Вроде бы тучи рассеиваются», — замечал я. Она и на это согласно кивала.

«Ну, погоди! — думал я. — Заговоришь ты со мной по-другому». Знаю я силу своего взгляда. Смотришь, смотришь, бывало на этакую безукоризненную барышню до тех пор, покуда она не придет в смущение и не примется сама сообщать мне, какая нынче погода. Все именно так и произошло. Но к этому повороту событий мы еще вернемся.

Я продолжал трудиться со все возрастающим интересом — и это главное. По-моему, интересней химии не сыщешь.

Какую поистине поэтическую радость испытываешь, сделав хоть самое пустяковое открытие в науке, не понять тому, кто сам этого не пережил. Одно наблюдение за преобразованиями веществ чего стоит. Допустим, есть у тебя какой-нибудь голубой газ — я колдовал над ним какое-то время, и вскоре им можно было гвозди забивать, настолько твердым он делался. То есть нечто воздушное превратилось в твердое вещество — ну, разве это не радость? Кстати, я мысленно лелеял мечту о небольшой, идеально обставленной лаборатории, где можно бы производить эксперименты над некоторыми легко вступающими в реакцию веществами. Особенно волновали мое воображение карбамиды, они не только кислотоустойчивы и могут служить изоляторами, но и не хрупки — такие очень нужны современной промышленности, я давно был наслышан об этом.

Пожалуй, и достаточно о химии. Вечера же я посвящал чтению. Теперь и я отдавал предпочтение «книгам возвышенного рода», хотя, конечно, чтение мое не было систематическим, брал то, что настойчиво рекомендовал книготорговец. Однако литература не для меня, не находил я в ней особой радости, о чем красноречиво свидетельствуют мои замечания о прочитанном. Например:

Ли Мастерс: надгробья у него хороши, остальное — нет.

Улисс: мура собачья.

Ромен Роллан: приторная тягомотина.

Верфель — бельгийский автор — сплошь тошнотворная стряпня.

И далее в таком же роде.

Оставим это, в литературе я не смыслю. Кому-то, может, и покажется смешной моя наивность, но все равно признаюсь, что Диккенс, например, доставил мне наибольшую радость, особенно одной своей книгой. И покуда жив, незабываемым останется Рождество, которое я провел с ним. На весь день зарядил дождь, и я с утра до вечера буквально ничем другим не занимался, кроме как ел хлеб всухомятку и читал Диккенса. Чтение затянулось до глубокой ночи, до полного одурения, я пережил тогда восторженный подъем, как во времена далекой юности. Изредка подходил к окну, глядел на унылый дождь… И не переставая курил трубку.

Это впечатление было не чета прочим моим попыткам приобщиться к литературе. Кстати замечу: упивался я приключениями Дэвида Копперфилда.

Пишу обо всем этом не зря, так как своими вышеупомянутыми дилетантскими соображениями я поделился и с ученой барышней из университета. С моей наставницей. Назовем ее мадемуазель Брабан-Жюи, поскольку отношения между нами стали очень хорошими, сверх всяких ожиданий. Произошло это так.

Дело-то предельно простое. Я обходился с ней в точности так же, как она со мной. Стоило ей сделать замечание по поводу моей работы, и я принимался чесать в затылке или делал вид, будто сдерживаю зевок, не выспался, мол, человек. И никогда не снисходил до учтивостей типа: «Все понятно, мадемуазель, весьма обязан», — никогда не поддакивал, не смеялся с готовностью над шутками и даже не заглядывал улыбчиво ей в глаза, как было принято в былые времена. Ах, вам нравится, когда у человека вид унылый, как постный суп? Пожалуйста. То есть вел себя так, как в блистательную нынешнюю пору не только ждут, но и требуют от современного джентльмена, которого ничем не удивишь.

И тактика моя имела успех. Равно как и вышеупомянутые долгие взгляды, которыми я одаривал мадемуазель — ни заинтересованные, ни безразличные — так, никакие. Словно бы человек бездумно уставился куда-то. Но можно себе представить картину: многоопытный взгляд неотступно покоится на разгоряченном личике молодой девушки и ее нежных грудках… Ведь что-то выражает даже такой невыразительный взгляд, не правда ли? Вот только что именно — не угадать. И какой же героизм следует проявить молодой барышне, чтобы сдержать свое любопытство! Каждые две недели у нас проводились так называемые симпозиумы, на которых лекторам поручалось разобъяснять нам новейшие экспериментальные техники и все необходимые для этого научные сведения. Я пользовался подобными случаями. Не демонстративно — по-прежнему в меру. Смотрю, смотрю, а потом вдруг ничего. Вроде бы я даже забыл о существовании мадемуазель, которая находится здесь же, в аудитории.

И в один из таких моментов вдруг замечаю, что на сей раз ее взгляд устремлен на меня, да как!.. Правда, смотрела она не на меня, а на мой карандаш, но с каким вниманием, даже бровки подрагивали. Словно бы одна мысль тяготила ее: неужели ей так никогда и не выйти замуж? Потому как дыхание ее было учащенным.

Более того, она трогательно покраснела, заметив, что я наблюдаю за ней.

«Дела идут отлично!» — порадовался я про себя и оказался прав.

Вскоре после этого эпизода она все-таки заговорила со мной. Удостоила замечания — о, чудо из чудес!

— Как здесь жарко, — обратилась она ко мне. Конечно, пока что пренебрежительно, сквозь зубы.

Сама она тем временем проверяла цвета реакций, упершись полной грудью в тяжелый стеллаж, где хранились лабораторные приборы, но сейчас он как раз был пуст. И в результате этого усилия груди ее пришли в движение. И что были они прекрасны — не отрицаю. И солнце как раз в этот момент направило свои лучи на ее волосы, отчего последние занялись пламенем. И что волосы ее тоже были прекрасны, я конечно же не отрицаю.

Барышня была блондинкой, как все шведки. (Хотя, как выяснилось впоследствии, по материнской линии она была хорватского происхождения.) К тому же стройная, особенно хороши изгибы бедер.

И все же я не ответил ей расхожей банальностью и не бросился тотчас открывать окно. Вместо сих общепринятых глупостей я предпочел нечто новенькое: перечить, чтоб ей пусто было, показать, что у тебя своя башка на плечах.

— Не так уж и жарко, — обронил я, хотя жарища была страшная.

— Как? — переспросила она, но затем ей пришла в голову другая мысль.

— Конечно! — воскликнула она. — Вы же бывший моряк, так что к жаре вам не привыкать.

И снова я был очень доволен. Конечно, и моряку в жару может быть жарко, но что здесь особенно интересно?

— Что здесь интересного? — посмотрел я ей в глаза. То, что она, оказывается, знает, кто я такой. Это уже кое-что. А что еще? То, что есть возможность сразу же завязать приятную беседу. Но я пока что не выказал подобной склонности. Вместо этого, уставясь на нее ничего не выражающим, загадочно неподвижным взглядом, свойственным животным, я ответил ей, улыбаясь:

— О да, конечно.

Начало было положено. Несколько дней спустя, когда у меня было при себе кой-какое чтиво, она вновь удостоила меня вниманием, взглянув на заголовок. Книгу я только что принес из лавки — Джон Беньян[9]. Поскольку книготорговец внушил мне, что образованный человек непременно должен ознакомиться с нею, я и купил. Подумал: вдруг да удастся стать религиозным, во всяком случае, не повредит. Мадемуазель взяла книгу в руки, перелистала, положила на место.

— Религиозная книга? — надменно осведомилась она.

— Да, — ответил я. — Но решил прочесть лишь потому, что автор — мой друг. — Взял Беньяна себе в приятели, хотя вот уже двести пятьдесят лет его не было в живых. Но я подумал, не беда. Она все равно не знает, кто такой Беньян и с чем его едят, а если и знает, пускай малость поломает голову, что я за таинственный такой человек. Только этого ведь маловато, — чувствовал я. — Надо бы поразить ее еще чем-то, но чем? А как насчет малой порции героизма? Как ни крути, а он и поныне оказывает на женскую душу такое же воздействие, как во времена Ланселота и рыцарских турниров. И тогда сразу слезает маска из папье-маше с личика этих ученых ангелочков, и мигом выясняется, что у барышни-то еще молоко на губах не обсохло. Примерно так все и получилось. Лаборанта под рукой не оказалось, а ей понадобился кислород, иначе опыт сорвется.

Ну я и подхватил баллон какой побольше, фунтов этак на восемьдесят, и, как носят младенцев на руках, поднес ей, поставил под нос. Пусть изучает. Она похлопала глазками, потому как все же проняло ее, бедняжку, но на этом дело не кончилось, поскольку поперек дороги встал стеллаж (тот самый, который в прошлый раз пустовал), а шланг у баллона был слишком короткий, и так далее. А стеллаж этот, по моей прикидке, тянул минимум центнера на полтора.

Я выждал немного — пусть повозится сама, но когда у нее сквозь зубы посыпались ругательства (что, видимо, также неотделимо от их хваленой неколебимости), я взялся за дело и ловким приемом действительно сдвинул в сторону неподъемный стальной каркас. Такое проявление доблести она не могла обойти молчанием.

— Ну и силища у вас! — поразилась она.

— Полно вам, сущие пустяки! — ответил я с таким пренебрежением, что сами герцоги Гизы позавидовали бы.

А через несколько дней мы уже вместе отправились на концерт — ей-ей! У нее, мол, лишний билет по абонементу и так далее. В образовании моем большие прорехи, подумалось мне, и по части музыки я профан, отчего бы не пообтесаться хотя бы в этой области? Пускай барышня мне растолковывает да объясняет, оказалось, у нее прямо-таки страсть объяснять все, что ни попадя. Ну, и подтвердилось мое предположение: она еще совсем зеленая девчушка.

Мадемуазель активно просвещала меня насчет музыки, мол, это — чудо как хорошо, а то — и вовсе прекрасно… Ведь с тех пор мы частенько посещали вместе разные концерты — по крайней мере два вечера в неделю у меня были заняты, не на что было жаловаться. Тем более что и сестренка мадемуазель всегда была с нами, еще более юное, тоненькое создание и с еще более пылающей гривой. Глаза у нее были настолько доверчивыми и вместе с тем вызывающе дерзкими, словно вот-вот разразится революция и тем самым девчушка докажет мне что-то. Должен признаться, даже седеющий джентльмен вроде меня не способен был вынести огонь этих глаз без ощущения некоего обворожительного блаженства. Ну, а уж когда по пути домой сестры начинали спорить… А в спор они вступали сразу. Я же изо всех сил замедлял шаги, чтобы продлить наслаждение. Наверное, нет нужды говорить, что для меня это было слаще всякой музыки.

— Вот если я выйду замуж, — заявила однажды малышка, — я хочу во всех отношениях быть единым существом с моим мужем.

«Ах ты, радость моя, — думал я, — обожаю тебя!» Но, конечно, и виду не подал.

Ведь с этими девушками следовало обращаться очень бережно, как с заблудившимися собачонками, остерегаться резких движений, чтобы не спугнуть их. Поэтому я молчал, как в рот воды набрал, лишь в случае необходимости с серьезнейшим видом кивал:

— Совершенно верно, мадемуазель, вы абсолютно правы.

— Вот видишь, и месье того же мнения, — тотчас говорила она старшей сестре. (Имя мое она, разумеется, не могла запомнить, да и не хотела. Однажды у нас даже зашла об этом речь:

— Никак не могу запомнить, как вас зовут! Но вы ведь не сердитесь на меня, правда? — спросила она, когда мы были одни. Впрочем, тотчас же и утешила сама себя:

— Да так ли уж важно имя, верно я говорю? Имя всего лишь условность, месье, не более того. Не все ли равно, как зовут человека? Главное, чтобы сердце у него было доброе. Правильно я рассуждаю?

И я заверил ее, что рассуждает она совершенно правильно, а сердце у меня действительно доброе. На что она тотчас же откликнулась: мол, не стоило даже говорить это, она и без того сразу же сама догадалась.

— Но как же можно об этом догадаться, золотко мое ненаглядное? Можно ли за такой короткий срок узнать человека?

О-о, я могу не сомневаться, она хорошо разбирается в людях.

Однако позволю себе продолжить описание их дискуссии по поводу замужества.)

— К чему выходить замуж такой самостоятельной девушке, как я, если не по душевной склонности? — адресовала она вопрос старшей сестре. — Ведь чувственность сама по себе меня не волнует.

Я развеселился еще больше. И что оставалось мне сказать, кроме обычного:

— Верно, мадемуазель, вы совершенно правы.

— Вот видишь, и месье правильного мнения на этот счет.

— Только потому, что признал твою правоту? — засмеялась старшая.

— Не только потому. Он вообще правильно рассуждает.

Мне впору было возгордиться собою.

А в чем, собственно, я признал ее правоту? По-моему, во всем. Ведь к самому спору я, откровенно говоря, не слишком прислушивался, разве что к деталям. И к отдельным интонациям, уподобясь золотоискателю: окружающая природа, пожалуй, и не интересует его, ему лишь бы не пропустить в реке самородки. Так и я. Голосок малышки звенел в моем сердце, как не зазвучать ни одному колокольчику. И что для меня по сравнению с этим какие-то пререкания из-за замужества или что другое!

— Что ты понимаешь в этих краеугольных институтах? Ты пока еще глупа как пробка! — старшая сестра горько рассмеялась.

Разумеется, я не слишком-то уразумел, о чем речь, но не стал допытываться. Такие понятия, как «краеугольные институты», решил я, столь же неотделимы от общего настроения современной эпохи, как сравнение с пробкой и тому подобное.

А старшая добавила, что брак как «прочный» институт изжил себя.

— Неужели ты сама не видишь? Слепая, что ли? — Это она малышке, у которой такие дивные сияющие глаза! — И вообще, где теперь найдешь таких, кто способен выдержать совместную жизнь с другим человеком, скажем, лет сорока?

— Сорок лет! — воскликнула моя сладкая, то бишь старшая, которая тоже стала казаться мне умилительной. На что младшая, мигом вмешавшись:

— Вот-вот, выставляй себя перед месье на посмешище! — Сама-то она сражалась за верность изо всех своих слабых силенок: да, существует на свете любовь до гроба, которую не поколебать ничем.

— Да, я верю в единственную любовь и верность, — повторяла она. И меня, у которого в этом деле был свой опыт, именно эти ее слова пробрали до самого сердца. Поистине странное существо человек, и странностям его несть числа. А малышка к тому же сразу выступила в мою защиту:

— Этот месье — человек непредвзятый, и я люблю его, так как вижу, что его можно бы привлечь на сторону нашего дела, — заявила она, едва только мы расселись. На сей раз мне удалось заманить их после концерта в кафе. Я давно хотел, но не решался.

К какому такому делу они желают меня привлечь? Понапрасну я задавал наводящие вопросы, ответа так и не добился. Меня они вообще исключили из разговора.

— Да, конечно, все это звучит красиво, только ведь ты не все знаешь, — высказалась старшая.

— Чего, например?

— Что дело требует не только непредвзятости, но и страсти.

— А я, по-вашему, недостаточно страстен?! — воскликнул я, упиваясь восторгом, но обе даже ухом не повели.

— Ты не знаешь мужчин, а иные из них настолько безалаберны по натуре…

— Это я, что ли, безалаберный? — взмолился я, ликуя в душе. Ведь теперь спор шел из-за меня, моей собственной персоны. Барышни обсуждали меня в моем присутствии, не обращая ни малейшего внимания на предмет спора. Это приятно щекотало нервы.

— Послушайте, но это, право же, некрасиво с вашей стороны отзываться обо мне столь нелестным образом! Разве я недостаточно усидчив в научных занятиях? Не лезу из кожи вон, стараясь заслужить ваше одобрение?

— Речь идет не об усидчивости! — осадила меня старшая. — Могли бы вы, например, убить Барту[10]? — неожиданно озадачила она меня вопросом.

— Да-да, правильно! Или Трепова[11]? Или того же дядюшку Дрентельна[12]?

— Милые дамы, как я мог бы убить, ежели я даже не знаю, кто такой дядюшка Дрентельн? Как прикажете вас понимать? Или вы просто шутите?

— Причем здесь шутки? Как говорим, так и надо понимать. Буквально, слово в слово, — набросились на меня обе. Теперь они выступали заодно.

— Отвечайте прямо и откровенно, месье.

— Вот именно! Никогда не увиливайте от вопросов.

— Помилуйте, дамы, но что мне за дело до хорватской политики?! — Мне пришло на ум, что девушки, видимо, враждебно настроены к хорватам.

— Это не только хорватская политика, — возразила одна.

— И если вас это не волнует, остается лишь удивляться. Однако это о многом говорит, — подхватила другая.

— О да, тем самым выражен весь его мир.

— Вот видишь? Я же тебе говорила: этот господин напрочь лишен убеждений!

— Нас разделяет целый мир! — заявила старшая. Но, к счастью, подошел официант.

Сев в лужу в политике, я скромно заказал грог. Но обе соплюшки потребовали еще и яичный ликер. Я подчинился. Душа моя пребывала в смятении: которую же из двух мне предпочесть? Впрочем, по всей вероятности, вопрос был уже решен. Хотя бы по той причине, что малышка всегда называла меня «этот месье», а старшая — вообще никак. И мне этого было достаточно: вот что значит погоня за званиями-названиями. Мне мой новый ранг очень нравился. Если бы весь вечер она ничего другого не говорила, кроме как «месье» и снова «месье», я пребывал бы на вершине блаженства.

Но как мне теперь определиться с внешней политикой?

— Ведь мы — члены ВКТ[13], — заявила младшая, сбавив тон и облизывая ложку, которой размешивала яичный ликер. (Старшая тем временем отлучилась позвонить домой, сказать, чтобы их не ждали.) — Только не говорите об этом при Мадлен, — добавила она. — Ей это не понравится.

Члены ВКТ? Ух, как страшно! Я чуть не рассмеялся вслух.

— А вы кто? — спрашивает она меня.

— Я? Да никто. Всего лишь дурацкий голландец, золотко мое ненаглядное.

— Не называйте меня так.

— Ладно, не буду. Но вы действительно золото и правда ненаглядная.

— Возможно. Но не ваша.

— Не моя? Ничего не попишешь, коль скоро вы обе такие бессердечные. Но вы слегка заблуждаетесь. Ведь когда я смотрю на вас, вы хоть капельку, хоть чуточку все-таки моя. Придется вам свыкнуться с этой мыслью, мадемуазель.

— Ах, тогда уж лучше я надену вуаль, — сказала она. — Если в мире совершается такое насилие.

— Насилие! — рассмеялся я. — Хотите лишить нас даже радости лицезреть вас? Не надевайте вуаль! — взмолился я. — Не надевайте вуаль, дитя мое. Обещаю вести себя сдержаннее. Буду скромным и печальным.

— Не будьте печальным.

— Ладно, не буду.

— Но как это могло случиться, что вы никуда не примкнули, не прибились ни к какому берегу? — опять принялась она за свое. Никак не удавалось отвлечь ее от политики. — Как это может быть, месье? — сокрушалась она. — Неужели вы никогда не задумывались над своими убеждениями, над симпатиями к той или иной партии?

— Я постараюсь, — покаянно произнес я. — Исправлю все свои упущения. Вот увидите, какое я проявлю усердие. И знаете, почему? — я посмотрел ей в глаза. — Потому что я всем сердцем обожаю вас.

— Не говорите — обожаю.

— Не буду.

— Все это никчемные слова — правда-правда. Ухаживания сомнительного толка и пустые разговоры.

— Это не пустые разговоры, клянусь, и докажу вам на деле. Буду поступать так, как вы пожелаете. Сделаю все так, как вы распорядитесь. Чтобы вы поняли, что я слов на ветер не бросаю.

Тут она все же посерьезнела. Сказала, что в таком случае я, мол, должен пожертвовать свое состояние, ведь они наслышаны о том, как много у меня денег и какая красивая квартира. — А зачем? — она подняла на меня свои ясные глаза. — К чему хранить художественные сокровища, когда в мире царит нищета? Пожертвуйте свое состояние на партийные нужды или раздайте неимущим.

Затем поинтересовалась, правда ли, что я очень сильный, не хуже какого-нибудь атлета? — Я сказал — да, и по всей вероятности, покраснел при этом.

— Нечего стесняться, это очень важно! — заверяет меня она. — Нам иногда требуется и физическая сила… — И многозначительно посмотрела мне в глаза. — Все это нам рассказал месье Пети. (Мой наставник, отбывший в Америку.) — Но месье Пети не назовешь порядочным человеком, это она говорит мне по секрету. Потому что понапрасну обнадежил бедняжку Мадлен (то бишь ее сестричку), и оттого Мадлен всегда грустит. Понятна ли мне теперь суть дела? Ведь он обещал жениться на ней…

Но все это, конечно, глубокая тайна. И упаси меня Бог проболтаться при ней, что я в курсе дела…

Ох, бедняжки мои! Лишь теперь мне стал ясен смысл рассеянных движений мадемуазель и ее привычки, откинув голову назад, уставиться через окно куда-то в дальние дали, должно быть, туда, где Америка. Ах, какая незадача…

Затем мы еще выпили шампанского, барышни загорелись от него, как электрические лампочки. И бросали на меня несмелые взгляды. Им было хорошо и все же беспокойно. Значит, надо вызвать их доверие, иначе, того гляди, вспугнешь ненароком.

И я пустился в рассуждения. Той ночью говорил много и о многом. О чем же? Например, о музыке. Хвалил классику и современную музыку, уверял, будто в восторге от нее. Хотя, откровенно говоря, на этих концертах я лишь убедился, до какой степени она кажется мне скучной — если и не вся, то по большей части. Возможно, представления мои ошибочны, но все же приведу их здесь. Путь, которым идет этот вид искусства в данный момент, я считаю безнадежным. Бесперспективным, тупиковым. Он чересчур развит: что касается технических средств, этот аппарат непомерно обширен — но стоит ли объяснять? Ничто не способно настолько соблазнить композитора, сбить его с верного пути, как изобилие подобного рода. При более скромных средствах выражения искусство становится более проникновенным, задушевным — вот что мне хотелось подчеркнуть. Скажем, нота или две, какое-нибудь фоновое сопровождение к ним, как во времена расцвета лютневой музыки — разве нужно большее? А тут тебе и гомофония и полифония, и чего только нет, тысячи звуковых оттенков и вариантов, и все это долгими часами, пока не устанешь до смерти.

«Ну, а как же шедевры, рожденные этим богатством?» — возразят мне. Конечно, никто не отвергает шедевры, если ему довелось когда-либо восхищаться ими. Но теперь, сказать по правде, даже они утомляют меня своими фантасмагориями.

А уж как напичкана музыка разными адажио — подобного злоупотребления всплесками чувств я не одобряю. Или взять к примеру абстрактность музыки: не поймешь, что она стремится разбудить в твоей душе — то ли первую любовь, то дли другие какие переживания. Конечно, выражена моя мысль грубо, но по сути, пожалуй, неглупа. Ведь чем отчетливее и узнаваемее элегическое настроение — логика чувств, — тем лучше, а расплывчатое и обобщенное вызывает лишь ощущение беспокойства. Во всяком случае, у меня. Впрочем, оставим теории, тем более что я не стал делиться с барышнями своими соображениями. Чего ради? Ведь стоит мне только высказаться напрямик, и конец нашим совместным вечерам, не бывать мне с ними на концертах. Могу ли я лишить себя общества этих юных существ?

Да ни за что на свете! Послушайте только, что они мне говорят:

— Умоляю, не оставляйте без внимания книги мадам Коллонтай. Благородной души мужчина просто обязан познакомиться с ними.

У меня даже слезы выступили на глаза. Ведь девчушки при этом умоляюще сложили ручки — выпитое давало себя знать, переполнявшие их чувства рвались наружу. Ах, молодость, молодость! Что бы о ней ни говорили, пускай незрелая, пускай в подпитии, она всегда остается прекраснейшим вечнозеленым древом жизни, вызывающим восхищение.

— Месье, мы вас любим, знайте это, милый месье, очень любим, а это не пустяки, — сказала мне моя отрада, то бишь младшенькая.

Пугануть их, что ли, своей разносторонней ученостью, высказать свое мнение о жизни и смерти или о тоскливой и печальной земной любви? Но не грех ли заниматься профанацией? Ведь кто-то должен взвалить на себя бремя лжи. Чаще всего это долг старшего. И правильно поступает, бедолага.

Когда мы вышли на улицу, я обратился к юным душам с такой тирадой:

— Ах вы, проказницы этакие! Не совестно ли возвращаться домой об эту пору? — и засмеялся счастливым смехом. Занимался рассвет — зеленоватый, пенистый, вздымался он из земных глубин. Я взял девчушек под руки, поскольку обе неуверенно держались на ногах. И продолжил свои речи:

— Обе вы мне в дочери годитесь. По утрам отправлялись бы в школу и просили бы у меня денег на завтрак.

— А я бы не давал, делал вид, будто жмотничаю. Вам пришлось бы протягивать свои ручонки. Я же смеялся бы про себя, думая: ну, зачем мне теперь шоколад? А им очень хочется сладенького, этим озорным баловницам.

Я старался не смотреть на них, чтобы не показать, как я расчувствовался.

— Теперь же дело обернулось так, что я обожаю вас, — говорил я вроде как самому себе. — Да-да, именно так, к чему отрицать? Но вас обеих, ей-ей.

Сестры переглянулись.

— Обожаю всей душой, — повторил я, — и не знаю, чем это кончится. — И даже объяснил им: не хочу, мол, я бросать вызов судьбе или выставить себя перед ними на посмешище. И неожиданно повернул разговор на другое.

— Взгляните-ка туда! Какой сказочной красоты рассвет! Разве не похоже, будто земля хотела бы вспорхнуть и улететь? Только не бывать тому.

— Что же из этого следует? Пусть объяснит мне, кто может. Разве могу поверить я или кто угодно другой, будто бы вся эта красота сотворена лишь для того, чтобы человек чувствовал себя здесь несчастным?

— Но мне ведь тоже еще хочется кой-чего от жизни! — непререкаемым тоном возражал я невидимому собеседнику. А поскольку натура моя неуемная, мне с трудом удавалось держать себя в узде. Яростно, захлебываясь от ненависти к самому себе, метался я ночами по комнатам.

— Отчего бы не подтолкнуть судьбу? Склонить голову, чтобы ей легче было нанести удар!

Иными словами, женюсь на ней, а там будь что будет. Конечно, при условии, что она согласна выйти за меня. Вдруг да согласится, разве можно знать заранее? Но ведь она ясно дала мне понять, насколько они обе любят меня. И что это, мол, не пустяк.

Какое там пустяк, в особенности для человека моих лет. Ведь чего же можно добиться, если перебиваешься с пятого на десятое, с одной мечты-прихоти на другую, совершенно не считаясь со своей судьбой?

Эх, пропади все пропадом! Не лучше ли тогда пожить еще хоть какое-то время в свое удовольствие. А если не получится, всегда можно помочь себе, облегчить свою участь…

К такому выводу я приходил сегодня. А назавтра думал: чушь несусветная. Потому как неосуществима. Стало быть, роковая глупость. И в таких случаях я подолгу разглядывал себя в зеркале.

«Лиса все та же, только макушка поредела», — говаривал, бывало, мой отец, а теперь вслед за ним повторяю и я. Вот ведь до чего дошло. Куда только не прокрадывается надвигающаяся старость? Не волосы — губы у меня сделались сероватыми и подглазья… там и сям бескровные тени. И этого не мог не заметить тот, кого дело касалось напрямую.

Но тщетно было внушать самому себе что угодно, против наваждения не устоишь. Оно набрасывалось на меня с неодолимой силой, особенно во сне. Так в одном из сновидений (возможно, под воздействием легенд священника Бархама или рисунков Тенньела[14]) я молил сказочного великана из ирландских саг, Финна, дать мне еще хоть малость пожить. Потому как противник одержал надо мною верх и — небывалое дело! — поставил ногу мне на шею.

— Что проку тебе меня убивать? — пытался я умилостивить его. Просил, молил, ссылаясь на то, что я еще молод, и время мое не приспело. А это уж и вовсе ерунда!

Правда, в том сне был я восемнадцатилетним юнцом, тощим и бледным.

Значит, женюсь на ней — опять начинал я сначала. — Или на старшей, — вдруг осенило меня. — Блестящий выход. Тогда можно будет видеться и с малышкой. Устрою так, чтобы она по воскресеньям обедала у нас или что-то в этом роде. Ведь никогда больше не видеть ее — немыслимое дело!

Малышку звали Луизой. Тонюсенькая была еще эта Луиза. Глаза большие, серьезные, а груди — ни намека, никаких тебе округлостей, одна суровая прямота, и я именно в эту ее суровую прямоту и влюбился. Смешна даже сама мысль, что со мной еще могло приключиться подобное? Я не задавался этим вопросом. Перед кем мне следовало бы стыдиться, если всякий раз, когда я бывал с нею, меня переполняло чувство, будто мир земной — достойное Творение. Не искусство, не музыка, не что другое, что напридумывал человек, а именно она.

А уж когда она захворала…

Какая пустота, какое зияние образовалось на концертах! Между тем подле меня сидела ее старшая сестра, но втуне. Как же я мог на Луизе жениться, если она способна создавать столь зияющую пустоту?

Когда же, по прошествии долгих недель, младшая появилась вновь, произошло нечто странное. Ее увидел я прежде всего, стоило мне переступить порог. Увидел сразу же, хотя зал был набит до отказа и вроде бы даже чуть возвысился или ярче стал освещен — во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Короче говоря, таких возвышенных чувств я не испытывал даже в молодости.

Замечу, что Мадлен была всего лишь тремя годами старше малышки и все же склонялась к браку со мной — тогда это уже стало ясно. Откуда? Существуют ведь всякие признаки. К примеру, теперь она иногда готовила чай и на мою долю. Вроде бы ничего особенного, такой обычай заведен в университетских лабораториях. Но она при этом заботилась обо мне, мягко, деликатно, справлялась, не устал ли я. Не пора ли отправляться домой? А главное — как она принимала мои цветы, поскольку теперь я приносил ей каждый день несколько штук или небольшой букетик. И так как являлся я, как правило, раньше, то молча клал цветы ей на стол. Она тоже ничего не говорила. Именно в этом умолчании и таился особый смысл ситуации. В том, как нежно она брала цветы в руки, как ставила их в воду и ухаживала за ними — каждым ее движением подчеркивалась значимость происходящего. И цветы стояли перед ней до самого вечера, рядом с дневником эксперимента, в чистом стакане.

Словом, все было ясно, никаких сомнений.

Уж если она согласна, тогда, глядишь, и малышка согласится. Почему бы и нет? Три года — невелика разница.

А потом, в один прекрасный день, я очень испугался. Это случилось в тот самый вечер, когда младшая снова появилась на концерте. Она стояла прямо под большой люстрой, в окружении людей, бледненькая после болезни, но вмиг расцвела при виде меня. Сразу же покинула общество, а в глазах такое сияние!

— О, дорогой месье, как я рада снова видеть вас! — ликующе произнесла она и у всех на глазах прижала руку мою к сердцу. — Правда же, мы останемся друзьями? — шепнула она, поскольку тут подошла и Мадлен.

От этого вопроса я враз погрузился в тоску. Что значит «останемся друзьями»? Впрочем, она же сама избавила меня от сомнений на этот счет.

— Мы говорили о вас с Мадлен и сочли вас очень подходящей парой для нее, месье, — совсем по-детски шепнула она мне во время концерта.

Словом, вопрос решен: я должен жениться на Мадлен.

Ох, уж эти злосчастные цветы! Что же я наделал?!

Следует заметить, что концерт по чистой случайности затянулся надолго и был ужасно, можно сказать, до остервенения скучным. Два с половиной часа на зрителей изливали восторженные всплески известного композитора по фамилии Малер, у меня аж душа съежилась, а нервы вздыбились, что твои норовистые кони.

Оно и неудивительно. Я теперь определенно делаюсь больной от музыки, а уж тем более от такой. Подумать только: звучало штук пятьсот разных инструментов, клянусь, не меньше, а еще орган и певцы на хорах. Видать, композитор решил про себя: пускай галдят, жалко, что ли? И галдеж стоял оглушительный. То тебе контрабасы отдельно, то трубы, а потом все пятьсот вместе, так что даже потолок сотрясался.

«Ну, — подумал я, — по крайней мере избавлюсь от этого окаянного грохота. Все, хватит с меня и концертов этих, и всех моих запутанных делишек. Не играю я больше в прятки, потому как не хочу».

И надо же было так случиться, что на сей раз барышни снова запросились в кафе.

— Я хочу кофе со сливками, — объявила старшая.

— А мне — яичный ликер, — сказала младшая. Нежно и кротко. Даже губки облизывала заранее, предвкушая удовольствие. Но вдруг спохватилась.

Господи, да как же можно, ведь она только что встала с постели. Видимо, она решила оставить нас наедине.

— Как вы это себе представляете? — вырвалось у нее в сердцах, словно это мы ввели ее в соблазн. Видно было, что сердечко ее разрывается, но ради нас она готова пожертвовать даже яичным ликером. — Из-за меня не беспокойтесь, — с горечью произнесла она. — Я и одна доберусь домой. — И с этими словами ушла, не оглядываясь.

«Ну, что же, — подумал я, — тем лучше. Выложу все напрямик. Даже хорошо, что малышка ушла».

Не откладывая в долгий ящик, я изложил свои взгляды на музыку. И не какими-то там экивоками, а в открытую и, надо признать, столь неожиданно, словно намеревался вмиг сразить ее.

— Не нравится мне эта музыка, ничуть не нравится, — начал я.

И хотя до сих пор были у меня разные причины скрывать от нее свое мнение, но сейчас пора сказать друг другу правду. Так будет лучше.

— Как это понять? Вам совсем не понравилась музыка? — кротко воззрилась она на меня.

— Совсем. Ничего не нравилось! — с нажимом ответил я. (Конечно, это было сплошным преувеличением, излишне говорить, что некоторые произведения вполне пришлись мне по душе, но что поделаешь, когда прорывается долго сдерживаемый гнев.)

— Все не нравилось, мадемуазель, — повторил я. — Скучные эти произведения, как пареная морковь…

По коже побежали мурашки от наслаждения, что я наконец-то высказался.

Поразительно, с каким спокойствием отнеслась она к моей вспышке, с каким терпением. Вроде бы даже не очень удивилась — правда, слегка опустила глаза, словно человек, пытающийся справиться со своими чувствами или перелистывающий книгу. Так воспринимают люди науки неприятные истины.

«Таково положение дел», — наверняка подумала она про себя.

Это ее благородство еще более подчеркивало мою вину. Судя по всему, я действительно человек необузданный. Ну для чего, спрашивается, мне понадобилось так жестоко обращаться с этой девушкой? Разве не испытывал я к ней доброты или человеколюбия? Ведь даже на этот вопрос я не могу ответить: нет, мол, не испытывал. Тогда откуда во мне эта убийственная радость, будто я шандарахнул лопатой ее по темечку, будто свалил с души неподъемный мешок и швырнул его прямо ей в голову. Зато верно, что засела в этих так называемых культурных созданиях фальшь, пронизавшая их до мозга костей, ни черта они не смыслят в искусстве (не говоря уж про жизнь!), не знают-не ведают, когда и что следует считать хорошим и прекрасным. Вся суть их сводится к умствованию, они постоянно задаются про себя вопросом: а что сказал бы по этому поводу некий выдающийся разум? И в соответствии с этим соразмеряют свои восторги — видимо, так действует этот процесс. Но беда ли это? Почему бы и не признать за фальшью право на существование?

— Однако не думайте, будто бы я такой уж круглый дурак, — плутовато глянул я ей в глаза. — Пусть даже я не умею гладко выражать свои мысли. Этими вопросами я занимался еще в молодости, — говорю я теперь уже в легкой светской манере, с достоинством кивая головой, чтоб она не подумала, будто бы судьба свела ее с каким-нибудь охламоном, этаким неотесанным болваном, который мелет, что на ум взбредет.

— Прежде я очень хорошо умел играть на гобое в дуэте со скрипкой, что не так-то уж просто, мадемуазель, но у нас, голландских меломанов, это чуть ли не вошло в традицию.

После чего и выложил ей все в подробностях: занудство ораторий с их бесконечными речитативами, безрадостную пустоту мелодекламации, словом, все, что на душе накипело.

— Послушайте меня, мадемуазель, — разошелся я. — Плохие эти произведения, уже хотя бы потому, что чересчур длинные, и не только полны заурядных формальностей, но и перенапрягают внимание. А теперь слушайте меня внимательно. Как по-вашему, что такое искусство? Игра и игривость, сплошная легкость? Или же вам кажется: то, что в этой области не ублажает чувственность, не овладевает нами спонтанно и всецело или же, по крайней мере, не в той степени, как можно получать от этого истинную радость? Ту, что мы называем радостью жизни. Ведь вы путаете обязанности с наслаждением. Вы стремитесь учиться или повышать свой культурный уровень, а воображаете, будто получаете радость. Вы усердно внимаете, мадемуазель, а думаете, будто охвачены восторгом. Жажду знаний вы изображаете даже перед самой собой, говоря себе: «Ах ты, Боже мой, да это же Бах! Стало быть, даже речитативы должны быть превосходны»…

Она вновь слегка потупилась. И вновь не теряя терпения.

— Ну, а короткие произведения? — осведомилась она бесстрастным тоном.

— Господи, ну, что тут сказать! — воскликнул я, проявив отличную выдержку и еще глубже спрятав свою враждебность. — Не много радости я в них нашел. Взять, к примеру, эту песенку: «Мал золотник, да дорог. Взгляните на жемчуг, взгляните на розы — тоже малы? Да, малы, но как дороги вам!» — Это, по-вашему, песня? Обывательское нравоучение, как бы занимательно ни подчеркивал сочинитель ничтожно крохотные размеры жемчужины: «Ах ты, це-е-енная, бесценная моя!..»[15] Напевать этот «шедевр», занимаясь глажкой белья или потешая своего ребенка? Я готов был на стенку лезть, когда публика пришла в экстаз и чуть не отбила себе в кровь ладони.

— И вы тоже, — мигом вставила мадемуазель.

— Что значит — и я тоже?

— Вы тоже аплодировали, — ответила она, на сей раз вскинув головку. — И даже особо отметили на улице — прекрасно помню, — какая остроумная, хотя и предельно простая истина.

— Возможно… — уклончиво ответил я. Что уж тут приукрашивать действительность, было дело, за что теперь мне и утерли нос.

— Возможно, — повторил я. — Бывает. Столько нагородишь за жизнь, всего не упомнить…

— Даже вопреки убеждениям, месье?

— Да. В растерянности.

— Что значит — в растерянности?

— Ну, покоряясь неизбежному.

— Не понимаю!

— Как бы объяснить подоходчивей, мадемуазель Мадлен? Человек подчиняется большинству, это происходит не только со мной, многие попадают в такое же положение. Более того, именно так и зарождаются иные успехи, уверяю вас. Сидит человек в зале и говорит себе: не могут же все они быть глупцами, если так бурно аплодируют! Значит, беда во мне? Вдруг и правда соль земли в том, что жемчужина такая крохотная? И тоже давай наяривать. Не хочется выглядеть дураком перед другими, мадемуазель.

— Это понятно, — отвечает она. — Но восторгаться? Вопреки своему убеждению прикидываться восхищенным, да еще и объяснять причину столь небывалого одобрения — не кажется ли вам, что вы слишком далеко зашли? Ведь это уже почти лицедейство!

— И такое случается, — притормозил я, не зная, что возразить. — Иногда человек многое делает по принуждению.

— По принуждению? Странно слышать! Выходит, вы не всегда говорите правду?

— Не всегда. Определенно не всегда. Да и как же иначе, мадемуазель? Сама жизнь принуждает. Вы еще вспомните мои слова. Однако сейчас я искренен с вами — надеюсь, вы поверите мне даже после всех моих откровений.

— О, наверное. Только как узнать, когда оно, это «сейчас»?

— Тут уж я полагаюсь на подсказку вашего сердца, мадемуазель Мадлен.

— Сердце меня уже не раз обманывало, — снова вскинула она голову. Как в университете, когда о чем-то задумывалась, пригладив волосы назад… — Тогда, значит, я опять обманулась, — с улыбкой заметила она и призвала официанта, желая расплатиться.

— А ведь я собиралась выйти за вас замуж, — неожиданно добавила она.

— Что вы сказали, мадемуазель?

— Разве вы не заметили, что я принимала ваши знаки внимания? Думала связать свою судьбу с вашей, пускай хотя бы на время, пока вам приятно быть со мной. У меня было чувство, что мне наконец-то попался человек симпатичный и с характером…

— Вы так думали, мадемуазель?

— О, и сестренка все время подбадривала меня, говорила, что на сей раз мне нечего осторожничать, я могу быть спокойна. Как же она теперь расстроится, бедняжка! Ну, да ладно, — сказала она, и глаза ее затуманились.

Теперь можно было говорить ей что угодно.

— Из-за такого пустяка вы лишаете меня своего доверия?

— Может, для вас и пустяк, но меня он отталкивает. Не обижайтесь, но это именно так. И столь упорно разыгрывать свою роль, месье, — взялась она опять за свое. — Мы ведь не требовали от вас такой жертвы.

— Постойте, — прервал ее я. — Не стоит делать поспешные выводы. Вы еще молоды, Мадлен, у вас мало опыта. Жизнь нелегкая штука, она многому учит человека…

— Знаю! — оборвала она меня. — Учит обману, жестокости. Весь вопрос в том, кому что по душе. Что выберешь, из того и извлекай уроки.

— Обождите, — сказал я снова. — Вы очень умны, но всего и вы знать не можете. С каким трудом приходится человеку пробиваться в жизни, сколько раз проваливаешься, разбиваешься вдрызг, пока не доходишь своим умом до того, что одной голой справедливостью ничего не добьешься на свете.

— Тогда чего ради добиваться, если потом будет стыдно за свои результаты? — Мадемуазель вся вспыхнула. — И вообще, я презираю подобные теории, — добавила она. — Что без вранья не проживешь, что ложь выгоднее правды. Да, презираю, — повторила она. — Эти умствования подобраны на помойке, пусть там и остаются.

Что я ответил на это? Вероятно, ничего. И не только потому, что нечего было ответить, ведь девушка была абсолютно права — чистота вообще всегда права, — но в этот момент мне вспомнилась собственная молодость, моя тогдашняя бескомпромиссность и безжалостная суровость, с какою я сам отвергал подобные теории.

Неужели с годами все забывается? Наверное, я тоже покраснел. Словом, судя по всему, я слишком легко воспринимал эту барышню. Чересчур часто улыбался ее детской простоте и не замечал, что смеюсь над ее жизненной верой. Наверное, незачем говорить, что теперь у меня пропала всякая охота улыбаться.

Как же низко способен пасть человек!

И при этом все же не сдаться. Возможно, так и должно быть.

«Обожди пять минут», — обычно говорил я в молодости тем, кто сперва пер напролом, отстаивая какое-либо суждение, а затем внезапно и с такой же напористостью переходил в другую крайность, поддаваясь противнику. То есть сразу сдавал свои позиции. Такое поведение мне тоже не импонировало. Ведь и прежним своим убеждениям ты чем-то обязан. А уж опыту — и подавно.

Словом, я все же защищал себя, говоря: Господи, другие тоже были молодыми. К тому же, не очень давно, во всяком случае, мне так кажется, и был я не совсем уж ничтожеством. И у меня тоже были идеи, только одно дело идея, а другое — житейский опыт. В свое время я тоже не хотел верить в неизбежность компромиссов, но затем все-таки пришлось. Вот и она поверит, поклясться могу, и тогда вспомнит меня. Еще не раз упрется эта гордая барышня в стенку, пока не сообразит, почем фунт лиха… — И твердил про себя прочие банальные истины. Но пока что мадемуазель не отпускала хватки.

— Не сочтите за обиду, — посерьезнев, произнесла она, — но я еще тогда усомнилась в вас, когда вы вздумали утверждать, будто бы Беньян ваш друг.

Выслушивать подобное не слишком приятно, тем более что она опять была права.

— Ну, видите ли, — отвечал я со всевозрастающим раздражением, — всего вам все равно не объяснишь, поскольку вы еще дети. Сказать прямо было бы грубостью, мы тогда еще были мало знакомы. Признаться, что я неверующий, но хотел бы обрести веру, и тому подобное? Что поэтому взял в руки книгу Беньяна? Выложить вам все свои сомнения, всю свою неуверенность?

— Да, — ответила она, не колеблясь. — Вы должны были отнестись ко мне с доверием. А если нет, все равно не обязательно было говорить неправду. Разве это не то же самое, что подсмеяться над человеком? — и, помолчав, добавила: — С тем, кого я уважаю, месье, я бы никогда так не поступила.

— Весьма похвально, — произнес я, а про себя подумал: теперь уже все равно, будь что будет. — А я еще, видите ли, выказывал восхищение музыкой, да? Но как, скажите на милость, мог я завоевать столь юные сердца, а ведь я обожал вас? — вопросил я со всем пылом, так что голос мой эхом отозвался в ночи. (Тем временем мы уже бродили по извилистым улочкам близ Вилль дю Темпль.) Иными словами, я наконец обрел свое «я» и свой голос, вновь утвердился в своей правоте, и тогда все пошло как надо. Вообще терпеть не могу высказываться изысканно и церемонно. Обозвал их пигалицами и попросил совета, как, по ее мнению, мне следовало обращаться с такими юными соплячками?

— Оставим это, — продолжил я, — дружбы вашей я не достоин, признаю. К тому же мы больше не свидимся, что делать! Человек многое способен выдержать, жизнь меня и этому научила. Однако несколько слов вы позволите мне на прощанье, не так ли, мадемуазель?

— Слушаю вас, — холодно проронила она.

— Я любил вас, но сестру вашу еще больше, — начал я, по-настоящему огорченный ее поведением. — Знаете ли, как я ее любил? Как любят родную дочь и все же по-другому. Стало быть, средь всех напастей и превратностей судьбы, отчего сама любовь эта оборачивалась погибелью, как все, что мне выпадало пережить. Что же делать человеку, если он уже не слишком молод для таких чувств, вырвать сердце, что ли? Что мне делать, подскажите, мудрая барышня. Мудрейшая из мудрых на всем белом свете.

Она ошеломленно уставилась на меня. И вроде бы сказала даже, что я, мол, достаточно молодой или что-то в этом роде. Сказала ли, нет ли — неважно. Факт, что продолжила она так:

— Это, по крайней мере, честные слова. Я поговорю с сестренкой. Я ведь тоже ее люблю. Учтите, я жизнь готова за нее отдать! — пылко, страстно добавила она. С тем и оставила меня. Должно быть, потому, что на глазах у нее показались слезы.

«Пойдем дальше», — сказал я себе. Кстати, тогда-то и случилось со мной кое-что. Однажды ночью сажусь в постели и спрашиваю себя: «Ты действительно не хочешь больше жить в тоске?»

«Нет», — ответил я. Но затем поправился: «Да. Хочу.»

Ведь так уж оно повелось. Человек убивает себя годами, лишь бы заглушить в себе то, что и так прошло, и когда наконец осознает, что и впрямь все вроде бы утихло, удивленно озирается по сторонам. Как же так? Ужели и собственная жизнь ему не интересна? То, чем он прежде жил, его застарелая печаль и давний гнев? И тотчас в ужасе хватается за былое, как скупец — за вложенный капитал.

В общем, не получается. Нельзя избавиться от прошлого, в особенности, если не хочется. Если ничего не страшишься больше, чем абсолютной пустоты, когда ничего у тебя не останется.

Я еще упорней ухватился за работу, как оно в таких случаях и полагается. Теперь я еще труднее сносил одиночество, поскольку никого у меня не было, кроме моего слуги. Тот же настолько раздражал меня, что я стал обращаться с ним жестоко. Впрочем, оставим подробности.

И конечно, после всего случившегося мне пришлось оставить университет. В два счета я обосновался в городке неподалеку от столицы, где на ветеринарных курсах очень хорошо преподают практическую химию. Я и сейчас посещаю их. Приезжаю из Парижа четыре раза в неделю и очень доволен. Тем более что именно здесь мне удалось сделать два открытия, одно за другим, когда я еще, можно сказать, не успел погрузиться в работу (иногда удача сама идет навстречу): во-первых, применение электрического метода, второе опишу вкратце.

Я возился с титрированием, решал задачу совсем другого направления, когда вдруг получил неожиданный результат. Слияние двух жидкостей подсказало мне превосходную идею способа охлаждения, да так внезапно, что я отказывался верить собственным глазам: одно мгновение, и вдруг происходит чудо.

Все получилось чуть ли не без моего участия. Стоило мне соединить две жидкости, как в то же мгновение все вокруг них замерзло, даже сосуд с водой лопнул, поскольку реакцию я производил, смачивая сосуды в воде. И что главное: вещества довольно легко можно было отделить одно от другого, а стало быть, и в обращении они удобны… Какая блестящая перспектива!

Со мной обычно бывает так: я медленно раскачиваюсь — приятельница моей бывшей жены когда-то окрестила меня паровозом, очень точное сравнение, потому как святая правда: поначалу долго пыхтишь, а потом лечу — не остановишь, покуда не доведу все до самого конца.

Я накинулся на книги и журналы, целую неделю даже не раздевался и, лишь когда уже не в силах был справиться с перевозбуждением, валился в постель. Это моя давняя метода, не раз проверенная: как только перенапряжение достигает предела, я враз бросаю все и принимаюсь глазеть в потолок.

Так же было и в этот раз. Трое суток я провалялся в каком-то полузабытьи, чувствуя себя глубоко несчастным. Зачем оно мне? Денег, что ли, мало? Но честолюбие странная штука! Все силы жизни, все лучшее в себе человек бросает к ногам других, судя по всему, лишь ради того, чтобы снискать похвалу. Причем безо всякой корысти, ну не смешно ли? Чтобы мир отметил твои усилия рассеянным кивком. (Из чего следует вывод, что наверняка и сам мир держится на этом — на тщеславии да честолюбии. Давно говорили об этом, но теперь я и сам убедился.) Значит, мне нужны эти рассеянные кивки чужих людей? Ведь если нет, то к чему этот одержимый труд, когда я жажду лишь покоя? И я обрел его сейчас, разве нет? Даже руки не надо высовывать из-под одеяла.

И все же… В результате паровоз все же разогнался. Как-то вечером я выбрался из постели и замерзшими, закутанными руками принялся за чертежи. Наспех разработал планы двух разных конструкций, даже эскизы деталей набросал экспромтом, лишь бы были, чтобы не пришлось объяснять чертежникам суть. Ведь их сразу же расхватают. И уже стал раздумывать над механиками, у кого что буду заказывать, таков порядок: каждую деталь конструкции отдельно и у разных мастеров, а когда все части будут в сборе, самому составлять пробные образцы… В общем, все распланировал и даже взялся было за осуществление, как вдруг враз охладел. Мне сделалось очень стыдно.

Потому как в ответ раздался смех небес. Я вздумал браться за изобретения? Только меня и не хватало? Сколько превосходных химиков на свете, и ни одному из них такое в голову не приходило?

После этого опостылела мне химия со всем прочим и со всем моим усердием. С бесполезной гонкой паровоза.

И чего же мне еще пожелать?

Оттуда, то бишь от барышень, ни ответа, ни привета, хотя работы мои длились больше полутора месяцев, а Мадлен под честное слово пообещала мне — с тем мы и расстались в университете — как можно скорее известить об их решении. Правда, сестренка пока еще не окрепла после болезни, и ей не хочется волновать ее, но как только будет возможно, она поговорит с ней… И дважды повторила свое обещание.

Я решил выждать еще две недели. И поскольку они прошли так же, то есть в бесплодном ожидании, я сделал вывод, что, видимо, младшая тоже очень осуждает ненадежных людей, способных приличий ради наврать с три короба.

Но я, как ни хотел, не мог с этим примириться. Какой бы опыт по части отказов ни накопился у меня с течением лет, все же годы дают себя знать: иссякают и силы, и устойчивость к сопротивлению.

И вот, на рассвете весеннего дня, который обещал быть погожим, я решил наведаться к ним. Прямо сегодня же. Воскресенье, время самое подходящее — они сами говорили много раз, что по утрам всегда бывают дома: старшая отдыхает, младшая пишет письма. Знал я также, что, хотя живут они у своей тетки, но вполне самостоятельно, то есть посетителей принимают по своему усмотрению.

Вот я и подумал: вдруг да представится какая-то возможность? Стоит ли заранее сдаваться? Это еще успеется. Скажу им, что во всех общественных делах буду участвовать, как они пожелают. Сам я в эти дела не вникаю, нет у меня чутья к глобальным проблемам, пусть все складывается так, как им угодно. По-моему, вполне честное предложение, разве нет? Да, и еще кое-что касательно малышки. Пообещаю ей в случае, если она полюбит кого-то другого, отойти в сторону. Если потребуется, готов хоть клятву дать.

По-моему, большего от человека и требовать нельзя.

А в остальном положусь на судьбу.

С тем я и отправился, выйдя из дому спозаранку. Занимался дивный весенний день.

Главу эту придется начать с того, что, в сущности, я и по сей день живу, как прежде, без каких бы то ни было перемен. Правда, у меня красивое, уютное жилье, а это уже немаловажно, знаю, что далеко не каждый может похвастаться приличной обстановкой. А мой дом мне по душе. У меня даже наконец-то появился небольшой зимний сад. Много лет мне хотелось обзавестись таким, да все руки не доходили, Бог весть почему. Теперь же мечта моя осуществилась. А больше, пожалуй, и упоминать не о чем. Если добавить, что я позволяю себе курить сигары отменного качества, то этим и исчерпываются все мои прихоти. Иных притязаний у меня нет, да и быть не должно. Запросы мои всегда были скромными, я смолоду привык довольствоваться малым и поныне верен давним привычкам. Скажем, именно поэтому не считаю нужным обзаводиться автомобилем. Зачем он мне? Спешить теперь некуда, к тому же пришлось бы сносить присутствие еще одного постороннего человека — шофера, — а с меня и слуги хватает.

Рискую показаться смешным, но признаюсь: я люблю ездить в автобусе. Даже тряска меня не раздражает. Там хоть людей увидишь, и всегда есть надежда, что случай сведет с кем-нибудь из старых знакомых, — скажем, с каким-либо шкипером. Вот бы уж я обрадовался, побратался бы с ним по-свойски и тотчас утащил в облюбованный издавна кабачок, а может, и вовсе неделю не отпускал бы его от себя… Словом, я и без того живу одиноко, иной раз неделями словом не с кем перемолвиться, а тут еще заключать себя в железную коробку, в унылый полумрак автомобиля? Выходит, я должен отравить себе существование только из-за того, что стал самостоятельным человеком? Ну уж нет!

Все это я пишу лишь затем, чтобы объяснить, отчего я столько колесил на автобусах в тот памятный день. А я изъездил город вдоль и поперек — видно, какое-то неясное беспокойство подгоняло меня и я места себе не находил.

Меж тем я время от времени вылезал из автобуса и прогуливался пешком, чтобы проветрить голову, — у Венсенского леса, например, или у площади Этуаль, где даже купил два букетика фиалок. Мне подумалось: такой пустяк ни к чему не обязывает ни дарителя, ни того, кто дар принимает. Ну и отсюда сразу же заключил, как мне поступить: ежели примут меня сдержанно, безо всякой сердечности, что ж, повернусь и уйду.

Все это я хорошенько обдумал во время прогулки. И в такт мыслям то чуть ли не бежал рысью, то останавливался полюбоваться на город. Потому как утро, повторяю, выдалось дивное — солнечное, сияющее всеми красками.

Стояла середина апреля, когда внезапно набежавшие облачка столь же неожиданно исчезают и враз сменяются незамутненной чистотою небес. На меня эти смены погоды производят огромное впечатление, словно драма, разыгрывающаяся в стремительном темпе. Только что накрапывал дождик, а в следующую минуту уже солнце печет неудержимо, точно средь лета. Лучи его слепят, на домах и на зелени пляшут зайчики — ни дать ни взять проказливые мальчишки решили устроить каверзу, забавляясь с зеркальцем. От яркого солнца режет глаза, и вздумай заглянуть в какую-нибудь подворотню, ничего и не увидишь, сплошной темный провал.

Людской поток разливается безбрежно, а сами люди словно вынырнули из какой-то подземной купальни — такие они свежие и празднично чистые во славу этого дивного утра, походка их легка и невесома, как легок и воздушен весь окружающий мир. «Впору ангелам в трубы трубить», — подумалось мне. Черный же цвет мимолетен. То пропадает, то оживает снова. Как бы это поточнее описать? К примеру, видел я всадницу верхом на лошади — на дорожке в Венсенском лесу. Зрелище казалось сказочно-призрачным, не верилось, что перед тобой человек из плоти и крови, женщина словно бы таяла в нежном мареве воздуха, в непрерывной игре света и тени. Никогда не наблюдал я подобных явлений с такой отчетливостью и силою. Задумчиво похлопывая лошадь по шее, всадница ехала не спеша, одетая в черное, она была словно осенена ореолом. Собственно, вот к чему я и веду. В такие моменты все черное кажется объятым пляской огней, свет вскипает и бурно кружит, и хотя сама фигура растворяется в этой круговерти света, контуры ее как бы превозвышаются.

Всадница неторопливо двигалась, а я лениво предавался раздумьям. В конце концов я все же утихомирился, оглушенный массою впечатлений. Что я скажу юным дамам? Быть может, ничего. Цели мои померкли, планы улетучились…

Ну и ладно! Я тотчас почувствовал облегчение. И хотя время близилось к полудню, я не испытывал ни волнения, ни беспокойства, ни грусти. А ведь многое зависело от того, чем закончится намеченный на утро разговор. По крайней мере определится, останусь ли я здесь, в этом милом моему сердцу городе. Здесь моя родина, и я только сейчас понял, как я ее люблю. Странно, что подобных чувств я прежде не испытывал. Если вспомнить, до сих пор я нигде не ощущал себя дома — возможно, возвращаться было приятно, но чтобы осесть где бы то ни было… А сейчас мне хотелось остаться здесь навсегда. Поймав себя на этой мысли, я удивился.

Тихонько насвистывая, я нащупал в кармане входной билет на лекции по политическим теориям. Я купил его две недели назад, но так и не переступал туда порога, поскольку терпеть не могу всякие там теории. У меня с собой были ноты оратории «Мессия» — красиво упакованные, в подарок мадемуазель Мадлен. Интересно, что она скажет, когда узнает, как глубоко изучил я это произведение и освоил — выскажет ли свое удовлетворение или небрежно кивнет головой?

Я по-прежнему насвистывал. А поскольку в ходе этих своих размышлений забрел довольно далеко, то я с двумя букетиками фиалок снова сел в автобус.

После улицы, залитой солнцем, в автобусе было прохладно, но неуютно. Внутри — ни души, кроме меня, а я этого не люблю. И я вышел на площадку, чтобы видеть город.

В голову почему-то пришла мысль: вот, будь у меня сын, что бы я сказал ему в напутствие и назидание? Пожалуй, описал бы сегодняшнее утро, и все. А требуется ли здесь другое? Советами снабжать не имеет смысла.

Рассказал бы ему о мимолетности сущего. О том, что мир являет собой игривую переменчивость, и напрасно искать за этой прихотливой сменой картин нечто утешительное — продуманный смысл или возвышенную цель, ибо ничего этого нет и в помине. Подобно тому, как мелькают день и ночь, точно так же проносится и наша жизнь. И точно так же меняется мир. Что же еще сказал бы я сыну?

Чтобы ни за что не позволял душе прикипать к одному месту. Вообразишь, будто остаешься где-то навеки, и тебя постигнет разочарование. Если же хорошенько поймешь дарованное Богом — тягу к вечному движению, если свыкнешься с нею, полюбишь ее и не станешь противиться ей вопреки всему, как я когда-то, из тебя получится человек, каким замышлял тебя Господь. Это первое условие. А вот и второе. Ежели сполна испил свою чашу скорби и радости, не цепляйся за лишнее, говоря, что жаждешь еще хоть каплю радости: солнечного восхода или куска хлеба… То бишь не сетуй на судьбу, не скули и не жалуйся, но смиренно прими то, что диктует распорядок жизни. Если насытился вволю всполохами чувства, краткими утехами, тебе на земле больше нечего делать. Кто легко жил, и уходить должен с легкостью.

Дойдя в своих размышлениях до этого места, я почувствовал, как глаза мои полнятся влагой. Теперь я совсем не был уверен, что отправлюсь к молодым дамам. Да мне, признаться, и расхотелось.

Что могу я сказать им или той стройной амазонке, которую повстречал в лесу? Поделиться впечатлениями сегодняшнего утра или еще чем-то из своего жизненного опыта? Ищешь у женщин утешения и, похоже, больше всего опасаешься найти его.

Единственным моим страстным желанием было поскорее вернуться домой, никого не видеть — даже слугу, и погрузиться, как в вечную тьму, в свои заметки. У меня было чувство, что записки эти — моя запечатленная совесть и моя исповедь, в них услада моей души, и единственный способ для меня искупить земные грехи — искренне описать свои заблуждения.

Одинокие часы эти направляют дальнейшие мои шаги, служат мне утехою и единственным подтверждением того, что я когда-то ходил по земле… Я изведал жизнь, она у меня не задалась, но я на этом не отступлюсь. Теперь я понял, что побуждает иных людей браться за перо. Можно ли обратить в свою пользу проклятие жизни иначе, кроме как создать все заново, предварительно хорошенько обмозговав? Так потерпевший неудачу Творец вновь принимается за дело и во гневе своем создает новый мир. Да-да, вполне возможно, что делает он это с досады — иногда у меня именно такое чувство.

Словом, я решил повернуть к дому и уединиться со своими бумагами. Там видно будет, чем предпочту заняться: изучением счетов — тоже работа нужная, никуда не денешься, или приведением в порядок чертежей… Когда же настанет вечер, мне так и так предстоит подводить трудный итог: попытаюсь разобраться в самом себе и в своем прошлом. Слугу во всяком случае отошлю, чай приготовлю себе сам, посижу с сигарой… а там посмотрим.

И тут я увидел из автобуса свою бывшую жену. На углу, у перекрестка, где автобус притормозил на миг. То была она — никто пусть даже не пытается разубедить меня, я чувствовал это каждой клеточкой своего существа!

Небрежно и, по всей видимости, рассеянно она брела по залитой солнцем улице; на ней был черный плащ, застегнутый у ворота. Не зря я так долго распространялся об игре черного цвета и золотистого сияния. Вот и сейчас повторилось то же самое: ее фигура казалась воздушной, призрачной, бестелесной. И выглядела жена на удивление молодо… невероятно, непостижимо юная, она невольно наводила на мысль, будто бы время не властно над нею.

Вот и все, что я могу сказать.

Найдется ли человек, способный облечь в слова все, что творится в душе в подобные мгновенья?

Руки мои тряслись так, что я даже выронил букетик фиалок, и тот упал на мостовую. Ведь стоял я, повторяю, на площадке автобуса, у самого края.

Чтобы передать свои ощущения, приведу будничный пример: представим себе, будто идешь по лестнице и неожиданно сталкиваешься с самим собой — со своим отражением в зеркале. Нечто подобное произошло и со мною. Ибо там, по тротуару, шла не она, а я сам или же какая-то часть моего существа шла мне навстречу. Клянусь, я не в силах отделить ее от себя, даже в воображении своем как бы без собственного участия совершаю эту подмену.

И вместе с тем я был страшно напуган — во рту враз пересохло, горло горело огнем, — но меня так тянуло к ней, что я чуть не вывалился к ее ногам, как тот букетик фиалок.

С того дня я часто размышлял об этом случае.

Мог ли я ожидать от судьбы более щедрого подарка? Только что я подробно описал, какое огромное впечатление произвело на меня все увиденное в тот день: цвета и краски, игра света и тени, неудержимая переменчивость мира — все, вплоть до мелочей, возбуждало внимание… очевидно, в такие моменты человек живет предощущением чуда. И вот оно, чудо! Надо ли жаждать большего, если жизненная мера преисполнилась? А ведь в тот день я, как никогда остро, чувствовал, что дальше некуда, ибо все пройдено до конца, пережито все добро и зло, выпавшее на мою долю… и тем не менее… При виде ее я впал в оцепенение. Как, я должен находиться в одном городе с нею?! Первым моим побуждением было бежать без оглядки, хотя теперь эта мысль не укладывается у меня в голове.

— Упаковывай вещи! — заявил я слуге, едва успев переступить порог. — Уезжаю за границу на длительное время. Квартиру пока что препоручаю твоим заботам, поскольку не знаю, как я там устроюсь. В дальнейшем жди моих указаний, а сейчас помоги уложить чемоданы.

Но потом я передумал.

Что, я не смогу уложить вещи без посторонней помощи? И я отослал слугу, как и намеревался прежде. Мне действительно требовалось побыть одному.

«Куда же задевалось то письмо? Попробуй теперь выудить его из завалов!» — думал я, стоя посреди комнаты после того, как опустил жалюзи и зажег свет. Два моих шкафа были битком набиты бумагами, многие среди которых до сих пор оставались непрочитанными. За последнее время я забросил даже текущие дела. Чего там только не было: очередные счета, судебные извещения, финансовые отчеты из Америки — всякий хлам, и лишь единственная бумага, нужная позарез, никак не находилась, исчезла без следа.

А искал я письмо от своей жены.

То самое письмо, которое, как помните, я получил еще в Лондоне, от управляющего гостиницей «Брайтон», и сунул в портфель нераспечатанным.

Но куда я девал его позже, уже по приезде сюда? Ведь где-то оно должно быть, совсем недавно попадалось, точно помню.

И я снова принялся за поиски, вывалил содержимое обоих шкафов с твердым намерением отыскать письмо и прочесть, что бы ни было в нем написано. Должен же я знать ее последние слова, с какими она ко мне обращалась, а соответственно тому и стану поступать.

Мало ли что выяснится из того письма, ведь жизнь полна неожиданностей, так стоит ли заранее прятать голову под крыло?

Руки мои тряслись неудержимо, я вновь и вновь беспорядочно перетряхивал бумаги.

Ну а если… что, если в письме том жгучая ненависть? Может, и написано там одно-единственное слово, но такое, что не пережить…

Пожалуй, именно поэтому я и страшился этого послания. Да уж не сжег ли я его в прошлый раз?

Дело в том, что несколько недель назад, находясь в подпитии, я много чего сжег в камине. Не сказать, чтобы я был так уж пьян, просто озяб. Вернулся домой очень поздно, под утро, когда сумрак за окном начал рассеиваться, и оказалось, что слуга не положил в камин дров. «Да ведь в доме бумаг целые горы, — подумалось мне тогда. — Какого лешего их хранить?» И спустя полчаса в комнате стало тепло. Правда, дров тоже хватало, но я Бог весть сколько бумажного хлама побросал в огонь, даже фотографии.

Оставил только одну-единственную карточку той поры, когда мы еще не были знакомы, там она снята молоденькой курсисткой; фотографию эту я вставил в рамку, и она заняла место на моем письменном столе.

Зато все остальные снимки спалил беспощадно.

Что за удовольствие было наблюдать, как они горят! Уж не швырнул ли я заодно в огонь и то письмо?

«Перед кем же я праздную такого труса? — наконец задался я вопросом. — Оглянись вокруг, есть ли тут хоть одна живая душа? А если и был бы кто поблизости, с какой стати тебе бояться чьих-то насмешек?» — разговаривал я сам с собою и меж тем перерыл остальные шкафы.

Но все мои поиски оказались тщетны, письма я так и не нашел…. Зато меня осенила другая идея, и я взялся за телефонную книгу.

Отвлекусь еще немного, поскольку, к своей радости, попутно обнаружил кое-что.

В бытность свою в Южной Америке как-то раз я записал на листке бумаги для памяти:

«Подумать только, китайцы способны в течение всей жизни разглядывать один и тот же цветок, и им это не надоедает. А случись кому-нибудь спросить, что они в этом цветке нашли, ответят краткой усмешкой».

И следом другая запись:

«Плоскогорье М., у озер, второго мая.

— Напрасно терзаешь себя. Только представь, что вся жизнь протекала бы следующим образом: хочется паштета, а получаешь шоколад — конечно, шоколад тоже недурно, но тогда изволь с тем же чувством принимать и все остальное: вместо резвушки Юлии мечтательную Катарину, взамен умиротворяющего покоя — зажигательные зрелища и оглушительный грохот, вместо свирели — барабан, взамен французской розы — итальянский базилик… Стоит ли удивляться, что ты не находишь себе места, если все это, вместе взятое, — совсем не то, чего бы тебе хотелось? Спора нет, Юлия не единственная красавица на белом свете, а звуки пастушьего рожка приятны не для каждого слуха, но ежели тебе сладостно именно это! Всем известно, сколько мук приносит так называемая земная любовь, и хотя каждый человек вправе вожделеть любви и к ней стремиться, однако же не смей забывать, что стремление сердца твоего и готовность сносить в угоду страсти все муки ада — не более, чем дорожный указатель на жизненном пути твоем, о слабый человек! И если следуешь ты не заданному направлению, а сворачиваешь с указанного пути, тогда к чему твои жалобы? Ежели вожделенное счастье — справа, а ты идешь влево, не жди, что чаяния твои свершатся!»

Прочтя эти собственные свои заметки, я уже с более легким сердцем взялся за телефонную трубку, как ни антипатична была мне особа, которой я собирался звонить. Речь шла о мадам Лагранж.

Расчет мой оправдался, номер супругов Лагранж значился в телефонной книге, стало быть, они тоже вернулись сюда.

Мне повезло даже в том, что к телефону подошла сама мадам. Начало разговора тоже получилось удачным: голос мой звучал спокойно, даже чуть высокомерно, только руки по-прежнему дрожали. Как напала на меня дрожь в тот момент, когда я ее увидел, так и не унималась.

Не успел я назвать себя, мадам сразу же узнала меня по голосу.

— Ах, неужто это вы, капитан?! — воскликнула она, да так обрадованно, что я был тронут.

— Какими судьбами? Мы уж думали, вы навеки застряли в Индии, пленились ее сокровищами. Вы ведь туда отправились, если не ошибаюсь? — пустилась она в расспросы, безо всяких намеков и подковырок, самым искренним тоном. — Где уж вам помнить про нас, бедных парижан! Вы здесь проездом?

— Вроде того, хотя застрял тут надолго. — Разумеется, я поблагодарил ее за сердечные слова, но она не унималась.

— Помните тот дивный рождественский вечер, который мы когда-то совместно провели в Лондоне?

— Помню ли я? О, мадам, на память мне не приходится жаловаться, — с улыбкой ответил я. — Желаете — проверьте. Разбудите меня среди ночи через двести лет, и я вам без запинки перечислю, что мы пили тем вечером.

— Через двести лет? — печально повторила она. — Стоит ли загадывать так далеко, дорогой капитан? Видели бы вы меня сейчас — голова совершенно седая! У вас-то, наверное, ни единого седого волоска, — кокетливо пошутила она и вновь подтвердила, что тот рождественский праздник навеки сохранится в ее памяти. А уж она-то, бедняжка — то бишь супруга моя — до чего хороша была в тот вечер. И давай, по своему обыкновению, превозносить мою жену до небес.

— В юные годы дивной была красоты, чисто ангел пресветлый, поистине редкое чудо Господне…

— Вы так считаете, мадам? — Про себя же подумал: «Выходит, не одному мне так казалось, не случайно она вскружила мне голову…»

— А вы-то хоть помните ее, бедняжку? — грустно вздохнула мадам Лагранж.

Вопрос ее вызвал у меня досаду.

— Как не помнить, если уж я помню даже ликеры, какими мы тогда угощались! Одного не могу взять в толк, отчего вы называете ее бедняжкой, вот уже второй раз кряду!

Мадам Лагранж промолчала.

— Из сочувствия мне, что ли? Уверяю вас, в этом нет нужды. Бедняжка — оттого, что покинула меня? Но ведь она сама сделала свой выбор!

— Или вы имеете в виду, что она достаточно натерпелась в Испании, подвергая себя лишениям? Боже правый, да все невзгоды не оставили на ней ни малейшего следа, а это главное! Вот вы говорите, она, мол, хороша была в молодые годы, а по-моему, она и сейчас не хуже, чем в юности, и выглядит прекрасно. Сегодня, когда я встретил ее на улице…

— Алло, что же вы молчите?! — обеспокоенно воскликнул я. Чего мадам отмалчивается, к чему такая таинственность? — Быть может, она… снова вышла замуж? — проговорил я, и сердце у меня екнуло.

— О ком вы говорите? — нарушила наконец молчание мадам Лагранж.

— Как это о ком? — изумился я. — Побойтесь Бога, драгоценнейшая! Сперва интересуетесь, помню ли я ее, а теперь спрашиваете, о ком идет речь. Понятное дело, речь идет о бывшей моей жене, которую я, вновь заверяю вас, прекрасно помню. И хотел бы узнать ее адрес, потому и рискнул побеспокоить вас…

Опять возникла непонятная пауза.

— Где же вы встретили ее, капитан?

Пришлось рассказать все в подробностях, поскольку мадам, верная себе, по-прежнему сохраняла свою дотошность. Видел, говорю, там-то и там-то, неподалеку от Оперы. И даже улицу назвал.

— Вы уверены, что это была она?

— Абсолютно уверен. Не думаете же вы, будто я способен спутать собственную жену с кем-то еще? При всем моем почтении к вам, право, не пойму, чем вызваны ваши расспросы!

— А может, вы и сами не знали, что она здесь, в Париже? — вдруг осенило меня. — Вот видите! — радостно воскликнул я, когда мадам Лагранж призналась, что и правда не знала об этом.

— Значит, это и для вас приятный сюрприз! В таком случае все складывается замечательно: разыщем ее и вместе заявимся в гости! Что скажете? — И я рассмеялся, несмотря на то, что нервы мои были натянуты до предела. Мне вдруг подумалось, что я произвожу на мадам Лагранж не менее странное впечатление, чем она на меня. Ведь именно она всегда подшучивала надо мной, дразня «паровозом» за мою манеру лезть напролом, стоит мне только войти в раж.

Итак, расписал я ей свой сегодняшний день во всех деталях: про то, каким свежим и прекрасным выдалось утро, как, струясь, переливался нежными тонами воздух, и как на удивление хорошо вписалась моя жена в эту необыкновенную картину; обстоятельно рассказал, в чем она была одета, чтобы у мадам Лагранж не оставалось сомнений — я видел на улице именно ее, свою жену. И описание это — от шляпки до туфель — мадам очень порадовало, а я даже сам удивился своей наблюдательности, ведь разглядел я жену за какой-то краткий миг, из ехавшего автобуса.

— Ну, что вы теперь скажете, дорогая мадам?

— Да, — отвечала мадам Лагранж, — судя по всему, это действительно была она. К тому же в плаще, который я прислала ей из Парижа. Он давно вышел из моды… Ах, бедняжка моя! — воскликнула она, и в голосе ее послышались слезы: должно быть, мадам расплакалась от радости.

— Плащ был застегнут у ворота, не так ли? Покрой прямой, с узенькой меховой оторочкой, верно? — возбужденно сыпала она вопросами. — А на шляпке мелкие цветочки? Видите, вы довели меня до слез, — призналась она. — Ведь шляпку эту ей тоже прислала я, незадолго до ее смерти…

— Простите… что вы сказали, мадам?

— Как, вы разве не знали? — встрепенулась мадам. — Не знали, что она скончалась, голубка моя? Вы — счастливчик, капитан! Подумать только, какая замечательная гостья посетила вас сегодня, и какой замечательной спутницей в жизни была она вам, пока вы не расстались…

— И доброй души человек: вот ведь, взяла и явилась мне ни с того ни с сего…

— Может, просто хотела вам показаться, а может, старалась от чего-то предостеречь… Ведь она очень любила вас! — добавила мадам.

Да-да, именно это слово она и употребила: жена, мол, всегда любила меня и вспоминала до последней минуты.

Мадам Лагранж говорила еще что-то, но мне трудно было сосредоточиться. Помнится, уверяла, будто бы ушедшие в мир иной являются живым довольно часто, а вот когда и отчего это происходит, я толком не уразумел.

— Ах, капитан, каких только чудес не бывает на свете! Рассказываешь — люди не верят, да что там, даже если с тобой самой приключится этакое невероятие, и то не верится…

Но суть заключается в том, что жены моей… как бы это поточнее выразиться? — больше нет среди нас, а я ее видел, явственно, как живую. Для меня и поныне это совершенно непостижимо…

Кстати, мадам Лагранж не переставала удивляться, отчего это я не почувствовал того момента, когда жена ушла из жизни, и недоумевала, почему та не подавала мне никаких знаков раньше. Потому как ее не стало шесть лет назад. Она умерла от воспаления легких в барселонской больнице.

Если уж говорить о знаках… Той же ночью отыскалось письмо. Чужим почерком там сообщалась та же новость, которую я только что узнал: жена моя умерла. Очевидно, перед кончиной она попросила кого-то известить меня.

С письмом этим тоже ведь удивительнейшая история получилась. Занимался рассвет, я был измучен до предела, да и поиски оставил за бесполезностью оных. И что бы вы думали? Выдвигаю какой-то ящик, а оно лежит прямо сверху, можно сказать, перед носом у меня. Но ведь в ящике этом я переворошил все десятки раз!

Выходит, я все-таки не сжег тогда письмо, — и хорошо сделал! — у меня еще хватает сил радоваться этому. Впрочем, все это к делу уже не относится. Пора кончать свои записи.

Осенью мне стукнет пятьдесят три, что ни говорите, возраст солидный. И хотя письмо — вот оно, передо мною, я все равно не верю написанному. Зато уверен — и не вздумайте меня разубеждать, ибо в веру эту я вложил всю свою душу! — что в один прекрасный, сияющий день она вновь появится где-то на безлюдной улице, на каком-нибудь перекрестке, пусть — уже немолодая, но по-прежнему грациозно отмеряющая шажки знакомой, семенящей походкой. А сквозь ее черный плащ будет просвечивать солнце.

Готов прозакладывать душу, что все так и будет. Иначе ради чего жить? Ведь я жду лишь момента встречи и буду ждать, покуда жив. Это я обещаю. Кому? Не знаю сам.

Примечания

1

Я — Господь Бог! (нем.).

2

Что ты со мной вытворяешь? (нем.).

3

В. Шекспир «Буря», пер. М. Кузмина.

4

Bibi — 1) я; 2) дамская шляпка (фр.).

5

Клемент Пруденций — выдающийся поэт IV в., оказавший влияние на поэзию Средневековья.

6

Йоханна Сауткотт (1750–1814) — английская проповедница, объявившая себя пророчицей.

7

Ах, перестаньте шутить, господа, перестаньте шутить! (нем.).

8

Так, кое-что (искаж. нем.).

9

Беньян, Джон (1628–1688) — английский писатель, проповедовавший антицерковные сектантские идеи; его знаменитая книга «Паломничество» переведена на многие десятки языков.

10

Барту, Луи (1862–1934) — премьер-министр Франции в 1913 г.

11

Трепов Ф. Ф. (1812–1889) — петербургский градоначальник; в 1878 г. за жестокое обращение с политзаключенными подвергся покушению со стороны Веры Засулич.

12

Дрентельн А. Р. (1820–1888) — генерал-адъютант русской армии. Во время подавления венгерской революции 1848–1849 гг. руководил полком царских войск.

13

Всеобщая конфедерация труда, крупнейшее национальное объединение профсоюзов Франции.

14

Тенньел, Джон (1820–1914) — английский художник-иллюстратор.

15

Точности ради прилагаю оригинальный текст полностью, специально отыскал его. Слова Пауля Гейзе, музыка Хуго Вольфа.

Ах, в малом нередко сокрыто большое!

Чарует и манит оно нас к себе.

Так дорог нам жемчуг, как перл красоты,

Хоть видом — не больше зерна иль ореха.

Взгляни на оливы: малы и невзрачны.

Как будто не сок их питательный

Соками жизни зовут.

Иль вспомни о розах: как малы они,

Но их ароматом волшебным

Земные украшены дни.

(Пер. О. Кокорина)

Content

Милан Фюшт

История моей жены (Записки капитана Штэрра)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания