Наталья Александрова

Крест командора

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Н. Александрова

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

– Осторожнее! – услышала она рядом встревоженный шепот. – Обопритесь на меня!

Твердая рука придержала ее за локоть, потому что Полина едва не упала, поскользнувшись на тропинке. На дворе теплый май, а на кладбище сыро и пахнет плесенью. Могильщики с трудом несли тяжелый гроб, один даже чертыхнулся тихонько. Полина поняла это по губам, поскольку вот уже три дня все происходящее виделось и слышалось ей как сквозь толщу воды. Иногда Полине казалось, что стоит оттолкнуться ногами и вырваться на поверхность, и тогда исчезнут мрачное кладбище, и все люди со скорбными лицами, и могильщики, суетящиеся вокруг гроба. И сам гроб исчезнет, зато появится ее муж Илья – живой и здоровый. Но тут же набегали тяжелые мысли, и Полина говорила себе, что ничего уже не изменится, что Илья погиб в автокатастрофе и что она сама выжила буквально чудом. Выжила и почти не пострадала, если не считать ушиба головы, от которого она плохо слышит и плохо соображает. И еще из памяти выпал момент аварии. Она вообще не помнила, куда и зачем они с Ильей ехали, помнила только, как садились в машину и муж проверил, пристегнулась ли она ремнем безопасности.

Полину снова повело, и та же твердая рука придержала ее.

– Мужайтесь, Полина Сергеевна, – опять раздался шепот, – надо все преодолеть.

Она скосила глаза, чтобы посмотреть, кто с ней рядом. Ах да, замдиректора фирмы… как его… Волованов… имени не вспомнить, хотя они встречались несколько раз на вечеринках по случаю Нового года или дня рождения фирмы.

– Уже близко, – поймал ее взгляд мужчина, – вон она, могила.

Полина вытянула шею и увидела ряд свежих холмиков, присыпанных грязно-желтой землей, на которых лежали подувядшие цветы. С краю зияла пустая яма.

Скорей бы все кончилось…

Волованов так и стоял возле нее, так что, когда окружающие предметы начали расплываться перед глазами, он не дал ей упасть. Тут же подскочила вертлявая женщина с жидкими короткими волосами и губами, по-старомодному накрашенными бантиком, и сунула Полине под нос ядовито пахнущую ватку. Как ни странно, помогло – голова перестала кружиться, даже слух слегка прорезался. И в глазах стало яснее. Настолько, что Полина заметила взгляд сильно накрашенной брюнетки, стоявшей напротив. Взгляд был откровенно ненавидящим, Полина едва сдержалась, чтобы не передернуть плечами.

Волованов деликатно высвободил свою руку и вышел вперед, чтобы хорошо поставленным печальным голосом сказать, каким замечательным человеком был Илья Андреевич Моргунов и как все сотрудники фирмы сожалеют о его безвременной кончине. Брюнетка оторвала взгляд от Полины и уставилась на Волованова. Просто ела его глазами! Остальные слушали невнимательно. Народу присутствовало человек тридцать – сотрудники и люди, знавшие Моргунова по работе. Родственников не было. Полина понятия не имела о мужниной родне, он никогда ни о ком не рассказывал, только сказал однажды, что родители давно умерли.

После Волованова говорила та самая вертлявая тетка с бордовыми губами бантиком. Она представилась сотрудницей бухгалтерии и долго рассказывала, как все любили Илью Андреевича и какой он был замечательный директор – строгий, но справедливый. Еще двое промямлили пару слов, и все выжидающе уставились на Полину.

– Зарывать, что ли? – рявкнул потерявший терпение могильщик, и Полина махнула рукой.

Ей хватило сил нагнуться и бросить горсть земли на крышку гроба, после чего она с благодарностью оперлась на руку Волованова.

Могильщики споро закончили свою работу.

– Хозяйка, надо бы на помин души! – сказал бригадир, снимая запачканные землей варежки.

Полина сунулась в кошелек и достала последнюю тысячу. «Надо завтра же снять деньги с карточки», – мелькнула мысль.

Поминки в кафе были долгими и унылыми. Волованов не отходил от Полины и все подливал и подливал ей водки.

– Надо помянуть… – бормотал он. – Ну как же не помянуть-то…

Мымру из бухгалтерии развезло, она плакала и все порывалась расцеловать Полину размазанными бордовыми губами. Накрашенная брюнетка оказалась всего-навсего секретаршей. С чего ее так разбирало, Полина не поняла.

Наконец ужасный день закончился. Полина хотела взять такси, но Волованов вызвался подвезти ее до дома. У подъезда она поблагодарила его и собралась уходить, но он задержал ее руку в своей и сказал, что поднимется выпить чашку кофе, а то, дескать, тоже принял на поминках и боится ехать дальше. От усталости и выпитого у Полины разболелась голова, она слишком поздно вспомнила, что врач советовал ей некоторое время воздержаться от спиртного. У нее не нашлось слов, чтобы отказаться от нежелательного визита. Да ладно, в конце концов, Волованов выпьет кофе и уйдет. Только заваривать его будет сам.

В квартире стояла унылая тишина и был жуткий беспорядок – Полина эти три дня не могла заставить себя разложить вещи по местам. И на кухню она даже не заходила, после недолгого пребывания в больнице думать о еде не хотелось. Все время было заполнено какими-то хлопотами, звонили и приходили разные люди, и каждый что-то от нее хотел.

Волованов закрыл входную дверь и совершенно преобразился. По-хозяйски ступая, вошел в прихожую, помог Полине снять пальто и повесил его в шкаф.

– Можете не переобуваться, – сказала Полина, пытаясь намекнуть, что принимать гостя собирается недолго.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Что может быть смешнее человека в темном костюме, при галстуке и в домашних шлепанцах?

Она не ответила, скидывая в это время туфли, поскольку усталые ноги требовали незамедлительного отдыха. Тапочки ее были голубые, с пушистыми помпонами, и Полина сочла их слишком легкомысленными. Но искать другие было лень, и она пошла на кухню босиком.

– Хорошая квартира, – сказал Волованов, топая за ней, – и кухня такая приятная.

На кухне в раковине кисла стопка грязных тарелок, плита была в жирных разводах, а на шторах отчего-то собралась пыль. Полина понятия не имела, кто все это устроил. Квартира потеряла хозяина, а хозяйке было не до уборки, так что приятной кухню никак нельзя было назвать.

Волованов по-хозяйски распахнул дверцы кухонного шкафчика и выудил оттуда чашки и баночку кофе.

– Простите, я забыла ваше имя… – слабым голосом сказала Полина.

– Александр Николаевич, – любезно улыбнулся гость, – но вы можете называть меня просто Саша.

Она отвернулась, слегка поморщившись от неуместности его игривого тона. Волованов сделал вид, что ничего не заметил.

– Понимаете, Полина, – говорил он, наливая кофе, – сдается мне, что нам с вами сейчас нужно держаться вместе. Я готов утешать вас и поддерживать морально столько, сколько потребуется. Не скрою, фирма переживает сейчас не слишком хороший период…

– Муж ничего не рассказывал мне о своих делах! – прервала его Полина, ей надоел этот бессмысленный, якобы светский разговор.

– Дорогая, я все понимаю! – Волованов порывисто взял Полину за руку, для чего ему пришлось привстать со стула, поскольку они сидели друг напротив друга.

Полина руки не отняла, потому что представила, как уморительно, наверное, выглядит сейчас Волованов сзади. Интересно, сколько он сможет простоять на полусогнутых… Однако тому, видимо, упорства было не занимать, и Полина сдалась первой.

– Прошу меня извинить, – сказала она по возможности твердо, – но я сегодня очень устала и хотела бы остаться одна.

– Я понимаю! – Волованов вскочил, с грохотом опрокинув стул. – Разумеется, такое горе… Но поймите и вы меня, я не могу уйти, не поговорив с вами серьезно! Завтра может быть поздно!

– Да что вы хотите от меня в такой день и час? – вскричала Полина, в свою очередь вскочив со стула.

– Девочка моя, я понимаю ваше состояние! – Волованов бодро обежал стол и подошел к Полине так близко, что она почувствовала его дыхание. – Выслушайте меня! Илья Андреевич был… очень хорошим руководителем, мы все его очень любили…

«Врет, – поняла Полина, заглянув в его глаза, находящиеся совсем близко, – наверняка он Илью терпеть не мог и теперь мечтает занять его место».

Она подалась назад и все отступала и отступала, пока не уперлась спиной в подоконник.

– Вы должны мне верить, – бормотал Волованов. – Илья Андреевич очень расстроился бы, если бы фирма пропала. И потом, это в ваших интересах, ведь фирма теперь достанется вам. Но понимаете, нужно быть очень осторожным и… у вас мало опыта…

– Да о чем вы говорите?! – вскричала Полина, отталкивая от себя навязчивого типа, брызжущего слюной ей в лицо. – Что вы хотите конкретно от меня?

– Конкретно я хочу, чтобы вы передали мне ключи от личного сейфа Ильи Андреевича, – ровным голосом ответил Волованов.

– Но у него не было никакого сейфа!

– Здесь – может быть, а в офисе – был, уж поверьте мне на слово, – тем же деловым тоном продолжил Волованов. – И там хранились очень важные документы, которые не должны попасть в чужие руки. Ну, договоры с поставщиками, еще кое-что. Если соответствующие органы про них узнают – как бы чего не вышло. То есть фирму постигнет такой удар, что она вряд ли сможет оправиться. Так что в ваших интересах…

– Да погодите вы! – Полина отмахнулась от него, как от назойливой мухи. – С чего вы взяли, что те самые соответствующие органы должны заинтересоваться? Ведь в смерти Ильи нет ничего криминального – несчастный случай, авария на шоссе…

– Ну, не будьте такой наивной! – Волованов всплеснул руками. – Сейчас начнутся внеочередные налоговые проверки и всякие прочие безобразия. И если у полиции появится хоть малюсенькое подозрение, что авария не совсем обычная… А ведь тот микроавтобус скрылся с места происшествия, его ищут…

– Какой микроавтобус? – Полина прижала руки к вискам, которые внезапно сильно заломило. – Я ничего не помню…

– И не надо напрягаться… – Волованов отнял ее руки и заглянул ей в лицо. – Доктор же сказал вам, что память вернется постепенно. Полина, я хочу вам помочь! Пока суд да дело, пока вы будете вступать в наследство, пройдет много времени. А там – ищи-свищи ветра в поле, многие возможности будут упущены. Поверьте, я на вашей стороне!

Назойливый скрипучий голос лез через уши прямо в больную измученную голову, проникал через все сосуды в самую середину мозга. Полине казалось, что его сверлят тупым сверлом.

– Но почему вы решили, что ключи должны быть у меня? – проговорила Полина полушепотом.

– Потому что у Ильи Андреевича ключей не оказалось, – ответил Волованов, – я проверял.

Полина отогнала от себя видение – Волованов жадными руками обшаривает карманы покойного мужа. Скорей всего, заместитель перебрал те вещи, которые выдали ей в морге. Но как он посмел?!

Это был последний всплеск возмущения. Внезапно Полине все стало безразлично, только хотелось, чтобы ее оставили в покое хотя бы до утра. Она прошла в кабинет Ильи и открыла ящик письменного стола, где он хранил всякие мелочи.

– Вот они! – Волованов оттолкнул ее и схватил связку ключей с брелочком из молочно-белого стекла.

Одеваясь, он не переставая бормотал о том, что все будет хорошо и что Полина всегда может на него рассчитывать, он всецело на ее стороне и готов предложить свою помощь и защиту. Если бы Полина не была так измотана, она обязательно спросила бы назойливого типа, что он, собственно, имеет в виду. От кого ее надо защищать и что собой представляет другая сторона, кто на ней против Полины? Та самая жгучая брюнетка-секретарша? Судя по ненавидящим взглядам, она не питает к Полине добрых чувств.

Но сейчас сил не хватало ни на что. Даже чтобы принять душ, когда неприятный гость наконец ушел. Полина бросилась на кровать в спальне, сразу провалившись в тяжелый, тревожный сон.

Спала она долго. Временами просыпалась, смотрела на светлую полоску, пробивающуюся из-за занавесок, и снова зажмуривала глаза, заталкивала себя в сон, чтобы не наползли воспоминания. А когда окончательно очнулась, оказалось, что на часах всего только половина десятого. Голова, как ни странно, была достаточно ясной, исчезли шум в ушах и пелена перед глазами.

«Хватит прятать голову в песок, – подумала Полина, – пора признать, что Ильи нет и нужно жить самостоятельно».

Что ж, ей не привыкать. Они были женаты меньше трех лет, а до того пришлось повидать всякого.

Полина вздрогнула под теплым одеялом. Неужели возможен возврат к прошлому? Ну, теперь до этого дело не дойдет. Нет, такое просто невозможно. У нее есть удобная комфортабельная трехкомнатная квартира, есть деньги. Есть фирма мужа, наконец. Что там вчера болтал этот… как его… Волованов? Конечно, она ничего не понимает в делах фирмы, так, может, действительно прибегнуть к его помощи? Разумеется, просто так никто ничего не станет делать. Может быть, предложить Волованову партнерство?

Она подавила в душе мощное сопротивление возникшей идее – Волованов вызывал у нее сильнейшее недоверие. Уж очень суетился вчера, уж очень юлил, уж очень много говорил. Вот Илья никогда не болтал попусту, был серьезен и немногословен. Вообще мало рассказывал о себе. О детстве и юности мужа Полина совершенно ничего не знала. Кажется, у него была жена, с которой он развелся задолго до знакомства с Полиной. Какое это сейчас имеет значение?

Она привыкла доверять мужу, он сумел создать для нее вполне приличную спокойную жизнь. В их отношениях не было безумной любви. И ревности тоже не было, она со своей стороны никогда не давала повода. Была ли Полина счастлива с Ильей? Наверное… Впрочем, сейчас уже неважно.

Илья был солидным ответственным человеком, как ей казалось. Решения принимал всегда верные, руководил фирмой успешно. И сказал ей как-то с улыбкой, но она знала, что серьезно:

– Не волнуйся, детка, я тебя обеспечу.

Полина обняла его и абсолютно искренне ответила, что ничего не хочет менять в их жизни, что ей с ним хорошо и спокойно и ничего больше не надо.

– Все может случиться, – ответил муж, – ведь я старше тебя на двадцать лет. Так что не бойся, бедствовать ты не будешь.

Она благодарно потерлась щекой о его плечо, и на том разговор о серьезных вещах был закончен.

Полина почувствовала, как по щекам побежали непрошеные слезы. Не годится сидеть и реветь: слезами горю не поможешь, и Илья от них не воскреснет.

Под теплыми струями душа она пыталась как-то спланировать свое существование. Первое: привести себя в порядок. Второе: разгрести, хотя бы отчасти, завалы в квартире, а то противно в ней находиться. И третье: снять деньги с карточки, в кошельке-то пусто.

Взглянув на немытые кофейные чашки, оставшиеся с вечера, Полина поняла, что кофе ей совершенно не хочется. В холодильнике засыхал сыр, купленный ею еще для Ильи, ветчину она выбросила вчера. Илья не был капризным в еде, просил только, чтобы в доме не было магазинных котлет и сосисок, полуфабрикатов, а также замороженных овощей и консервов. Полина умела готовить – в богатом событиями прошлом ей многому пришлось научиться. Яичницу на завтрак муж тоже не признавал. «Ты бы еще пельмени из пачки отварила», – бросил он как-то в раздражении в самом начале их совместной жизни. Впрочем, такое с ним случалось нечасто, угодить ему оказалось достаточно легко.

Морозилка была до отказа забита мясом, которое вряд ли пригодно для завтрака. Молоко скисло, зелень завяла, единственный помидор заплесневел. Было такое чувство, что продукты тоже переживали потерю хозяина квартиры. Полина разбила на сковородку два яйца и перемешала все, обильно посыпав солью и перцем. К чаю полагалось бы сделать гренки с сыром, но было лень, поэтому Полина заварила чай покрепче и положила два куска сахару.

После еды стало полегче, и она сообразила, что деньгами следует заняться в первую очередь, вот только кухню надо сначала немножко прибрать. Убирая кофейные чашки в посудомойку, она не удержалась и взглянула на засохшую гущу. Такая уж у нее была привычка – гадать на кофейной гуще, Илья часто над ней подсмеивался.

В ее чашке был полный туман. Какие-то разводы, похожие на кучевые облака. Полина вертела чашку так и этак, наконец разглядела две параллельные полосы – не то лыжня, не то дорога. Полосы терялись вдали, и больше ничего не было.

В чашке у Волованова картина оказалась интереснее. Явственно просматривалась лежащая фигура, над ней нависал кто-то в балахоне. В руке не то палка, не то нож. Волованова скорее напоминала лежащая фигура…

Полина тут же спохватилась, что занимается ерундой, а время уходит. Хотя куда теперь спешить? Но, как выяснилось буквально через час, спешить было куда.

Она слегка накрасилась, прихватила волосы заколкой, чтобы выглядеть поскромнее, но с негодованием отбросила черный брючный костюм. На улице весна и теплынь, а она вырядится этаким чучелом. Еще шляпку с вуалью нацепить не хватало!

В последний момент она бросила взгляд на рекламный календарь, что висел на кухне, и задумалась. Какое же сегодня число? Илья погиб третьего мая, в выходной. И куда они все-таки ехали? Нет, не вспомнить, никак не вспомнить…

Хоронили через три дня, шестого, стало быть, сегодня седьмое мая. Муж был организованным человеком, переводил ей деньги на карточку раз в месяц до десятого числа. Из этих денег она брала на хозяйство и покупала себе кое-какую одежду и разные мелочи. Крупные покупки муж финансировал отдельно, на Новый год или на день рождения обычно дарил шубу, машину…

И вот теперь у Полины возник животрепещущий вопрос: успел или не успел муж перевести деньги? Скорей всего, не успел, но надо надеяться на лучшее. Потому что денег у нее на карточке осталось совсем немного: накануне той поездки за город Полина купила кое-что к лету – легкую воздушную юбку, пиджачок, босоножки. Зачем это все сейчас, для кого наряжаться…

Полина быстро-быстро провела пальцами по ресницам, чтобы смахнуть некстати набежавшие слезы. Пора брать себя в руки, нельзя распускаться.

С другой стороны, если денег на карточке нет, то нужно подстраховаться. Она глубоко вздохнула и пошла в кабинет мужа, где в старинном секретере лежал сверток, который ей дали в морге, – все ценные вещи, что были у Ильи при себе: разбитые часы, обручальное кольцо, ключи от дома и бумажник, разорванный и замазанный кровью. Паспорт и водительские права забрала полиция. И документы на машину тоже. А карточки – вот они, в бумажнике. Полина с трудом вытащила одну, Илья разрешал иногда пользоваться ею, так что она знала код.

Выйдя из подъезда, Полина привычно свернула к стоянке, но тут же одернула себя. Разбитую машину Ильи забрала полиция, сказали, что вернут не скоро: будут проводить какие-то следственные эксперименты. Да и все равно на ней ездить нельзя – сильно побита. Сама Полина уже два месяца была без машины: муж собирался подарить ей новую на день рождения и продал ее «пежо» – подвернулся выгодный покупатель. Но ту машину, которую Илья выбрал, пока не пригнали – у фирмы возникли какие-то проблемы на таможне. Ничего, она дойдет до банкомата пешком, тут недалеко.

Банкомат у метро порадовал мало – на карточке лежало восемьсот рублей двадцать копеек. Как она и думала, муж не успел перевести ей ежемесячную сумму. Полина отчего-то оглянулась по сторонам и достала карту мужа. Карточка никак не хотела входить в прорезь. Что за черт? Ведь банкомат должен принимать «Визу». Трясущимися руками Полина попробовала нажать – никакого эффекта.

Она перешла дорогу – там, позади супермаркета, находился офис «Бета-банка», банкомат стоял прямо в холле. Та же проблема…

Полина заставила себя успокоиться и вошла в офис. Самым спокойным голосом обратилась к девушке за стойкой, у которой на бейджике имелась надпись «Софья», и протянула ей карту.

Та сделала с ней что-то – Полине не было видно, – потом спросила, кем Полина приходится владельцу карты Илье Моргунову.

– Это мой муж, – заторопилась объяснить Полина. – У нас общий счет, я знаю ПИН-код…

– Карта повреждена и не может быть использована в банкомате, – любезно ответила девушка. – Поскольку владельцем является ваш муж, он должен прийти с паспортом и написать заявление, тогда ему выдадут новую карту.

– Но он… он не может прийти, он умер! – дрогнувшим голосом сказала Полина.

– Умер? – С лица девушки сползла любезная улыбка. – Тогда вы должны переоформить счет на себя. Это можно сделать быстро, если у вас на руках есть завещание мужа в вашу пользу. Если же нет, придется ждать полгода.

– Полгода?! – вскричала Полина. – Да вы что, шутите?

– Я на работе, какие уж тут шутки. – Теперь в голосе сотрудницы банка не было и тени любезности. – Таков закон, и больше я ничего не могу вам сказать.

– Черт знает что! – Полина вышла, хлопнув дверью.

В бумажнике было еще две карточки – банка «Санкт-Петербург» и Балтийского банка (Полина даже не знала, что у мужа есть в них счета), но похоже, что там будет та же самая история – попросят показать завещание, и только тогда можно будет говорить о переоформлении вклада на свое имя.

Приходилось признать, что положение у нее аховое. Муж не держал дома наличных денег, это Полина знала точно. Значит, нужно просмотреть его бумаги, поискать завещание.

Она купила в ларьке на углу упаковку апельсинового сока и пачку сосисок, а потом заскочила в пекарню и попросила у девушки два бублика с маком. Бублики были теплые, Полина едва сдержалась, чтобы не вонзить зубы в один прямо на улице.

Еще из-за двери она услышала мелодичное треньканье телефона и нарочно двигалась медленно, чтобы звонивший отчаялся и повесил трубку. Не хотелось больше слушать фальшиво-сочувствующие слова, не хотелось отвечать на них скорбным голосом и благодарить за заботу.

Но, как видно, человек попался упорный, телефон все звонил. Полина вошла в квартиру, сняла трубку и услышала торопливый, запыхавшийся голос:

– Полина Сергеевна, это Сусалина.

– Кто? – довольно невежливо откликнулась Полина.

– Сусалина, Галина Евгеньевна, из бухгалтерии. Мы встречались вчера на похоронах…

Понемногу до Полины дошло, что ей звонит та самая вертлявая тетка с губами, накрашенными бордовым бантиком. Ей-то что нужно?

– Я хотела сказать… – Голос бухгалтерши стал глуше. – Я хотела предупредить вас… Никому не давайте ключи от сейфа Ильи Андреевича! Дело в том, что там, я точно знаю, хранится большая сумма денег, наличные. Я сама видела буквально перед тем, как он…

– Деньги? – удивилась Полина. – Но ведь…

Она вспомнила, как вчера заместитель мужа… как его… Волованов буквально заклинал ее отдать ему ключи.

– Полина Сергеевна, вы должны приехать и ознакомиться с делами, – шептала тетка. Полина чуть ли не воочию увидела, как она прижимается ртом к трубке и губы оставляют бордовый след на мембране. – Сами понимаете, наличные деньги – такая вещь, которую нельзя надолго оставлять без присмотра…

Бухгалтерша не назвала никаких имен, но было ясно, что она не считает заместителя Ильи, Волованова, человеком, заслуживающим доверия. Намек был ясен.

– Все очень серьезно, – бормотала бухгалтерша, – эти деньги… они… но я не могу по телефону. Вы должны сами во всем разобраться!

– Благодарю вас… – растерянно протянула Полина, – я…

Но в трубке уже пикали короткие гудки.

Полина аккуратно вставила трубку в гнездо, потом посмотрела на свои руки. Пальцы явственно дрожали. Дрожь поднималась изнутри, пришлось даже сжать зубы, чтобы они не стучали.

– Черт! – Полина бросилась на кухню и залпом выпила стакан воды. – Черт, черт…

Приходилось признать, что ее обвели вокруг пальца. Не зря этот мерзкий Волованов обхаживал ее вчера так долго и тщательно. Ему нужны были ключи от сейфа. Если уж даже мымра из бухгалтерии не поленилась позвонить и предупредить Полину – совершенно постороннего ей человека, стало быть, всем в фирме известно, что Волованов – жулик. Да и кто откажется от денег, когда их хозяин ничего уже не сможет потребовать? Кот из дому – мыши в пляс!

И она, Полина, не придумала ничего лучше, как собственными руками вручить подлецу Волованову крупную сумму. Поднесла, можно сказать, на блюдечке с голубой каемочкой! Расслабилась от хорошей жизни, жила за Ильей как за каменной стеной, он взял на себя все бытовые проблемы. А других у нее не было…

Вода не помогла. Тогда Полина прошла в кабинет мужа и достала из секретера бутылку французского коньяка. Глядя, как янтарная жидкость наполняет хрустальный стакан, она ощутила некоторое успокоение. Сейчас полегчает, уйдет противная дрожь и многие, если не все, проблемы покажутся не такими ужасными. Но как же она так прокололась?

И ведь чувствовала же, что нельзя Волованову доверять! Просто хотелось поскорее от него избавиться. На что мерзавец и рассчитывал, заболтал ее бесконечными разговорами, споил…

Полина вспомнила, как он заботливо подливал и подливал ей водки на поминках, как у нее болела голова и ныло сердце – она же похоронила мужа. Хотелось забыться и чтобы ушла из сердца боль хоть на короткое время… Забылась! Забылась настолько, что как полная дура отдала Волованову то, чего он добивался так упорно…

Полина схватила стакан и вылила коньяк в раковину. Нет уж, сейчас ей нужна ясная голова. Ярость трансформировалась в холодную злость, и она решила немедленно ехать в фирму мужа. Возможно, удастся приструнить Волованова и выцарапать у него хоть часть тех денег.

Она распахнула шкаф и перебрала одежду. Нет, вчерашний черный костюм не пойдет, однако нужно соблюдать приличия. К тому же невредно напомнить Волованову и всем в офисе, что она – вдова. Какое ужасное слово…

Полина выбрала черную кожаную курточку и укороченные брюки. Под куртку надела тонкий черный свитер, потому что солнце ушло и, кажется, собирался дождь. «Все же получилось мрачновато», – отметила она, глядясь в зеркало. Поколебавшись немного, Полина переоделась в блузку из плотного шелка цвета топленого молока. Может, кто-то и сочтет ее легкомысленной, но так лучше. Илья всегда говорил, что у нее хороший вкус!

Выйдя на улицу, Полина снова по привычке свернула к стоянке, рассердилась на себя и подняла руку. Возле нее тут же остановилась машина, выглянул наглый тип с маслеными глазами и маленькими наглыми усиками, пропел:

– Куда едем, красавица?

– На Васильевский, – строго проговорила Полина, чтобы поставить наглеца на место.

– Пятьсот! – процедил тот, почувствовав ее совершенно не игривое настроение и сразу оценив внешний вид как платежеспособный.

Полина хотела уже сесть, но вспомнила о скудном содержимом кошелька и отрезала:

– Какие пятьсот? Здесь ехать всего ничего… Двести.

– Двести?! – Возмущению водителя не было предела. – На троллейбусе поезжай! За двести я тебе и дверцу не открою!

– Ну и пошел к черту! – Полина шагнула в сторону.

– Ладно, – смягчился водитель, – так и быть, садись… за триста довезу.

– Какие триста? Я сказала – двести, и ни копейки больше! – разозлилась Полина. – Ты, дядя, глухой, что ли?

– Жадная, да? – скривился водитель. – Ладно, садись. Такая приличная женщина, а торгуешься! Здесь тебе не базар…

Полина села на заднее сиденье и всю дорогу выслушивала недовольное ворчание водителя. Наконец они остановились возле серого здания в Тучковом переулке. Полина со вздохом пересчитала оставшуюся наличность, вытащила две сотенные бумажки, с сожалением отдала их водителю и подошла к входу в бизнес-центр. Мрачный охранник проверил ее паспорт и впустил внутрь.

Полина поднялась на четвертый этаж и вошла в дверь с табличкой «Контекст». Хотя она и не бывала в фирме Ильи, название и фирменный логотип – змейка, составленная из разноцветных кубиков, – были ей хорошо знакомы: они украшали визитки мужа и всю канцелярскую продукцию в его кабинете – блокноты, ежедневники, листы писчей бумаги, фирменные ручки и карандаши.

Она оказалась в просторном серо-голубом холле, посредине которого красовалась та самая змейка из кубиков – логотип фирмы. Только здесь кубики были сделаны из голубоватого матового стекла и хромированного металла в лучших традициях стиля хай-тек.

За стойкой против двери сидел молодой парень с коротко стриженными рыжими волосами. С первого взгляда было ясно, что парень невыносимо скучает в пустом холле. Ему наверняка хотелось двигаться, громко разговаривать, хотя бы музыку послушать, но на работе не разрешалось. Нельзя было даже открыть окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, – все окна были прочно заделаны стеклопакетами. Кондиционер в помещении не работал. И парень явно неуютно чувствовал себя в строгом офисном костюме и узком галстуке.

– Здравствуйте, вы к кому? – проговорил он с заученной вежливостью.

– К Волованову Александру Николаевичу, – отозвалась Полина, вспомнив имя-отчество заместителя мужа.

– А как вас представить? – Парень потянулся к внутреннему телефону.

– Полина Сергеевна Моргунова.

– Моргунова? – Парень удивленно захлопал рыжими ресницами, рука с телефонной трубкой зависла на полпути к уху.

Но Полина уже увидела впереди, через холл, дверь с табличкой: «И.А. Моргунов». Поверх таблички была наспех наклеена картонка с другой надписью: «А.Н. Волованов». Она быстрыми шагами пересекла холл и толкнула эту дверь.

И тут же расстроилась: за стильным офисным столом из голубого пластика сидела та самая брюнетка, которая с такой ненавистью смотрела на нее во время похорон. Вот уж кого Полине сейчас совсем не хотелось видеть!

Как и вчера, на лице девицы было наложено едва ли не полкило косметики, только на похороны она надела черный костюм, а сегодня нацепила туго обтягивающий, очень открытый малиновый джемпер. В треугольнике выреза поблескивала золотая цепочка с кулоном, уши оттягивали крупные массивные серьги, на правой руке был золотой браслет в виде свернувшейся змейки, а на левой – целых три узких золотых браслета.

– Вы к кому? – процедила брюнетка сквозь зубы, хотя мигом Полину узнала.

– А что, непонятно? – Полина окинула ее высокомерным взглядом, пытаясь сразу поставить на место. – К Александру Николаевичу, естественно. Это ведь, кажется, теперь его кабинет? А вы тут быстро обустроились!

– По какому вопросу? – прошипела секретарша, как гадюка, которой наступили на хвост.

– А вот это, дорогуша, тебя совершенно не касается! – отрезала Полина и двинулась к двери в глубине приемной, мимоходом удивившись, для чего Илья держал на работе такую стерву. Может, она хорошо умеет лаять на посетителей?

– Александра Николаевича нет! – взвизгнула секретарша, вскочив и бросившись наперерез. – У Александра Николаевича совещание! Александр Николаевич очень занят!

– Так его нет – или он занят? Ты уж, милочка, как-нибудь определись! – С этими словами Полина отодвинула брюнетку от двери и потянула ручку на себя.

Секретарша самоотверженно пыталась удержать линию обороны, но Полина собрала в кулак всю волю, оттолкнула брюнетку в сторону и ввалилась в кабинет. Секретарша отлетела метра на полтора, так что браслеты зазвенели, но тут же бросилась следом.

Волованов сидел за массивным столом красного дерева, вальяжно развалясь, и вертел в руках золотую паркеровскую ручку. Увидев в дверях Полину, он уставился на нее, как баран на новые гаражные ворота, широко открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашелся и захлопнул с таким звуком, с каким в ночной тишине захлопывается дверца пустого холодильника.

– Александр Николаевич! – заблеяла за спиной Полины секретарша. – Я объясняла, что вы заняты! Я не пускала! Она буквально вломилась! Она буквально силой…

– А… гм… все в порядке, – промямлил наконец Волованов, переводя взгляд с Полины на секретаршу и обратно. – Здравствуйте, Полина… ммм… Андреевна.

– Сергеевна, – поправила его Полина. – Если вы еще помните, я приходилась покойному Илье Андреевичу не сестрой, а женой.

– Конечно, конечно… – Волованов приподнялся из-за стола, указал ей на кресло. – Присаживайтесь… всегда рад… только должен заранее извиниться – у меня сегодня…

– Совещание, – подсказала Полина, усмехнувшись, и села на стул с самым решительным видом.

– М-да… совещание… Так что вы хотели обсудить?

Полина повернулась лицом к секретарше и посмотрела на нее долгим неприязненным взглядом. Если она надеялась, что та от такого взгляда растает, как Снегурочка от любви, или рассыплется в порошок, то ее ожидания не оправдались: секретарша стояла на прежнем месте, делая вид, что ничего не понимает.

– Я хотела бы поговорить без посторонних! – произнесла Полина вслух то, что хотела сказать взглядом.

– Это кто здесь по… – начала было наглая брюнетка, но вовремя опомнилась и прикусила язык.

– Карина, оставьте нас, пожалуйста! – нехотя выдавил из себя Волованов слова, как остатки зубной пасты из тюбика. – И… кофе принесите…

Секретарша удалилась с таким видом, будто оставила любимого начальника в клетке с голодными львами. Или в яме, кишащей ядовитыми змеями. Хотя как раз она сама была больше всего похожа на гадюку. Или на гюрзу.

Едва дверь за секретаршей захлопнулась, глаза Волованова подозрительно забегали. Можно даже сказать, что они куда-то поехали.

Один знаменитый поэт написал, что глаза Петра Великого проносились по его лицу, как буксующий мотоцикл. Если сравнивать с каким-нибудь транспортным средством глаза Александра Николаевича Волованова, то можно было сказать, что они поехали по его лицу, как детский велосипед «Орленок», на который взгромоздился неопытный малолетний велосипедист.

– Итак, я вас слушаю, – произнес Волованов, в то время как его глаза уехали в самый дальний угол кабинета.

– В день похорон Ильи, то есть буквально вчера вечером, вы заверяли меня, что я могу рассчитывать на вашу помощь, – взяла с места в карьер Полина. – Вот сегодня я и пришла к вам за… помощью.

– Непременно! – воскликнул Волованов, слегка привстав. – Лично я всеми силами! И всеми средствами! Это мой долг!

«До чего же отвратительный тип! – подумала Полина. – И почему Илья, такой ответственный и рассудительный, держал в заместителях такого неприятного человека?»

– Вот как раз о средствах… – перебила она Волованова. – Дело в том, что я осталась совершенно без средств. Все наличные, какие были в доме, ушли на похороны, и на карточке деньги кончились…

– Мой долг – оказывать вам всяческую моральную поддержку! – продолжал разливаться Волованов, как будто не слышал ее. – Стопроцентно и всенепременно…

Он глядел на нее пустыми оловянными глазами, взмахивал руками и казался заводной игрушкой, железным человечком. Вот сейчас кончится завод, и он остановится, замрет в самой нелепой позе – с поднятой рукой и открытым ртом.

– Вы меня не поняли, Александр Николаевич! – Полина повысила голос. – Мне нужна не моральная поддержка, а самая что ни на есть материальная. Думаю, что как наследница Ильи Андреевича я имею полное право…

Лицо Волованова мучительно скривилось, будто он раскусил лимон.

– Полина Сергеевна, – простонал он, – лично я – всеми силами! Всеми средствами! Всем, чем могу! Но фирма переживает сейчас трудные дни, и у нас совершенно нет свободных денег. Вы не представляете, какая сейчас неудачная конъюнктура в нашем секторе рынка! Буквально ни копейки! Я лично, как частное лицо и как, можно сказать, друг, готов чем могу…

Он вытащил из кармана красивый кожаный бумажник, раскрыл его и с детским удивлением уставился на содержимое: в бумажнике лежали три сотенные купюры и пара десяток.

– Чем могу! – повторил Волованов и протянул три сотни Полине. Но потом забрал одну из них, пояснив: – На дорогу до дома. У меня, видите, тоже деньги кончились… зарплата только завтра… сложное положение… семья, понимаете… маленькие дети…

Полина вспомнила, как ей рассказывали про человека, который специально носил в кармане два бумажника: один – с деньгами, а другой – совершенно пустой, который он показывал друзьям, если те просили у него в долг. Наверняка сообразительный Волованов применил сейчас то же ноу-хау.

– Александр Николаевич! – проговорила Полина, пытаясь сдержать негодование. – Я вовсе не хочу отобрать последние деньги у вас и у ваших маленьких детей. Тем более что детей у вас нет, иначе ваша секретарша не питала бы никаких надежд на вашу благосклонность. И двести рублей вряд ли решат мои проблемы. Я рассчитывала на что-то более существенное. Вчера, когда вы заходили ко мне…

– Полина Сергеевна! – перебил ее Волованов, сложив руки. – На что вы намекаете? Я заходил к вам? Я человек женатый и никаких шашней на стороне…

– Кто говорит о шашнях? – На сей раз Полина не сдержалась и повысила голос: – Побойтесь Бога, я только что похоронила мужа! Так вот, когда вы зашли ко мне, я отдала вам ключи от сейфа. А насколько я знаю, в сейфе находилась большая сумма наличных…

– Кто вам сказал? – Волованов вскочил, выбежал из-за стола и забегал по кабинету. – Это клевета! Вас ввели в заблуждение! Я не знаю, кто такое мог сказать! То есть я знаю, откуда ветер дует!

Он отбежал в угол кабинета, схватился за голову, потом вернулся к своему столу, вытащил из верхнего ящика связку ключей и помахал ими в воздухе:

– Вот те самые ключи! Давайте не будем предаваться беспочвенным фантазиям, а просто возьмем и посмотрим…

Он развернулся к сейфу, вставил один из ключей в замочную скважину, повернул его, потом крутанул металлическую ручку и распахнул толстую дверцу.

Внутри сейфа уныло покоилась стопка документов. Никаких денег там, естественно, не было.

– Ну вот, вы видите! – с непонятным энтузиазмом воскликнул Волованов. – Что и требовалось доказать. Никаких денег нет. Это чей-то гнусный вымысел. Вы знаете, Полина… ммм… Сергеевна, я был бы удивлен, если бы там оказались деньги. Потому что финансовое положение нашей фирмы не таково…

– Да замолчите вы, наконец? – оборвала его Полина. – За кого вы меня принимаете? За круглую идиотку?

– Я? Вас? – с трагическим пафосом воскликнул Волованов. – На что вы, собственно, намекаете? Я вас просто отказываюсь понимать! Просто отказываюсь!

– Зато я вас, кажется, отлично понимаю… – прервала его излияния Полина. Но договорить не успела – на столе у Волованова зазвонил телефон.

Тот схватил трубку, как будто от этого звонка зависела его жизнь, поднес к уху и залопотал:

– Слушаю… Нет, сейчас я освобожусь! Да, я уже заканчиваю! Да, буквально две минуты!

Полина, не дожидаясь конца разговора, вылетела из кабинета, хлопнув дверью. Причем едва не сбила с ног секретаршу, которая явно подслушивала. Мерзкая особа отскочила от двери с кошачьим визгом. На ее лице было разлито несомненное злорадство, что придало Полине сил. Она вернулась в кабинет и снова села на стул возле стола Волованова.

Он покосился на Полину, понял по ее глазам, что она настроена серьезно, и нехотя положил трубку.

– Ты что же, гнида, думаешь, что все это сойдет тебе с рук? – тихо спросила Полина. – Думаешь, расселся в кабинете как хозяин, так сразу владельцем фирмы стал? Думаешь, обманул бедную женщину в день похорон ее мужа, залез в сейф, хапнул денежки – и все путем? Я все-таки законная жена Моргунова и рано или поздно наследую фирму. Так что ты не зарывайся!

Глаза Волованова забегали, как огоньки в игральном автомате, – очевидно, он в уме делал прикидку, как выгодней сейчас себя вести. Вот глаза остановились и уставились на Полину.

«Нужна мне твоя фирма! – говорили его глаза. – Пока ты разберешься, я уже слиняю с деньгами. Ищи потом ветра в поле!»

Однако Волованов тут же опомнился и приказал глазам молчать. Очевидно, открытая конфронтация пока в его планы не входила.

– Полина Сергеевна! – вновь залопотал он. – Я понимаю, вы нервничаете, такое горе… Еще свежа ваша утрата, мы, сотрудники фирмы, скорбим вместе с вами… Вы успокойтесь, надо только пережить, все наладится…

Открылась дверь – секретарша внесла одну порцию кофе на маленьком подносике. Судя по выражению лица, она положила в чашку вместо сахара цианистый калий.

– Выпейте кофейку, – хлопотал Волованов, – отдохните…

Полина вскочила с места.

– Небось холодный принесла? – процедила она брюнетке.

– Уж какой есть, – ответила та наглым голосом.

– А вот мы сейчас проверим… – вскричала Полина, схватилась за цепочку на шее мерзкой девицы и потянула на себя.

Брюнетка завизжала, но руки у нее были заняты подносом, так что вцепиться в волосы Полине она никак не могла. Полина ловко подхватила чашку и вылила кофе в вырез малинового джемпера.

Кофе и вправду был негорячий, потому что секретарша заорала не от боли, а от злости. Возможно, ей было жалко джемпер. Да еще браслеты свалились с ее руки, и Полина мстительно на них наступила.

Волованов сидел за столом, не делая попыток помочь своей секретарше и урезонить Полину. А та в два шага пересекла приемную и выскочила в холл.

Около стойки дежурного она увидела вертлявую тетку с бордовым губками бантиком и метнулась к ней. Но тетка, едва заметив Полину, кинулась прочь, как от зачумленной. Поскольку Полина загораживала проход к кабинетам, тетка ускользнула в то единственное помещение, которое оказалось доступно, – в комнату, на двери которой красовался красноречивый женский силуэт.

Полина, оглянувшись на рыжего парня за стойкой, юркнула следом за вертлявой теткой.

Та спряталась в одну из кабинок, но ее выдавало шумное дыхание.

– Галина Евгеньевна, ведь это вы мне звонили? – проговорила Полина, остановившись перед кабинкой.

– Ничего не знаю! – донесся из кабинки сдавленный голос. – Оставьте меня!

– Но ведь вы хотели мне помочь… – еще раз попыталась установить контакт Полина. – Вы были правы… я очень зря доверилась Волованову… я отдала ему ключи от сейфа, и сейчас там нет никаких денег…

– Уходите! – затравленно прошипела из-за двери бухгалтерша. – Я никому не звонила, ничего не видела и ничего не знаю! И вообще – мне не нужны неприятности!

Последние слова заглушил громкий шум льющейся воды. Полина убедилась, что больше ничего не добьется, и направилась к двери, думая, какой ужасный контингент подобрал себе в сотрудники ее покойный муж. По дороге ей попалась синтетическая швабра с желтой пластмассовой ручкой. Повинуясь порыву, Полина схватила швабру и заклинила ручкой дверь кабинки. Вот славно получилось! Пускай-ка мымра из бухгалтерии посидит там подольше и подумает о своем поведении…

Голова, как ни странно, не болела, последствия ушиба прошли. Полина чувствовала себя удивительно бодрой и полной сил. И злости. Но не той бешеной, слепой ярости, которая застилает глаза кровавым туманом, когда человек не осознает себя и готов крушить все подряд (такое состояние в судебных протоколах называется аффектом). Нет, в душе Полины царила ровная холодная злость. Самое интересное, что злиться нужно было главным образом на себя. Но свои собственные ошибки Полина признала еще до похода в фирму покойного мужа, теперь же самым умным было признать, что сила пока не на ее стороне, и успокоиться. А что касается Волованова и остальных сотрудников «Контекста», то Полина посчитается с ними после. Всех уволит, а первую – секретаршу. Тут она вспомнила, как от злости щеки наглой девки отливали малиновым, под цвет джемпера, а сам джемпер от кофе стал мерзкого бурого цвета, и настроение сразу улучшилось.

На улице шел легкий дождик, а Полина, как водится, забыла дома зонт. Когда передвигаешься не на своих двоих, а на четырех колесах, зонтик не нужен, он перестает быть предметом первой необходимости. Однако сейчас Полина не стала брать машину, поскольку денег в кошельке оставалось катастрофически мало. Этак и еду скоро не на что будет купить! Нужно скорее попасть домой и отыскать наконец в бумагах Ильи завещание или хоть какой-то намек на изъявление его последней воли.

Быстрая ходьба, выяснила Полина опытным путем, способствует снятию напряжения. Поездка в метро оказалась познавательной – выяснилось, что за три года Полина не растеряла необходимых навыков и, как и раньше, прекрасно умела толкаться и следить за сумкой.

В квартире все было по-прежнему. Уходя, Полина распахнула все форточки, но все равно пахло чем-то затхлым и противным. Наверное, так пахнет человеческое горе.

В кухне она успела малость прибраться, и посудомойка за время ее отсутствия выполнила свою работу, так что сейчас в помещении можно было находиться. Полина ощутила зверское чувство голода – очевидно, организм так реагировал на стресс. Она бросила в кастрюлю четыре сосиски и откусила бублик. Он остыл и по вкусу напоминал резину. Сосиски сварились. Полина нашла в холодильнике полбутылки кетчупа и сама удивилась размеру своей радости.

Запив сосиски холодным апельсиновым соком, Полина перевела дух и отправилась в кабинет мужа, чтобы начать утомительные поиски завещания.

Минут через сорок она плюхнулась на диван в полном отчаянии. Не нашлось никакого намека на завещание. В ящиках стола валялись разные мелочи – дареные ручки и зажигалки, ежедневники и записные книжки, сломанные карандаши и брелоки для ключей. В одном, правда, лежала стопка бумаг, и Полина было обрадовалась, но там оказались только документы на квартиру и машину. А еще свидетельство о браке, какие-то никому не нужные удостоверения, несколько любительских фотографий да просроченный пропуск в бассейн. И больше ничего. Полина в злости вывалила все прямо на пол, но необходимого так и не нашла.

Она посидела немного на диване, чтобы успокоиться, и выкурила сигарету, хотя давно бросила. Илья сам не курил и не любил запаха дыма в доме.

«Обещал, что обеспечит, – горько подумала Полина, – а сам оставил ни с чем…»

И тут же устыдилась своих мыслей – муж погиб, его только что похоронили, а она думает лишь о деньгах. Он не заслуживает такого отношения. Нужно съездить еще раз в офис фирмы и поискать в сейфе. Волованов, конечно, подлец, но не идиот, он не станет скрывать от нее завещание, оно ему не нужно. Даже если завещания нет, она как-нибудь протянет полгода – продаст что-нибудь, на работу устроится. А там все устаканится. Родни у Ильи не осталось, никто не станет претендовать на наследство.

Полина приободрилась и направилась на кухню выпить чаю, как вдруг в прихожей мелодично запел сигнал домофона. Неужели снова явился Волованов? Она подошла к двери, сняла трубку и спросила как можно строже:

– Кто здесь?

– Полина Сергеевна, – донесся из трубки негромкий вкрадчивый голос, – это Казимир.

– Казимир? – Полина недовольно поморщилась.

Казимир появился у них в доме примерно год назад, когда Илья решил обставить свой кабинет настоящим антиквариатом.

Полина любила свою квартиру и с удовольствием занималась ее обустройством. Муж все одобрял – и нежно-сиреневую спальню, и просторную светлую гостиную с большими комнатными растениями в кадках. Мебель в гостиной была под светлый орех, а стены – золотистые, окна выходили на запад, так что во второй половине дня комната казалась до краев заполненной солнечным светом. И только кабинет Илья пожелал обставить по собственному вкусу. Он терпеливо дождался, когда Полина закончит отделку кухни и ванной, согласился с ее концепцией холла (светло-серые стены и металлические светильники сложной формы), а потом заявил, что в своем кабинете он хочет видеть настоящую старинную мебель, никакого новодела! Полина не стала спорить – в конце концов, деньги его, человек имеет право…

Тогда-то один из деловых знакомых дал мужу телефон Казимира, сказав, что тот знает всех серьезных антикваров города и может достать все, что угодно, хоть луну с неба. Казимир оказался скользким тщедушным типом неопределенного возраста, с маленькими бесцветными глазками и таким вороватым выражением лица, что Полине захотелось немедленно выставить его из квартиры.

– Илья, – сказала она мужу, едва Казимир вышел за дверь, – у него же на лице написано, что он жулик и прохиндей!

– Да брось, детка, – отозвался Илья с беззлобным смешком. – Казик совершенно безобиден. И может быть очень полезным. Все знакомые отзываются о нем неплохо. А что у него такое лицо… Разве он в том виноват? Нельзя судить о человеке по внешности! Внешность бывает обманчива!

Казик появлялся снова и снова. Говорил он тихо и вкрадчиво, и в его речи постоянно звучали непонятные, завораживающие слова: маркетри, интарсия, волюта, жирандоль, бидермейер, кассоне, жакоб… Илья, кажется, «заразился» от него – начал говорить на том же таинственном языке. Более того, он даже начал понимать эти слова и пытался объяснить их Полине. Полина запомнила, что интарсия – это украшения на мебели из дерева ценных пород, слоновой кости или бронзы. Но дальше ее познания не пошли.

Полина старалась не встречаться с Казимиром, за глаза называла его козявкой и возмущенно фыркала при его появлении. А Казимир, казалось, не замечал ее недовольства. Он продолжал появляться в их доме, и каждый раз вместе с ним появлялись красивые старинные вещи – сначала письменный стол восемнадцатого века с цветными интарсиями, работы знаменитого мастера Давида Рентгена, потом полукруглый секретер красного дерева с вставками из севрского фарфора, диван и два кресла с резными ажурными спинками в стиле Хепплуайта.

Илья не хранил дома большого количества бумаг и в антикварном секретере устроил бар для особо ценных напитков. Когда кабинет был обставлен, посещения Казимира стали редкими и наконец совершенно прекратились, к большой радости Полины.

Поэтому сейчас она была удивлена, услышав его голос.

– Это Казимир! – снова донеслось из трубки. – Впустите меня, мне обязательно нужно с вами поговорить!

Первым побуждением Полины было послать Казимира подальше. Но затем ей пришло в голову, что он, скорее всего, пришел, чтобы выкупить у нее старинную мебель из кабинета мужа. Конечно, он захочет нажиться на ее некомпетентности и даст за мебель гораздо меньше настоящей цены. Но деньги ей были нужны до зарезу, причем как можно скорее, так что она решила согласиться на любую цену.

– Заходите, Казимир! – проговорила она, нажав на кнопку входа.

Через минуту Казимир уже звонил в дверь.

Полина открыла ему и удивленно попятилась: вместе с ним в квартиру ввалились четверо здоровенных мужиков в спецовках. Потеснив ее, мужики разом заполнили прихожую и топтались, выжидающе оглядываясь на Казимира.

– Казимир, в чем дело? – испуганно воскликнула Полина, прижавшись спиной к стене. – Что за люди с вами?

– Грузчики, – холодно отозвался тот и махнул рукой в направлении кабинета. – Давайте выносите, только очень осторожно… Не дай бог, что-нибудь поцарапаете! Я с вас шкуру спущу!

– Да что мы, разве первый раз? – отозвался бригадир, и грузчики потопали в кабинет.

Полина метнулась вперед, попыталась загородить дорогу, но огромный детина легко отодвинул ее в сторону, как отодвинул бы стул или табуретку.

– Казимир, что, в конце концов, происходит? – взмолилась Полина, кинувшись к вороватому торговцу и схватив его за лацканы плаща. – Это что – ограбление?

– Да что вы! – невозмутимо отозвался тот, осторожно освобождаясь от ее рук и вынимая из-за пазухи какие-то листки. – Я только забираю свое имущество…

Двое грузчиков уже несли по коридору диван «Хепплуайт».

– Как – свое? Вы же продали мебель Илье. Продали!

– Вещи не были окончательно оплачены, – холодно продолжил Казимир, разворачивая перед ней бумаги. – Ваш муж внес за них только аванс. А по условиям договора купли-продажи, если они не будут полностью оплачены до такого-то числа, они возвращаются к продавцу, то есть ко мне…

– Как – возвращаются? – Полина чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она схватила листки, попыталась читать, но буквы прыгали у нее перед глазами, гарцевали, как цирковые лошади, и никак не хотели складываться в слова. Наконец она с трудом разобрала – «возвращаются к продавцу…».

Неужели правда?

– Между прочим, по условиям договора возврат производится за счет покупателя, но я решил пойти вам навстречу и сам оплатил транспорт и бригаду квалифицированных грузчиков. Кстати, перевозка и погрузка стоят довольно дорого, так что вы должны оценить мои добрые намерения…

Она же предупреждала Илью! Говорила ему, что противный человечек – вор, а он не послушал ее…

– Пошел прочь! – выкрикнула Полина и набросилась на Казимира, молотя его кулаками. – Пошел прочь вместе со своими… добрыми намерениями! Забирай свое барахло, и чтобы я тебя больше никогда не видела!

– Да, глупо ждать от людей благодарности, – со вздохом произнес Казимир, заслоняясь от ударов и отступая к двери. – Константин, вы знаете, что выносить!

И он благоразумно скрылся, а грузчики продолжали выносить антикварные игрушки Ильи.

«Ну и черт с ними! – думала Полина, провожая мрачным взглядом уплывающий на лестницу письменный стол. – Мне это барахло никогда не нравилось!»

– Хозяйка! – окликнул ее один из грузчиков, дотронувшись до руки. – Хозяйка, тут вот…

– Что такое? – Полина вздрогнула, подняла глаза.

Грузчик стоял возле секретера и протягивал ей какой-то конверт:

– Тут вот из ящичка выпало… наверное, ваше…

– Из ящичка? – недоуменно переспросила Полина.

– Ну да. Там оказался потайной ящичек… – бубнил грузчик, показывая на боковую стенку секретера. – Мы нечаянно задели, он и открылся. Вы приберите, может, что нужное…

– Спасибо, – проговорила Полина и вымученно улыбнулась.

Через несколько минут грузчики исчезли. Она закрыла за ними дверь, заглянула в кабинет Ильи… Теперь, когда отсюда вынесли всю мебель, комната казалась какой-то изуродованной, выпотрошенной. И еще у Полины вдруг возникло ощущение, что у нее отняли последнюю память о погибшем муже… Илья так любил сидеть здесь, так тщательно подбирал каждый предмет мебели…

Она взглянула на конверт, который машинально сжимала в руке. Грузчик сказал, что он находился в потайном ящике секретера…

Полина поспешно вышла из оскверненного кабинета – находиться здесь не было сил. Прошла на кухню, заварила себе чаю, села за стол и только тогда решилась открыть конверт.

Она нарочно оттягивала это мгновение – ей было страшно. Какой еще сюрприз ее ожидает? А может быть, завещание Ильи, которое она безуспешно искала по всему дому?

Из конверта выпал листок, исписанный знакомым почерком Ильи, и еще какой-то тяжелый металлический шарик.

* * *

Александр Николаевич Волованов испытывал чувство удовлетворения.

Нельзя сказать, чтобы оно было, как когда-то писали в советских газетах, чувством глубокого удовлетворения. Так – средненьким оно было, такое испытываешь, отделавшись от мелкой, но неприятной заботы.

Разговор с Полиной Моргуновой прошел на редкость легко. Вдова немножко побесилась – совсем чуть-чуть – и ушла. Обошлось без угроз, без обещания обратиться в полицию, в прокуратуру, в Организацию Объединенных Наций или в тамбовскую преступную группировку. Хотя, честно говоря, Волованов чего-нибудь такого ожидал. Нельзя сказать, что он подобных угроз так уж боялся – у него самого были связи, а в крайнем случае можно откупиться, но без угроз как-то спокойнее.

Александр Николаевич посмотрел на часы. Рабочий день уже завершился, и можно отправляться домой. Домой или к Каринке? Хотя сегодня к Карине, пожалуй, не получится – у него важное дело. Да и Карина, наверное, не в настроении: злится на него из-за испорченного Полиной джемпера. Сама виновата, незачем себя так по-хамски вести, людей провоцировать.

Волованов задумался.

Вообще-то секретарша ему уже немножко поднадоела. Особенно ее манера в самый неподходящий момент спрашивать, когда он собирается наконец развестись с женой. И Волованов окончательно решился.

Он собрал портфель, вышел в приемную и на красноречивый взгляд Карины покачал головой: не сегодня! Та, конечно, нахмурилась. Рассчитывала, что в качестве утешения он поедет к ней и по дороге завезет ее в ювелирный магазин, чтобы компенсировать моральный ущерб. Ох и любит баба разные цацки, просто патология какая-то!

Карина закусила губу, но промолчала: у них в офисе и стены имели уши. Да еще какие!

Волованов вышел на улицу, подошел к своей машине, нашарил в кармане брелок с ключами, нажал кнопку. Машина хрюкнула в ответ, приветливо подмигнула фарами. Он открыл дверцу, хотел сесть… и вдруг на его плечо легла тяжелая рука.

– Ну, здравствуй, Волованов! – проговорил слегка насмешливый голос.

Волованов дернулся, попытался сбросить руку… но она лежала на плече, холодная и твердая, как каменная рука Командора.

– В чем дело, товарищ? – проговорил Волованов неожиданно тонким голосом. – Я охрану вызову…

– Не вызовешь, – отозвался голос, и в бок Волованову ткнулось что-то еще более твердое и холодное, что-то отдающее машинной смазкой и мучительной смертью. Что-то, в чем Волованов шестым чувством узнал ствол пистолета.

– Ты садись, садись, Волованов! – проговорил незнакомец, слегка надавив на плечо Александра Николаевича своей тяжелой рукой. – Садись за руль, а я рядышком устроюсь. Только смотри без глупостей! Я этого не люблю…

Волованову и в голову не приходило что-нибудь подобное. Он так перетрусил, что едва соображал, на каком свете находится. Послушно усевшись на водительское место, он скосил глаза на своего страшного пассажира.

С виду человек как человек – короткая стрижка, светлые глаза, густые брови. Но в светлых глазах было что-то такое, от чего сердце Волованова ухнуло, как в детстве на качелях.

– Поезжай, Волованов! – приказал незнакомец.

– К… куда? – проблеял Александр Николаевич.

– Т… туда! – передразнил его пассажир. – Поезжай вперед, а там поглядим.

Волованов выжал сцепление, тронулся с места, влился в поток машин. Привычное занятие немного успокоило его. Он осмелел настолько, что снова покосился на страшного пассажира и осведомился:

– А вы по какому поводу?

К сожалению, голос его все еще предательски дрожал.

– А ты сам-то как думаешь, Волованов? – ответил незнакомец вопросом на вопрос.

– Понятия не имею! – проблеял Александр Николаевич.

В жизни он руководствовался простым правилом: как можно меньше говорить, как можно больше слушать. А научился этому от дяди, старого прожженного махинатора, который многие годы ходил под угрозой тюрьмы, но так ни разу и не сел. «Прокурор все узнает от тебя, – говорил дядя. – Если ты сам ничего ему не скажешь, он ничего и не узнает».

– Понятия не имею! – повторил Волованов для большей убедительности.

– Врешь, имеешь! – отозвался пассажир и криво усмехнулся. Улыбка у него была опасная, волчья. После маленькой паузы он спросил: – Где деньги?

– К… какие деньги? – переспросил Волованов, и голос его опять задрожал.

– Т… такие! – снова передразнил его пассажир. – Те, которые остались после Ильи!

– Ничего не знаю! – выпалил Волованов, судорожно вцепившись в руль, отчего машина вильнула, едва не врезавшись в ехавший рядом белый «форд». – Ни о каких деньгах не знаю! В глаза их не видал…

– Ты, Волованов, за дорогой-то следи! – прикрикнул на него опасный пассажир. – А лучше сверни на светофоре направо, там поспокойнее будет.

Волованов послушно свернул направо, оказавшись в тихом безлюдном переулке, в конце которого сквозь ажурную балюстраду просвечивала вода реки Смоленки.

– Притормози, Волованов! – распорядился пассажир.

Когда машина остановилась возле поребрика, он повернулся к Александру Николаевичу и прожег его волчьим взглядом.

– Ты что же, гаденыш, решил, будто деньги твои? – процедил он, оскалив длинные желтые зубы. – Деньги не только не твои, но и Илье покойному они не предназначались. Это, Волованов, специальные деньги для специальной надобности!

Он так выделил голосом слово «специальные», что по спине Волованова пробежали мурашки.

– Деньги, Волованов, предназначались для очень серьезных людей, – проговорил незнакомец медленно, с растяжкой, чтобы до Волованова слова его хорошенько дошли, как до несмышленого ребенка.

– Не знаю никаких денег… – повторил Александр Николаевич как заведенный. На щеках его выступили багровые пятна. – В глаза их не видел…

– Опять ты за свое! – вздохнул пассажир. – «Не знаю, не ведаю…» До чего ж ты непонятливый! Мне отлично известно: Илья, покойник, те деньги приготовил. И он не такой дурак был, чтобы в прятки с серьезными людьми играть…

– Я знаю! – выпалил вдруг Волованов. – Я знаю, куда девались ваши деньги!

Его посетила спасительная мысль. По крайней мере, именно такой она ему показалась.

– Вот видишь, как полезно подумать! – осклабился пассажир. – Подумал немножко – и вспомнил. Ой, молодца! Ну, так куда же они подевались?

– Их вдова Моргунова прибрала, – прошептал Волованов, испуганно оглядевшись по сторонам. – Ключи от сейфа дома у Ильи были, вот она и постаралась. Наверное, ночью в офис пробралась, открыла сейф и забрала всю наличку!

– Вдова, говоришь? – удивленно выдохнул пассажир. – Нет, ну до чего же людей жадность доводит! Просто уму непостижимо!

– Точно вам говорю – она! – Волованов суетливо задвигал руками, глаза его забегали. – Надо ее прижать как следует – и баба все выложит! Правильно вы говорите – жадность до добра не доводит! Я, как ее увидел, сразу подумал: такая ради денег на все пойдет!

– Ну ты и фрукт! – воскликнул пассажир, оглядев Волованова с брезгливым интересом, как необычное, но крайне неприятное насекомое. – Ну ты и фрукт! Ладно, Волованов, некогда мне с тобой разбираться, вылезай из машины!

– Зачем вылезай? Почему вылезай? – забеспокоился Александр Николаевич. Пустынное место, безлюдная набережная наводили его на самые неприятные мысли.

– Я сказал – вылезай! – рявкнул пассажир и щелкнул предохранителем пистолета.

– Сейчас… я сейчас… – проблеял Волованов и послушно выбрался из салона.

– И смотри – без фокусов! – Пассажир вылез следом, прижал к боку Волованова пистолет и подтолкнул его к набережной. – Шагай!

– Зачем? – Волованов опасливо покосился на спутника, затем перевел взгляд на свою машину. В его глазах промелькнуло какое-то странное выражение, не ускользнувшее от взгляда незнакомца.

– Затем! – отозвался тот и сильнее ткнул пистолетом в бок. – Ты ведь про деньги ничего не знаешь? А раз так, ты мне и на фиг не нужен.

– Что значит – не нужен? – Волованов взволнованно задышал. – Как – не нужен?

– Так. Не нужен – и все. Давай шагай к речке!

– Нет, постойте! – Волованов застыл на месте, завертел головой. – Вы без меня деньги не найдете! Ни за что не найдете! Я вам нужен! Я вам очень нужен!

– А с тобой, значит, найдем? Что-то я сомневаюсь…

– Не сомневайтесь! – льстиво забормотал Волованов и снова бросил странный взгляд на машину. – Не сомневайтесь, я вам помогу! Обязательно помогу!

– А ну, пошел обратно к машине! – страшный пассажир неожиданно переменил намерения.

Волованов, получив отсрочку, ужасно обрадовался и устремился к машине, как потрепанный штормом парусник устремляется к тихой гавани, окруженной берегом с пальмами и аккуратными белыми домиками. Однако он не успел сесть на водительское место. Пассажир остановил его перед машиной, схватил за шею и прошипел в самое ухо:

– Где они? Я, гаденыш, видел, как ты на свою машину поглядывал! Они у тебя тут, в машине, верно?

– Нет… нет… – проблеял Волованов, – не здесь…

– А я думаю, как раз здесь! – оборвал его бандит и ткнул ствол пистолета в беззащитный воловановский затылок. – Я считать не буду, мне некогда тратить время на такую ерунду. Если сию секунду не покажешь деньги – разнесу твою башку к чертовой матери!

Волованов икнул от ужаса, наклонился и поднял резиновый коврик под водительским сиденьем. Там, в углублении пола, уютно покоился пластиковый пакет с тугими банковскими пачками.

Несколько дней назад Волованов случайно заметил, как Илья Моргунов положил в свой сейф большую сумму наличных. Они, безусловно, были «черным налом», предназначенным для какого-нибудь отката или другой не предусмотренной законом выплаты. Такие деньги довольно часто проходили через руки Моргунова, и Волованов никогда о них особенно не задумывался. Лежат себе в сейфе – и пусть лежат. Но когда шеф погиб в автокатастрофе, Волованов вспомнил о лежащей в сейфе наличке, и его охватило странное щемящее чувство, похожее на неразделенную любовь. Ему страстно захотелось те деньги немедленно присвоить. Ведь они – «черные», незаконные, неучтенные, значит, никто, кроме покойного шефа, про них не знает и искать их не будут. А даже если будут – все можно списать на мертвого Илью.

Во время похорон Волованов старательно обхаживал вдову Ильи и добился-таки своего – она, дурища, отдала ему ключи от сейфа.

Александр Николаевич пришел в офис рано утром, когда там еще никого не было, достал деньги из сейфа, вынес их из здания и спрятал в своей машине. Позже он собирался отвезти их на дачу и спрятать в тайнике, оборудованном под полом гаража.

А до того, чтобы не привлекать к себе внимание, пришлось сидеть в офисе, мучаясь и представляя, как сейчас какой-нибудь случайный угонщик уведет его машину вместе с деньгами. Потом появилась дурища, вдова Ильи, и попыталась качать права. Оказывается, она откуда-то пронюхала про деньги. Раньше надо было думать! Поезд ушел, и рельсы заросли крапивой и лопухами!

К счастью, от нее довольно легко удалось отделаться, и Волованов уже в душе праздновал победу. Но тут, когда он меньше всего ожидал, появился ужасный человек с волчьим оскалом. И деньги, которые Волованов уже считал своими, уплывали из его рук…

С горьким, мучительным вздохом он достал пакет с деньгами и отдал его незнакомцу. Тот взял пакет, даже не переменившись в лице, как что-то само собой разумеющееся, и наконец опустил пистолет, процедив сквозь зубы:

– Садись, Волованов!

Волованов устроился на сиденье, перевел дыхание. Конечно, он потерял деньги, их очень жалко. Но, по крайней мере, он сохранил свою жизнь…

Александр Николаевич снял машину с ручника, выжал сцепление… и вдруг почувствовал на себе взгляд страшного пассажира.

Он повернулся к нему и увидел его взгляд – нехороший, спокойный, каким смотрят на ненужную, обременительную вещь перед тем, как выбросить ее на свалку.

– Я ведь отдал вам деньги… – испуганно пробормотал Александр Николаевич.

– Еще бы ты не отдал! – Пассажир криво усмехнулся.

– Тогда зачем…

– А затем, что ты про деньги и думать не должен был. И даже про них знать не должен.

– Я и не знаю, – суетливо проговорил Волованов, – я уже забыл про них. Я их, можно сказать, не видел…

– Видел, видел! – отмахнулся тот. – Да ты, Волованов, к тому же меня видел. Вот уж что совсем нехорошо.

– Я никому… никогда…

– Верно – никому и никогда! – кивнул пассажир и внезапно ударил Волованова рукояткой пистолета по затылку.

Волованов ткнулся лицом в руль. Свет перед его глазами померк.

Пассажир перевел машину на нейтралку и выбрался из нее. Захлопнув дверцу, он подтолкнул машину. К набережной улица заметно понижалась, и машина легко покатилась вперед. Разогнавшись на спуске, она врезалась в хрупкую балюстраду, пробила ее и рухнула в темную маслянистую воду. По воде разошлись круги, и все стихло.

* * *

Полина схватила листок. Руки ее дрожали. Она получила письмо с того света, от погибшего мужа…

Девочка моя, если ты читаешь это письмо – значит, случилось то, чего я боялся, – писал Илья своим неровным, прыгающим почерком. – Я верю, что ты справишься, устоишь на ногах. Ты у меня сильная. Обратись к Ивану Приветнинскому (Дружба), он тебе все передаст…

И все. Ни завещания, ни каких-то распоряжений или советов – как ей жить без него.

«Обратись к Ивану Приветнинскому…» – перечитала Полина.

Кто такой этот Иван? И что он должен ей передать? Может быть, он адвокат или нотариус, у которого Илья оставил свое завещание?

Фамилия Приветнинский совершенно ни о чем ей не говорила. Никого из друзей или компаньонов Ильи так не звали. И еще одна странность – слово «Дружба» стоит в скобках. Что оно означает? То, что неизвестный Иван – старый друг Ильи? И почему слово написано с большой буквы? Впрочем, это могло быть ошибкой: Илья последнее время редко писал от руки, в основном все тексты набирал на компьютере или диктовал секретарше (Полина с неприязнью подумала о заразе-брюнетке), поэтому почерк его испортился и он часто делал ошибки.

Полина перечитала записку.

Судя по ее тексту, Илья чего-то боялся, подозревал, что с ним может случиться несчастье. Значит, авария, в которой он погиб, не была случайной? Недаром виновник аварии исчез с места происшествия! Но если Илья предвидел такой страшный поворот событий, почему же не оставил завещания?

Она снова попыталась вспомнить тот страшный день, вспомнить все, что предшествовало аварии.

Куда они ехали? О чем разговаривали с утра? Полина села на диван в гостиной, нагнулась к коленям и обхватила голову руками, как советуют делать при угрозе самолетной аварии.

«Вспомни! – заклинала она себя. – Пожалуйста, вспомни!»

Но в голове словно лежал какой-то черный ящик, скрывавший тайну того дня. Полина дернула себя за волосы, так что из глаз брызнули слезы. В памяти возникла картинка: вот она и Илья садятся в машину, муж напоминает, чтобы она не забыла про ремень безопасности, она послушно пристегивается… Вот они едут за город – по сторонам мелькают деревья с едва проступающими светло-зелеными листочками. Ну да, авария ведь случилась на тридцать втором километре Приморского шоссе, гаишник говорил. И еще он сказал про микроавтобус, который врезался в их машину со стороны водителя и скрылся с места происшествия.

Полина еще и еще раз перечитывала записку Ильи.

Слово «Приветнинский» приковывало ее взгляд. Казалось, что с этим словом что-то связано, но… оно как будто находилось внутри того черного ящика…

Она встала, подошла к окну, машинально раздернула занавески, поглядела на улицу.

Дождь давно перестал, проглянуло мягкое вечернее солнышко, в его лучах сверкали мокрые стекла. На балконе противоположного дома стоял загорелый парень в красной майке и курил. Где она видела похожего парня?

Полина высунулась в окно, рискуя вывалиться вниз, и вспомнила. Точно такой же парень, близнец этого, на балконе, только некурящий, стоял на заправке. Полина еще удивилась: когда он успел в начале мая так загореть? Судя по внешнему виду, вряд ли он проводит время на курортах…

И вдруг в голове у нее будто щелкнул какой-то выключатель. Прозвучал голос Ильи: «До Приветнинского должно хватить».

Полина замерла, прислушиваясь к себе. Напрягла внимание, словно попыталась снова прокрутить пленку внутреннего магнитофона.

И в голове всплыл обрывок разговора: «На заправку надо заехать?» – это ее собственный голос. И в ответ голос Ильи: «До Приветнинского должно хватить, здесь всего шестьдесят километров. А вообще, давай заправимся – нам потом еще по городу ехать…»

Значит, Приветнинский – вовсе не фамилия человека. Это место – Приветнинское, то, куда они с Ильей ехали в день его гибели…

Полина вскочила, бросилась к книжному шкафу – к счастью, он был не антикварный и Казимир на него не польстился. На нижней полке нашла сложенную вчетверо карту Ленинградской области, развернула ее на обеденном столе, уставилась в верхнюю половину и почти сразу нашла неподалеку от Зеленогорска поселок Приветнинское. От севера города до него действительно было примерно шестьдесят километров…

Так вот, значит, куда они ехали в тот роковой день! Но зачем? Чтобы повидать неизвестного ей Ивана, зачем же еще! Но ведь выходит, что Илья опасался чего-то, подобного аварии, беспокоился за свою жизнь. И ничего ей не сказал…

Полина прерывисто вздохнула и прижала руки к груди. Понемногу сердце успокоилось. Муж просто не хотел ее пугать. И повез в Приветнинское, чтобы показать дорогу к этому самому Ивану. Возможно, если бы они успели повидаться, он убрал бы записку из тайника.

Теперь хотя бы ясно, что ей надлежит сделать в первую очередь – повидать таинственного Ивана и выяснить у него все, что можно.

Надо же, похоже, Илья предвидел, что его дорогие сотрудники ничем ей не помогут, потому и оставил свои последние распоряжения у верного человека. Фамилии Ивана муж не назвал, написал только непонятное слово «Дружба». Причем в скобках. Что за дружба такая? Ладно, там, на местности, и будем определяться.

Но как? Полина задумалась. До Приветнинского нужно ехать по Приморскому шоссе, электричка туда не ходит. А ведь Полина сейчас без колес. Наверное, есть рейсовый автобус, но он наверняка редко ходит. Такси туда, конечно, не поедет, а если и поедет, то заломят несусветную цену, а у нее в кошельке едва наберется пятьсот рублей. И потом, она же не знает точного адреса, не гонять же таксиста по всей округе… В конце концов, можно попросить кого-нибудь из знакомых отвезти ее. Правда, подруг у Полины не было, она просто не могла себе позволить с кем-то близко общаться. Да и не хотела. Она не любила ночные клубы и рестораны. Илья тоже их не слишком жаловал, он много работал и любил отдыхать дома, в тишине. Знакомый… Но ему придется объяснять, для чего ее потянуло за город. И неизвестный Иван может быть недоволен, что она притащит с собой постороннего. И ничего ей не скажет. Просто не признается, что был знаком с Ильей.

«Нужна машина», – поняла Полина. Взять напрокат? Платить нечем. Однако можно попробовать обратиться к Лешке Копейкину…

И тут Полина схватилась за горящие щеки. Кира Яковлевна! Как же она про нее забыла? Единственный не то чтобы родной, а близкий ей человек, женщина, знавшая ее в детстве, хорошо помнящая ее мать… А она, Полина, не нашла трех минут, чтобы позвонить человеку и сообщить о своем горе. На похороны не позвала… Впрочем, Кира Яковлевна теперь редко выходит из дома, все же возраст – под восемьдесят, она все равно бы не пришла…

Полина плохо помнила свою жизнь в Петербурге, ее увезли отсюда трех лет от роду. В смутных и отрывистых детских воспоминаниях остались пыльный перрон, вокзальная суета, она на руках у вкусно пахнущей женщины с хорошо уложенными седыми волосами. Женщина очень высокая, потому что асфальт перрона далеко-далеко внизу. Маленькая Полина прижимается к женщине, потому что ей нравится запах духов и потому что погода вдруг неожиданно испортилась – солнце ушло за тучу, подул резкий холодный ветер. Мама, торопясь, достает из сумки свой свитер и напяливает его на Полину через голову, а та, испугавшись темноты, кричит на весь перрон:

– Ой, где я? Меня нету, я совсем пропала!

Кира Яковлевна просовывает Полинину голову в ворот свитера и целует в обе щеки, так что потом на щеках остаются следы ярко-красной помады. Полине они очень нравились, она полдороги не давала маме себя умывать. С тех пор они долго не виделись с Кирой Яковлевной, потому что Полина с родителями жила в маленьком городке, который не на всякой карте есть. В Петербург они с мамой никогда больше не приезжали. О Кире Яковлевне напоминали только открытки. Красивые большие глянцевые открытки: на Новый год – с Дедом Морозом, красавицей Снегурочкой и заснеженными часами на Спасской башне, на Восьмое марта – с различными цветами. Весенних праздников было больше, открытки приходили чаще, Полина с мамой вырезали из них цветы, наклеивали на картон и делали красивый букет. Или пририсовывали корзину с длинной ручкой. Полина считала открытки подарками от бабушки, но мама объяснила, что Кира Яковлевна просто приходилась им раньше соседкой по квартире.

Мама умерла, когда Полине было шесть лет, и все последующее время девочка не любила вспоминать. Открытки от Киры Яковлевны приходили все реже. Иногда Полина писала ей сама. Потом связь надолго прекратилась, и только после замужества, когда Илья привез ее в Петербург, они встретились. Кира Яковлевна жила по-прежнему одна, в той же квартире. Она сильно постарела, но никогда не жаловалась на судьбу. Полина забегала к ней изредка, приносила что-нибудь к чаю, дарила мелкие подарки. Кира Яковлевна заменяла ей родню.

Полина подошла к телефону, раздумывая, как бы поделикатнее сообщить пожилому человеку о смерти Ильи, но аппарат затрезвонил сам.

– Полиночка… – раздался в трубке вовсе не старческий, а твердый низкий голос. – Деточка, я уже четвертый день не могу до вас дозвониться! У тебя все в порядке, вы с Ильей здоровы?

Ну вот, Кира Яковлевна позвонила сама. Как чувствовала!

– Не… не совсем, – промямлила Полина. – Знаете, я, пожалуй, к вам приеду!

Пожилая женщина – вот умница! Все поняла, не стала ахать и спрашивать, что же такое случилось. Просто сказала: «Жду!» – и положила трубку.

Кира Яковлевна жила в старом доме на улице Рубинштейна, возле Пяти Углов. Полина прошла мимо знаменитого Театра Европы, перед которым, как всегда обсуждая очередную постановку режиссера Додина, роились завзятые театралы, свернула в знакомую арку и оказалась в большом круглом дворе.

Когда-то, до революции, это был доходный дом с приличными квартирами, которые занимала «чистая» публика – чиновники средней руки, владельцы магазинов в Гостином Дворе. О том времени говорили светлые просторные подъезды с полами, выложенными узорной плиткой, высокие окна, лестницы с коваными перилами. Но теперь в районе обитала в основном беднота, много было коммунальных квартир, что наложило на «жилой фонд» неизгладимый отпечаток. Кованые перила были местами проломаны, стены исписаны ненормативной лексикой и покрыты соответствующими рисунками, узорная плитка полов выщерблена. Но главное, подъезды навеки пропитались запахом подгоревшей еды и кислой капусты, запахом кошек и хлорки – одним словом, отвратительным запахом запустения и бедности.

Полина, стараясь не дышать, поднялась на четвертый этаж и позвонила в знакомую дверь.

Лет двадцать назад на этой двери, как на дверях тысяч питерских коммунальных квартир, висел целый иконостас звонков. Но понемногу жители квартиры расселялись, переезжали в спальные районы или, как сама Полина, в другие города, кое-кто из жильцов умер, так что сейчас на двери остались всего три звонка, по числу обитателей квартиры, и соответственно три таблички с фамилиями: «М.М. Подмишкин», «А. Копейкин» и «К.Я. Вишневская».

Едва Полина нажала на кнопку, за дверью послышались шаркающие шаги, скрип замков и засовов и дверь распахнулась.

Кира Яковлевна с возрастом заметно усохла, но все еще оставалась прямой и представительной женщиной. Она прижала к себе Полину, затем отступила, внимательно оглядела ее и проговорила:

– Выглядишь неважно. Ну ладно, пойдем в комнату, не в коридоре же нам разговаривать!

Полина следом за ней вошла в полутемную прихожую, едва не споткнувшись о сложенные друг на друга автомобильные колеса. Прежде чем добраться до комнаты Киры Яковлевны, они миновали две запертые двери с висящими на них амбарными замками – собственность оборотистого Подмишкина.

Михаил Подмишкин, которого, само собой, и соседи, и случайные знакомые называли Мишкой Подмышкиным, в квартире почти не появлялся. Когда-то он занимал здесь самую маленькую комнатку возле кухни, но потом старейший обитатель квартиры, диктор радио Василий Никандрович Полубесов скончался, освободив светлую двадцатиметровую комнату, и Подмишкин помчался в райисполком, где предъявил целый ворох бумаг, которые доказывали, что его собственная комната совершенно непригодна для жилья. Кроме этих бумаг Мишка принес начальству еще кое-что, так что вопрос был решен в его пользу и Подмишкин стал владельцем двух комнат. Затем, когда маленькая Полина с матерью уехали в другой город, неутомимый Подмишкин снова понесся в исполком. На сей раз он по бумагам оказался многодетным отцом (хотя никто из соседей никогда не видел даже его жены) и вскоре получил третью комнату. Понемногу он завладел и остальной площадью, так что сейчас ему принадлежали пять комнат из восьми. Подмишкин очень гордился своей недвижимостью и вынашивал наполеоновские планы – хотел обменять свои пять комнат на пятикомнатную квартиру в новом элитном доме. Пока желающих на такой обмен не находилось, всех отпугивало мрачное окружение, но Подмишкин не унывал. На четыре двери он повесил замки, в одной комнате появлялся два-три раза в месяц.

Из трех оставшихся комнат две принадлежали Леше Копейкину и его жене Клавдии и одна – Кире Яковлевне Вишневской.

Соседей такое положение дел устраивало: Михаила никогда не было дома, и можно было пользоваться квартирой, не принимая его в расчет. В частности, Леша Копейкин держал в коридоре и на кухне автомобильные детали, колеса и прочие крупногабаритные предметы.

Кира Яковлевна открыла дверь своей комнаты и пропустила Полину вперед. Полина вошла и словно перенеслась в далекое детство, только в этой комнате ее посещали обрывки воспоминаний.

Обстановка в комнате Киры Яковлевны была самая простая – никакого антиквариата, никаких ценностей. Какой-нибудь знаток и ценитель поморщился бы при виде ее мебели и оценил все предметы интерьера презрительным словом «совок», но Полине здесь нравилось, она чувствовала уют и покой, исходящие от старых незамысловатых вещей.

Несколько простых венских стульев, покрытых связанными вручную чехлами, низкий диван, который когда-то назывался оттоманкой, круглый стол, небольшой книжный шкаф и массивный дубовый буфет – все было аккуратным, чистым, ухоженным. В комнате постоянно стоял приятный запах молотого кофе, корицы и свежевыглаженного белья. На столе лежала белоснежная скатерть, оттоманку покрывал клетчатый плед. В книжном шкафу стояли по большей части медицинские издания да еще коричневое собрание сочинений Льва Толстого – Кира Яковлевна перечитывала «Войну и мир» и «Анну Каренину» не реже чем раз в два-три года.

Всю жизнь она работала детским врачом, специализируясь на болезнях уха, горла и носа. Последние пять лет женщина по возрасту и состоянию здоровья уже не ходила на работу, но прежние коллеги иногда посылали к ней на дом сложных больных, поскольку Кира Яковлевна считалась замечательным диагностом.

Она никак не могла привыкнуть к платным медицинским услугам и всегда стеснялась, принимая деньги за консультацию. Да и брала до смешного мало, но эти небольшие деньги помогали ей вести привычную жизнь, особенно ни в чем себе не отказывая. Хотя потребности у нее были очень скромные.

Усадив Полину на оттоманку, Кира Яковлевна снова оглядела ее и спросила:

– Что случилось? На тебе просто лица нет…

И Полина вкратце, без особых подробностей, рассказала ей свою историю.

Кира Яковлевна откровенно расстроилась. Но она была человеком практичным, не стала впустую ахать и охать, а сразу заявила:

– Если тебе нужны деньги, я могу помочь. Ты же знаешь, я работаю, а расходы у меня небольшие…

– Конечно, спасибо вам за такое предложение, но неужели я дойду до того, чтобы брать у вас деньги! – вспыхнула Полина.

– Но ты же отдашь, как только сможешь, – спокойно ответила старуха. – Я не вижу ничего предосудительного…

Полина была очень смущена, но Кира Яковлевна уговорила ее взять совсем немного.

Кира Яковлевна принесла чайник, поставила две чашки с яркими петухами, керамическую вазочку с домашним слоеным печеньем. Полина дула на горячий чай, ломала хрупкую печенинку, и ей понемногу становилось легче.

– А что ваш сосед? – спохватилась она, допивая вторую чашку. – Он дома?

– Мишка? Ты же знаешь, он бывает здесь очень редко.

– Да нет, Леша Копейкин! Мне бы надо попросить у него машину… – И она, снова не вдаваясь в подробности, рассказала, что собирается съездить в Приветнинское.

– Леша, кажется, дома, – озабоченно проговорила Кира. – Но ты же знаешь его характер…

Характер у Леши был сложный. Иногда он был вполне терпимым, даже отзывчивым, но случались и трудные минуты, когда к нему не стоило приближаться. Короче, все зависело от настроения, от погоды, от размера полученной им премии и от расположения звезд.

– Что делать, попробую. Попытка не пытка! – Полина вздохнула и отправилась к соседу.

Из Лешиной комнаты, как всегда, доносился громкий звук от включенного телевизора. Тем не менее хозяин услышал стук и открыл Полине.

– О! Полька-бабочка! – вскричал он. И шутливо поклонился. – Наше вам с кисточкой!

Обращение следовало понимать так, что настроение у Копейкина хорошее и он встречает Полину как родную – пивом и вялеными кальмарами. Причина хорошего настроения выяснилась довольно скоро – оказалось, что «Зенит» выиграл какой-то важный матч.

В случае проигрыша Копейкин был бы зол и мрачен, называл бы Полину Аполлинарией и пил не пиво, а водку, причем никого не собирался бы угощать.

– О, заходи! – бурно обрадовался Алексей. – Хочешь, пивка налью?

Вообще, у Копейкина были в жизни три главных увлечения: пиво, футбол и машина. Еще у него имелась жена Клавдия, но она занимала в его душе далеко не главное место.

Леша убрал со стула пустую канистру из-под бензина и пододвинул его гостье. Все свободное место в его комнате было занято автомобильными деталями, посреди комнаты красовался старый аккумулятор, рядом с ним – проколотое колесо.

Жена Копейкина Клава в эту комнату не заходила, чтобы не расстраиваться. Она жила во второй комнате, где навела порядок – купила импортную мебель, развела герани разных цветов и, как могла, радовалась жизни. Благодаря такому разумному разделению жизненного пространства супруги Копейкины почти никогда не ссорились и жили, можно сказать, душа в душу.

– Да нет, спасибо, – смущенно проговорила Полина. – Извини, нельзя…

– За рулем, что ли?

– Вот я к тебе как раз по этому поводу. Понимаешь, моя машина в ремонте, а нужно съездить за город по делу… Нельзя ли у тебя «девятку» одолжить?

– Машину?! – Копейкин изменился в лице. – Отдавать машину в чужие руки все равно… все равно… – Он хотел сказать: все равно как отдать постороннему человеку собственную жену, но подумал немного и понял, что машина ему гораздо дороже. А если быть до конца откровенным, то жену у него никто никогда не попросит – кому она нужна-то… Однако такие мысли Леша держал при себе.

– Лешечка, ну мне очень-очень нужно! – взмолилась Полина. – Да я совсем ненадолго, за полдня обернусь…

Копейкин почесал в затылке, еще немного подумал и решился. В конце концов, живем во время рыночных отношений и даже самым дорогим можно иногда поступиться. Если, конечно, цена будет подходящая.

Кроме того, на носу было трагическое событие – день рождения жены Клавдии, которая наверняка ждет от супруга подарка. А у него, как назло, совершенно не было денег – все потратил на ремонт машины. И в паркетной мастерской «Уют», где он работал паркетчиком-укладчиком, зарплата ожидалась не раньше конца месяца.

А Клавдия – она такая: вроде и не особенно пилит, не вяжется с разными пустяками типа уборки, но если не сделать ей на день рождения какой-нибудь стоящий подарок, может здорово испортить ему жизнь. Начнет ныть, что он про нее забыл, что она вообще зря за него вышла, что ее мама была права, когда предостерегала ее от опрометчивого брака с таким уродом, как Леша, но она вот вышла себе на горе и отдала ему лучшие годы жизни, а за нее сватались такие люди, такие люди…

Между прочим, чистое вранье. Кто там за нее сватался? Олигарх, что ли? Уж прямо… Но спорить с женой по данному вопросу Леша никогда не решался – можно и цветочным горшком по лбу схлопотать.

– Пятьсот баксов, – решительно проговорил он и хлопнул рукой по столу.

– Леш, возьми себя в руки! – охнула Полина. – Да твоя машина и вся-то таких денег не стоит!

– Ну, двести, – сбавил Копейкин. – Но это – последняя цена, больше ни за что не сбавлю. Дешевле мне гордость не позволяет.

– Да разве можно со своих драть? Нет у меня таких денег!

– Свои не свои – разговор пустой. Сама знаешь, все теперь решает экономика. Нет денег – значит, нет машины.

– Ох, ну что же делать… – Полина пригорюнилась и сцепила руки безнадежным жестом.

И тут Копейкин с интересом уставился на ее руки. Точнее, на левую руку. Он наклонил голову набок и округлил глаза, сделавшись похожим на сороку, которая приглядывается к какой-то соблазнительно блестящей вещице.

– Ты что, Леш? – удивленно спросила Полина.

– Да вот колечко у тебя красивое… – проговорил Леша, склоняя голову на другой бок. – Давай по бартеру – я тебе машину на день, а ты мне это колечко!

Мысль у Копейкина была простая: подарит он Клавдии красивое колечко, и день рождения пройдет без скандала.

Полина грустно взглянула на кольцо, сняла его с руки.

Колечко было скромное, с маленьким аметистом. Она сама покупала его до замужества… А Илья на свадьбу подарил серьги с бриллиантами и кольцо. Больше у Полины ничего не было, она не слишком любила разные побрякушки.

– Ладно, держи.

– Только бензином сама заправишь! – выторговал Леша, протягивая ей ключи от машины.

* * *

Секретарша Волованова Карина пришла на работу в обычное время. Она придирчиво осмотрела себя в зеркале, слегка подправила макияж и приступила к главному утреннему ритуалу – заварке кофе.

Кофе следовало заварить к четверти десятого – именно в это время обычно появлялся в офисе Александр Николаевич Волованов. Точнее, Сусик, как называла его Карина в часы (или минуты) интимной близости.

Правда, в последнее время такие минуты становились все более редкими. И вообще, Карина была Воловановым недовольна: он все уклонялся от разговора о разводе. А вчера вообще сбежал, не захотел поехать к ней, в их любовное гнездышко.

Нет, если дело и дальше так пойдет, он может вообще сорваться с крючка. А Карина очень рассчитывала при помощи Волованова поправить свое семейное и материальное положение. В конце концов, зря, что ли, она терпит его ужасные привычки, слушает храп и выполняет многочисленные прихоти?

Кофе был уже готов, а Волованов все не появлялся.

– Холодный будешь пить! – мстительно прошептала секретарша, покосившись на дверь и зло позвенев браслетами.

Однако когда Александр Николаевич не появился и к десяти часам, Карина начала волноваться. Она теребила золотую цепочку – не ту, что порвала вчера мерзкая жена Моргунова, а другую, тройного плетения, напоминающую золотую веревочку. Затем, оставив в покое цепочку, принялась крутить на пальцах кольца – все пять. Некоторые сотрудницы дамского пола пытались намекнуть Карине, что такое количество колец является лишним и браслет хорошо бы носить только один, а уже если цепочка, то можно и без браслета обойтись, но она в ответ лишь пренебрежительно фыркала – что бы они понимали, старые кошелки! Карина безумно любила золотые украшения. Любила и бриллианты, но их ей пока еще никто не дарил. Однако Карина не теряла надежды, что Бог пошлет ей богатого и щедрого мужа, который обеспечит ей тот уровень жизни, которого она заслуживает.

Однако, как гласит народная пословица, на Бога надейся, а сам не плошай! Карина была полностью согласна с сим постулатом и давно и целеустремленно окучивала заместителя директора фирмы, в которой работала, – Волованова. Не то чтобы она считала его самым подходящим кандидатом в супруги… Просто с самим директором выходил пустой номер – он был женат на молодой и привлекательной женщине, и Карина здраво рассудила, что просто та своего муженька не отдаст.

После гибели Ильи Андреевича Волованов дал понять всем сотрудникам, что хозяин в фирме теперь он, и Карина сильно приободрилась. Она решила окружить Волованова тройной заботой и всевозможными ласками, чтобы тот понял: с ней он будет счастлив, как ни с какой другой женщиной.

Сегодня, однако, время шло, а объект ее желаний все не появлялся.

Как известно, люди делятся на две основные категории: на тех, кто работает, и тех, кто соблюдает трудовую дисциплину. Есть, конечно, и такие, кто не делает ни первого, ни второго, но они в уважающих себя фирмах надолго не задерживаются.

Так вот, господин Волованов относился ко второй категории. Работать он не любил и не умел, зато являлся на свое рабочее место строго по расписанию.

Когда он не пришел и к половине одиннадцатого, Карина решилась позвонить ему по мобильному. Набрала номер шефа, но равнодушный голос автоответчика сообщил ей, что абонент временно недоступен.

Это было совсем непонятно, и Карина уже не находила себе места.

Пока секретарша так мучилась в своей приемной, двери офиса открылись, и в холл вошли двое молодых людей с непроницаемыми лицами. Внешне они были похожи как братья, различаясь только цветом волос: один – блондин, второй – брюнет.

– Фирма «Контекст»? – осведомился блондин.

– Да, – кивнул рыжий дежурный. – А вы к кому?

– Волованов Александр Николаевич у вас работал? – вместо ответа спросил брюнет.

Карина, которая выглянула в холл из дверей приемной, почувствовала неладное.

– Что значит – работал? – спросила она неестественно высоким голосом. – Он у нас и сейчас работает.

– То есть он сейчас здесь? – уточнил блондин.

– Нет пока, – призналась Карина. – Он задерживается, но скоро должен подъехать…

– Это вряд ли, – разочаровал ее брюнет.

После чего он пересек холл, подошел к Карине и показал ей фотографию. На фотографии был очень мертвый человек, чем-то действительно немного похожий на ее Сусика. То есть на Александра Николаевича Волованова.

– Эй, вы куда? – запоздало спохватился дежурный. – Вы почему без пропуска?

– Почему же без пропуска, – отозвался брюнет и продемонстрировал бдительному дежурному красную книжечку.

Дежурный мгновенно сник.

– Вы узнаете этого человека? – осведомился брюнет, дав Карине возможность как следует разглядеть фотографию.

– Нет… да… кажется, это Александр Николаевич… – испуганно проговорила Карина. – Боже мой! Что с ним? Он умер?

Она побледнела и схватилась за сердце, так что цепочки на ее груди мелодично зазвенели.

Блондин и брюнет со значением переглянулись.

В противоположном конце холла негромко хлопнула дверь бухгалтерии, и появилась Галина Евгеньевна Сусалина. Мгновенно оценив ситуацию, она застыла в дверях, прислушиваясь к разговору. Блондин как раз повернулся к секретарше:

– Скажите, э…

– Меня зовут Карина, – подсказала та.

– Скажите, Карина, у господина Волованова были враги?

Галина Евгеньевна громко кашлянула, желая привлечь внимание Карины и как-нибудь предупредить секретаршу, чтобы та не болтала лишнего. В длинной трудовой биографии Галины Евгеньевны бывало всякое, и она твердо знала: по какому бы поводу ни появилась в фирме полиция, визит ее обязательно закончится проверкой хозяйственно-финансовой деятельности.

Несколько лет назад Сусалина работала бухгалтером в крупном строительном магазине. Как-то в конце дня в торговый зал вломились три залетных бандита. Они припугнули персонал, разбили физиономию одному слишком ретивому продавцу и забрали всю дневную выручку.

Хозяина, как назло, не было на месте, и, когда бандиты удалились, побитый продавец вызвал полицию. Представители органов приехали примерно через час, но вместо того, чтобы заняться расследованием бандитского налета, потребовали кассовые книги и финансовую документацию. Когда наконец появился хозяин, ему пришлось потратить гораздо больше денег, чем унесли бандиты, чтобы погасить скандал. Слишком ретивого продавца, разумеется, тут же уволили.

Вот и теперь Галина Евгеньевна опасалась, как бы Карина от расстройства не наговорила лишнего.

– Вы меня слышали, Карина? – повторил настырный блондин. – Может быть, господину Волованову кто-то угрожал?

И тут Карина не выдержала.

– Да, ему только вчера угрожала вдова нашего прежнего директора! – выпалила она.

Галина Евгеньевна Сусалина закашляла так громко, как будто у нее внезапно началось двустороннее воспаление легких. Или, на худой конец, бронхит. Но никому из присутствующих не было до нее дела.

– Ну-ка, расскажите поподробнее! – оживился блондин. – Это происходило на ваших глазах?

– Да, я видела все своими глазами! – подтвердила Карина. – И не собираюсь покрывать мерзавку!

Дело в том, что Карина страстно ненавидела Полину Моргунову, хотя для ненависти не имелось реальных, объективных причин. Строго говоря, Карина была незнакома с Моргуновой. Она и видела-то ее всего два раза, и то издали. В основе же ее ненависти лежали представления Карины о справедливости. Понимала же она оную так: справедливо, чтобы у нее, Карины, было много денег, много красивых и дорогих вещей и как приложение к ним – богатый и влиятельный муж, и совершенно несправедливо, если все вышеперечисленное есть у кого-то другого. В частности у Полины.

Не обращая внимания на зашедшуюся кашлем Галину Евгеньевну, Карина проговорила:

– Не собираюсь я ее покрывать! Она приехала в офис, силой вломилась в кабинет Александра Николаевича и стала вымогать у него деньги!

– Деньги?! – воскликнули в один голос блондин и брюнет и заинтересованно переглянулись.

– О каких деньгах идет речь? – спросил блондин мягким, вкрадчивым голосом. Причем вид у него сделался такой безразличный, какой бывает у сытого холеного кота, который, поймав мышь, внезапно отпускает ее и, кажется, совершенно утрачивает к ней интерес. Хитрый кот сонно зажмуривает глаза, втягивает когти и, кажется, готов спокойно задремать. Но стоит только наивной мышке броситься наутек – как он тут же молниеносно выбрасывает когтистую лапу и прижимает несчастную беглянку к полу.

– О наличных деньгах в сейфе… – проговорила Карина и только теперь почувствовала, что сказала лишнее.

Однако слово – не воробей. И хитрый блондин, как вышеупомянутый кот, уже выпустил когти. Глаза его загорелись, он придвинулся к Карине и быстро произнес:

– Значит, в сейфе находится значительная сумма денег?

– Ничего там нет! – попыталась вклиниться в разговор Галина Евгеньевна.

Однако блондин повернулся к ней и строго прикрикнул:

– А вы не вмешивайтесь! С вами будет отдельный разговор!

– Как нет? Я их сама видела! – воскликнула Карина.

Она настолько вошла в раж, что забыла обо всем. Никаких денег Карина, разумеется, воочию не видела – не такой был дурак Волованов, чтобы делиться столь важной информацией с секретаршей. Впрочем, как показали вчерашние события, Волованов был все-таки круглый дурак, раз польстился на чужие деньги, не выяснив предварительно, кто их хозяин и что ему, Волованову, будет, если он решит их прикарманить. Но Карина от злости сошла с последних тормозов. Вчера ей удалось подслушать под дверью, что речь шла о деньгах, так что теперь казалось, что она видела их сама. Терять ей было нечего, да и она, как секретарша, ни за что не отвечала, а подгадить Полине вполне могла.

– Ну сейчас мы все и выясним… – подал голос брюнет. – Скоро должен подъехать наш специалист. Кстати, Полину Сергеевну мы тоже пригласили как наследницу фирмы, так что вы сможете повторить свои слова в ее присутствии…

– И повторю! – не унималась Карина. – Я правду говорю и повторю ей в лицо!

– Очень хорошо, – промурлыкал блондин. – Вот мы и проведем очную ставочку. И очень даже скоро.

В эту самую минуту, словно по сигналу невидимого режиссера, дверь офиса открылась и на пороге появилась Полина.

– Вот она! – воскликнула Карина, указав на Полину пальцем с кроваво-красным маникюром. – Она и вымогала деньги у Александра Николаевича!

– Вы меня вызывали? – сухо произнесла Полина, оглядевшись и безошибочно выделив блондина как главного. Карину она полностью игнорировала. – Что произошло?

Твердость голоса, решительный, холодный тон стоили ей огромного напряжения воли. Когда ей позвонил полицейский и попросил приехать в офис, она едва не потеряла сознание. Первым побуждением было отказаться, сославшись на болезнь, на перенесенный недавно стресс.

При мысли о неизбежной встрече с полицией у нее вспотели ладони и пересохло горло. Она вспоминала тот страшный день много лет назад… холодную комнату, узкую койку, лампочку под потолком… Нет, это давно пора забыть, давно пора преодолеть старые страхи! И нельзя избегать встречи с полицией – отказ может вызвать ненужные вопросы.

Она согласилась, приехала в офис и теперь старалась держаться как можно более независимо.

– Вы меня вызывали? – повторила Полина.

– Я, – радостно отозвался блондин. – Вот видите, Полина Сергеевна, гражданка утверждает, что вчера вы приходили сюда и угрожали господину Волованову…

– Я?! – переспросила Полина. – Интересно, как я могла ему угрожать? И зачем, собственно?

– Вот вы нам и расскажите, – голос блондина снова стал вкрадчивым, – чем вы угрожали Волованову, чего от него добивались…

– Что за глупости? – фыркнула Полина. – Да спросите самого Волованова…

– К сожалению, такой возможности мы лишены…

– Это она, она! – включилась вдруг Карина. – Я слышала, как она вымогала у него деньги…

– Кариночка! – вдруг вскричала Галина Евгеньевна, излечившись от кашля. – Ты не в себе от шока, выпей водички… Полина Сергеевна, что за невезучая у нас фирма! Позавчера директора хоронили, а теперь вот… Александр Николаевич…

– Что, тоже погиб в аварии? – удивилась Полина. Только брови ее поднялись вверх, в остальном же она осталась совершенно спокойна, хотя один Бог знает, чего ей то спокойствие стоило.

– Возможно, – нехотя признался блондин, сердито глянув на бухгалтершу, но та и глазом не моргнула. – Его машина найдена в реке Смоленке. Но в заключении эксперта сказано, что смерть вполне могла быть насильственной. То есть его сначала оглушили ударом по затылку, а потом столкнули машину в реку.

– Ну надо же… – проговорила Полина.

Перед глазами ее встало дно чашки, из которой пил кофе Волованов у нее в доме после похорон. Там над лежащим телом нависала злобная фигура в балахоне, держащая в руке не то нож, не то палку. Она всегда верила в гадание на кофейной гуще, хоть Илья и подсмеивался беззлобно над ней, считая увлечение жены безобидной причудой. Полину еще в юности научила гадать одна старая армянка. И вот – совпало, Волованова действительно убили, но ей нисколько его не жаль.

– Так что вы можете нам сказать по поводу убийства? – напомнил о себе блондин.

– Вы считаете, что его совершила я? – Полина пожала плечами. – Оригинально… Может, объясните, с какой целью?

Она поглядела блондину в глаза и прочитала в них, что его совершенно не интересует, кто и зачем убил заместителя директора фирмы «Контекст» Волованова А. Н. То есть по долгу службы он, конечно, будет расследовать его смерть, но не намерен слишком надрываться. А интересуют его загадочные деньги, о которых наболтала дура-секретарша. Вот тут можно как следует порезвиться. Явно неучтенные деньги, «черный нал»… Ишь как бухгалтерша кашляет, ясное дело, боится, что полиция кругленькую сумму обнаружит!

– Мы вас пока ни в чем не подозреваем! – встрял в разговор второй представитель полиции – невысокого роста молодой человек с темными волосами.

Полина перевела взгляд на него и поняла, что, в отличие от своего напарника, он испытывает к ней настоящий интерес. В смысле интерес к раскрытию убийства Волованова.

– Я должен спросить: где вы были вчера с семи до одиннадцати вечера? В данное время, предположительно, наступила смерть Волованова…

– Я была дома, разбирала бумаги мужа, – вздохнула Полина.

– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

– Послушайте… – Полина повысила голос. – Я только что похоронила мужа. Сами понимаете, у меня нет ни желания, ни возможности приглашать к себе в дом гостей. Больше того – мне никто не звонил, и соседи не заходили ни за солью, ни за сигаретами…

– Хорошо-хорошо, – поспешно перебил ее блондин. – А что вы можете сказать насчет денег?

– Не было никаких денег. – Полина пожала плечами. – И разговора никакого о деньгах не было. Я просила господина Волованова открыть сейф, чтобы поискать там завещание моего мужа.

Тут Полина перехватила взгляд бухгалтерши – та опустила глаза, показывая, что полностью одобряет ее позицию.

– Нашли? – с нескрываемым сарказмом осведомился блондин.

– Нет, – спокойно ответила Полина. – Очевидно, оно дома. Или у нотариуса. Во всяком случае, никаких денег в сейфе я не видела. И, следовательно, вымогать их у Волованова не могла… И вообще, про них сейчас от вас первый раз услышала.

Произнося слово «вымогать», она очень красноречиво поглядела на секретаршу. Вид у Карины становился все более унылый, до нее с трудом, но тем не менее доходило, что Полина – орешек твердый. Однако она решила идти до конца, не сдаваясь. Терять-то ей после смерти Волованова больше было нечего.

– То есть, по-вашему, я вру? – закричала она.

– Разумеется, – процедила Полина. – А может быть, у вас проблемы со слухом. Вы вчера невнимательно подслушивали наш разговор или все не так поняли. Вы вообще очень рассеянны, непонятливы и нерасторопны, даже кофе заваривать не умеете…

Карина вспомнила про вчерашнюю вылитую за декольте чашку кофе и зарычала в бессильной злобе.

– Она просто переживает очень! – затараторила Галина Евгеньевна, бросившись к Карине и, надо думать, ущипнув незаметно ту за аппетитный бок. – Она потеряла близкого человека! У нее с Александром Николаевичем любовь была!

Как видно, бухгалтерша решила перевести разговор на другие рельсы. И весьма преуспела в том.

– Неслужебные отношения? – оживился темноволосый опер. – Стало быть, вы были в курсе личных дел Волованова? Это может быть интересным…

Однако блондину новая информация была совершенно неинтересна, он зациклился на деньгах.

– У кого ключи от сейфа? – спросил он, перекрывая шум.

– Были у Волованова. – Полина пожала плечами. – Я отдала их ему после похорон.

– Так я примерно и думал, – протянул блондин. – Ну мы, вообще-то, народ предусмотрительный… – Он посмотрел на часы и покачал головой.

В этот момент входная дверь офиса слегка приоткрылась и в образовавшийся проем протиснулся очень колоритный персонаж – маленький сухонький старичок с аккуратными усиками и редкими, тщательно зализанными волосами. В руке дедок держал небольшой кожаный саквояж.

– Я не ошибся адресом? – осведомился он со старомодной вежливостью, оглядывая присутствующих.

– Нет-нет, Василий Аристархович! – окликнул его блондин. – Мы вас давно ждем!

Василий Аристархович был похож на старого университетского профессора или на виртуоза-музыканта. Однако специальность его была совершенно другой, гораздо менее публичной. От природы он был наделен золотыми руками и удивительно тонким слухом. При таких способностях Василий вполне мог стать первоклассным настройщиком роялей, а может быть, даже скрипичным мастером. Но судьба распорядилась иначе, и он получил редкую, но чреватую большими неприятностями специальность… вора-медвежатника, то есть квалифицированного специалиста по вскрытию сейфов.

В криминальной среде Василия Аристарховича очень уважали, а контактов с полицией ему долго удавалось избегать. Некий майор положил годы на то, чтобы прищучить Василия Аристарховича и отправить его на зону, но медвежатник был хитер и осторожен и умудрялся выходить сухим из воды. Когда же он начал стареть и почувствовал, что его везение может в один не слишком прекрасный день закончиться и тогда придется ему провести остаток своих дней на нарах, старый медвежатник сделал ход конем, резко изменив свой образ жизни. Он полностью завязал с уголовной профессией и предложил услуги старому знакомому, который к тому времени стал уже полковником и большим чином в управлении внутренних дел.

Полковник подумал-подумал и принял предложение.

Василия Аристарховича стали привлекать в тех случаях, когда требовалось срочно открыть сейф или когда нужна была профессиональная консультация. То есть он стал техническим экспертом на службе охраны порядка. Прежние его коллеги отнеслись к такой перемене профессии неодобрительно, но простили старика, сделав скидку на его преклонный возраст.

– Ну что, где у нас пациент? – спросил Василий Аристархович, входя в офис.

– Вот здесь. – Блондин провел его в кабинет Волованова и показал на сейф.

– Простенький, простенький случай! – усмехнулся старик, потирая руки. – Даже как-то неинтересно! Помню, в восемьдесят пятом году пришлось мне заниматься пациентом австрийской фирмы «Юбермейстер»… вот тогда пришлось попотеть!

Он поставил на стол свой чемоданчик, открыл его, достал оттуда белоснежный накрахмаленный халат и медицинский стетоскоп. Василий Аристархович не уважал всевозможные технические новинки и работал по старинке. Он считал, что если человек не может открыть сейф, полагаясь только на собственный слух и на свои руки, то и никакая техника ему не поможет.

Облачившись в халат, бывший медвежатник стал совершенно похож на старого профессора-медика. Блондин с любопытством наблюдал за ним и старался держаться поближе к консультанту, но Василий Аристархович нахмурился и проговорил:

– Ну-ка, отойдите, молодой человек! Не люблю, когда в спину дышат!

Блондин отошел в дальний конец кабинета и уже оттуда продолжал внимательно следить, как старичок, склонившись перед сейфом и приложив к нему черную мембрану стетоскопа, принялся прослушивать его, как легочного больного. Затем он что-то невнятно пробормотал, постучал по дверце костяшкой согнутого пальца, что-то повернул – и дверца открылась.

– Ох, ни фига себе! – восхищенно проговорил брюнет. – Минуты не прошло! Зачем тогда нужны сейфы, если их вот так запросто открыть можно?

– Что значит – запросто? – обиженно проговорил Василий Аристархович, поворачиваясь к коллегам. – Вы, молодой человек, поработайте с мое… и все равно у вас ничего не получится! Потому что способности иметь нужно! Руки иметь нужно и еще, извиняюсь за выражение, голову! В общем, получите своего пациента, вскрытие произведено…

Блондин заглянул в сейф и тихонько выругался сквозь зубы. Полина приблизилась и увидела все те же папки с документами.

– Я могу быть свободна? – спросила она. – Дел, знаете ли, много…

– Да, конечно, – рассеянно сказал темноволосый. – Но вас, Карина, я еще вызову по поводу убийства гражданина Волованова.

Он вежливо попрощался и закрыл за собой дверь. Блондина в приемной уже не было.

– Ну, слава богу! – выдохнула Галина Евгеньевна, наливая себе стакан воды. Очевидно, от долгого кашля у нее запершило в горле.

Карина плюхнулась на стул Волованова и застыла так, спрятав лицо в ладонях. Плечи ее затряслись, послышались глухие рыдания. Бухгалтерша хладнокровно набрала в рот побольше воды и брызнула на Карину.

– Вы что – с ума сошли? – вскочила та, отряхиваясь.

– Чтобы к вечеру тебя тут не было! – сказала Полина. – Собирай манатки и катись на все четыре стороны. Выплатите ей то, что положено, и адью! – повернулась она к бухгалтерше.

– Все будет сделано, я прослежу! – закивала та, всей фигурой выражая полную готовность к сотрудничеству.

Полина, однако, прекрасно помнила, как вчера Галина Евгеньевна не стала с ней говорить и пряталась в туалете, так что ничем не дала понять бухгалтерше, что ее рвение будет оценено по заслугам.

Рыжий парень-дежурный выскочил из-за стойки и провожал Полину глазами, пока она не ушла.

«Мог бы и дверь открыть! – зло подумала она. – Распустил их тут Илья!»

* * *

– Смотри не доконай мою «ласточку»! – с грустным вздохом проговорил Леша, протягивая Полине ключи от машины. – Она у меня недавно из ремонта, не бегает, а прямо летает!

Это было явное преувеличение.

После приличных иномарок, к которым успела привыкнуть Полина за время своего замужества, Лешина «девятка» показалась ей экипажем каменного века. Скорости переключались со страшным трудом, мотор стучал, руля машина слушалась неохотно, как упрямый осел не слушается неопытного хозяина, педаль тормоза проваливалась до самого пола. В общем, с Полины сошло семь потов, пока она вырулила на Приморское шоссе и уже десять раз успела пожалеть о своем решении.

На трассе дело пошло лучше – день был будний, машин на шоссе совсем немного, и Полина постепенно привыкла к строптивому характеру машины. Она посматривала по сторонам, надеясь, что в памяти всплывут какие-то детали их последней с мужем поездки, но память молчала. По сторонам тянулись перелески, перемежающиеся дачными поселками и рядами современных коттеджей.

Проезжая тридцать второй километр, Полина слегка притормозила.

На дороге не осталось никаких следов роковой аварии, и память ее ничем не отозвалась – темный ельник справа от шоссе, большая прогалина слева, невысокий холм с одиноким деревом на верхушке, рекламный щит с предложением участков под застройку… Нет, все это совершенно ничего ей не говорило.

Она снова прибавила скорость, посматривая на указатели по сторонам дороги. Наконец справа показалась табличка с долгожданным названием «Приветнинское».

Полина убавила газ и завертела головой.

Приветнинское оказалось большим, густо застроенным поселком. Здесь, как и всюду на Карельском перешейке, дорогие коттеджи и современные загородные дома постепенно вытесняли скромные дачи и садовые домики прошлого века. Ближе к центру поселка возвышалось несколько панельных домов, возле которых сохло на веревках белье и паслись козы. Здесь перемены последних десятилетий казались почти незаметными. Около одноэтажного бетонного здания магазина толклись местные жители.

Только теперь до Полины дошла вся бессмысленность ее поездки.

На что она рассчитывала? На то, что Приветнинское окажется крохотной деревушкой, где все друг друга знают, и ей тут же покажут какого-то Ивана? Даже в маленькой, забытой Богом деревне Иванов могло набраться с десяток, а уж в таком большом поселке нечего и пытаться найти неизвестного друга Ильи.

Полина почувствовала обиду на мертвого мужа.

Хорошенькие же он ценные указания оставил! «Обратись к Ивану Приветнинскому, он тебе все передаст…» То есть пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Да проще найти иголку в стоге сена!

Ей тут же стало стыдно этих мыслей: Илья погиб, а она о нем так… Муж ведь наверняка хотел познакомить ее с Иваном, затем и ехал в Приветнинское, ее повез, и не его вина, что поездка столь трагически завершилась…

Полина пересекла поселок из конца в конец. Возле одного из последних домов колол дрова мужик средних лет в клетчатой рубахе и сбитой на затылок кепке. Он проводил «девятку» заинтересованным взглядом, разогнулся, приложил ладонь козырьком. Полина затормозила, высунулась в окно, окликнула его:

– Простите, вы Ивана не знаете?

– Ивана? Какого Ивана? – переспросил мужик и, повернувшись спиной, крикнул в сторону соседнего участка: – Верка, тут Ивана твоего спрашивают!

– А кто его спрашивает? – Из-за сарая, вытирая руки о фартук, вышла коренастая женщина лет сорока. – Кому тут мой Иван понадобился?

Она быстрым шагом подошла к забору, уставилась на Полину подозрительным взглядом и уперла руки в бока.

– Совсем совесть потеряли, к женатому мужику прямо при живой жене заявляются! А вот я тебя поленом!

Она нагнулась, действительно подобрала валявшееся на земле полено и собралась уже запустить его в незваную гостью. Полина, беспокоясь за чужую машину, надавила на педаль газа.

«Девятка», видимо почувствовав опасность, повела себя как настоящая машина – рванула с места, сразу набрав приличную скорость. Сзади донесся затихающий мат.

Полина по инерции проехала еще с километр. Дома поселка остались позади, снова начался чистый и красивый сосновый бор, и вдруг справа она заметила несколько однотипных домиков, обнесенных забором. Посредине имелись высокие ворота, на которых виднелись вырезанные из зеленой жести буквы «Дружб». Наверняка когда-то буквы составляли незамысловатое название пионерлагеря или базы отдыха «Дружба», но последняя буква оторвалась под действием времени и непогоды.

– Дружба! – проговорила Полина, надавив на педаль тормоза.

«Девятка» нехотя остановилась.

Полина снова вспомнила записку Ильи, ту самую записку, из-за которой она отправилась сегодня в путь. «Обратись к Ивану Приветнинскому…» Но там же дальше в скобках имелось слово «Дружба», Полина еще не поняла его. Зато теперь все встало на свои места. Именно здесь, в бывшем лагере «Дружба» возле поселка Приветнинское, она должна найти неизвестного Ивана!

Она поставила машину на ручник, выбралась из нее и подошла к воротам.

На самих воротах висел ржавый амбарный замок, но рядом в заборе виднелась маленькая калиточка, на две доски была накинута проволочная петля, чтобы калитка не распахивалась. Полина без труда открыла калитку и проникла на территорию лагеря.

Издалека он показался ей вполне приличным, хорошо сохранившимся, но вблизи Полина разглядела, что окна в деревянных корпусах заколочены, краска давно облупилась, крыши требуют ремонта, и вообще, на всем здесь лежала печать уныния и запустения.

Ни одной живой души не было видно, и Полина подумала, что обрадовалась раньше времени, – никакого Ивана она тут не найдет.

На всякий случай она прошла немного вперед по усыпанной гравием дорожке. Справа от нее стояла гипсовая статуя пионера с горном в правой руке, еще одна такая же валялась слева, сбитая кем-то с пьедестала. Впереди виднелась покосившаяся, полусгнившая трибуна – видимо, здесь, на утоптанной площадке между корпусами, проводились когда-то пионерские линейки.

Вдруг откуда-то сбоку вынырнула серая приземистая тень, беззвучно пересекла дорожку и метнулась наперерез. Полина испуганно вскрикнула, попятилась…

Перед ней остановилась крупная серая собака с острыми ушами и светлым, свернутым бубликом хвостом. Собака не лаяла, молча стояла и угрожающе скалилась, показывая крупные желтоватые клыки.

Полина похолодела от дикого, животного страха. Пустой, безлюдный лагерь… странная собака, которая даже не лает… Да собака ли это? Может быть, волки облюбовали заброшенный лагерь?

– Спокойно, собачка, спокойно… – проговорила она, справившись с голосом. – А где твой хозяин?

Собака негромко зарычала и придвинулась чуть ближе.

«Только не бежать! – думала Полина, не сводя с собаки расширенных от страха глаз. – Только не бежать и не показывать ей, что я ее боюсь! Иначе она набросится, и мне конец!»

– Что, Дружок, нарушителя поймал? – послышался вдруг позади Полины насмешливый голос. – Молодец, хорошо службу несешь!

Полина, боясь отвернуться от собаки, скосила глаза. По дорожке к ней неторопливо приближался пожилой мужчина в черном ватнике и кирзовых сапогах.

– Ваша собака? – спросила Полина дрожащим голосом, понимая, как глупо звучит ее вопрос.

– А то чья же? – усмехнулся мужик. – А вы, гражданочка, что здесь делаете? И с какой целью проникли на охраняемую территорию?

– Вы Иван? – неожиданно сообразила Полина.

– Ну а хоть бы и Иван, – нехотя признался тот. – И что с того?

Однако лицо его слегка разгладилось, и он проговорил, обращаясь к собаке:

– Домой, Дружок! Все в порядке!

Собака громко сглотнула, шумно захлопнула пасть и потрусила по дорожке, утратив интерес к Полине.

– Пошли, гражданочка, поговорим! – произнес Иван и, не оборачиваясь, затопал куда-то за ближний корпус.

Полина едва поспевала за ним.

Обойдя двухэтажное здание, она увидела приземистую сторожку. На крылечке, разинув пасть и свесив язык, развалился Дружок. Не говоря ни слова, Иван толкнул дверь и придержал ее, пропуская Полину внутрь.

Полина оказалась в небольшой комнате, обставленной бедно, но аккуратно. В углу – печь, возле нее – старомодная никелированная кровать с шарами на спинках, возле окна – этажерка со стопками старых журналов. Еще имелся небольшой столик, покрытый клеенкой с веселеньким узором, и резной деревянный шкаф. Полы покрывали яркие домотканые половики.

Хозяин придвинул к столу табуретку, уселся на нее, положив руки на стол, и пристально уставился на Полину.

– Ну и что, гражданочка?

– Я – жена Ильи… – проговорила Полина и снова почувствовала, как глупо звучат ее слова и как глупо выглядит она сама в этой сторожке посреди заброшенного пионерлагеря.

– Какого такого Ильи? – хмуро переспросил Иван. – Не знаю никакого Ильи! Вы, гражданочка, с кем-то меня перепутали. Никакого Ильи тут отродясь не было!

Дружок вошел в комнату, цокая когтями по полу, пересек ее по диагонали и улегся у ног хозяина, ритмично помахивая хвостом.

– Но как же! – Полина сделала шаг вперед, протянула руки в жалком умоляющем жесте. Дружок забеспокоился и поднял голову. – Илья Моргунов, мой муж, он погиб пять дней назад тут, на шоссе, на тридцать втором километре… Мы ехали к вам…

– Про аварию я слышал, – неохотно заговорил Иван, – только не знал, кто там погиб. А хоть бы и Илья, мне ни к чему…

Полина поняла, что все напрасно. Зря она выклянчила машину у Лешки, еще кольцо ему отдала, зря тащилась сюда, сама рискуя попасть в аварию на его рыдване. Слезы хлынули градом.

– Он написал, чтобы я к вам обратилась, если что-то случится… – забормотала Полина. – Написал, что вы мне что-то передадите… вот я и приехала… мне больше не к кому…

– Нет, гражданочка, – повторил Иван, – точно вы меня с кем-то перепутали. Никакого Ильи я не знаю. – И мужчина отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

– Нет, подождите! – Полина вытащила из кармана курточки конверт с запиской. – Вот, поглядите, что тут написано… Илья сам написал…

– Мало ли чего написано… – проворчал Иван. Однако нехотя взял записку, положил перед собой на стол, разгладил ребром ладони, уставился на нее. Недовольно поморщился, взял с этажерки очки с треснутым стеклом и кое-как примотанной дужкой, неумело нацепил их на нос, снова устремил взгляд на записку, начал читать, шевеля губами.

Полина смотрела на него, и последняя надежда таяла в ее душе.

Странноватый мужик ей не поможет! Да и чем может помочь какой-то полуграмотный бобыль, почти бомж, сторож в заброшенном пионерлагере…

Она отвернулась от него, взгляд упал на старомодную кровать с никелированными шарами. Казалось, этот предмет обстановки попал сюда из другого, давно минувшего времени. На одной спинке не хватало шара.

Полина машинально сунула руку в карман, нащупала там тяжелый металлический шар – тот самый, который находился в конверте с запиской Ильи. Должно быть, выпал из конверта, когда она доставала записку.

Так же машинально Полина вытащила шар, приложила его к спинке кровати, повернула… Старомодное украшение пришлось впору, резьба легко встала на место, и Полина несколькими движениями навинтила шар на никелированный штырь.

И тут же почувствовала на себе пристальный взгляд. Подняв голову, она увидела, что Иван, отложив записку, внимательно смотрит то на нее, то на привинченный шар.

– Вот, значит, как… – проговорил он после долгой паузы. – Что ж вы мне сразу-то не сказали…

– Не сказала – что? – переспросила Полина.

Но Иван ничего не ответил.

Он тяжело поднялся, подошел к печке и осторожно вытащил из нее один кирпич. Сунув руку в образовавшееся отверстие, достал оттуда холщовый мешочек. Кирпич вставил на место, после чего повернулся к Полине и отдал ей мешочек.

– Вот, – проговорил он спокойно. – Коли он велел отдать, так что ж, мое дело маленькое. Забирайте, гражданочка.

– Спасибо! – радостно проговорила Полина.

Ей вдруг показалось, что неприятности кончились, что она нашла выход из темного туннеля. Ведь недаром говорят, что самая глубокая тьма наступает перед рассветом… так что теперь все пойдет по-другому. Во всяком случае, Илья не обманул ее, он оставил для нее что-то важное. И она не подвела, оправдала его надежду, смогла найти неизвестного ей Ивана, получила то, что приготовил для нее муж…

Полина вытряхнула содержимое холщового мешочка на стол.

И лицо ее недоуменно вытянулось.

Она и сама не знала, что надеялась найти, но в любом случае – что-то очень важное. Может быть, какие-то документы, ценные бумаги, или ключ от банковской ячейки, или, в конце концов, завещание Ильи…

Но перед ней на клеенке лежало несколько совершенно бесполезных предметов – явно дешевая запонка золотистого металла с непонятным вензелем, зеленый брелочек для ключа с цифрой 3, хотя и старые, но простенькие карманные часы в стальном корпусе, без стекла и с единственной сломанной стрелкой, указывающей на двойку, разомкнутое стальное колечко и кусок гипса непонятной формы.

– Что это? – удивленно протянула она, подняв глаза на Ивана. – Это все?

– Что он велел, то я и отдаю, – отозвался сторож. Он снова сидел на табурете, сложив руки на коленях, и безучастно глядел перед собой. – А уж что да как, вам, гражданочка, решать. Мое дело маленькое: отдал кому велено, и на том извиняйте…

– Нет, постойте! – заволновалась Полина, испугавшись, что Иван снова отгородится от нее глухой стеной непонимания. – Скажите, может быть, он что-то просил передать на словах? И вообще – почему он именно у вас оставил свой мешочек? Как вы с ним познакомились?

Она смотрела на мужика и не могла представить, что общего могло быть у него с Ильей. Казалось, трудно найти на белом свете двух более разных людей.

– Давно познакомились, – нехотя признался Иван. – Мы с ним тогда совсем молодые были…

Вдруг он замолчал, к чему-то прислушиваясь.

И Дружок негромко зарычал, встал с половика, шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

– Кто ж еще к нам пожаловал? – настороженно проговорил Иван. – То никого не бывает, а то вдруг гости прямо валом повалили!

Он поднялся, метнулся к окошку. Движения его стали неожиданно ловкими, сноровистыми. Выглянув в окно, Иван обернулся к Полине и тихо проговорил:

– Вот что, уходить вам надо! Только не через дверь… я вас сейчас на зады выпущу. Вещички-то приберите. Коли он их так берег – значит, есть тому причина…

Полина торопливо собрала со стола странные предметы, сложила их в холщовый мешочек, спрятала в карман. Иван отодвинул стоявший в углу сундук, под которым оказался вырезанный в полу люк. Откинув крышку, он хрипло проговорил:

– Полезайте сюда, гражданочка! Не бойтесь, там сразу выход будет. Как выберетесь, к воротам не ходите, идите к задней стороне забора, там за прачечной дырка есть. Через ту дырку вылезайте, а уж дальше сами думайте, как поаккуратнее отсюда убраться.

– Спасибо! – отозвалась Полина, опасливо заглядывая в люк.

Оттуда тянуло сыростью, холодом и плесенью – чем, собственно, и должно было пахнуть из подвала.

– Не сомневайтесь, полезайте! – торопил ее Иван. – Да поскорее, а то они уж подходят!

Дружок, с по-прежнему взъерошенной на загривке шерстью, двинулся к двери. Размышлять было некогда, и Полина решительно полезла вниз по осклизлым деревянным ступенькам.

Иван захлопнул за ней люк, и она услышала скрип придвинутого на прежнее место сундука.

Спустившись до конца лестницы, Полина ступила на глинистую землю и перевела дыхание.

В первый момент она ничего не видела, но через несколько секунд глаза привыкли к темноте и начали что-то различать. Полина находилась в обыкновенном подполе, по сторонам от нее возвышались составленные друг на друга ящики с картошкой, лежали мешки с какими-то припасами. Скудный свет, позволивший ей ориентироваться в темноте, пробивался откуда-то из дальнего конца подвала, и Полина двинулась на него – ничего другого ей просто не оставалось.

Пару раз, поскользнувшись, она едва не упала. Вдруг откуда-то спереди донеслись писк и шорох.

Полина замерла на месте, схватившись за сердце. Только не хватало ей для полного счастья столкнуться с мышами или, не дай бог, крысами!

Однако бесконечно стоять здесь, в сыром и темном подвале, она тоже не могла, а потому снова двинулась вперед, нарочно громко топая, чтобы разогнать грызунов на своем пути. Наверное, поднятый ею шум помог или просто решительность сделала свое дело, но только больше она не видела и не слышала на своем пути ничего подозрительного.

Подвал оказался неожиданно большим, значительно больше, чем сторожка Ивана. Вот он стал уже и ниже – наверное, это был уже не подвал, а прорытый от него подземный ход. Так или иначе, Полина скоро прошла его до самого конца, и перед ней оказались ведущие наверх ступеньки. Оттуда, сверху, и пробивался тот слабый свет, который она видела перед собой. Полина ловко вскарабкалась по ступенькам и уперлась головой в деревянную решетку, через которую торчали стебли сухой травы.

Подняв ее, она наконец выбралась на свет божий и оказалась на задах лагеря, метрах в двадцати от сторожки Ивана и совсем рядом с деревянным забором. По сторонам к забору примыкали два приземистых бревенчатых строения – наверное, какие-то служебные постройки вроде прачечной или котельной. На легкую деревянную решетку, прикрывавшую выход из подземелья, для маскировки набросали сена. Полина задвинула решетку на прежнее место, расправила сено и пошла к забору.

Иван не обманул ее – возле задней стены прачечной в заборе не хватало доски, доска рядом висела на одном гвозде и сразу отошла в сторону, так что через полминуты Полина, протиснувшись в дырку, вылезла за пределы лагеря и огляделась.

К самому забору подступал лес. Но не тот высокий и светлый сосновый бор, который Полина видела со стороны шоссе, а густой сыроватый осинник. Такой лес имел одно несомненное преимущество – в нем можно было спрятаться от посторонних глаз. Полина нырнула в него и двинулась вдоль ограды в ту сторону, где оставила Лешину машину.

Пройдя метров двести, она дошла до угла забора и выглянула из кустов. «Девятка» стояла на прежнем месте.

Полина хотела уже подойти к ней, как вдруг заметила, что кусты в нескольких метрах от машины зашевелились. Она замерла, пригляделась… и тут из кустов показался мужчина в зеленой трикотажной куртке с капюшоном. Он вышел на дорогу, осмотрелся по сторонам, обошел машину и снова нырнул в кусты.

Полина поняла, что едва не попала в засаду, и пригорюнилась.

Кто эти люди? Если они пришли к Ивану, то отчего стерегут ее машину? Судя по тому, как встревожился Иван, люди эти очень опасны. Но какой интерес представляет для них Полина? И самое главное – как ей теперь быть?

Можно, конечно, дойти пешком до поселка – тут совсем недалеко, а там наверняка ходит рейсовый автобус. Но что делать с Лешиной машиной? Если она не вернет ее хозяину, тот ее просто живьем съест! И будет прав, потому что он человек небогатый и «девятка» – самое дорогое, что у него есть.

В таких грустных размышлениях Полина провела несколько минут.

В кустах рядом с машиной то и дело раздавался шорох – прятавшийся там человек переминался с ноги на ногу, нетерпеливо поджидая Полину.

Вдруг из-за забора донеслись один за другим два выстрела, а потом что-то оглушительно грохнуло.

Человек в капюшоне выскочил из кустов, растерянно огляделся, вытащил из-за пазухи переговорное устройство и заорал в него:

– Эй, что у вас там?! Да черт бы вас побрал, вы чего не отвечаете?! Что случилось?!

Видимо, так и не дождавшись ответа, он припустил в сторону ворот.

Едва мужчина скрылся за забором, Полина выскочила из своего убежища, подбежала к машине, открыла дверцу и плюхнулась на водительское сиденье.

Как назло, «девятка» никак не заводилась.

– Чтоб тебя! – выкрикнула Полина, снова поворачивая ключ. – Ну заводись же, старая кляча!

Мотор молчал. Полина вытерла со лба пот, сосчитала до десяти, покосилась в ту сторону, где только что исчез человек в капюшоне, и взмолилась:

– Ну, девочка, родненькая, я тебя очень прошу, заведись! Я тебя заправлю самым лучшим бензином и масло поменяю…

Видимо, вежливое обращение больше понравилось «девятке», и мотор наконец ровно заурчал.

Полина выжала сцепление, нажала на газ и помчалась прочь от пионерлагеря. Никто ее не преследовал.

Через час она уже подъехала к дому Киры Яковлевны.

– Что с тобой? – проговорила пожилая женщина, встретив Полину на пороге. – На тебе просто лица нет!

– Потом! – отмахнулась та, направляясь к Лешиной двери.

– Открыто! – отозвался он на ее стук.

Алексей сидел на диване в тренировочных штанах и майке. На табуретке перед ним стояла банка пива и валялся надорванный пакет чипсов. Телевизор орал как ненормальный. По нему шла реклама того самого пива, которое пил Алексей.

– Вот, Леш, я ключи тебе принесла! – попыталась Полина перекричать телевизор.

– Лады! – таким же манером откликнулся тот. – Машину-то не разбила? Ха-ха, шучу! Хочешь чипсов?

– Нет, спасибо… – ответила Полина, положила ключи на стол и собралась уже выйти, но внезапно замерла, повернувшись к экрану телевизора.

Реклама закончилась, пошла программа новостей.

– Только что пожарными области потушен пожар на территории пионерлагеря «Дружба» возле поселка Приветнинское, – бодро вещал круглолицый репортер. – На пожар выехали два расчета, в считаные минуты они справились с огнем.

Камера отъехала в сторону, показав красную машину с раскатанным шлангом и нескольких копошащихся возле нее пожарных в защитных комбинезонах. Вдалеке стояли деревянные корпуса лагеря, которые Полина видела всего час назад. Чуть в стороне она разглядела обрушившуюся, черную от копоти сторожку. Сердце ее тревожно, мучительно забилось.

– Благодаря быстрым и решительным действиям пожарных стихия огня была своевременно укрощена и лагерю причинен незначительный ущерб. Сгорело только здание сторожки, – продолжал тем же бодрым голосом репортер. – На месте пожара обнаружен обгоревший труп. Судя по всему, погиб сторож пионерлагеря, из-за неосторожности которого и возник пожар.

– Что с тобой? – окликнул Полину Алексей. – Ты прямо белая вся!

– Да что-то голова закружилась, – проговорила Полина, не сводя глаз с экрана.

– Может, беременная? – участливо проговорил Леша.

– Нет, типун тебе на язык…

Не говоря больше ни слова, на подгибающихся ногах она вышла в коридор и прислонилась к стене. Перед глазами возникло мрачное недоверчивое лицо Ивана.

Как там сказал репортер? На месте пожара обнаружен обгоревший труп сторожа… сторожа, по неосторожности которого пожар и начался. Но она-то точно знает, что пожар начался не случайно! В момент пожара в пионерлагере хозяйничали какие-то подозрительные люди, и они наверняка убили Ивана, а потом подожгли сторожку, чтобы огонь уничтожил следы их преступления!

И тут она осознала еще кое-что: если бы Иван не выпустил ее через подземный ход, если бы ее застали у него в сторожке, на месте пожара, вероятно, нашли бы не один, а два трупа. Более того – не ее ли искали те люди? Если не ее, то почему человек в капюшоне прятался в засаде возле ее машины?

Неужели Ивана убили из-за нее? Из-за того, что он согласился передать ей странную посылку от мертвого мужа… Бред какой-то! Вещицы в мешочке совершенно бессмысленны, бесполезны, ничего не стоят!

Но тогда зачем Илья оставил их ей? Зачем положил в тайник записку, в которой велел ей поехать к Ивану и кое-что забрать? Покойный Илья был человек дела, он никогда не совершал бессмысленных поступков!

– Поленька, ты что тут стоишь в темноте? – озабоченным голосом окликнула ее Кира Яковлевна. – Заходи в комнату, будем с тобой чай пить… Только руки сперва помой, у Алексея такая антисанитария!

* * *

Прошло три дня. Полина провела их, почти не выходя из дома, только изредка спускалась в магазин на углу за немудреными продуктами. Она заняла тысячу рублей у Киры Яковлевны и теперь старалась растянуть ее подольше, так что покупала только хлеб, овощи и дешевые супы в пакетах. Морозилка понемногу опустела, как и буфет, где чудом отыскались пакет гречки и сливочные тянучки в липких бумажках (бог знает, как они там оказались).

Чтобы не сойти с ума от тишины в квартире, Полина включала телевизор, магнитофон и радио одновременно, так что не слышала телефонных звонков. Впрочем, ее никто не беспокоил. Никому она была не нужна – ни полиции, ни сотрудникам Ильи.

Кира Яковлевна тоже не надоедала. Наверняка думала, что Полина хочет побыть одна. Кстати, старушка советовала не сидеть сложа руки и жалея себя, а заняться каким-нибудь делом. Лучше всего устроить в квартире генеральную уборку – и спится лучше после физической работы, и квартира будет чистая.

Как врач, Кира Яковлевна была немножко двинута на чистоте и гигиене, но в данном случае Полина решила последовать ее совету. Она мыла, пылесосила и чистила, так что по прошествии трех дней квартира блестела. Вся, кроме разоренного кабинета мужа. С тех пор как там побывал ворюга и мошенник Казимир, Полина не могла себя заставить войти в комнату.

На четвертый день Полина пила кофе на чистой кухне и размышляла над своей дальнейшей жизнью. Денег осталось совсем мало, нужно на что-то решаться. Завещание Ильи так и не нашлось, от той посылочки, что вручил ей Иван, тоже мало толку. Что делать? Продавать что-нибудь? Но, как справедливо заметил герой одного мультфильма, чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное.

Много ли у нее ценностей? Парочка шуб, но кому они могут понадобиться к лету? Может, кто и купит, но вдесятеро дешевле. А с бриллиантовыми сережками жалко расставаться – все-таки подарок мужа…

Нужно найти работу. Но куда сунуться? Директором в фирму мужа? Она понятия не имеет, чем они там занимаются. Кстати, надо бы туда съездить, узнать, что происходит.

Полина допила кофе и поняла, что в фирму ехать ей очень не хочется. Она перевернула пустую чашку, подождала, пока гуща высохнет, и стала смотреть. Вот неверные очертания дома, половины стены нет, как после бомбежки. Вот нечто, напоминающее согнутую фигуру женщины, в руках не то ящик, не то чемодан. Куча мусора, как на помойке… Ой, да ерунда! Какая женщина, какой мусор? Впрочем, мусор у нее в квартире остался – в кабинете мужа. И чтобы никуда не выходить из квартиры, Полина решила убрать-таки в кабинете.

Когда она вошла в разоренную комнату, сердце заныло. Илья с таким увлечением обставлял ее!

«Чтоб у этого Казимира вся коммерция лопнула. Чтоб обманутые клиенты на куски его разорвали и съели», – в сердцах пожелала Полина.

На полу валялись бумаги, которые грузчики вывалили из письменного стола. А может, не грузчики, а она сама, когда искала завещание. Спохватившись, что нельзя ничего выбрасывать, Полина заставила себя просмотреть каждую бумажку. Обнаружила гарантийные талоны на бытовую технику, почти все просроченные, многочисленные квитанции по оплате квартиры и электричества, координаты мастеров по ремонту мебели и сантехники и тому подобные документы, которые имеются в каждой квартире.

Личных записей Ильи не было. Возможно, для таких целей он пользовался компьютером на работе. Полина сложила все ненужное в пакет и подобрала последний листочек, на котором отпечаталась огромная подошва одного из грузчиков. На листочке почерком Ильи были записаны в столбик женские имена и цифры.

– Софья, – прочла Полина вслух первое имя. И дальше шли четыре цифры: 3895.

Список был короткий, там еще имелись Женя и Наташа, и каждое имя тоже с набором четырехзначных цифр. Номера телефонов? Нет, слишком мало цифр – ни домашний, ни мобильный телефон не бывает столь коротким. Что за девицы-то? Полина задумалась. Любовницы мужа? А цифры – их зашифрованные координаты? Чушь какая-то лезет в голову, у Ильи никого не было, кроме нее, она знает точно! У нее, кстати, тоже. И потом, одну любовницу еще можно допустить, но чтобы сразу три…

– Софья… – проговорила Полина вслух. – Какое-то старомодное имя… Где я слышала его совсем недавно?

Она походила по комнате и вспомнила, что имя Софья она видела на бейджике девушки из «Бета-банка», когда пришла туда разбираться с испорченной карточкой. Полина схватила листок и впилась глазами в цифры. Так и есть, это же ПИН-код карты «Бета-банка»! Определенно у нее от всех событий стало плохо с памятью!

Значит, Илья, не надеясь на собственную память, записал коды остальных карт и зашифровал их женскими именами. Наверное, в Балтийском банке его обслуживала Наташа, а в банке «Санкт-Петербург» – Женя. Или наоборот. И ей, Полине, нужно только пойти к банкомату и попробовать набрать код! Есть три попытки…

Вот и выходит, что Кира Яковлевна была абсолютно права: не зря она возилась с уборкой, нашла нужный листок. Да что там нужный – просто необходимый! И кофейная гуща не подвела – не зря на стенках чашки куча мусора вырисовывалась, нашлось в ней жемчужное зерно!

Полина рванулась, чтобы нацепить на себя что-нибудь и бежать к банкомату – проверять свою догадку. Но в это время в дверь позвонили.

Она вышла в прихожую и, ничего не спрашивая, щелкнула замком.

– Зря вы, Полина Сергеевна, открываете дверь всем подряд! – осуждающе проговорил стоявший на пороге невысокий темноволосый мужчина скромного вида.

– Всех подряд в наш подъезд не пускают, – отозвалась Полина неприветливо. – А вы что, рекламируете охранные системы?

Тут до нее дошло, что незнакомец назвал ее по имени-отчеству, и она пригляделась к нему внимательнее:

– Вы вообще кто?

Но, едва задав невежливый вопрос, она уже сообразила: перед ней тот самый неразговорчивый брюнет из полиции, что приходил в офис фирмы расследовать смерть Волованова (чтоб ему на том свете досталась пригорелая сковородка).

– Капитан Сидоров, – представился мужчина, продемонстрировав красную книжечку.

Полина неохотно посторонилась, пропуская неизвестного гостя в прихожую, и пробурчала:

– Виделись с вами три дня назад. Только тогда вы мне удостоверение не показывали.

Темноволосый капитан поглядел на нее очень серьезно и даже несколько печально, и Полина вспомнила, что тогда главным в тандеме был блондин, который страшно огорчился, что в сейфе фирмы не нашлось никаких неучтенных денег, а стало быть, и прицепиться ему было не к чему. Очевидно, после того случая блондинчик потерял к делу всяческий интерес и свалил расследование на своего скромного коллегу. А тот, тихий, забитый, такая рабочая лошадка, ходит, выспрашивает, надеется что-нибудь прояснить. Хотя даже Полине ясно, что если Волованова убили из-за тех больших денег, которые он наглым образом решил присвоить, то ничего капитан Сидоров не найдет. Серьезные, как говорят, люди шутить не любят, светиться не станут… Однако работает человек, старается… Нужно ему помочь.

– Вы что-то хотели выяснить по поводу смерти Волованова? – Полина улыбнулась приветливо. – Боюсь, я мало что знаю… мы и знакомы-то почти не были…

– Знаете, – начал капитан, все еще топчась на пороге, – я ведь теперь оба дела веду – и Волованова, и вашего… гм… мужа. Хоть на первый взгляд они и не связаны, но для удобства…

– Что-нибудь по поводу аварии? – оживилась Полина. – Я вроде на все вопросы ваших коллег ответила.

– И по поводу аварии тоже. – Капитан вошел наконец в квартиру, огляделся. – Где мы с вами можем поговорить?

– Ну, давайте на кухне… Куртку можете снять, а обувь необязательно…

Полина прошла вперед, отодвинула для него стул, села напротив.

Капитан устроился за столом, выложил перед собой толстую тетрадку в черном пластиковом переплете, развернул ее, уставился на исписанную мелким аккуратным почерком страницу и поднял брови, как будто удивился тому, что там прочитал. Полина была в очень хорошем настроении от того, что нашла коды банковских карточек, и капитан в ее глазах выглядел вполне симпатичным – человек делает свое дело, не ленится, на других не сваливает.

– Простите, капитан Сидоров, а как вас можно называть? – первой заговорила Полина. – У вас ведь тоже, наверное, есть имя и отчество?

– Наверное. – Он взглянул на хозяйку с некоторым сомнением, как будто не знал, достойна ли она таких ценных сведений. – Вообще-то, я Петр Степанович.

– А вы, Петр Степанович, чаю не хотите? – неожиданно для себя предложила Полина.

– Чаю? – Он снова поднял брови домиком, как будто предложение Полины поставило его в тупик. – Да, давайте выпьем чаю…

Откровенно говоря, Полина думала, что он откажется. Некогда ей чаи распивать с каким-то капитаном из полиции, ей нужно к банкомату бежать, деньги снимать, раз уже такое везение с кодами. И чего ради она решила изображать радушную хозяйку? Будто не знает, что менты вечно голодные и от дармового угощения никогда не отказываются.

«Ну ладно, – злорадно подумала Полина, – хочешь чаю – получи!» И она выставила на стол окаменелые мятные пряники и остатки тянучек, слипшиеся в неприличный комок.

Неизвестно, чего ожидал капитан Сидоров. Возможно, он думал, что Полина водрузит на стол торт «Наполеон» или «На графских развалинах», на самый крайний случай – обычный бисквитный с кремовыми розами. Либо она жестом циркового фокусника вытащит из духовки румяный пирог с капустой или шарлотку с яблоками и корицей. А может быть, в ее доме принято пить чай с бутербродами, тогда она уставит весь стол тарелками с ветчиной, сыром и копченой рыбкой. И что будет на том столе желтое масло в хрустальной масленке, а также свежий, теплый батон, который хозяйка собственноручно нарежет толстыми ломтями, и две одинаковые вазочки в цветочек – с медом и вареньем. И покажите мне женщину, у которой не лежит в укромном месте коробка шоколадных конфет на всякий пожарный случай? Не бывает таких женщин, считал, наверное, капитан Сидоров. В общем, если он так думал, то глубоко ошибался.

Сообразив, что больше к чаю ничего не дадут, Петр Степанович сильно расстроился, лицо его вытянулось, глаза еще больше погрустнели. Он обиженно пошуршал листочками и сделал вид, что рассматривает свои записи.

Полина бросила ему в чашку пакетик и залила его кипятком. На кухне запахло банным веником.

– А сахару можно? – робко спросил Сидоров.

– Можно, – смягчилась Полина. – Я сама его не ем, но держала для мужа…

Она встала, потянулась за фарфоровой сахарницей, и тут капитан проговорил ей в спину:

– Полина Сергеевна, а вы хорошо знали своего мужа?

– Что? – Она удивленно повернулась, взглянула на полицейского. – А как вы думаете? Мы прожили с ним почти три года… ну, два года и восемь месяцев, если точнее…

– Да-да… – Полицейский участливо закивал. – Я вас очень хорошо понимаю… хотя всякое бывает… иногда думаешь, что хорошо знаешь человека, а выясняется…

– Что выясняется? Что вы хотите сказать?

– Да ведь… – Капитан не договорил, с вожделением посмотрел на сахарницу в руках Полины, но решил, что сахара ему не дождаться, и отхлебнул из чашки несладкого.

– И вообще, какое отношение это имеет к аварии? – нервно продолжала Полина, машинально потрясая сахарницей.

– К аварии? – Сидоров глотнул еще из чашки, куснул пряник и поморщился. – К аварии действительно никакого отношения… А вот скажите, Полина Сергеевна, где вы с ним познакомились?

– Вот уж что точно не имеет никакого отношения! – На сей раз Полина не скрывала, что злится. Вот ведь пришел, уселся тут и задает всякие вопросы…

Она невольно вспомнила обстоятельства знакомства с мужем.

Илья сел за столик, который она обслуживала. С первого взгляда он ей не понравился – немолодой, надутый…

Впрочем, в ресторане ей не понравился бы и любой красавец. Ресторан находился недалеко от вокзала, вечерами там собирались развеселые шумные компании – братки с бритыми затылками со своими визжащими подружками либо мрачные молчаливые мужики, методично наливающиеся водкой (к таким даже шлюшки не подсаживались – пустой номер). А днем в ресторане обедали преимущественно мужчины.

Полину буквально тошнило от жующих людей, один вид равномерно двигающихся челюстей приводил ее в ярость. Против воли она присматривалась к клиентам, и ей становилось еще хуже. Кто-то жевал молча, с тупым и равнодушным видом, как корова. Кто-то пытался разговаривать, чавкая и выплевывая крошки вокруг себя. Кто-то обязательно проливал соус, и хорошо, если на собственные брюки, а не на скатерть. Кто-то ронял на пол столовые приборы и громогласно требовал, чтобы их заменили. Кто-то неумело управлялся с ножом и вилкой. Один такой страдалец как-то зафитилил кусок мяса в вырез своей дамы, сидевшей напротив. Дама была не лучшего качества, поэтому к ней Полина тоже не испытывала сочувствия. Кто-то доедал соус прямо с тарелки, шумно втягивая и отдуваясь. И почти все они после еды ковыряли в зубах. Возможно, это объяснялось отвратительным качеством мяса, но именно в такие моменты Полина чаще всего подумывала о смене работы.

В тот раз Полина положила перед Ильей меню и молча отошла к другому столу. Вернулась через пару минут, спросила довольно нелюбезно:

– Ну как, вы уже выбрали?

– А что вы мне можете посоветовать?

– Посоветовать? – Она фыркнула. – Ну… вот селянка сегодня вкусная…

– Отлично, давайте селянку! А что вы такая грустная, вас кто-нибудь обидел?

– Я не грустная, я нормальная… Значит, селянку? А что еще?

Он ел аккуратно, не глядя по сторонам, не заигрывал с ней, не приставал с пустыми замечаниями, после обеда поблагодарил кивком и оставил небольшие чаевые. Полине его манеры понравились – человек ведет себя прилично, не навязывается.

На следующий день он пришел снова, сел за тот же столик. И на третий день. А на четвертый спросил, когда заканчивается ее смена, и предложил где-нибудь вместе поужинать… Она отказалась и объяснила почему – терпеть не может рестораны, это у нее профессиональное. Илья посмотрел очень внимательно и улыбнулся. Улыбка его решила все…

– Мы с ним познакомились в городе Владимире, – неохотно сообщила Полина капитану Сидорову. – Я там в ресторане работала, официанткой. А зачем вам?

– Да вот, понимаете, хочу составить полную картину… – Сидоров сделал какие-то пометки у себя в тетрадке и снова поднял на нее задумчивый взгляд.

– С каких пор при расследовании аварий полиция так глубоко копается в жизни пострадавших? – поинтересовалась Полина настороженно.

– Можно мне еще чаю? – спросил капитан, словно не расслышав ее вопрос.

– Ах да, чай… – Она снова повернулась к нему спиной, наполнила чашку, положила пакетик…

И снова он задал вопрос ей в спину:

– Вы когда-нибудь встречались с его родственниками?

– С родственниками? – Полина застыла с поднятой чашкой. Поворачиваться к следователю не стала – ей совсем не хотелось, чтобы полицейский видел сейчас ее лицо. – Нет, Петр Степанович, с его родственниками я не встречалась. И муж с моими тоже не встречался. Потому что у нас нет родственников – ни у него, ни у меня. Как раз это нас в какой-то степени сблизило.

– Печально… – Капитан сочувственно вздохнул. – Печально, когда у человека нет близких. У меня вот, например, родственников много. Есть брат, есть двоюродная сестра, племянники…

– Петр Степанович! – Полина раздраженно повернулась к нему и плюхнула на стол чашку так резко, что чай выплеснулся на скатерть. – Вы ко мне зачем пришли? Чтобы поговорить о своих многочисленных родственниках?

– Почему о своих? – Сидоров потер подбородок, на который попали горячие капли. – Я пришел поговорить с вами о родственниках вашего покойного мужа.

Оставив надежду на сахар, капитан отважно развернул сливочную тянучку и положил ее в рот.

– Да какое это имеет значение? – Полина опустилась на стул, положила руки на колени. – Илья умер! Вы понимаете? Он погиб! Какие родственники? Что вам от меня нужно?

У нее застучало в висках, и перед глазами вдруг встала узкая холодная комната, похожая на пенал или даже на гроб. Койка с жестким колючим одеялом, руку охватывает ледяной браслет…

Полина почувствовала боль в запястье. Очевидно, она изменилась в лице.

– Успокойтесь, Полина Сергеевна! – Капитан привстал, на его лице появилось странное выражение – то ли смущенное, то ли виноватое.

Он помотал головой, потом попытался открыть рот, чтобы продолжить беседу. Не получилось: рот свело изнутри как судорогой. Капитан Сидоров попробовал подвигать нижней челюстью вверх-вниз и вправо-влево. Как ни была Полина рассержена, до нее дошло, что все дело в сливочной тянучке. Сидоров догадался по ее лицу, что она все поняла, махнул рукой и отвернулся, чтобы запустить пальцы в рот и отодрать проклятую тянучку от зубов. Очевидно, избавиться от нее ему удалось не до конца, поскольку дальнейшая речь капитана была довольно невнятной.

– Дело в том… – прошамкал он, – дело в том, что Илья Андреевич Моргунов умер не сейчас… он умер больше пятнадцати лет назад…

– Что?!

Полина уставилась на него широко открытыми глазами. И вдруг расхохоталась: уж очень уморительный вид был у Сидорова – весь всклокоченный, челюсть набок… Сообразив, что Сидоров хоть и недотепа, но все же капитан полиции, она мысленно призвала себя к порядку, но смеялась и смеялась, не в силах остановиться. Видимо, таким странным образом проявилось нервное напряжение последних дней.

Смех очень быстро перешел в слезы, а уж плакать при постороннем человеке – последнее дело. Наконец Полина взяла себя в руки, вытерла глаза, выпила одним глотком полчашки остывшего невкусного чая и уставилась на капитана с неприязнью:

– Если вы пришли, чтобы поиздеваться надо мной… если у вас такой странный юмор…

– Полина Сергеевна! – Капитан проглотил тянучку и приложил руку к сердцу. – Как вы могли такое подумать?

– А как вы могли такое сказать? Я только что потеряла близкого человека, и вдруг являетесь вы и заявляете…

– Но что мне еще остается? Вот, не сочтите за труд, взгляните… – Он достал из своего портфельчика цветную фотографию и положил ее на стол.

Полина осторожно, с опаской придвинула снимок к себе, словно боялась обжечься.

На фотографии был изображен скромный надгробный памятник. Возле него бархатцы и анютины глазки. На самом же памятнике были выбиты даты рождения и смерти, а также имя погребенного:

«Илья Андреевич Моргунов. 1962–1992».

– Ну и что? – Полина оттолкнула снимок и подняла глаза на капитана. – Мало ли на свете однофамильцев! Даже с тем же именем и отчеством.

– А также с той же самой датой рождения. Вы ведь помните дату рождения своего мужа? Да и место рождения тоже совпадает – как и ваш покойный… супруг, этот Моргунов родился в Нижнем Новгороде. Точнее, в городе Горьком, как тогда Нижний назывался. Правда, в отличие от вашего покойного мужа, у этого Моргунова родственники были. В частности, мать. Она, между прочим, регулярно посещает его могилу.

Капитан сделал выразительную паузу и в упор посмотрел на Полину:

– Полина Сергеевна, я понимаю, вам очень трудно в такое поверить, но… ваш муж – не тот человек, которым вы его считали!

– Не верю! – выпалила Полина, вскочив из-за стола. – Не верю! Не знаю, что за игру вы ведете, но не верю ни одному вашему слову! И вообще, чего вы хотите? Зачем вы ко мне пришли?

– Я вижу, что сегодня разговор у нас не получится. – Капитан встал, аккуратно сложил все свои бумаги в портфельчик, задумчиво потер переносицу. – Ну что ж, не буду вас больше утомлять. А вы попробуйте все же успокоиться, обдумать мои слова… И вот еще что: если вспомните о господине… гм… Моргунове что-нибудь интересное, необычное – позвоните мне! – И он, положив на стол карточку с отпечатанным на ней телефоном, покинул квартиру.

После его ухода Полина с трудом сообразила запереть дверь и снова притащилась на кухню.

Что же случилось? Почему со смертью Ильи вокруг нее стали происходить удивительные и странные события? Как будто мало того, что Полина потеряла мужа. Его нелепая смерть в дорожной аварии перечеркнула все. Оказалось, что у нее совершенно нет денег, а фирма почти не приносит дохода. Во всяком случае, так сообщил Волованов.

«За что и поплатился», – тут же злорадно подумала Полина.

Потом ее едва не поймали какие-то криминальные личности в Приветнинском. Ей с трудом удалось уйти, а единственный человек, который мог что-то рассказать о муже, сам погиб, сгорел при пожаре. И вот теперь, едва перед нею забрезжил свет, едва появилась смутная надежда добыть хоть какие-то деньги, оставшиеся от мужа, является какой-то малахольный полицейский и заявляет, что ее муж – это не муж. То есть Илья – муж, но он вовсе не Илья. А кто тогда?

– Скотина! – Полина схватила чашку, из которой пил чай капитан Сидоров, и с размаху шваркнула ее об пол. – Придурок недоделанный!

Не помогло. Полина говорила и говорила себе, что не верит, что капитан все наврал – чтобы выслужиться, чтобы досадить ей, Полине. Или просто перепутал. Ну может же человек что-то напутать?

Но в глубине ее души крепла уверенность, что чокнутый Петр Степанович прав, что, может, он по жизни и небольшого ума, но зато очень настырный, и если уж влезет в какое-нибудь расследование, то не бросит его на полдороге и все выяснит.

Стало быть, ее муж, человек, с которым она прожила без малого три года, вовсе не тот, за кого себя выдавал. Он жил по фальшивому паспорту. То есть паспорт как раз был настоящий, только его владелец умер лет пятнадцать назад.

Но кто же он тогда, ее муж, которого Полина в мыслях все еще называла Ильей? Государственный преступник? Маньяк-убийца, как Чикатило? От кого он скрывался?

Все ее существо отказывалось верить в то, что Илья может быть убийцей и насильником. Ведь муж так хорошо к ней относился!

Тут она вспомнила телепередачу про маньяка. Тот был такой симпатичный, даже обаятельный мужчина, и жена отказывалась верить, что он задушил бельевой веревкой без малого три десятка девушек и молодых женщин.

«И все из-за Сидорова! – с ненавистью подумала Полина. – Если бы настырный тип не начал копать, никто бы ничего не узнал. Кто его просил?»

Так или иначе, но ей такое открытие сулит одни только неприятности. Придурочный капитан небось уже и в фирму сообщил, туда теперь не сунешься. Какая она наследница, если фирма оформлена на несуществующего человека? А если Сидоров заинтересуется ею? И начнет проверять… И может докопаться до того, что было десять лет назад… Конечно, вероятность подобного очень мала, но… Ужас какой!

Перед глазами вдруг встала пустая чашка с засохшей кофейной гущей. Что там было? Какие-то развалины, дом без одной стены… Все правильно, так и ее прежняя, тщательно налаженная жизнь постепенно превращается в развалины.

О господи, она совершенно забыла про карточки! Надо скорее попробовать снять деньги, а то, кто знает, возьмут и заблокируют счета…

Через полчаса Полина вернулась домой в приподнятом настроении. Найденный листочек не подвел! Денег, правда, на карточках было не то чтобы много, но все же на первое время хватит.

И тут вдруг зазвонил телефон. Полина вздрогнула: она ждала только неприятных известий.

– Аполлинария! – завопил на том конце Лешка Копейкин. – Ты во что меня втянула, так твою и разэтак?

– Сбавь-ка обороты, – посоветовала Полина, – а то я трубку положу. Думаешь, я твой мат слушать стану? Можешь нормально разговаривать – излагай, не можешь – простимся прямо сейчас!

Выслушав ее твердую речь, Леша малость поостыл и довольно связно изложил ей все, что случилось с ним сегодня.

В паркетной мастерской «Уют» работа кипела, как в аду после праздника. Все мастера были заняты упаковкой крупного заказа: укладывали в ящики фигурный паркет для гостиной известного банкира.

Брякнул дверной колокольчик, дверь мастерской открылась, и на пороге появились трое мужчин очень подозрительного вида. Один из них, сутулый тип в трикотажной куртке с капюшоном, выдвинулся вперед и оглядел мастерскую мрачным взглядом.

– Мужики, вам чего – паркет подобрать? – оторвался от работы старший мастер Ахмет Муслимович.

– Говорить будешь, когда спросим! – оборвал его человек в капюшоне.

– Ну, чего ты так, Костя? – миролюбиво проговорил второй, невысокий коротко стриженный крепыш с маленькими бесцветными глазами на круглом лице, отодвигая первого в сторону. – Люди тебя неправильно поймут, люди обидятся, а нам это надо? – Затем он повернулся к Ахмету Муслимовичу, состроил вежливую улыбку и осведомился: – Копейкин Алексей тут работает?

– Тебя, Леха! – окликнул Ахмет Муслимович Копейкина. – Только смотри, недолго разговоры разговаривай! Работы полно…

– В чем дело? – Разогнувшись, Леша вытер руки и шагнул навстречу незнакомцам.

– У тебя «девятка» есть? – вкрадчивым тоном спросил его стриженый крепыш, переглянувшись с напарниками.

– Ну, допустим, – согласился Копейкин. – А что случилось-то? Я что, не там ее поставил? Вам не выехать? Так я сейчас отгоню!

– Не, нам выезжать не надо, мы только въехали, – отозвался крепыш. – А скажи-ка, Леха, ты в Приветнинское вчера ездил?

– В Приветнинское? – переспросил Копейкин, чтобы выиграть время.

Он понял, что колечко, уже подаренное Клавдии, может ему выйти боком. Наверняка Полина, когда ездила за город, влипла в какую-то историю. В аварию, что ли, попала? Разбила вот этим козлам машину? Да непохоже – на его-то «девятке» нет ни вмятины.

– Не, мужики, в Приветнинском я не был, – ответил Леша после длительного раздумья.

Он ответил так не потому, что не хотел закладывать Полину, не хотел создавать ей лишние неприятности, просто жизненный опыт научил Лешу, что самое правильное – всегда и все отрицать.

– Не был? – переспросил крепыш, и улыбка постепенно сползла с его круглого лица. – А ты, Леха, ничего не путаешь?

– Что ты с ним базар разводишь? – прохрипел человек в капюшоне, надвигаясь на Копейкина. – Щас я ему дам в лоб – он мигом все выложит! Сам не был – так баба его была. Видели же ее там на его «девятке».

– Какой ты, Костя, вспыльчивый! – перебил его крепыш. – Я тебя, конечно, понимаю, работа у нас нервная, козлов всяких попадается немерено. Но Леха не такой! Леха выпендриваться не будет, он нам все сейчас расскажет. Ему проблемы не нужны. Верно я говорю, Леха?

Проговорив последнюю фразу, крепыш зашел слева от Копейкина и окинул его пристальным взглядом. Человек в капюшоне, отзывавшийся на имя Костя, зашел справа и с самым угрожающим видом запустил руку в карман своей спортивной куртки. Третий участник группы, рослый брюнет со сросшимися бровями, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, подошел ближе и занял место между своими спутниками.

– Ну так что, Леха? – напомнил о себе крепыш. – Вспомнил? Или тебе надо освежить память?

– Насчет чего вспомнил? – проговорил Копейкин, вертя головой.

– Он придуривается! – догадался Костя и угрожающе наклонил голову. – Козел еще и придуривается!

– И очень зря… – вздохнул крепыш. Затем, молниеносно выбросив вперед руку, схватил Копейкина за воротник спецовки.

В следующую секунду он хотел дернуть Лешу на себя и тут же выставить вперед колено, чтобы Лешино лицо встретилось с ним на полпути к полу. Но тут шустрого крепыша ожидало совершенно непредвиденное обстоятельство. Точнее, целых два обстоятельства.

Во-первых, Леша, который до сих пор выглядел совершенно безобидным и неловким, резко присел, высвободившись от захвата, и отскочил в сторону, так что колено крепыша столкнулось с пустотой, из-за чего сам он потерял равновесие и едва не упал. Во-вторых, сверху, с антресолей, где хранились стратегические запасы мастерской «Уют», неожиданно свалилась трехметровая упаковка паркетной доски типа «дуб элитный». Упаковка рухнула так удачно, что свалила с ног двоих пришельцев – мрачного Костю и бровастого брюнета.

С антресолей свесился кладовщик Гена.

– Ну как – прямое попадание? – осведомился Гена, осмотрев дело своих рук.

Шустрый крепыш от неожиданности на какое-то время потерял дар речи. Отскочив в сторону, он молотил воздух кулаками. Однако через несколько секунд оценил обстановку, развернулся к Копейкину и выкрикнул с детской обидой в голосе:

– Ты что, мужик? Ты, типа, крутого из себя строишь? Конкретно говорю, не советую! Я к тебе по-хорошему, а ты, значит, вот как? Ты, мужик, не на таких нарвался! Мы тебе рога-то пообломаем!

– А я что? Я ничего! – отозвался Копейкин, ловко отскакивая в сторону. – Вы, ребята, зря здесь ошиваетесь – мастерская, она и есть мастерская, зона, как говорится, повышенной опасности. Тут, ребята, технику безопасности соблюдать надо, а то как бы чего не вышло… Вот, упасть может что-нибудь сверху, а то и похуже чего. Был у нас такой Вася Скамейкин – хороший мужик, золотые руки, зашибал только сильно, – так он по пьяному делу палец себе отпилил. Не ровен час, ребята, и вы себе что-нибудь отпилите. Жалко будет, если что нужное.

– Ты, значит, меня пугать вздумал? – процедил крепыш. – Ну уж это совсем зря!

С пола, кряхтя и потирая ушибленный бок, поднялся Костя.

– Чего это было, а? – спросил он своего напарника. – Я, типа, отрубился… Вот он, что ли, меня приложил?

– Он, он! – подтвердил напарник.

– Да я ему щас конкретно моргалы выколю… – И Костя, набычившись, двинулся на Копейкина.

– Я тебя, Леха, предупреждал! – проговорил крепыш, заходя с другой стороны. – Костя у нас вспыльчивый, напрасно ты его рассердил…

– Да что вы, ребята? – заверещал Копейкин, отступая за длинный верстак. – Я к вам со всей душой! И ни в одном глазу! А ежели что упадет – так разве я виноват?

– Мне без разницы, кто прав, кто виноват, а только я тебя щас по стенке размажу! – пообещал Константин и бросился в атаку.

Однако не успел он сделать и двух шагов, как у него за спиной взвыла бензопила.

Костя развернулся и увидел Ахмета Муслимовича. Старший мастер надвигался на братков с пилой наперевес, как маньяк в знаменитом фильме ужасов.

– Эй, мужик, ты чего? – На сей раз Костя не на шутку перепугался. – Ты чего, с дуба рухнул? Из психушки сбежал? Ты конкретно не въезжаешь! У нас к парню твоему дело имеется!

– Это вы, пацаны, не въезжаете! – отозвался Ахмет Муслимович, поднимая пилу еще выше. – У нас работы много, и с вами возиться некогда! А насчет психушки ты правильно сказал, у меня нервы ни к черту, могу ненароком и покалечить. Так что забирайте своего парня, – кивнул он на третьего участника группы, который зашевелился и попытался встать, – и валите отсюда к чертовой матери!

– Тихо, мужик! – Крепыш, явно бывший старшим в группе, опасливо косясь на пилу, отступил в угол. – Тебе что, неприятности нужны?

– Это тебе неприятности нужны! – перебил его старший мастер. – К нам тамбовские приходили, хотели крышевать… больше не заходят, поумнели. И вам советую поторопиться, пока я не нарезал вас на мелкие куски… вроде фигурного паркета! – Для большей убедительности он поднес завывающую пилу к самому лицу крепыша.

– Все, мы поняли! – взвизгнул тот, заметно побледнев. – Уже уходим! Костя, помоги Утюгу…

Трое бандитов, прихрамывая, устремились к выходу.

– И чтоб я вас больше здесь не видел! – крикнул вслед им Ахмет Муслимович. – А то я за себя не ручаюсь!

– Ну, вы даете! – восхитилась Полина, успевшая за время Лешиного рассказа принять твердое решение все отрицать и ни в чем не сознаваться. – Неужели и правда можно живого человека пилой перепилить?

– Ты нашего Ахмета не знаешь! – утвердительно ответил Лешка. – Его слово твердое – как сказал, так и сделает. Только ты мне зубы не заговаривай, отвечай, кто такие те уроды? Кому ты на моей «девятке» успела на мозоль наступить?

– Ничего не знаю, – холодно ответила Полина. – Ты кольцо у меня брал? Брал. Я тебе машину вернула в целости? В целости. Стало быть, претензии не принимаются, иди ты, Лешенька, куда подальше.

– Но-но… – обиделся Копейкин. – Ты как со старшими разговариваешь? Я, между прочим, мог тебя и заложить. И еще, кстати, не поздно.

– Только попробуй! – прошипела Полина. – Я мигом Клавдии накапаю, что кольцо ты от меня получил задаром. А куда деньги девал, которые якобы на подарок потратил? Пропил? Так-то! Клава тебе такое устроит – мало не покажется.

– Да ты чего сразу возбухаешь? – возмутился Леша. – Я так просто сказал, для разговора. А насчет троицы отморозков ты не волнуйся, больше они нас беспокоить не будут. Муслимыч очень классно с пилой в руках смотрится. Кто увидит – не забудет!

«Гора с плеч!» – подумала Полина, вешая трубку. И услышала звонок в дверь.

* * *

Капитан полиции Сидоров не пользовался среди своих коллег авторитетом. Коллеги считали его занудой.

Дело в том, что Петр Степанович любил в каждом деле доходить до самой сути, как выразился один знаменитый поэт. Докапываться до самых корней. А кому они нужны, те самые корни? Еще неизвестно, что из них вырастет! Нужно раскрываемость обеспечивать и преступность понижать, тогда тобой и начальство будет довольно, и коллеги будут к тебе относиться с уважением.

Несколько лет назад в том районе, где Петя Сидоров боролся с преступностью, случилось громкое дело.

Глубокой ночью по темной улице шла приличная девушка. Вдруг из кустов выскочил подлый злоумышленник и напал на девушку с явно преступными намерениями. И почти уже осуществил свои намерения, но оказалось, что предусмотрительная девушка носила в сумочке складной нож. Она каким-то чудом тот нож сумела достать, раскрыть и воткнуть его в преступника. Воткнула, думала, куда попало, но оказалось, что попала в жизненно важный орган и преступник скончался на месте.

Девушка вызвала полицию, и, как назло, на вызов приехал старший лейтенант Сидоров. Он вместе со своим напарником снял с нее показания, составил протокол, заполнил все остальные положенные бумаги и передал их следствию.

Следствие было довольно коротким: хотя, конечно, имело место убийство, но оно вышло явно случайным, в порядке законной самозащиты. К тому же злоумышленник был иногородний и никаких родственников в нашем городе не имел.

Общественность горячо встала на сторону храброй девушки, ее фотографии обошли все газеты и даже промелькнули на телевизионных экранах, и в магазинах резко возросли продажи складных ножей.

И все было бы хорошо с раскрываемостью преступлений, если бы не занудный характер Петра Степановича Сидорова. Он никак не мог успокоиться и забыть это дело, он потерял аппетит и стал плохо спать по ночам.

Есть мнение, что спать по ночам мешает нечистая совесть… Но мнение-то спорное! Известны преступники, говорят оппоненты приверженцев данного мнения, которые могут сладко спать не только ночью, но и в любое другое время суток. На что первые им возражают: мол, у преступников совести вообще нет, их некому будить.

Петю Сидорова не совесть будила. Он плохо спал оттого, что ночью задавал себе разные вопросы. И хорошо бы только себе и только ночью! Но он их стал задавать днем следователю, сослуживцам и прочим заинтересованным лицам.

Первый его вопрос был – что делала приличная девушка поздней ночью на темной улице? И действительно ли она была одна?

Сама девушка и ее родители утверждали, что она возвращалась от подруги, вместе с которой готовилась к экзаменам. И что всякие сомнения и вопросы здесь неуместны и бросают тень на героическую девушку. Подруга тоже как бы подтвердила версию, но держалась при беседе несколько уклончиво.

И старший лейтенант Сидоров не стал бы очень настаивать и копаться в деле, если бы все ограничивалось только первым вопросом. Но у него имелся еще и второй.

Со свойственной ему занудностью Петя Сидоров заглянул в материалы судебно-медицинской экспертизы и выяснил, что удар, от которого погиб предполагаемый злоумышленник, был нанесен сверху вниз. То есть тот, кто роковой удар нанес, должен быть выше самого убитого. А героическая девушка была значительно ниже его. На целую голову ниже!

– Как же так? – задал Петя свой вопрос эксперту.

Эксперт в ответ только пожал плечами.

– Как же так? – задал Петя тот же вопрос следователю.

Следователь посмотрел на старшего лейтенанта с неодобрением и посоветовал заниматься своими непосредственными делами, а не мешаться под ногами у старших и более опытных товарищей.

Но Петя продолжал в свободное от непосредственной работы время задавать вопросы. Задавал он их всем подряд, но в основном приятельницам героической девушки. Приятельницы же завидовали свалившейся на нее неожиданной славе и не отличались сдержанностью. А потому вскоре настырный старший лейтенант выяснил, что у героической девушки был какой-то подозрительный знакомый с явно криминальными наклонностями. И в ночь трагического события девушка вовсе не готовилась к экзаменам с подругой, а занималась чем-то совершенно другим с тем самым знакомым. К тому же никакого ножа у девушки никогда не было.

То есть дело из ясного и очевидного сделалось очень даже подозрительным.

Родственники героической девушки требовали защитить ее честное имя, жаловались в прессу и начальству. Раскрываемость преступлений трещала по швам.

Непосредственный начальник вызвал к себе занудного Сидорова и провел с ним воспитательную работу. Сидоров уже почти смирился, но тут в соседнем районе арестовали мелкого наркодилера, и тот в порыве откровенности рассказал, что присутствовал в ту роковую ночь на месте преступления и видел, как известный бандит по кличке Копыто зарезал складным ножом какого-то приезжего лоха…

Копыто немедленно объявили в розыск, но он как сквозь землю провалился.

В общем, старший лейтенант Сидоров оказался прав. Но отношение к нему коллег и начальства почему-то нисколько не стало лучше. При первой же возможности занудного Сидорова перевели в другой отдел, и капитанские погоны он получил значительно позже остальных сослуживцев.

Но даже такой печальный опыт ничему его не научил. Петя Сидоров продолжал по всякому поводу проявлять свой занудный характер.

На расследование дела об убийстве заместителя директора фирмы «Контекст» Волованова А. Н. вместе с Костей Рыбиным Петя попал случайно. У напарника Кости, Витьки Беленького, совершенно неожиданно и можно даже сказать спонтанно разродилась жена. Никто и не ждал родов так рано, даже теща Витькина не успела приехать, поэтому Беленький, отвезя супругу в роддом, мотался, как угорелый кот, по городу в поисках вещей, необходимых малышу (жена, подученная тещей, боялась сглазить будущего ребенка и ничего не купила заранее).

Костя Рыбин, оставшись в оперативном одиночестве, быстро, как уже говорилось, потерял к делу интерес и спихнул всю рутинную работу на Петю. Тот же с присущей ему настырностью вскоре узнал, что директор фирмы Илья Моргунов незадолго до этого погиб на тридцать втором километре Приморского шоссе в результате дорожно-транспортного происшествия.

Рассматривая фотографии и перечитывая сухие строчки протоколов, капитан Сидоров насторожился. Само имя Илья Моргунов показалось ему смутно знакомым.

Казалось бы, кому нужно разбираться с жертвой рядовой аварии? Да никому не нужно! Но капитан Сидоров не пожалел своего свободного времени и полез в полицейскую базу данных.

И тут же выяснил, что память его не подвела. Почти двадцать лет назад по делу об ограблении гражданина Азербайджана предпринимателя Исмаилова был арестован уроженец Нижнего Новгорода Илья Моргунов, шестьдесят второго года рождения. Участие Моргунова в ограблении было минимальным, кроме того, суд принял во внимание молодость подсудимого, положительные характеристики и смягчающие обстоятельства, так что он получил всего год.

Капитан Сидоров порадовался тому, какая у него хорошая память, и хотел было закрыть программу и выключить компьютер, но машинально пробежал глазами следующую строчку… и замер от изумления. В досье говорилось, что гражданин Моргунов скончался в далеком девяносто втором году.

Тут уж Петр Степанович не поверил своим глазам.

Первой его мыслью было, что тот Моргунов – всего лишь однофамилец жертвы недавней автокатастрофы. Однако совпадало абсолютно все, начиная с даты и места рождения. Даже в какой-то период оба Моргунова были прописаны по одному и тому же адресу.

Тогда капитан решил, что сообщение о смерти Моргунова – не более чем ошибка. В конце концов, все ошибаются и в базу данных полиции тоже могут вкрасться неточности. Так что Илья Моргунов вполне мог еще прожить пятнадцать с лишним лет…

Но из-за свойственного ему занудства Петр Степанович не мог просто отмахнуться от такой странной информации. Взяв на работе два дня отгулов, капитан Сидоров решил отправиться в Нижний Новгород. Непосредственный его начальник майор Стуков посмотрел на подчиненного с подозрением, но Сидоров на голубом глазу заявил, что едет на свадьбу любимой троюродной сестры.

В Нижнем же Новгороде он отыскал могилу Ильи Моргунова и на всякий случай сфотографировал ее. Более того, нашел престарелую мать покойного и задал ей несколько вопросов.

Мать покойного Моргунова жила в пригороде, в маленьком, давно нуждавшемся в ремонте одноэтажном домишке, окруженном покосившимся забором из серого штакетника. Возле забора густо цвели две старые яблони.

Капитан Сидоров подошел к калитке и окликнул сгорбленную старушку в стеганой душегрейке, возившуюся в огороде:

– Раиса Кузьминична! Можно вас на два слова?

Старушка взглянула на него из-под руки, распрямилась, подошла к гостю.

– Нету у меня денег, можешь не ходить тут! – проговорила она неприязненно.

– Денег? Каких денег? – удивился Сидоров.

– А ты разве не из… как ее… не из фирмы водопроводной?

– Нет, Раиса Кузьминична, я из полиции, – сообщил капитан и протянул ей служебное удостоверение.

Старушка неторопливо вытерла руки о передник, уважительно взяла удостоверение, разглядела его, подслеповато щурясь, и удовлетворенно произнесла:

– Давно пора!

– Пора что? – удивленно переспросил капитан.

– Пора их сажать! Ходют и ходют, по-человечески не понимают… А ты, сынок, проходи, чего возле калитки-то стоять? – Старушка, открыв калитку, пропустила гостя на участок.

Если домик оставлял желать лучшего, то участок оказался тщательно ухоженным. Вдоль тропинки цвели нарциссы и алые тюльпаны, стволы старых яблонь были аккуратно побелены, вокруг них ровным кружком высажены ноготки, на грядках дружно взошли стрелки лука и душистая зелень.

Не проходя в дом, старушка уселась на лавочку перед крыльцом, сложила руки на коленях и повторила:

– Пора их сажать!

– Да кого их-то? – полюбопытствовал капитан, устроившись рядом с ней и жмурясь на ласковое майское солнышко.

– Да вот заявились какие-то, хотят отдельный водопровод в каждый дом провести. Я бы и не против, на колонку ходить тяжело, только они денег насчитали немерено. Я говорю – нету у меня таких денег, а они ходют и ходют…

– Я, Раиса Кузьминична, вообще-то по другому делу, – перебил ее Сидоров, – Моргунов Илья Андреевич, шестьдесят второго года рождения, – ваш сын?

Старушка повернулась к нему, и все ее лицо как-то обмякло.

– Илюшечка-то? – повторила она дрожащим голосом. – Конечно, мой! Чей же еще?

Она вытащила из кармана душегрейки сложенный вчетверо батистовый платочек, промокнула выцветшие от долгой и трудной жизни глаза и продолжила:

– Пятнадцать лет уж миновало, как схоронила я его!

– Пятнадцать лет? – переспросил капитан.

– Именно! – закивала Раиса Кузьминична. – Как раз в тот год Лизка, Степана Петровича дочка, родила, а ее Юрке скоро шестнадцать стукнет. А что ж ты, сынок, так поздно этим делом занимаешься?

– Делом? А что, было какое-то дело? Отчего ваш сын умер?

– Да выпил он водки паленой, а к утру и помер. Я уж ему и молочка давала, и корня шалфейного заваривала – ничего не помогло! А потом уж, как схоронила, участковому нашему, Тихону Иванычу, говорила, что судить надо Вальку из гастронома, которая ту водку Илюшечке продала. Но он, Тихон Иваныч-то, говорит, что нету такого закона. А такой закон, чтобы народ травить, есть?

– Я, Раиса Кузьминична, вообще-то по другому поводу… – перебил капитан старушку. – Вы вот этого человека никогда не видели? – протянул он ей фотографию Ильи Моргунова номер два, жертвы недавнего дорожно-транспортного происшествия.

Та взглянула на карточку довольно равнодушно и покачала головой:

– Нет, не видала.

– Вы все же взгляните повнимательнее, может, вспомните… – не отступал настойчивый капитан, но Раиса Кузьминична вдруг вскочила и закричала:

– А ну, пошел вон, паршивец! Пошел вон, пока я тебя поленом не огрела!

Капитан испуганно шарахнулся от старушки, но тут же понял, что ее слова относятся вовсе не к нему, а к чумазому поросенку, который, проскочив через дырку в соседском заборе, забежал на огород и принялся разрывать грядку с луком.

– Варька, зараза, сколько раз тебе говорила, не выпускай своего кабана! – С криками бабушка подхватила валявшееся возле крыльца полено и бросилась к поросенку.

Тут же с соседского участка прибежала женщина лет пятидесяти в резиновых сапогах и красном тренировочном костюме. Подхватив поросенка на руки, как маленького ребенка, она попятилась и прошипела:

– А ты, баба Рая, лучше забор свой почини… Поросенок не виноватый, если у тебя дырка…

– Да я эту дырку сколько раз затыкала – твой кабан каждый раз ее заново прогрызает! Ему бы только пакостить!

– Сама виновата!

– Вот, человек из милиции пришел, – прибегла Раиса Кузьминична к последнему, самому действенному аргументу, – он тебя вместе с твоим кабаном оштрафует!

– Только и дела у милиции, чтобы с моим поросеночком разбираться! – усмехнулась соседка и ущипнула поросенка, отчего тот зашелся тонким визгом. – Я все слышала, он про Илюху твоего покойного спрашивал! Не иначе, за ним грешки какие-то числятся!

– Никаких у него грехов не было! А если его паленой водкой потравили, так Вальку судить надо было, которая…

– Пить ему не надо было, как свинье! – перебила ее соседка. – Кто не пьет, тот и не травится! А вы, молодой человек, ее не слушайте! – повернулась женщина к капитану. – Вы ей фотографию какую-то показывали? Вы ее лучше мне покажите, а то баба Рая ведь не видит ни бельмеса да не признается, очки же сделать не хочет…

– Все я вижу, что надо! – выпалила Раиса Кузьминична. – А ты в чужие дела не суйся, пока тебя не спрашивают, лучше за кабаном своим следи…

– Да-да, взгляните, действительно. – Капитан протянул Варваре фотографию Моргунова номер два. – Может быть, вы где-то видели изображенного здесь человека?

– А ну-ка… – Варвара взяла фотографию, уставилась на нее с живейшим интересом и вдруг повернулась к соседке: – Баба Рая, так это ж тот мужик, что у Глашки комнату снимал. Точно тебе говорю – тот самый.

– Помедленнее, пожалуйста! – попросил капитан Сидоров, доставая свою тетрадку. – Кто такая Глашка? Что там за история с комнатой?..

И соседка уверенно повторила, что человек с фотографии некоторое время снимал комнату у Глафиры Савеловой, проживавшей в маленьком домике неподалеку.

– А где сейчас Глафира? – осведомился капитан.

– А кто ж ее знает? – фыркнула Варвара. – У меня своих дел хватает, за всякими следить некогда! Но как от нее тот мужик съехал, она развалюху свою продала и в Мезенск переехала. Говорили, будто квартиру там получила, от тетки в наследство… Только я ничего не знаю, мне за чужими делами следить недосуг, мне своих хватает!

Капитан Сидоров поблагодарил обеих женщин и отправился на вокзал.

Но поехал он не в Петербург, по месту службы, а в небольшой городок Мезенск. Благо, до него было совсем недалеко.

В Мезенск капитан Сидоров приехал рейсовым автобусом.

Автобус остановился на центральной площади, между зданием городской управы и торговым центром «Аэлита». Пассажиры – большая, шумная цыганская семья и местные тетки, ездившие в область по своим надобностям, – быстро рассосались по узким улочкам зеленого городка. Настырный капитан огляделся и обнаружил над боковой дверью управы скромную вывеску с надписью: «Полиция». Туда-то он и направился первым делом.

В прихожей отделения топтались два смуглых цыгана, уборщица раздраженно возила по полу сухой тряпкой. Видимо, райцентр Мезенск был своего рода цыганской столицей.

За деревянным барьером скучала полная крашеная блондинка лет тридцати пяти в форме сержанта полиции, выгодно подчеркивающей ее аппетитную фигуру. Подправляя малиновым лаком маникюр, она лениво перелаивалась с цыганами.

– Все равно Иван Иваныч не позволит! – повторяла она, внимательно разглядывая очередной ноготь. – Даже и не мечтайте!

– Но Люся Васильевна! – напирал старший цыган. – Ты нас только допусти, а дальше мы посмотрим…

– И смотреть нечего! – скучающим тоном отвечала блондинка. – Гражданин, а вы по какому поводу? Паспортный стол сегодня не принимает…

Последние слова она адресовала капитану Сидорову. Появление нового человека настолько ее заинтересовало, что она оторвалась от маникюра и вылупила на пришельца круглые голубые глаза.

– Капитан Сидоров, из Петербурга! – представился наш герой, протягивая блондинке свое удостоверение.

– Из Петербу-урга! – протянула та мечтательно, разворачивая красную книжечку и внимательно знакомясь с ее содержанием. – В командировку к нам?

– В общем, да… – ответил Сидоров уклончиво. Поскольку командировочного удостоверения у него не было, следовало по возможности обходить этот вопрос.

– Люся Васильевна, ты нас только допусти, а там мы сами… – снова подал голос старший цыган.

– Офигенко, незамедлительно удалитесь из помещения! – прикрикнула на него блондинка. – Некогда мне тут с вами препираться, видите – человек из самого Санкт-Петербурга по делу приехал, а вы меня тут своими глупостями отвлекаете! А ну, сей секунд покиньте здание!

Цыгане, обиженно переговариваясь, вышли за дверь.

Блондинка, подперев кулаками подбородок с круглой уютной ямочкой, преданно уставилась на столичного капитана:

– Чем я могу вам помочь?

– Мне нужна информация о жителе вашего города… – Капитан справился со своими записями и произнес: – Точнее, о жительнице, Савеловой Глафире Ивановне.

– Информация… – разочарованно протянула блондинка-сержант. – Прямо даже не знаю, как вам помочь… У нас компьютер поломался, а Костю, который его чинил, в армию забрали… А что, Савелова натворила что-нибудь у вас в Питере?

– В интересах следствия не могу разглашать, – отрезал Сидоров. – Но разве без компьютера никак? Бумажной картотеки у вас нет?

– Бумажную картотеку Иван Иваныч велел по акту уничтожить в рамках компьютеризации! – бойко отчеканила блондинка. – Да и все равно, она была неполная, только по правонарушителям.

– А ему ж Глашка с почты нужна! – раздался вдруг за спиной Сидорова бодрый голос.

Обернувшись, капитан увидел уборщицу, которая распрямилась и смотрела на него, опираясь на швабру.

– Марья Никитична, не мешайте с человеком разговаривать, – машинально проговорила строгая блондинка. – Человек из самого Санкт-Петербурга по делу приехал, а вы тут со своими глупостями…

– Так я ж потому и сказала, – обиделась уборщица. – Не хотите, как хотите…

– Извините, гражданочка, – обратился к ней Сидоров, – а вы что, знаете ее?

– Кого? – мстительно сверкнув глазами, отозвалась тетка.

– Савелову Глафиру Ивановну…

– Насчет Глафиры Ивановны не скажу, а только Глашка с почты – она и есть Савелова, уж точно. А что, проворовалась она? – Глаза уборщицы заблестели.

– В интересах следствия… – привычно начал Сидоров.

– Ясное дело, проворовалась, – пробормотала тетка. – Иначе с каких шишей такой дом отгрохала? Прямо настоящий… коттедж! С почтовых-то заработков? Надо Анфисе сказать… А я всегда говорила, что они письма расклеивают. Над чайником…

– Простите, гражданочка, так вы знаете адрес Глафиры Ивановны Савеловой?

– Еще раз, гражданин начальник, повторяю: насчет Глафиры Ивановны ничего не знаю, а Глашка Савелова, что на почте работает, живет на Вокзальной улице, дом четыре. Да ты ее дом сразу узнаешь – самый новый!

Капитан Сидоров действительно сразу узнал дом Глафиры Савеловой. Конечно, он не был коттеджем или загородным особняком новых русских, но аккуратный дом из бруса, покрытый жизнерадостной яркой металлочерепицей, заметно выделялся среди старых, выцветших и обветшалых провинциальных домиков, которыми была застроена Вокзальная улица.

На крыльце стояла толстая краснолицая женщина в красном махровом халате и резиновых пляжных шлепанцах. Она была занята вытряхиванием половика.

– Глафира Ивановна? – окликнул ее капитан Сидоров.

– Ничего не надо! – отозвалась тетка, продолжая трясти половик. – Ничего не покупаю!

– А я ничего не продаю, – усмехнулся капитан. – Я вообще-то из полиции…

– Молодой человек, зачем же вы на всю улицу кричите? – зашипела тетка, бросив половик и устремившись к гостю. – Разве ж можно? Это же какие разговоры по городу пойдут! Пойдемте лучше до хаты, там и поговорим, как люди…

– Я не возражаю, – охотно согласился капитан и зашагал вслед за хозяйкой к крыльцу. При этом он заметил, что из-за соседского забора, как перископ подводной лодки, выдвинулось огромное ухо.

– Проходьте… – Хозяйка пропустила его в прихожую, устланную половиками. – Можете не разуваться, так только, ноги оботрите… Так вы что, правда из полиции?

– Правда. – Сидоров в который уже раз за день протянул свое удостоверение.

Женщина тщательно изучила его, особенно долго разглядывая печать, но все же вернула капитану.

– И по какому вы ко мне вопросу?

– Вот посмотрите, данный гражданин вам знаком? – Сидоров протянул своей собеседнице фотографию погибшего в недавнем ДТП Ильи Моргунова номер два.

Глафира Ивановна уставилась на снимок, и вдруг лицо ее оплыло, как свеча, и женщина разразилась бурными рыданиями.

– В чем дело, Глафира Ивановна? – всполошился капитан, ужасно боявшийся женских слез.

Хозяйка перестала рыдать так же внезапно, как перед тем начала, громко высморкалась в мужской клетчатый платок, который достала из кармана халата, и проговорила низким от волнения голосом:

– Это муж мой, Николай Васильевич. – И она указала на комод, застеленный вышитой салфеткой.

Там в аккуратной деревянной рамочке стояла фотография того же человека, что и на снимке, предъявленном Глафире капитаном. Того, кого Сидоров про себя все еще называл Ильей Моргуновым, хотя и знал уже, что имя не настоящее. Фотография была наискосок перевязана черной шелковой лентой.

«Быстро она про его смерть узнала! – подумал капитан. – Интересно, откуда?»

Поскольку вопрос был действительно важным, он спросил расстроенную хозяйку:

– Как вы узнали о его гибели?

– Интересное дело! – воскликнула Глафира, как будто ее оскорбили в лучших чувствах. – Он, можно сказать, на руках у меня умер!

– Как – на руках? – изумился капитан. Неужели Глафира Ивановна только что вернулась из Петербурга? Но концы с концами явно не сходились…

– Ну, не то чтобы совсем на руках… – замялась Глафира Ивановна. – Я его до калитки проводила, чайник поставила… он, как выкупается, всегда любил чайку выпить… сижу, значит, жду, а его все нет и нет… стемнело уже… я чайник два раза разогревала… а потом уж Димка, пацанчик соседский, прибежал и говорит… говорит: тетя Глаша, дядя Коля утону-у-ул… – И Глафира снова зарыдала.

– Как – утонул? – совершенно растерялся капитан. – Он же погиб в результате ДТП!

– Какого еще детепе? – подозрительно переспросила Глафира, резко оборвав рыдания. – Говорю вам – утонул мой Коленька. В речке нашей Мезенке утонул. Пошел купаться и утонул. Предупреждали его люди, что там омут и течение быстрое… не послушался…

– Та-ак… – протянул Сидоров и потряс головой, чтобы привести в порядок мысли. Но не помогло. – Давайте еще раз, по порядку. Вы с данным гражданином состояли в законном браке?

– А как же! – вспыхнула Глафира. – Я вам не какая-нибудь… люблю, чтобы все по закону… чтобы как положено… Я иначе не согласная! – Женщина ловким жестом выудила из комода документ в жесткой бледно-розовой обложке, который при ближайшем рассмотрении оказался свидетельством о браке, заключенном в девяносто пятом году между ней, Глафирой Ивановной Савеловой, и гражданином Николаем Васильевичем Нарезовым.

Внимательно изучив документ, капитан Сидоров выяснил, что после заключения брака гражданин Нарезов взял фамилию своей жены и стал Николаем Васильевичем Савеловым.

– Так… – Капитан вернул свидетельство безутешной вдове и продолжил: – Значит, вы с ним заключили законный брак и… и Николай Васильевич принял вашу фамилию?

– Ну да, – подтвердила Глафира. – Очень она ему понравилась, фамилия моя…

– Допустим! Но затем, как вы утверждаете, Николай Васильевич утонул. Когда это произошло?

– Чего я вдруг утверждаю? – подозрительно переспросила Глафира. – У меня такой привычки нет, чтобы утверждать! Я что есть, то и говорю! – И она снова полезла в комод, на сей раз извлекла официальное свидетельство о смерти на гербовой бумаге, где черным по белому, точнее фиолетовым по светло-желтому, было написано, что Николай Васильевич Савелов умер в результате несчастного случая в июле тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

– И что, тело было обнаружено? – подозрительно переспросил капитан.

– Не скоро… – всхлипнула Глафира Ивановна. – Только осенью нашли моего Коленьку… уже в октябре… Семен Семенович, бывший завклубом, рыбу ловил, и крючок зацепился… стал он вытаскивать – и вытащил моего Николая Васильевича…

– Вы его опознали? – поспешно спросил капитан, пока Глафира снова не зарыдала. – Ведь тело за несколько месяцев, наверное… гм… сильно изменилось?

– Страх как изменилось! – согласилась с ним вдова. – Я и смотреть-то на него не могла, одним только глазком, и то прищурившись. А только кому ж еще и быть-то, как не Коленьке? Ведь там, на берегу, где он в речку заходил, все его вещи остались – и часы, и брюки, и рубашка импортная, которую я ему сама покупала…

– В общем, вы его опознали… – вздохнул капитан Сидоров, возвращая вдове свидетельство о смерти.

– А как же! – подтвердила та. – Все как положено… и схоронила его по-людски…

Женщина пару раз, соответственно ситуации, всхлипнула, затем потянулась к той фотографии, которую привез капитан.

– А что за карточка такая? – спросила Глафира Ивановна. – Здесь Коля как будто постарше выглядит.

– Само собой, постарше, – строго проговорил капитан. – Ведь фотография сделана почти через десять лет после того, как ваш… гм… муж умер у вас на руках.

– Как же так?! – воскликнула Глафира Ивановна, всплеснув руками. – Ведь я же схоронила его!

– Видимо, у него, как у кота, девять жизней… – пробормотал капитан.

– Так что, Коля жив? – всполошилась Глафира.

– Нет! – остудил ее пыл капитан. – На сей раз он стал жертвой дорожно-транспортного происшествия. Опознание проведено по всем правилам, погиб действительно он… только звали его уже Ильей Андреевичем Моргуновым.

– Моргуновым? – переспросила Глафира и зашевелила губами, словно что-то высчитывая. – Он что же, опять женился? При живой жене, неразведенной…

– Что-то мне не приходилось слышать, чтобы при заключении брака меняли не только фамилию, но и имя с отчеством! – оборвал капитан вдову. – Нет, Глафира Ивановна… то есть да, он был женат, но не брал фамилию своей новой жены. Дело в другом: судя по всему, он последние годы жил по чужому паспорту.

– Был женат? – переспросила Глафира, и лицо ее приобрело странное выражение. – Ах он…

– Дело вовсе не в том! – перебил ее капитан. – Я хочу вас спросить: что вы знали о своем муже? О его прошлом, о его делах… Он никогда не говорил вам, что кого-то боится, что от кого-то скрывается…

– Чего ему скрываться? – пожала Глафира плечами. – От алиментов, что ли? Не такой он человек! По нему сразу видно было, что серьезный мужчина, основательный.

– Ну, раз вы больше ничего мне рассказать не можете, позвольте откланяться! – Капитан Сидоров поднялся.

– А где, вы говорите, дорожное происшествие стряслось? – спросила Глафира Ивановна, провожая его к двери.

– В Петербурге, – машинально ответил капитан.

Он не заметил, как загорелись глаза женщины. Перед ее внутренним взором замаячила мечта всей жизни – квартира в Петербурге. А может, и еще какое-то ценное имущество… Едва дверь за Сидоровым закрылась, она вернулась в комнату и записала на обратной стороне свидетельства о смерти: «Илья Андреевич Моргунов, Петербург».

Не то чтобы Глафира Ивановна не полагалась на свою память, но в таком важном деле нельзя было допустить ни малейшей ошибки. Она работала на почте и знала, как важна может быть даже одна буква. Так, однажды письмо, отправленное в город Владимир, вернулось, не найдя адресата, поскольку его направили на улицу диктора Левитана вместо Левитана же, но художника. Кто ж знал, что Левитанов было двое и в честь обоих назвали улицы в одном и том же городе! А еще у них в Мезенске случился скандал, когда любовное письмо, которое должна была получить некая Е. Чугунова, из-за нечетко написанной буквы передали ее соседке, жене ревнивого грузина по фамилии Чугунава, и письмо попало мужу на глаза…

Торопясь записать координаты своего внезапно воскресшего мужа, Глафира Ивановна не потрудилась проводить капитана до калитки. И это было ее ошибкой.

Не успел капитан Сидоров закрыть за собой калитку безутешной вдовы и направить стопы обратно к центру Мезенска, как из-за соседнего забора его окликнул приглушенный голос:

– Мужчина! Эй, мужчина!

Петр Степанович обернулся.

Над забором виднелись мелко завитые обесцвеченные волосы, перехваченные красной шелковой лентой, и сильно накрашенный глаз, выпученный от любопытства.

– Эй, мужчина, идите сюда!

Из своего полицейского опыта Сидоров знал, что за таким интригующим вступлением иногда следуют ценные свидетельские показания, поэтому он охотно двинулся навстречу неизвестности.

– Сюда давайте, пока Глашка не видит! – проговорил тот же приглушенный голос, и перед дотошным капитаном раздвинулись две доски забора.

Проскользнув в образовавшийся лаз, Сидоров оказался на соседнем с Глафириным участке. Он был неухоженным, покрытым бурно разросшимися сорняками, и домик, стоявший в глубине, тоже сильно уступал Глафириному: приземистое строение, давным-давно выкрашенное зеленой масляной краской, явно нуждалось в ремонте. Покосившаяся входная дверь норовила самостоятельно открыться, маленькие подслеповатые окна смотрели на мир с подозрением, а крыша, покрытая серым толем, местами была неуклюже залатана.

Но капитан Сидоров разглядывал не участок и не дом, а их хозяйку, разбитную особу сорока с чем-то лет, тощенькую и невзрачную, невысокого роста, сильно накрашенную и облаченную в кокетливый, не по годам короткий шелковый халат. В довершение картины от нее сильно попахивало недорогим портвейном.

– Здрасте, мужчина! – проговорила незнакомка, кокетливым жестом поправляя завитые волосы. От ее жеста халат распахнулся несколько больше допустимого. Незнакомка хихикнула и неторопливо устранила непорядок.

– Вы правда из полиции? – с интересом спросила она, окинув капитана долгим взглядом.

Сидоров снова потянулся за удостоверением, но женщина замахала на него руками:

– Да верю я, верю! Как можно не поверить такому интересному мужчине?

Капитан Сидоров зарумянился: интересным мужчиной его называли не часто. Чтобы скрыть смущение, он насупился и проговорил нарочито строго:

– Вы мне что-то хотели сообщить?

– Хотела, хотела! – оживилась женщина и потянула его за локоть к дому. – Пойдемте в комнату… А то Глашка такая – только и следит за мной в оба глаза!

Капитан хотел ответить соседке Глафиры, что сама она тоже, как видно, отличается нездоровым любопытством, но воздержался. Вместо этого, поднимаясь по скрипучему рассохшемуся крыльцу, он осведомился об имени незнакомки.

– Анжела я, – сообщила та, снова поправив волосы жестом, явно подсмотренным у какой-то иностранной киноактрисы, и пропустила капитана в комнату.

Там, за шатким столом, чумазый мальчишка лет десяти делал уроки.

– Гена, пойди погуляй! – велела ему мать. – Нам с капитаном о серьезных вещах поговорить нужно!

Из реплики Анжелы Сидоров понял, что она так внимательно следила за его разговором с соседкой, что умудрилась даже выяснить его звание. Что ж, наверное, она будет хорошим свидетелем.

Гена, с любопытством стрельнув глазами на капитана, сложил свои тетрадки и выскочил на улицу. Перерыв в приготовлении уроков его явно не огорчил.

Едва дверь за мальчиком закрылась, Анжела выпучила глаза и выпалила:

– Не верьте Глашке!

– Чему именно? – поинтересовался капитан.

– Вообще ничему! Ни одному слову! Все она врет!

– А конкретнее что вы мне можете сообщить?

– Конкретнее? Никакой он ей был не муж!

– О ком вы? И на чем основано ваше заявление?

– Как о ком? Само собой, о Николае Васильевиче! Разве такой приличный мужчина мог на такую швабру, как Глашка, польститься? Да за него любая бы пошла! – И Анжела снова отработанным жестом поправила волосы, давая понять, что даже ее интересовал привлекательный сосед.

– Ну, знаете, приведенная вами причина недостаточно веская, чтобы делать подобное заявление…

– Само собой, я не такая веская, как Глашка, а только мужчинам всегда нравилась! – фыркнула Анжела. – И я вам точно скажу: не настоящий у них был брак, а эффективный.

– Фиктивный? – уточнил капитан.

– Во-во, он самый! Я так потому говорю, что в людях разбираюсь. Вы уж мне поверьте! Я двадцать лет в гастрономе проработала, на крепких напитках стояла, жизнь знаю!

Тут Анжела спохватилась, что, сообщив о своем значительном трудовом стаже, тем самым косвенно выдала свой возраст. Она прикусила было язык, но слово – не воробей, вылетит – не поймаешь.

Сделав от расстройства небольшую паузу, Анжела вздохнула и продолжила:

– Первое дело – жили они отдельно.

– Что, Николай Васильевич жил по другому адресу? – переспросил Сидоров.

– По тому же самому адресу, но отдельно! – строго возразила свидетельница.

– А это как же? И главное – откуда вы можете знать?

– Эх, мужчина… А еще в полиции работаете… – укорила его Анжела. – Соседи на то и соседи, от них ничто не укроется. Как от рентгена. Особенно в таком городке, как наш Мезенск. – Анжела вздохнула. – Точно вам говорю: Николай Васильевич в задней комнате жил, которая за перегородкой.

– Ну, у многих супругов заведено пользоваться отдельными спальнями… – предположил рассудительный капитан.

– Супругов… – фыркнула Анжела. – Да какие они супруги? Вы меня послушайте! Я раз к Глашке за солью зашла, гляжу – а та дверь, что в заднюю комнату ведет, на замок заперта. Вот вы скажите – станет муж от жены на замок запираться? А оттуда, из той комнаты, и выход отдельный есть. На зады участка. Так что он в отдельной комнате жил, отдельным выходом пользовался. Ну и как это называется? Я считаю, что они жили отдельно.

– Хм, не знаю… – с сомнением проговорил капитан.

– Зато я знаю! – перебила его свидетельница. – Я в гастрономе работаю, так вот ни разу не видела, чтобы они вместе в воскресенье за продуктами пришли.

– И что? – переспросил капитан, до которого не дошла значимость аргумента.

– А то, что какие же тогда они супруги?! – с пафосом воскликнула Анжела. – Семейная жизнь ведь в чем заключается?

– В чем? – заинтересовался Сидоров. Он считал, что данный вопрос не имеет ответа и относится к разряду самых значительных тайн мироздания, таких как черные дыры или смысл жизни.

– А в том, мужчина, чтобы, во-первых, совместно проживать на одной жилплощади, во-вторых, совместно вести хозяйство, то есть муж должен каждый месяц всю зарплату отдавать, и в-третьих, чтобы по воскресеньям вместе в магазин за покупками ходить!

Выдав свою гениальную формулировку, Анжела немного помолчала, чтобы Сидоров мог вполне осознать ее глубину, а затем приступила к пояснениям:

– Насчет жилплощади и совместного хозяйства мне Леонид Михалыч сказал. Он адвокатом был, хорошо в таких делах разбирался. И сам хороший мужчина был, только пил сильно. Потом его из адвокатов уволили, потому что все завистники, и он к нам в магазин пошел, грузчиком. А насчет того, чтобы по воскресеньям за покупками, я сама определила, на собственном большом жизненном опыте. Если живут муж с женой, то какой бы он ни был – хоть пьющий, хоть завалящий, хоть вовсе припадочный, – она его в воскресенье отмоет, причешет, переоденет во все чистое, сумки в руки – и вдвоем по магазинам, чтобы все видели, что у нее – семья!

Вдруг дверь комнаты приоткрылась, в щелку просунулась чумазая Генкина физиономия.

– Тебе чего? – строго осведомилась Анжела. – Я же тебе велела гулять! Не видишь – мы разговариваем!

– Мам, дай двадцать четыре рубля, – проговорил Гена, хлопая глазами.

– Зачем тебе такие деньги?

Гена ничего не ответил, только громко хлюпнул носом.

– На десятку… И чтобы я тебя долго искала!

Мальчишка схватил деньги и тут же исчез.

– Так вот я и говорю, – продолжила Анжела с того же самого места, – раз он с ней за покупками не ходил, значит, брак у них был того… эффективный.

– Фиктивный, – опять машинально поправил капитан. Анжела уже начала его утомлять.

– Во-во! Главное дело – откуда у Глашки деньги, чтобы такие хоромы отгрохать? – продолжила женщина, завистливо поглядев в окно на соседский дом.

– И откуда же?

– Известно, откуда! Он ей за этот самый фиктивный брак страшные деньги заплатил!

– Да, но вы знаете, прошло уже столько лет с того времени, как… Николай Васильевич утонул, а у Глафиры Ивановны все еще стоит его фотография. Данный факт говорит не в пользу вашей версии…

– Не знаю никакой версии, ни разу не видала, – перебила его хозяйка, – а только скажу: она нарочно перед всеми выставляется, что замужем была. А только никакой он ей был не муж, одно название…

* * *

Дверной звонок заливался так, будто за дверью кого-то убивали. Причем убивали с крайней жестокостью и особым цинизмом.

Полина бросилась в прихожую, глянула в глазок, вспомнив предупреждение капитана Сидорова…

Перед дверью маячило искаженное линзой женское лицо. Лицо было багровым, широким, с насупленными бровями и грозной складкой над переносицей.

– Только не это! – простонала Полина.

Первой мыслью было, что она залила соседку снизу, Беатрису Львовну.

Беатрису Львовну боялись все жильцы дома, включая двухметрового и стокилограммового Виталю, владельца двух питбулей и огромного черного джипа. Даже Виталины питбули, встречая суровую тетку в подъезде, трусливо жались к ногам хозяина и поджимали хвосты.

«Может, не открывать?» – в смятении подумала Полина и сделала несколько крадущихся шагов в сторону, но звонок залился с такой силой, что она шарахнулась назад.

– Сейчас, Беатриса Львовна… – испуганно пробормотала Полина, торопливо открывая замок.

Когда дверь распахнулась, она поняла свою ошибку, но исправлять ее было уже поздно. Перед ней стояла вовсе не страшная соседка, а какая-то совершенно незнакомая женщина. Впрочем, в незнакомке было что-то общее с грозой подъезда.

– Вы кто? – растерянно проговорила Полина, пытаясь загородить собой дверь.

Впрочем, это было так же нереально, как остановить своим телом снежную лавину или толпу пассажиров метро в час пик.

Незнакомка оттолкнула Полину объемистым бюстом, втиснулась в прихожую и поставила на захваченную территорию два огромных ярко-красных чемодана. Собственно, красными у нее были не только чемоданы – мадам была облачена в облегающую красную куртку с капюшоном и бордовые брюки, заправленные в красные лакированные сапоги. Но самым заметным, самым впечатляющим в ней было багровое, буквально полыхающее лицо, полное праведного гнева.

– Да что ж такое… – пробормотала Полина, не получив ответа на первый вопрос и безуспешно пытаясь защитить свой дом от вторжения. – Кто вы такая? Куда вы лезете? Вы ошиблись квартирой!

– Кто я такая? – проревела незнакомка голосом простуженной медведицы. – Вот интересная история! Я ошиблась? Как раз это ты, мразь недокормленная, по ошибке на свет родилась! И я эту ошибку незамедлительно исправлю! Она меня еще спрашивает, кто я такая… Квартирой я, видите ли, ошиблась… Ну и дела! Я-то не ошиблась, пришла в свою собственную квартиру!

– Господи… – застонала Полина. – Какой-то сумасшедший дом! Я сейчас вызову полицию…

– Вызывай! – рявкнула ужасная незнакомка. – И правильно! Тебе полиция быстренько объяснит, кто такая я и кто такая ты! И чтобы ты сей же момент отсюда выметалась!

– Что же это творится? – бормотала Полина, оглядываясь по сторонам, словно надеясь, что собственная квартира придет ей на помощь. Говорят же, что дома и стены помогают… Стены, однако, трусливо безмолвствовали.

Полина даже подумала, не вызвать ли в самом деле полицию, но при одной мысли о правоохранительных органах ладони у нее вспотели, а сердце трусливо заколотилось. Полицию она боялась до судорог, до дрожи в коленках… боялась с тех самых пор…

– Сей же момент выметайся! – громогласно повторила незнакомка и для большей убедительности топнула ногой, отчего жалобно звякнула люстра в гостиной.

Полина прикрыла глаза. Все происходящее казалось ей тяжелым бредом. Ничего подобного просто не могло происходить в действительности! Сейчас она проснется, и все встанет на свои места…

Однако, когда она снова открыла глаза, кошмарная красномордая незнакомка была на прежнем месте. Больше того, она как будто даже увеличилась в размерах и теперь занимала значительную часть просторной прихожей.

– Да кто вы такая?! – воскликнула Полина. – Откуда вы взялись на мою голову?

– Она еще спрашивает! – ревела незнакомка пароходной сиреной. – Да будет тебе известно, что я – законная супруга Николая Васильевича, а ты – самозванка и мошенница! И по тебе нары тюремные плачут!

И как неопровержимое доказательство своих слов она сунула под нос Полине свидетельство о браке.

– Николая Васильевича? – Полина ухватилась за имя, как за соломинку. – При чем здесь какой-то Николай Васильевич? Не знаю я никакого Николая Васильевича!

Она схватила свидетельство о браке и пыталась вчитаться в него, но буквы плясали перед глазами, как целый выводок маленьких лебедей, не желая складываться в слова.

– Ах, она его не знает! – завопила тетка еще громче, если только такое было возможно. – Не успел человек скончаться, как она его уже позабыла! Вот хорошее дело!

Полина кое-как сконцентрировала зрение и сумела прочитать документ, который держала в руке. Он являлся свидетельством о заключении брака между гражданкой Савеловой Глафирой Ивановной и гражданином Нарезовым Николаем Васильевичем.

Полина постояла немного, прислонившись к стене и зажмурив глаза. Потом открыла их снова и стала разбирать написанное мелким шрифтом. Наконец прочитала, что брак был зарегистрирован 23 октября 1995 года в городе Мезенске.

Отчего-то документ повлиял на Полину положительно. Она перестала трястись, туман больше не застилал глаза. Свидетельство о браке было настоящее, чего никак нельзя было сказать о тетке. Может, она ненормальная?

– Что смотришь? – тут же вызверилась на нее красномордая. – Самозванка!

– Потише, – сказала Полина, медленно складывая свидетельство. – Ты из какой дыры вылезла, тетя? Тебе дорогу обратно указать или сама уберешься?

– Люди добрые! – взвыла тетка. – Вы только послушайте, как она с законной хозяйкой квартиры разговаривает!

– Ты что, рехнулась совсем? – Полина немного заволновалась, поскольку дверь соседней квартиры приоткрылась. Очевидно, кто-то из соседей, услышав шум, решил проявить любопытство.

Вот чего Полине было совсем не нужно! Черт его знает, капитана Сидорова, может, он успел сообщить во всякие компетентные органы, что покойный Илья Андреевич Моргунов вовсе таковым не являлся. Так или иначе, совершенно ни к чему орать о своих делах на всю лестницу.

Полина оттолкнула тетку от двери, а саму дверь закрыла на замок. Тетка посчитала это своей несомненной победой и жаждала развивать наступление дальше.

Полина поглядела на нее внимательно и поняла вдруг, что тетка вовсе не ненормальная. И думать, что она просто ошиблась адресом, значило бы сильно переоценивать судьбу. Судьба же в последнее время повернулась к Полине самой равнодушной своей частью, если можно так выразиться. А может, кто-то там, наверху, неожиданно возненавидел Полину? Потому что слишком уж много шишек сыплется с некоторых пор на ее голову. Пора перестать просто прятать голову, нужно сопротивляться.

– Что-то я не пойму, – заговорила Полина спокойно, – кто вы такая и что делаете в моей квартире?

Тетка снова подхватилась было орать, но долго держать себя на взводе не сумела, тем более что Полина нарочно говорила тихо. Тетке хотелось орать, бить посуду, выбежать на лестницу и призвать в свидетели соседей, но Полина не собиралась давать ей такую возможность. Тогда красномордая баба оттолкнула Полину и рванула в комнаты. Ближе всего была гостиная. Топая своими красными сапогами как слон, тетка ворвалась туда и застыла на пороге.

Комната, как уже говорилось, была просторная и светлая, окнами на запад, так что сейчас заходящее солнце освещало ее мягким весенним светом. Стены казались золотыми, крупные глянцевые листья комнатных растений блестели, несколько пылинок танцевали в воздухе свой причудливый танец.

Тетка остановилась на пороге пораженная, но тут же взяла себя в руки. Незнакомка была та еще пройда, это Полина поняла хоть и с запозданием, но вполне отчетливо. Незаметно скосив глаза на Полину, женщина прыгнула в комнату, как ошалевшая буйволица (ни антилопа, ни газель для сравнения не годились по причине ее габаритов), и схватила с комода фотографию – увеличенный снимок Ильи в траурной рамке. Фотография осталась после поминок, Полина не нашла в себе сил убрать ее подальше, хотя Илья на снимке был слишком серьезен, даже мрачен, она не любила такое его выражение.

– Николашенька! – запричитала красномордая фальшивым голосом. – Дорого-ой! Роди-имый! Да на кого же ты меня поки-инул! – Она прижала фотографию к могучей груди и рукавом куртки вытерла несуществующие слезы.

Тут Полина не выдержала.

– Не тронь фотографию мужа! – закричала она, подскакивая к тетке. – И немедленно пошла прочь из комнаты! Нанесла своими галошами тонну грязи!

– Сама ты галоша! – возмутилась тетка, даже не думая вернуть снимок. – Какой он тебе муж? Это мой муж, мой Коленька… – Она снова сделала вид, что прослезилась, и звучно поцеловала черную рамочку.

– Все, пора перевозку из психбольницы вызывать! – вскричала Полина. – Там тебе самое место!

– Если мой дом – психушка, то твой дом – тюрьма! – парировала тетка. – Ты вообще кто есть? Ты никто и звать тебя никак! Вышла замуж по чужому паспорту! Еще надо проверить – кто ты такая!

Полина рванула на себя фотографию, но тетка держала ее крепко. Полина пнула тетку под коленку, та в ответ всем своим весом наступила ей на ногу. Полина охнула и отпустила фотографию. Но тетка тоже ее не удержала. Рамка шлепнулась на пол, осколки стекла с жалобным звоном разлетелись по всей комнате.

– Ну, довольна теперь? – подбоченилась тетка, глядя с явным превосходством. – Так-то ты память о муже бережешь! Оно и видно, как ты его любила!

– Дура, – сказала Полина, осторожно вынимая фотографию из-под осколков.

– Интересно! – мгновенно завелась тетка. – Кто тут еще дура? Надо разобраться! Мне полицейский, товарищ капитан, все как есть рассказал. И фотографию предъявил для полного опознания. Вот, говорит, человек, который выдавал себя за ранее умершего Илью Моргунова. Я говорю – да как же так? Да быть не может! На фотке же муж мой, Савелов Николай Васильевич!

«Гад он какой, капитан Сидоров, – в бессильной злобе подумала Полина. – Уже успел мерзкую эту бабу найти и все ей растрепать. Всюду разнюхивает, разведывает, в каждой бочке затычка… И главное – никакой ему прибыли, никакого прока, так просто лезет, из спортивного интереса…»

– А в свидетельстве значится, что мужа твоего фамилия Нарезов, – усмехнулась Полина. – Что-то ты, тетя, сама с собой расходишься в показаниях…

– Я тебе не тетя! – взвизгнула бордовая мадам. – Когда мы поженились, Коля захотел мою фамилию взять, очень она ему понравилась…

Однако Полина успела заметить, что по багровому теткиному лицу пробежала легкая тень. Полина, воспользовавшись заминкой незваной гостьи, потихоньку толкала ее в прихожую.

– Ну вот что… Тетя ты или не тетя, но давай-ка ты дуй в свой Мезенск, или как там твой городишко называется, и сиди, не высовывайся…

– С какого такого перепугу «дуй»? – возопила тетка, собравшись с силами. – Ты незаконно живешь в чужой квартире! Моего мужа квартира, стало быть, должна непременно перейти мне по наследству! А ты ему никакая не жена, раз брак недействителен. Так что выметайся отсюдова сей же момент!

– Ну и ну… – Полина озадаченно покачала головой. – Ну, у тебя и размах… Видно, придется все же полицию вызвать. Я тут прописана и все права имею, а ты – приезжая, из дыры какой-то. Приедут менты, запрут тебя в обезьянник да еще и срок припаяют за хулиганство, вот и качай перед ними свои права!

Ее слова возымели бы действие, если бы тетка была способна прислушаться к доводам рассудка. Но, очевидно, она так сумела себя накрутить и, едучи долго в поезде, настолько сроднилась с мыслью о квартире в большом городе, что внимать голосу разума была сейчас не в состоянии. В ней явно преобладали эмоции.

– Саму тебя в обезьянник надо запереть! – заорала она, повернувшись к входной двери.

Хитрая бестия успела заметить, что Полине вовсе не хочется посвящать в суть их «беседы» соседей. А Полина почувствовала сильнейшее желание столкнуться с капитаном Сидоровым на узкой дорожке и придушить его голыми руками. Или приложить чем-нибудь тяжелым по голове. Вот что плохого она ему сделала? За что он с ней так?

Полина потеряла терпение и схватила ручку теткиного чемодана, чтобы выбросить из квартиры сначала его, затем и саму наглую бабу, а там будь что будет. В конце концов, она сможет за себя постоять. Надо же – из собственной квартиры ее выгоняют!

Тетка попыталась вцепиться в чемодан с другой стороны, но взяться было не за что, без ручки-то, так что только ушибла ладонь об острый угол. Обозвав Полину по матушке, она нагнулась, подхватила двумя руками чемодан снизу, сделала мощный рывок, как штангист, и, держа чемодан на уровне груди, с размаху толкнула его вместе с вцепившейся в ручку Полиной вперед, вдоль прихожей. Сила у тетки в руках оказалась немереная, так что Полина пролетела аж до дверей гостиной, сметая чемоданом все на своем пути: вешалку, две картины, подставку для зонтов, полукруглый инкрустированный столик для телефона и сам телефонный аппарат. На столике валялись еще разные мелочи – губная помада, несколько ярких рекламных проспектов, вынутых из почтового ящика, ключи от квартиры, заколка для волос. И еще – тот самый холщовый мешочек, что дал Полине несчастный Иван из Приветнинского, наполненный самыми бесполезными вещами. Полина, вернувшись, как бросила его на столик в прихожей, так и забыла там.

Столик опрокинулся, все мелочи свалились на пол, включая раскрывшийся мешочек. Предметы из него раскатились по полу, прямо под ноги бежавшей за Полиной красномордой захватчицы. Сама Полина, ужасно разозленная, уперлась спиной в дверь гостиной и выпустила из рук чемодан. Ей не хватило сил бросить его навстречу тетке, она просто пустила его по полу.

По кафельной плитке чемодан поехал отлично, тетка натолкнулась на него и с размаху села на пол. Но тут же, вскрикнув, попыталась вскочить, однако ноги предательски разъехались на скользком полу, так что тетка оставила свои попытки, с трудом привстала и пошарила под собой с отрешенным видом.

– И что ты там ищешь? – удивилась Полина.

Не отвечая, тетка уставилась на что-то, вытащенное из-под себя, и вдруг лицо ее претерпело поразительные изменения. Глаза выкатились из орбит, волосы сами собой встали дыбом, как наэлектризованные, руки задрожали и даже зубы принялись вдруг выбивать мелкую дробь. Теперь никто бы не назвал женщину красномордой. Лицо ее побледнело до синевы, на носу стала заметна сеточка сосудов.

Не веря своим глазам, тетка сжала руку в кулак, потом помотала головой и снова разжала пальцы.

– Откуда… откуда это у тебя? – спросила она дрожащими губами.

– От мужа, – честно ответила Полина.

– Он… он знал… – прошелестела тетка. – И ты знаешь?

– А как же! – невозмутимо ответила Полина, поскольку сообразила, что у нее появилась реальная возможность приструнить наглую узурпаторшу.

Та застонала, закатила глаза, откинула голову к стене и… потеряла сознание.

– Эй! Ты чего?

Полина, осторожно ступая, приблизилась к своей нежданной гостье. И поскольку не получила ответа, присев на корточки, помахала перед ее лицом растопыренными пальцами.

Никакого эффекта. Похоже, тетка не придуривается, она и правда в обмороке.

«Этого еще не хватало! – в сердцах подумала Полина. – Еще окочурится тут у меня в прихожей, что с ней делать-то…»

– Глафира Ивановна! – позвала она. – Очнитесь! Гражданка Савелова!

С таким же успехом можно было обращаться к платяному шкафу или чемодану.

– А, надоело мне все! – воскликнула Полина, метнулась на кухню и принесла ковшик холодной воды. – Кто не спрятался – я не виновата! – И она вылила всю воду на голову тетке.

Гостья закашлялась и пришла в себя. Посмотрела недоумевающе на Полину, потом перевела взгляд на свою руку. Снова тихонько застонала, потом рука ее разжалась, и на пол выпала обыкновенная запонка. Полина подобрала ее и положила себе на ладонь.

Запонка была самая обычная, дешевенькая, золотистого металла, на фоне кружка из черной пластмассы золотистая буква «О», но не простая, а с замысловатыми виньеточками под старину. Полина уже видела запонку, та находилась в холщовом мешочке, и поскольку там же было еще несколько столь же бесполезных вещей, не стала пристально запонку рассматривать, поняла только, что ей грош цена в базарный день. Однако поведение Глафиры доказывало, что наличие в мешочке запонки имеет какой-то скрытый смысл.

Во всяком случае, ясно, что вещица навеяла противной тетке не самые лучшие воспоминания. И не зря покойный Илья положил ее в мешочек, он будто предчувствовал, что запонка понадобится Полине.

– Ты все знаешь? – полушепотом спросила Глафира. – Тебе Николай рассказал?

– Ну-у… – протянула Полина, – в общих чертах ввел в курс дела…

Она ужасно боялась сказать что-нибудь не то. Ведь тогда тетка поймет, что Полина ни черта не знает, и снова начнет скандалить.

– В общих чертах… – Глафира горько усмехнулась. – С этой самой запонки вся моя настоящая жизнь кончилась. Остались одни жалкие обломки…

– О! – обрадовалась Полина. – Что-то слышится родное! У вас там, в Мизинске, тоже мексиканские сериалы показывают?

– В Мезенске, – поправила Глафира и, чихнув, привстала с места. – Можно я умоюсь?

– Ты и так вся мокрая, – проворчала Полина, однако показала, где ванная.

Пока Глафира отсутствовала, она успела положить на место разбросанные вещи, а запонку прибрала подальше. Мало ли, еще пригодится.

Вернулась Глафира не скоро. Была она по-прежнему бледна и шла, буквально держась за стену, не притворялась. Полина смилостивилась и провела ее на кухню.

– Часто с тобой такие припадки бывают? – спросила она ненароком. – Это у тебя что – сердечное или возрастное?

Глафира хотела обидеться на «возрастное», но не было сил.

– Мне бы чайку… – жалобно попросила она. – Я чай люблю с малиновым вареньем. Или с вишневым… У тебя нет?

– С вишневым! – фыркнула Полина. – Откуда ему взяться, вишневому-то?

– У нас в Мезенске весной вишни цветут… Красиво так… – совсем по-человечески вздохнула Глафира.

– Угу, то-то ты из своего Мезенска захотела в большой город перебраться. Квартирку на дармовщинку хапнуть! – криво усмехнулась Полина.

– Так я ведь не для себя… – всхлипнула Глафира, – мне ведь для себя ничего не нужно, все у меня есть – дом хороший, сад… Я ведь для Павлушеньки старалась…

«Так, теперь еще какой-то Павлушенька сюда замешался…» – в раздражении подумала Полина, но вслух ничего не спросила.

– Один он на свете, без отца и без матери, – продолжала Глафира, – на моей это совести. Да ты ведь знаешь, тебе же Николай рассказал. Видит Бог, не хотела, чтобы он узнал, ото всех скрывала… Да вот беда, когда выпью, то сразу болтать начинаю. Вот как-то под Новый год приходит он – шампанского принес, водочки, еще вина какого-то сладкого – и говорит: выпей со мной, Глафира, а то не дело – праздник, а мы по своим углам сидим…

Полина навострила уши.

– Ну, я и поплыла, все ему про себя выложила. – Глафира горестно подперла рукой щеку и уставилась в окно.

А когда повернулась, то Полина уже сервировала на столе вовсе не чай, а ужин с выпивкой и закуской. Теперь все встало на свои места: и бордовая физиономия, и прожилки на носу – тетка любила заложить за воротник. Но, зная за собой такое, старалась держаться в рамках.

– Ты чего? – слабо запротестовала Глафира. – Я бы лучше чаю выпила…

– Чего там кишки полоскать! – отмахнулась Полина. – Выпьем по чуть-чуть, помянем Илью!

– Николая, – поправила Глафира, поджав губы. – Николаем его звали, мужа моего любимого, Николаем Васильевичем.

– Ну и ладно! – легко согласилась Полина, отставив рюмку. – Только уж извини, Глафира Ивановна, но никак я поверить не могу, что между вами любовь была. Чтобы такой мужчина, как он… Извини, конечно, но что-то тут не то!

– И это знаешь… – Глафира налила себе еще водки. – Чего ж тогда спрашиваешь? Ох, несчастная моя жизнь!

Дальше беседа пошла живей. Полина подливала Глафире водки и изредка задавала наводящие вопросы. Впрочем, они и не требовались. Через некоторое время Полина узнала всю историю.

Почти двадцать лет назад жили-были, как в старинной сказке, две сестры – старшая и младшая. Младшая, Саша, певунья и хохотушка, все ее любили за веселый нрав и добрый характер. И из себя хоть и не красавица, но вполне ничего – глаза синие, нос в симпатичных веснушках, и волосы вьются вокруг лица светлым облачком. Старшая, Глафира, посерьезнее, на вид попроще, погрубее, однако работящая и ответственная, что тоже вызывало у окружающих уважение.

Обитали сестры вдвоем в ветхом неказистом домишке на окраине Нижнего, родители у них рано умерли. Жили скромно, Глафира работала на почте, а Саша училась в техникуме.

У Саши было много поклонников, ее синие глаза и веселый смех привлекали парней. Однако Глафира, помня наставления покойной матери, держала ее в строгости, на танцы да в кино ходили они только вместе, возвращались рано, так что придирчивые глаза соседских старух ничего не могли заметить.

Саша оканчивала техникум, готовясь получить диплом с отличием, и пела в хоре Дома культуры, куда не так давно приехал новый руководитель. Мужчина был интеллигентный, в своем деле понимал отлично, и за несколько месяцев он так преобразил хор, что на районном смотре самодеятельности тот занял почетное третье место. Олег Викторович не успокоился на достигнутом, мечтал о фестивале в Москве и говорил, что если все будут много работать, то участие в нем вполне возможно.

С виду Олег Викторович был неказист – ростом невысок, ручки-ножки маленькие. В общем, «метр с кепкой», как говорили, смеясь, Сашины подружки. Глафира таких шуток не поощряла, очень сердилась, что про хорошего человека говорят в столь пренебрежительном тоне.

«Ну и что, что он ростом не вышел и руки маленькие? – говорила она сестре. – Ему своими руками траншею не копать. И КамАЗ двадцатитонный не водить. Серьезный человек, профессию творческую имеет, нигде не пропадет. Опять же квартиру ему обещали, сам мне недавно сказал. Выйдешь за него, поживешь хоть по-человечески. Да и не старик он вовсе. А что старше тебя на двенадцать лет, так и хорошо, зато серьезный, в жизни понимает, не балабол какой-нибудь, которому бы только пиво сосать и в футбол играть…»

Душеспасительные Глафирины разговоры были неслучайны. Уже все окружающие заметили, что Олег Викторович положил на Сашу глаз. Он очень хвалил ее способности, предложил позаниматься отдельно, чтобы вырастить из нее солистку, приносил книжки по истории музыки и жизнеописания разных композиторов, а на Восьмое марта подарил сестрам по большой коробке духов.

Глафире он нравился своей непохожестью на местных парней – был всегда чисто выбрит, пахло от него хорошим одеколоном, а не потом и дешевым табаком, как от других. Он не курил и пил очень редко – на вечере по случаю победы в конкурсе выпьет бокал шампанского да в праздник капельку коньяку пригубит. Одевался Олег Викторович всегда очень аккуратно – костюм, брюки наглажены с тонкой стрелочкой, светлая рубашка, носки непременно в тон галстуку. Рубашку по старинке носил с запонками, которые, надо сказать, вечно у него выпадали, что было единственным минусом.

Саша на все Глафирины душеспасительные беседы отмалчивалась или переводила разговор на другое. Глафира, хоть и была женщиной простой и недалекой, все же заметила, что из всех поклонников Саша выделяет Пашку Сокова. С детства Пашка был хулиганистым, ни одна каверза местных мальчишек не обходилась без его участия. То разобьет окно в кабинете директора школы и усадит в его кресло скелет из кабинета биологии в пиджаке и галстуке, то, отпросившись с урока якобы в медпункт, свяжет все противоположные двери классов, так что на перемене никому и не выйти. То совсем просто, без выдумки: как-то жарким летом кинули парни директорской теще в дворовый сортир четыре палочки дрожжей. Правда, в тот раз виноватых не нашли, никто не признался, а не то быть бы Пашке исключенным из школы.

Отец у Пашки работал водителем-дальнобойщиком и часто отсутствовал, мать одна пыталась с сыном бороться, но безуспешно. Однако годы шли, а в колонию Пашка не попал и по пьяной драке никто его не прирезал, чему, возможно, способствовал учитель физкультуры Борис Михалыч, которого вся школа называла Барбарисом Нахалычем. Нахалыч организовал футбольную секцию и на тренировках выматывал мальчишек так, что им хватало сил только доползти до дома.

Пашка окончил среднюю школу, отслужил в армии, а вернувшись, заметил, что подросла Саша. Далеко не сразу ответила Саша на его заигрывания – она была девушка серьезная и цену себе знала. Да и старшая сестра держала ее в строгости. Но не удержала – сердцу ведь не прикажешь, любовь зла…

Пашка был бы красив цыганской дикой красотой, если бы не легкая сумасшедшинка в карих глазах, не разухабистые блатные манеры, не грубый, слишком громкий голос и не нарочитая небрежность в одежде. Пашка любил выпить чего покрепче, впрочем, как все окружающие сестер мужчины, а пиво вообще считал легким освежающим напитком вроде газированной воды. Иными словами, он являлся полной противоположностью Олегу Викторовичу.

Как ни уговаривала Глафира Сашу, как ни следила за ней, однако по некоторым признакам отметила, что сестра находится с Пашкой в близких отношениях. Прижала Сашу к стенке, та и отпираться не стала. Глафира от расстройства с собой не совладала, ударила сестру и обозвала ее неприличным словом. Да еще присовокупила, что дармоедка, живет на ее, Глафиры, деньги. Саша не осталась в долгу: «Вот окончу техникум, выйду за Пашку и уйду к нему, а ты сиди тут как сыч в четырех стенах, кисни от злости! А если тебе так Олег Викторович нравится, то сама за него и выходи!»

В общем, разругались сестры вдрызг. Хорошо хоть не орали, так что соседи ничего не слышали. Но Глафира решила не отступать. «Что за муж будет Пашка?» – рассуждала она. Шалый какой-то парень, несерьезный, неосновательный. За ним самим присматривать нужно, в ежовых рукавицах держать, да только Сашка разве сумеет? У нее характер мягкий, уступчивый… И ничего она от такого замужества не получит, кроме горя. Денег в дом Пашка будет приносить мало, образования у него – шоферские курсы, и только. Начнет пить, да по пьяному делу либо сам где-нибудь гробанется, либо человека насмерть собьет. Вот и все перспективы.

Долго Глафира размышляла, как сестру вызволить, как жизнь ей устроить. Чтобы копейки не считала, чтобы не ждала мужа допоздна, гадая, каким явится – пьяным и побитым или пьяным и агрессивным. Чтобы получала от мужа полное уважение и подарки ко всем праздникам, а не ругань и колотушки. И надумала.

Надобно Пашку от сестры отвадить навсегда, а сделать это можно только резко и сразу, как отрубить. Потому что беседами тут не поможешь, не понимают они оба слов-то. Тот бугай вообще со словами не в ладу, а сестрица совсем ополоумела, закусила удила – любовь у нее, видите ли! Знаем мы их любовь – на год ее хватит, не больше. А после прибежит Сашка каяться да слезы ронять. И она же, Глафира, виновата окажется – отчего не удержала, отчего не помешала глупость совершить?

И сложился в голове у Глафиры очень даже подходящий план. Она сама удивилась, до чего сообразительная оказалась, видно, Бог ей подсказал. Знала Глафира, где сестра с Пашкой милуются – у них дома, когда она у себя на телеграфе в вечернюю смену работает, а домой только к половине двенадцатого приходит. Ну и ладно, очень даже ловко все можно устроить.

Достала Глафира запонку Олега Викторовича, потерянную им в прошлом месяце… Она нашла ее совсем недавно, когда под шкафом пол выметала. Запонка под шкаф случайно закатилась. Олег Викторович и не знал, что у них потерял, да и думать о ней давно забыл – дешевая была запонка, цена ей копейка… Глафира про находку сказать никому не успела, все к слову не приходилось, а вот теперь запонка пригодилась.

Подумала немного Глафира да и положила запонку сестре под подушку. Вот как лягут голубки в постель да как найдет Пашка запонку, так сразу озвереет от ревности, начнет орать. Правда, может Сашку и побить, у него руки раньше головы действуют. Но до смерти не убьет, соседи крики услышат, прибегут. А сестре тоже будет наука – сразу поймет, с кем связалась. И разойдутся они как в море корабли. Погорюет Саша да и забудет Пашку. А там, может, и на Олега Викторовича внимание обратит, повзрослеет, ума наберется…

Прибрала все в доме Глафира да и пошла на работу. Там в суете отвлеклась и забыла про все домашнее. Но совсем забыть не дали.

К вечеру прибежал на телеграф соседский мальчишка. Кричит, руками машет – скорей, тетя Глаша, там Пашка сестру твою убил! Охнула Глафира, за сердце схватилась – неужто правда? Пока домой бежала, страху натерпелась, за сестру испереживалась вся. Мысли черные в голове, в желудок будто камней наложили, сердце останавливается…

Обошлось, не убил Пашка сестру, только кулаком приложил по голове сильно, отчего она сомлела. Соседка, старуха Моргунова, услыхала крики да шум, прибежала и не знает, за что схватиться – не то Сашу в чувство приводить, не то в милицию звонить. Пока Сашку водой холодной обливала, в чувство приводила, Пашка схватил со стола нож да и убежал. Убью, кричит, гада, из-за него все! Пока телефон искали, пока участкового вызвонили… Наконец догадалась соседка мальчишку за Глафирой послать да «скорую» вызвать. Доктор укол сделал, пришла Саша в себя, а тут уже соседей полный дом, все в курсе. Глафира и сама не рада, что такое удумала, но дело сделано, не воротишь. Саша как пьяная, говорить ничего не может, только плачет, у самой Глафиры все из рук валится.

Среди ночи явился участковый Иван Иваныч, сказал, что Пашка прямиком на квартиру к Олегу Викторовичу побежал, не успели его перехватить, и, ни слова не говоря, ножом в живот музыканта пырнул. Тот умер сразу, а Пашку загребли в милицию – он так над телом и сидел, трясся и плакал.

Ахнула тут Глафира и сама едва без памяти не повалилась. Запонку ту несчастную она под кроватью нашла и припрятала. А план, выходит, не Бог ей подсказал, а сам дьявол в недобрый час.

Да только это были еще цветочки. Состоялся суд, посадили Пашку на десять лет. Адвоката дорогого родители нанять не смогли, а назначенный полным идиотом оказался, только мычал на суде да глаза таращил. Сашу на суд вызывали, только она после того случая вроде бы заговариваться начала, и все, что случилось, было у нее как в тумане. Про запонку и не вспомнила, а Глафира и рада была. Получается, что приревновал Пашка сестру на пустом месте, просто взбрыкнул ни с того ни с сего. Да еще и выпивши был маленько, как всегда, впрочем, оттого и суд по всей строгости решение принял. Пашкина мать после суда во всеуслышание заявила, что обеих сестер проклинает, они, дескать, во всем виноваты.

Саша на учебу не ходила, маялась дома. Слонялась из угла в угол и все молчала. А не то сядет в уголок, скорчится вся, в одну точку смотрит и думает себе что-то, думает… Глафира уж по-всякому с ней: и молчком, и лаской, и строгостью – ничего не помогало. Прошел месяц, и как-то поздним утром, когда Глафира была на работе, старуха Моргунова сунулась зачем-то в сарай, что стоял у них во дворе. И едва успела вытащить Сашу из петли. Сестра записку оставила – не могу больше жить, видит Бог, ни в чем не виновата, Паше не изменяла, простите…

Вот когда Глафира света белого невзвидела! Локти кусала, ночами головой о стенку билась, в церковь бегала – у Бога прощения просить. Не вымолила. Видно, дьявол сильнее оказался, отвернулся Бог от Глафиры.

В больнице выяснилось, что Саша беременна. Поначалу Глафира обрадовалась – вспомнил Бог про них, послал утешение. А Пашкина мать так и вовсе воскресла. День и ночь у Саши в больнице пропадала, прощения просила, что плохо о ней думала. Перед смертью ведь человек врать не станет, так что поверила она Саше, что не виновата та ни в чем. Что уж ей Саша наговорила, что вспомнила, только поглядывала Пашкина мать на Глафиру с подозрением, но напрямую ничего не говорила.

Вышла Саша из больницы, оправилась, ожила немного, стала ребеночка ждать. А уж мать-то Сокова каждый день у них. То яблок принесет из своего сада, то малины, то еще каких гостинцев.

Родила Саша мальчика, Глафира еще на полставки уборщицей устроилась – денег-то не хватало, ребеночку много всего нужно. Назвали малыша Павликом, и фамилию дали Соков, так мать Пашкина настояла, она Сашу за дочку считала. Решили Пашку с зоны ждать, авось срок скостят за хорошее поведение.

Прошло два года. Глафира и не заметила, как время пролетело, все на работе горбатилась. Вдруг письмо приходит Соковой официальное – сын ваш умер от воспаления легких там-то и тогда-то. Как уж на самом деле было, никто не знает, а ясно одно: нет больше Пашки.

Женщина за одни сутки состарилась на десять лет, а Саша вроде бы нормально новость печальную восприняла. Конечно, поплакала немножко да и отвлеклась на сына.

А после все и началось. Соседи рассказали: пойдет Саша на колонку белье полоскать да и застрянет там. Сын проснется, плачет, а она знай белье из корзины в таз перекладывает, заново переполаскивает. А то забудется и сидит, вода ручьем на дорогу течет, а она сидит, улыбается, даже песенку тихонько напевает. Кто мимо пройдет, за плечи тряхнет – очухается и побредет домой.

Дальше – больше. То заслонку печную забыла открыть, полный дом дыму напустила, хорошо бабка Моргунова заметила, прибежала. То, наоборот, все окна зимой распахнула, чуть ребенка насмерть не заморозила. После того случая отвезла Глафира Сашу в больницу. Смотрели ее там доктора, обследовали, вспомнили про попытку самоубийства да и заперли в психушку. Пашкина мать тут и забрала у Глафиры маленького Павлика к себе – ты, говорит, работаешь да за сестрой ухаживаешь, тебе недосуг. А ведь и верно, Глафира тогда совсем забегалась.

Через год умерла Саша в больнице. В последнее время она никого не узнавала, даже Глафиру. Доктора сказали, что опухоль у нее в мозгу оказалась. Не то после ушиба, как Пашка-то ее кулаком приложил, не то сама по себе.

После похорон Глафиру тоска одолела. Раньше она работой спасалась, до того уматывалась, что даже совесть молчала. А теперь все, что сотворила, перед глазами и всплыло. Как ни крути, а она одна виновата, что у сестры жизнь полностью сломанной оказалась. И ребенок теперь без отца, без матери растет. Сунулась было Глафира к Павлику, чтобы хоть для него что-то сделать, хоть как прощение заслужить, ан нет, там старуха Сокова круговую оборону заняла. Не отдам, говорит, внука, знаю, что ты в его сиротстве виновата. Сердцем чую, только доказать не могу. Так что иди отсюда по-хорошему. Но потом Сокова опомнилась, деньги да подарки принимала – годы тогда были голодные, без помощи не обойтись.

Так и жила Глафира – раз в неделю с племянником виделась, остальное время работала да в своем палисаднике возилась. Тоска ночами сердце грызла – мужа нет, родителей нет, а сестру единственную, как ни посмотри, сама она на тот свет спровадила. Промается Глафира ночью, подушку всю изомнет, поплачет. Да и слез-то уже не стало. Утром поднимется – на себя в зеркало глядеть неохота. И раньше-то красавицей не была, а теперь и вовсе от горя подурнела…

Полина слушала терпеливо, стараясь вычленить из беседы необходимое. Но Глафира разливалась соловьем про свои жуткие переживания, а пора бы к делу перейти – Полине нужно было узнать, каким образом в ее жизни появился Илья. То есть не Илья, а Николай. Их, как выяснилось, общий муж.

Глафира выпила еще рюмочку и продолжила трудную повесть о своей жизни.

Николай однажды зашел на телеграф – не то телеграмму кому-то отправлял, не то открытки покупал. И спросил у Глафириной напарницы, не сдает ли кто комнату. Та бы и рада была сдать такому приличному мужчине, да откуда у нее комната, если в доме сама с мужем, детей трое да еще свекровь за печкой охает каждую ночь. А Глафира подумала-подумала, да и сдала бывшую Сашину комнатку – деньги-то не лишние будут, и все-таки мужчина в доме.

Работал Николай бухгалтером на консервном заводе, деньги за жилье вносил аккуратно, на питание давал да еще и подарки мелкие к праздникам делал.

– Ты вот думаешь, что я полная дура, – неожиданно сказала Глафира. – Приехала, мол, деревня замшелая! А я сразу поняла, что Николай – мужчина не про меня. Не того полета птица. Хоть соседи и судачили за спиной, а ничего у нас не было. Я и не пыталась его завлечь.

«Где уж тебе…» – с необъяснимой ревностью подумала Полина, но вслух ничего не сказала.

И вот как-то приходит Глафире известие, что в городе Мезенске умерла ее тетка, остались от нее участок и дом – не новый, но еще крепкий и большой. Только на дом претендуют другие родственники и так просто Глафире ничего не отдадут.

Пригорюнилась Глафира, а тут как раз Николай Васильевич с работы пришел. Выслушал всю историю, подумал немного, а потом вдруг и говорит: хочу, говорит, Глафира Ивановна, сделать вам интересное предложение.

Глафира как услышала, так и обмерла – неужто, думает, приличный человек замуж позовет? Неужто Бог ее простил? Но сдержала себя, ничего не сказала. А Николай Васильевич тогда и разъяснил, в чем предложение заключается – они фиктивно поженятся и переедут в Мезенск. А за то, что Глафира с ним в брак вступить согласится да еще фамилию свою позволит ему взять, Николай ей денег даст, чтобы родственникам отступного заплатить.

Так и получилось, потому что Глафира недолго думала, почти сразу согласилась. Что ее тут держит? Павлика можно на лето к себе брать, места в доме много…

И зажили они с Колей отлично. Только он себе в доме отдельный вход оборудовал и Глафире намекнул, чтобы лишний раз к нему не совалась. А прошло три года, отправился Николай купаться да и утонул в речке Мезенке. А теперь выходит, что вовсе он не утонул, а нарочно подстроил, чтобы его погибшим посчитали. А паспорт на имя Ильи Моргунова он, видно, еще раньше у бабки Моргуновой украл – все знали, что старая не видит ничего…

– Вот так вот! – Глафира, порядочно опьяневшая, отставила пустую рюмку. – Хватит мне, пожалуй.

– Погоди! – всполошилась Полина. – Ты скажи, от кого он прятался-то? Может, он преступник? Ты ничего такого не заметила?

– Вот это мне нравится! – мгновенно вскипела Глафира. – Три года замужем была, жила на всем готовом как за каменной стеной, а теперь его в преступники записала! У меня брак хоть и был фиктивный, я и то в плохое не верю!

– Я тоже не верю, – неожиданно для себя призналась Полина. – Илья был хорошим человеком, мне ли не знать…

– Так-то правильнее будет, – кивнула Глафира. Возбуждение прошло, и она утомленно клонила голову к столу. – Слушай, можно я у тебя переночую? А то поезд только завтра, на вокзале страшно – вдруг вещи украдут?

– Да погоди ты спать! – возмутилась Полина. – Отвечай, остались после Николая твоего бумаги какие-нибудь, письма? Может, кто приезжал к нему, может, он что тебе рассказывал?

Глафира задумалась:

– Видела я, конечно, что он нелюдимый, мало о себе говорит. Только думала, что он от алиментов скрывается. А теперь уже не знаю, что и думать. Надо же, смерть свою подстроил, по чужому паспорту жил! Я, как узнала про то, что он был жив все это время, так и обомлела! А потом про квартиру как стукнуло мне в голову!

– Угу, стукнуло, – буркнула Полина, – про чужую квартиру…

– Ты не думай, я не для себя, – заторопилась Глафира, – я для Павлика. Он сейчас в армии. Бабка его умерла, там дом – полная развалюха. Вернулся бы, а ему квартира приготовлена. Но не вышло… Если Павлик узнает, кто его отца-матери лишил, он от меня навеки отвернется…

– Ладно, постелю тебе на раскладушке в кабинете, – поднялась Полина из-за стола. – Уж не обессудь, мебели там нет – подсуетились такие, как ты, шакалы, урвали кусочек…

– Слушай, я вспомнила, – пробормотала Глафира, укладывая голову на подушку. – Я, когда на почте работала, видела раз, что Николай письмо отправлял.

– Куда, в какой город? – встрепенулась Полина.

– Сюда, в Питер. Полный адрес не помню. – Глафира уже сонно сопела. – У меня вообще память не очень, если что-то важное, я всегда записываю. Есть дома где-то…

Полина долго ворочалась, прежде чем уснуть. Что с ней происходит? В какую темную историю замешала ее судьба? Мало ей тяжелого детства, потери матери, мало страшной юности, когда все лучшее время было испоганено одиночеством и нищетой, когда, чтобы не умереть с голоду, приходилось браться за любую работу. Она думала, что, выйдя замуж за Илью, наконец обрела счастье и покой. Не вышло. Ее жизнь еще больше запуталась.

«Кто же он? – думала Полина. – За кого я вышла замуж? Что за человек жил рядом со мной три года? Какие сюрпризы свалятся на меня еще после его смерти?»

Услышав ровный заливистый храп из кабинета, она усмехнулась в темноте. С неудавшейся вымогательницей удалось справиться почти без труда, спасибо Илье – оставил полезный предмет. Но как быть дальше? Малахольный капитан Сидоров ведь не остановится, будет копать и копать, пока не нароет чего-нибудь еще. Как его остановить? Пожаловаться начальству? Мол, не дает покоя безутешной вдове, все ищет что-то, подозревает, едва не обвиняет непонятно в чем… Но нельзя. Начальство, конечно, хвост ему накрутит, но может, в свою очередь, заинтересоваться Полиной Моргуновой. Нет, не Моргуновой, а Серегиной, так ее звали до замужества.

Полина порывисто села на кровати, сбросив одеяло. Ни за что, никогда она не допустит, чтобы повторилось то, что случилось десять лет назад! Холодная мрачная комната, тесная, как гроб, узкая жесткая койка, колючее одеяло, пахнущее помойкой, руку сжимает ледяной браслет…

Ей хватило того ужаса на всю жизнь. И хоть умом Полина понимала, что прошло много лет и она уже не та запуганная и беспомощная шестнадцатилетняя девчонка, однако страх оказался сильнее ее. Она панически боялась людей из полиции! Боялась и не доверяла им.

Поэтому никакой полиции, решила Полина. Капитан Сидоров пусть роется в чужой навозной куче в надежде найти там жемчужное зерно, но она ему помогать не станет. Ни за что не станет. Полина действительно ничего не знала о прошлом Ильи… или как там его звали на самом деле… Но обязательно должна узнать. Этим она и займется в ближайшее время. Буквально завтра. По минутам выяснит, как протекала его жизнь, где и с кем. Не может быть, чтобы человек прожил жизнь и не оставил после себя никаких следов.

Начать решила с самого простого. Полина была замужем за Моргуновым без малого три года, и все это время Илья владел фирмой «Контекст». Совсем недавно, в марте, фирме исполнилось пять лет, состоялся корпоративный праздник. Полина купила к той вечеринке платье дивного лилового цвета – лиф облегающий, открытый, а юбка пышная, с воланами. Илья весь вечер поглядывал на нее, и глаза его светились гордостью за жену… Ох, Илья, Илья, узнать бы, как тебя на самом деле звали…

Глафира сказала, что по документам ее муж Николай утонул в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. То есть не утонул, а стал Ильей Моргуновым. Стало быть, нужно выяснить, что Илья делал с девяносто восьмого по две тысячи второй год. И выяснить это очень просто – наверняка в бухгалтерии у Галины Евгеньевны хранится его трудовая книжка.

Значит, завтра – в фирму «Контекст», а там посмотрим…

Полина повернулась на правый бок и смежила веки.

Однако, ну и рулады выдает Глафира Ивановна! Как бы от ее храпа цветы в гостиной не завяли!

* * *

Наутро выяснилось, что Глафиру никоим образом не поднять с кровати. Полина кричала, трясла ее за плечи и даже пыталась зажать ей нос. Ничего не помогало, Глафира только мычала, как обиженная корова, и поводила в воздухе руками.

– Ты на поезд не опоздаешь? – надрывалась Полина. – Когда поезд-то?

Глафира неожиданно села на раскладушке и проговорила, не открывая глаз, голосом вокзального репродуктора:

– Отправление в восемнадцать тридцать, вагон десятый, место седьмое, боковое! – после чего завалилась на подушку и снова громко захрапела.

Полина выругалась в досаде и отправилась на кухню пить кофе.

У нее совершенно не было времени возиться с неудачливой захватчицей и ждать до вечера. Нужно ехать по делам, ибо интуиция подсказывала: следует поспешить с расследованием, пока не случилось еще что-то из ряда вон выходящее. Не дай бог, припрется снова капитан Сидоров – чтоб ему провалиться! – начнет задавать вопросы. А вдруг он уже успел еще что-то раскопать? Про саму Полину. Нет, таких людей нужно сажать на цепь!

Машинально перевернув чашку, Полина увидела в кофейных разводах длинную крутую лестницу, картину в старинной причудливой раме. На самой картине были какие-то абстрактные разводы. Что за ерунда, при чем тут картины…

Она прислушалась. Глафира храпела основательно. Это надолго, поняла Полина. Она собрала все наличные деньги и спрятала их вместе с бриллиантовыми сережками в укромное место. Так, на всякий случай. Что-то ей подсказывало, что Глафира не станет устраивать обыск. К тому же Полина унесет все ключи, так что гостье и не выйти будет из квартиры…

Полина вошла в серо-голубой холл фирмы «Контекст» и заметила, что с прошлого ее визита здесь что-то неуловимо изменилось. Приглядевшись повнимательнее, она поняла, что сегодня все в офисе выглядело каким-то разболтанным, расхлябанным, неаккуратным. На низком стеклянном столике валялись пустые стаканчики из-под кофе и смятые бумажные салфетки, рыжий парень за стойкой дежурного был одет не в строгий офисный костюм, а в яркую трикотажную водолазку. Даже змейка из разноцветных кубиков – логотип фирмы, – казалось, не тянет голову, с любопытством разглядывая посетителя, а лениво потягивается, собираясь безмятежно заснуть.

Дежурный, развалившись в вальяжной позе в глубоком вращающемся кресле, самозабвенно трепался с кем-то по телефону. Заметив краем глаза вошедшую Полину, он замахал свободной рукой:

– Эй, вы куда? Мы не работаем! Это я не тебе, тут кого-то принесло… – добавил он в трубку.

– Вижу, что не работаете! – рявкнула Полина. – Распустились? Пользуетесь тем, что начальства нет? Прекратить личные разговоры в рабочее время!

– Ой, а вы кто? – испуганно осведомился парень, бросив трубку.

– Очки надень, если не узнаешь! Хотя у тебя это не от близорукости, а от тупости, а голову новую не приставишь! – отрезала Полина, щелкнула пальцем подобравшуюся металлическую змею и решительно пересекла холл.

Из-за двери директорского кабинета высунулась Карина, но, увидев, кто пришел, ойкнула и скрылась обратно.

– Ты еще здесь? – холодно удивилась Полина.

– Я за пособием пришла! – донеслось из-за двери. – Уже вещи собираю!

Полине было не до секретарши: она свернула в коридор и толкнула дверь с надписью: «Бухгалтерия».

Здесь царила рабочая обстановка – Галина Евгеньевна, обложившись многочисленными папками, трудилась в поте лица. У нее на горизонте маячил квартальный отчет, который не отменила даже повальная гибель руководства фирмы.

Услышав шаги, бухгалтерша оторвалась от бумаг, вскочила и бросилась навстречу Полине.

– Здравствуйте, Полина Сергеевна! – залебезила она. – Присаживайтесь! Очень хорошо, что вы пришли! Вы должны все взять в свои руки… иначе фирму развалят…

– А я, собственно, к вам! – сказала Полина, усаживаясь на свободный стул. – Хочу, чтобы вы мне показали…

– Все цифры, в любой момент! – преданно выпалила Галина Евгеньевна. – У меня полный порядок! Баланс сведен с точностью до копейки!

– Да я в этом не разбираюсь, – отмахнулась Полина, – мне нужно совсем другое. Вы не знаете, где у вас хранятся трудовые книжки сотрудников? Я хочу забрать книжку Ильи… Андреевича. Она мне нужна для… оформления наследства.

Ничего более достоверного не придумалось, но Галину Евгеньевну ее слова, похоже, нисколько не смутили.

– Сию секунду! – Женщина вскочила, вытащила из-за пазухи ключ и отперла несгораемый шкаф, занимавший почти половину комнаты. Там лежали груды каких-то бумаг и стопка трудовых книжек. Перебрав их, бухгалтерша извлекла нужную и протянула ее Полине.

Молодая вдова, поблагодарив, открыла книжку.

Как она и подозревала, записи начинались с девяносто восьмого года. Упоминалось всего два места работы – коммерческий банк «АСБ», где Илья числился начальником отдела, и, собственно, фирма «Контекст», где он являлся генеральным директором.

– А где находится этот банк? – спросила Полина, показав Галине Евгеньевне первую запись.

– Один момент! – ответила та, радуясь своей незаменимости, и вытащила из ящика стола блокнот. – Я с ними связывалась по поводу пенсионных начислений… Вот, нашла: Пионерская улица, дом четыре. На Петроградской стороне.

– Знаю! – Полина еще раз поблагодарила бухгалтершу и направилась к выходу, провожаемая ее преданным взглядом.

По поведению Галины Евгеньевны и по тому, что парень в холле сидел уже за чистым столом и пристально смотрел на дверь, Полина сообразила, что вездесущий капитан Сидоров еще не успел побывать в фирме и растрепать сотрудникам, что их директор оказался темной личностью. В противном случае с Полиной и разговаривать бы не стали, а просто выперли из холла. Вряд ли теперь она унаследует фирму.

«Да и черт с вами со всеми! – подумала она. – Одной заботой меньше…»

Через полчаса водитель такси высадил ее возле помпезного здания на Пионерской улице. Старожилы Петроградской стороны помнили, что когда-то в нем размещалась популярная столовая самообслуживания под незамысловатым, но романтическим названием «Белые ночи». Столовая давно уже закрылась, здание выкупил коммерческий банк, отремонтировал по всем правилам евроремонта, и больше ничто здесь не напоминало о романтическом общепитовском прошлом.

Возле стеклянной двери банка красовалась кованая табличка с его названием. Полина вошла внутрь и на мгновение подумала, что попала не в банк, а в картинную галерею – все стены просторного помещения были увешаны картинами. Здесь попадались натюрморты и портреты, пейзажи и непонятные композиции из ярких цветных пятен. И, как в настоящей картинной галерее, под каждой картиной было указано имя автора и номер картины в общем каталоге. Судя по всему, картины можно было купить.

Однако, оглядевшись, Полина поняла, что не ошиблась адресом: в глубине зала, сидя за низким барьером, занимались своим делом банковские операционистки, в углу виднелось скромное окошечко обменника, возле него стоял банкомат, а чуть дальше начинался коридор, ведущий в служебные помещения.

– Вам чем-то помочь? – спросила проходившая мимо стройная женщина средних лет в строгом офисном костюме.

– Я заинтересовалась картинами, – проговорила Полина, не зная, как построить разговор. – Для чего они здесь? Ведь банк – серьезное финансовое учреждение…

– Да, этим многие интересуются, – улыбнулась женщина, – значит, уже хорошо. Это – один из способов, которым наш банк привлекает к себе внимание общественности. Мы устраиваем выставки, вернисажи…

– Реклама? – догадалась Полина.

– Ну да, в какой-то мере реклама… Кроме того, некоторые наши клиенты не просто рассматривают картины, но и покупают их…

– А как можно выбрать и приобрести картину? – продолжала Полина наводить мосты. Конечно, у нее не было ни намерения, ни средств на такую покупку, но разговор на тему искусства показался ей удачным способом проникнуть в кулуары банка.

– Нет ничего проще! – Лицо ее собеседницы озарилось улыбкой. – Я – начальник отдела рекламы и PR, помочь вам – моя прямая обязанность! Сейчас у нас проходит выставка-продажа работ петербургских художников Пятакова и Ахманова. Мастера известные, их работы выставлялись в Германии и Швейцарии, имеются в собраниях крупнейших музеев нашей страны. Так что покупка такой картины – не только замечательное пополнение вашей личной коллекции, но и прекрасное вложение средств…

Она подошла к стене и заговорила, как профессиональный экскурсовод:

– Здесь вы видите картину «Портрет жены» Владимира Пятакова. Художник изобразил…

– Свою жену, – закончила за нее Полина. Экскурсия могла затянуться надолго, что совсем не входило в ее планы. Поэтому она задала новый вопрос: – А что вы делаете с теми картинами, которые никто не купил?

– Ну, разумеется, большая часть возвращается автору. Но каждый из художников дарит одну-две свои работы банку – в благодарность за проведение выставки. Их мы развешиваем в кабинетах руководства и ведущих менеджеров. Так что у нас прекрасная коллекция современной живописи…

Мимолетно взглянув на часы, женщина добавила:

– Если у вас есть немного времени, мы могли бы пройти в мой кабинет, там я показала бы вам полный каталог имеющихся у нас картин. По нему вы могли бы что-то для себя выбрать…

– С удовольствием, – согласилась Полина.

Они свернули в коридор сбоку от банкомата. Женщина остановилась возле второй двери, достала из кармашка маленький плоский ключик, чтобы отпереть кабинет, и Полина машинально взглянула на него. К ключу был прикреплен небольшой пластмассовый брелок. Точнее, даже не брелок, а плоский кружок с номером кабинета.

Точно такой же кружок из светло-зеленой пластмассы имелся среди вещиц из того мешочка, который Полина получила от сторожа пионерлагеря в Приветнинском. Только на том кружке стоял номер семь, а на ключе рекламщицы – тройка, как и на двери ее кабинета.

После истории с запонкой Полина верила, что весь полученный ею в «наследство» бессмысленный с виду набор предметов далеко не случаен, что каждый из них что-то значит. Собираясь сегодня утром, она положила холщовый мешочек с его содержимым на дно сумки – так, на всякий случай. И, как выяснилось только что, приняла правильное решение. Получается, что Илья предвидел ее шаги, знал, что она приедет сюда, в этот банк, и дал понять, что ей нужно побывать в седьмом кабинете.

Но сейчас она вошла в третий кабинет следом за его хозяйкой, уселась в удобное кожаное кресло и огляделась.

На стене над столом служащей висела большая картина.

Если бы Полина на самом деле собиралась что-то купить, картина, возможно, заинтересовала бы ее – зимний город, медленно опускающиеся на него сумерки, падающий снег, тусклый желтоватый свет фонарей, запорошенные снегом крыши… Во всем пейзаже была какая-то печаль и ностальгия, словно Полина смотрела на город своего детства, которого давно уже нет.

– Вот как раз одна из картин, которые не были проданы и поступили в дар банку, – сообщила хозяйка кабинета, заметив, что Полина разглядывает полотно. – Но если она вам понравилась, мы можем обсудить ее приобретение…

– Может быть, позднее, – уклончиво ответила Полина.

– Хорошо, тогда взгляните на каталог. – Женщина развернула перед ней огромный альбом в роскошном переплете.

Полина машинально перелистывала его, разглядывая женские и мужские портреты, пейзажи и натюрморты. Но ей было не до искусства – взгляд буквально притягивал зеленый пластиковый номерок на ключе, который лежал на столе.

Наконец, долистав каталог до конца, она отложила его и сказала, что должна еще немного подумать и кое с кем посоветоваться.

– Конечно! Такие решения не принимают на ходу. – Хозяйка кабинета понимающе улыбнулась. – Позвольте, я подарю вам наш фирменный календарь… – Женщина ловко вытянула из стола цветной настенный календарь с репродукциями нескольких картин из собрания банка. – Он будет напоминать вам о нашей коллекции. И еще вот моя визитка…

Полина взяла глянцевый картонный прямоугольник, прочла на нем имя своей собеседницы – Вера Валентиновна Дроздова – и пробормотала:

– А у меня, к сожалению, визитки закончились…

– Ну что ж, до встречи… – Вера Валентиновна встала, чтобы проводить Полину, но тут на ее столе зазвонил телефон.

– Не беспокойтесь, я найду выход! – успокоила ее Полина и поспешно выскользнула из кабинета.

Однако, вместо того чтобы вернуться в операционный зал, она прошла вперед по коридору.

Рядом с третьим кабинетом находился пятый, затем следовал нужный ей седьмой. Видимо, здесь, в этой части коридора, располагались только кабинеты с нечетными номерами. Полина в нерешительности остановилась и задержала дыхание. Она волновалась, не зная, что ждет ее за дверью.

Впрочем, сначала нужно попасть в кабинет. Может быть, он заперт, и тогда вообще не о чем волноваться…

Полина решительно взялась за ручку, потянула. Дверь оказалась не заперта. Полина приоткрыла ее и заглянула в кабинет.

За столом сидел человек лет сорока пяти, чем-то похожий на… поросенка. Нет-нет, не на жирную наглую свинью, а на симпатичного деловитого, работящего поросенка. Аккуратно подстриженные светлые усики, маленькие глазки с белесыми ресницами, круглая голова, лежащая прямо на плечах, костюмчик в неяркую клетку и, наконец, розовая лысинка… – ну вылитый Наф-Наф!

Казалось, сейчас он выскочит из-за стола, возьмет в руки мастерок и запоет песенку из сказки: «Я, конечно, всех умней, всех умней, всех умней! Дом я строю из камней, из камней, из камней…»

– Вы ко мне? – проговорил хозяин кабинета, подняв на Полину взгляд.

– Извините, я, кажется, ошиблась дверью… – ответила она, однако выйти в коридор не торопилась. – Мне нужна Вера Валентиновна Дроздова…

– Вера Валентиновна в третьем кабинете… – машинально ответил «поросенок». И тут же воскликнул, приподнявшись из-за стола и переводя взгляд с Полины на что-то за ее плечом, чего она не могла видеть: – Постойте! Боже мой, какое сходство! Какое удивительное сходство!

– О чем вы говорите? – удивленно спросила Полина. – Какое сходство?

– Да вы сами взгляните! – Забавный мужчина стремительно выскочил из-за стола, выбежал навстречу Полине и за руку провел ее на середину кабинета, на ходу назвав себя: – Павел Леонидович Масальский, к вашим услугам.

– Полина Сергеевна… Серегина, – представилась в ответ Полина, инстинктивно назвав свою девичью фамилию.

– Вот, взгляните! – Масальский осторожно развернул Полину к боковой стене.

Там висела картина. Портрет.

Изображенная на полотне женщина сидела в глубоком деревянном кресле с резными подлокотниками, закутавшись в черную вязаную шаль. Лицо ее было печально и, несомненно, красиво. Темные волосы свободно рассыпались по узким плечам, карие миндалевидные глаза смотрели куда-то вдаль, будто она видела нечто, чего не могли видеть все остальные, – возможно, свое собственное будущее. И похоже, то, что она видела, не радовало ее.

Полина долго смотрела на портрет, пытаясь понять, почему лицо женщины кажется ей таким знакомым. Наконец до нее дошло, что она каждый день видит в зеркале такие же карие миндалевидные глаза, такие же высокие скулы, такой же печальный рот…

– Бог мой, как вы на нее похожи! – Павел Леонидович всплеснул руками, переводя взгляд с живой девушки на портрет. – Как похожи! Вы никогда не позировали этому художнику? Впрочем, что я говорю… ведь там имеется дата!

Действительно, в правом нижнем углу картины стояла дата: 1981. И подпись художника: А. Летунов.

– Что я говорю! – повторил Масальский. – Вас же тогда и на свете не было!

– Вам кажется, что мы похожи? – проговорила Полина. И сама не узнала своего голоса – настолько он охрип от волнения.

– Мне не кажется – это, безусловно, так! – лопотал Масальский, пританцовывая вокруг Полины. – Я просто не поверил своим глазам, когда увидел вас на пороге своего кабинета! Подумал вдруг, что картина ожила! Впрочем, простите… – Мужчина смутился, почувствовав, что его восхищение может показаться неестественным.

– Нет, ничего… – Полина еще раз взглянула на портрет. – А кто такой А. Летунов? Вы знали его?

Она чувствовала, как волнение Масальского передается ей. Впрочем, у нее-то имелось гораздо больше причин для волнения.

Столь удивительное сходство не могло быть случайным. Тем более что в кабинет под номером семь она зашла не случайно – ее направил сюда пластмассовый номерок, посланный Ильей буквально с того света. То есть Илья хотел, чтобы она увидела портрет!

Не надо лукавить с самой собой!

Полина почти не сомневалась, что перед ней – портрет ее матери. И той на портрете, судя по дате, примерно столько же, сколько сейчас Полине…

Интересно… она ехала в этот банк, чтобы разобраться в прошлом Ильи, но, похоже, столкнулась здесь со своим собственным прошлым. Полина почувствовала головокружение, как будто внезапно оказалась на краю бездонной пропасти.

Может быть, извиниться и сбежать, пока еще не поздно? Пока она не столкнулась еще с чем-то, от чего всю жизнь пыталась убежать, отгородиться?

– Присаживайтесь! – Павел Леонидович пододвинул ей кресло, хотел сесть на свое место, но взглянул на часы и всплеснул руками. – У нас начался обед, и, может быть, вы согласитесь перекусить со мной? Или хотя бы выпьете чашку кофе?

Чувствуя, что она колеблется, Масальский сложил на груди маленькие ручки, поглядел на нее снизу вверх и добавил:

– Соглашайтесь! Мне так хочется побеседовать с вами, ведь не каждый день встречаешь оживший портрет прошлого века!

– Ну, хорошо. – Полина улыбнулась. – Но только кофе!

– Прекрасно! Тут поблизости есть замечательная кофейня…

Кофейня оказалась крохотным уютным заведением, где вкусно пахло молотым кофе, корицей и шоколадом. За угловым столиком сидела симпатичная девушка. Она пила маленькими глотками кофе и разговаривала по мобильному телефону. Рядом с ней на свободном стуле вольготно расположился крошечный йоркширский терьер, который высокомерно поглядывал на прочих посетителей.

Павел Леонидович усадил Полину за столик возле окна, сел напротив, заказал мгновенно появившейся официантке два кофе по-венски.

– Итак, я просила вас рассказать мне о художнике Летунове, – начала разговор Полина.

– Но я, собственно, практически ничего о нем не знаю, – признался Масальский. – У нас в банке периодически проводят выставки-продажи произведений современных мастеров… Но вы наверняка о них знаете, ведь вы шли, если не ошибаюсь, к Дроздовой, а выставками занимается именно она…

Официантка принесла заказ, и Павел Леонидович замолчал.

Кофе был очень хорош. Шапку крепко сбитых сливок украшал цветок из шоколадной крошки, но главное – сам кофе был прекрасно сварен. Полина сделала небольшой глоток и зажмурилась от удовольствия.

– Так вот, – продолжил Масальский, едва официантка отошла, – несколько лет назад проводилась очередная выставка, и один наш сотрудник предложил Вере Валентиновне включить в экспозицию картины Аркадия Летунова. Этот художник не очень известен, но Дроздова посмотрела работы и согласилась взять их на выставку. Впрочем, тогда почти ничего не удалось продать. Но зато в моем кабинете висит чудесный портрет…

– Вы сказали, что включить в экспозицию картины Летунова предложил ваш сотрудник, – перебила его Полина. – А кто именно, вы случайно не помните?

– Отчего же? Хорошо помню. Тем сотрудником был Илья Андреевич Моргунов, являвшийся начальником отдела ценных бумаг. Но он уже несколько лет не работает в нашем банке.

– Не работает… – машинально повторила за ним Полина.

Кому, как не ей, знать, что Илья Моргунов пять лет назад уволился из банка и основал собственную фирму.

– Если хотите, я могу найти координаты Ильи Андреевича, – не умолкал Масальский. – Наверное, он расскажет вам гораздо больше.

– Нет, спасибо, – едва слышно ответила Полина.

Координаты Ильи она тоже знала лучше кого-либо другого – Богословское кладбище, четвертый участок. Перед ее глазами возник могильный холмик, заваленный свежими цветами. Коричневатые стены кафе накренились и медленно поплыли по кругу…

– Вам нехорошо? – участливо осведомился Павел Леонидович, заметив, как она побледнела.

– Нет, спасибо, все в порядке, – поблагодарила его Полина, справившись с головокружением. – А лично у вас нет никаких координат художника?

– Нет, к сожалению, – развел Масальский руками. – И, насколько я помню, его уже нет в живых. Причем, кажется, там была какая-то трагическая история…

Стены кофейни снова поплыли по кругу. Полина что есть силы вцепилась в подлокотники кресла.

– Трагическая история? – переспросила она. – Вы не знаете подробностей?

– Нет, не знаю. А вы… простите, Полина Сергеевна, вы назвали свою фамилию, но я запамятовал…

– Серегина, – проговорила Полина, взяв себя в руки. Она порадовалась, что не назвалась своей нынешней фамилией, по мужу.

– А ваши родители не были знакомы с Летуновым?

– Я первый раз слышу его имя! – совершенно честно ответила Полина. – Вы думаете, моя мать могла позировать ему?

– Но согласитесь, что сходство просто поразительное!

– Всякое бывает, – пожала плечами Полина. – Встречаются ведь двойники знаменитых людей – артистов, исторических личностей. Так почему бы и мне не иметь двойника? Впрочем, вы, кажется, преувеличиваете мое сходство с портретом…

Полина допила кофе, поблагодарила Масальского и сказала, что ей пора уходить.

Павел Леонидович с сожалением простился с ней и вернулся в банк.

Но Полина, вместо того чтобы уехать, выждала четверть часа и снова вошла в здание банка. Не задерживаясь в операционном зале, она прямиком направилась в кабинет Дроздовой.

Вера Валентиновна, оторвавшись от бумаг, приветливо улыбнулась ей:

– Ну как, вы уже что-то надумали? Уважаю людей, которые быстро принимают решения!

– Да, меня очень заинтересовал художник Летунов. Могу я посмотреть его работы? В первую очередь портреты…

Вера Валентиновна заметно поскучнела:

– К сожалению, мы больше не работаем с этим художником. Мы действительно один раз взяли на пробу несколько его работ, но почти ничего не удалось продать… Может быть, вы посмотрите портреты Владимира Пятакова? Они отличаются глубоким психологизмом и проникновением в образ…

– Но меня заинтересовал именно Летунов!

– Очень хотела бы вам помочь, но не могу.

– Как жаль! – притворно огорчилась Полина. – Но, может быть, у вас сохранились какие-то его координаты?

– Одну минутку… – Дроздова достала толстый блокнот с логотипом банка, полистала его и подняла глаза: – Записывайте: Двадцать третья линия Васильевского острова, дом семнадцать, квартира сорок восемь.

Полина поблагодарила Веру Валентиновну, вышла из банка и почти сразу увидела маршрутку, которая ехала на Васильевский остров.

Васильевский остров – это Петербург в миниатюре: здесь можно найти и чудные уютные переулки с сохранившейся булыжной мостовой и милыми особняками восемнадцатого века, и многоэтажные доходные дома второй половины века девятнадцатого, и изящные здания в стиле модерн, созданные архитекторами начала двадцатого столетия, и постройки из стекла и металла века двадцать первого. Здесь еще сохранились тихие зеленые уголки, примыкающие к Смоленскому кладбищу, а совсем рядом с ними – мрачные кирпичные корпуса с бесконечными проходными дворами, где, кажется, бродит призрак Родиона Раскольникова, пряча топор под полой поношенного пальто.

Именно возле такого дома оказалась Полина, выйдя из маршрутки на углу Большого проспекта и Двадцать третьей линии. На другой стороне проспекта красовалось старинное здание пожарной части с изящной башней, перед ним стоял удивительный памятник героическим пожарным, отдаленно напоминающий Лаокоона, где роль змей исполняли пожарные шланги. Но семнадцатый дом семиэтажной кирпичной громадой нависал над проспектом, наводя случайных прохожих на самые мрачные мысли. Казалось, здесь часто должны были случаться самоубийства и жуткие преступления.

Полина обошла дом, но на подъездных табличках не нашла нужной квартиры.

Возле круглосуточного магазина толклась небольшая группа молодежи, лениво препираясь и потягивая пиво. Полина опасливо обошла эту группу и нос к носу столкнулась с высоким пожилым человеком, который выгуливал симпатичную любознательную таксу. Кроме таксы, незнакомец обращал на себя внимание длинными, изящно закрученными усами и черным вязаным беретом, из-под которого ниспадали на плечи черные кудри.

«Наверняка художник!» – подумала Полина и обратилась к прохожему с вопросом, не знает ли он, где находится сорок восьмая квартира.

– Вы к Марфочке? – оживился мужчина и выразительно переглянулся с таксой. Та обнюхала Полину и одобрительно тявкнула, видимо, выставив положительную оценку, после чего хозяин сообщил Полине, что ей нужно пройти в третий двор, свернуть направо и подняться по лестнице на самый верх.

Полина поблагодарила его, улыбнулась собаке и углубилась в лабиринт василеостровских дворов. Такса проводила ее сочувственным взглядом.

Первый двор был довольно просторным, здесь имелись детская песочница, пара лавочек и даже несколько чахлых деревьев, чудом выживших в мрачной атмосфере Васильевского острова. В песочнице старательно строил светлое будущее трудолюбивый упитанный ребенок, его молодая мама читала дамский роман в гламурной розовой обложке, искоса поглядывая на свое чадо.

Второй двор оказался гораздо меньше, тут не было ни деревьев, ни лавочек, только ржавел остов разбитых «жигулей» да два драных кота выясняли отношения. На капоте «жигулей» сидела тощая серая кошечка. Она судорожно умывалась, делая вид, что разборки котов не имеют к ней никакого отношения.

Третий двор был еще меньше. В нем уже не поместилось ничего, кроме пары мусорных баков. Именно там, за баками, Полина увидела полуоткрытую дверь, про которую, по всей видимости, говорил владелец таксы. Она криво висела на ржавых петлях и грозила вовсе отвалиться. За нею начиналась лестница, на редкость узкая, крутая и грязная. Кроме того, удивительно темная, вполне соответствуя характерному названию «черный ход».

Полина начала восхождение.

Первые три этажа преодолела без особого труда, к четвертому начала выдыхаться, на пятом вынуждена была сделать небольшую передышку.

На ступеньках между пятым и шестым этажами сидел мужчина в ватнике, офицерских брюках и резиновых галошах на босу ногу. Уставившись на Полину совершенно пьяным взором, он потряс головой и проговорил заплетающимся языком:

– Ты… ик… кто? Ты к-куда? Чужие здесь не ходят! Говори чес-сно: ты человек или глю… галлюцинация?

– Галлюцинация, – ответила Полина, осторожно обходя аборигена.

– А… Ну, тогда ладно, – успокоился тот и подвинулся, пропуская Полину.

После шестого этажа лестница стала еще уже и круче.

«Снова гадание правильным оказалось, – усмехнулась про себя Полина, – были картины, а вот и лестница…»

Полина думала, что ее восхождение подходит к концу, поскольку с улицы дом выглядел семиэтажным. Однако впечатление оказалось обманчивым: после седьмого этажа лестница продолжилась, сделавшись до того крутой и узкой, что на ней вряд ли смогли бы разойтись не то что два человека, но даже два кота средней комплекции.

И только преодолев этот последний, самый трудный участок пути, Полина увидела дверь, на которой зеленой масляной краской был написан нужный ей номер – сорок восемь. Хотела позвонить, но звонок был оторван и висел на проржавевшем проводе.

Тогда она постучала в дверь. Сначала скромно – костяшками пальцев. Но звук получился слишком тихий, и на него никто не отозвался. Тогда Полина постучала кулаком.

Прошла еще одна бесконечная минута, но из-за двери не донеслось ни звука. Полина представила, что придется ползти вниз по бесконечной лестнице несолоно хлебавши, собралась с силами и несколько раз ударила в дверь ногой.

Только тогда за дверью послышались приближающиеся шаги и чей-то унылый голос произнес:

– Ну иду уже, иду! Зачем так стучать?

Дверь с ревматическим скрипом открылась, и перед Полиной возникло унылое невзрачное существо, несомненно, женского пола, но неопределенного возраста.

Незнакомка была очень мала ростом и чрезвычайно худа. На ней мешком висела теплая вязаная кофта в неэстетичных фиолетовых цветах, вывязанных когда-то давным-давно по зеленому полю, из-под которой виднелись удобные тренировочные штаны. Голова женщины была туго обмотана полосатым махровым полотенцем, в руке дымилась сигарета, а на лице отчетливо читалась печать невыносимого страдания.

– Ну зачем же так стучать? – повторила женщина, оглядев Полину с явной неприязнью. – Голова же болит! И вообще, я вашему Симпатовичу сказала, что заплачу пятнадцатого числа.

– Кому? – удивленно переспросила Полина.

– Как кому? Вы разве не из жилищной комиссии? Вы разве не из Союза художников? Вы разве не по поводу оплаты мастерской? Разве не вы звонили мне вчера?

– Не я, – честно призналась Полина.

– А, так вы из домоуправления! Но я же вам говорила, что заплачу за отопление пятнадцатого числа…

– Нет, я не из домоуправления!

– Так вы соседка снизу? Я якобы вас залила? Вот уже вообще ерунда! Меня тогда не было в городе, я уезжала на биеннале в Усть-Моржовск…

– Нет, я и не соседка!

– А кто же вы тогда? – удивилась хозяйка.

Для того чтобы преодолеть ужасную лестницу и добраться до заоблачной сорок восьмой квартиры, нужна была по-настоящему серьезная причина.

– Я интересуюсь творчеством Аркадия Летунова, – скромно сообщила Полина.

– Так что же вы молчите?

Лицо хозяйки удивительным образом изменилось. Оно озарилось радостью, печать страдания испарилась. Женщина, кажется, даже немного помолодела. Оглядев Полину просветленным взором, она размотала полотенце, под которым обнаружились чрезвычайно коротко остриженные седоватые волосы.

– Что же вы мне сразу не сказали? – повторила хозяйка мастерской, одернув свою неэстетичную кофту. – Я бы вас приняла совершенно по-другому!

– Вы мне слова не дали сказать… – проговорила Полина.

– Что же мы стоим на пороге? Пройдемте скорее в мастерскую! Вы можете увидеть здесь практически все работы Аркадия Глебовича, по крайней мере его позднего, зрелого периода…

Она двинулась вглубь по коридору, дав Полине знак следовать за собой.

Собственно говоря, это была не совсем квартира, скорее – бывший чердак, кое-как отремонтированный и превращенный в художественную мастерскую. Причем ремонт здесь был произведен в незапамятные времена, с тех пор мастерская обветшала. Кроме того, она была до безобразия захламлена.

Полина вслед за хозяйкой довольно долго шла по коридору, с обеих сторон заставленному картинами, точнее холстами на подрамниках, большая часть которых была повернута лицом к стене. Картин было так много, что между ними оставался совсем узкий проход, по которому можно было идти только гуськом.

Выше, над этими завалами холстов, стены были увешаны картинами – и завершенными, и оставшимися в набросках. В основном многочисленными пейзажами, изображениями провинциальных русских городков и портретами румяных круглолицых крестьянок.

– Перед вами ранние работы Аркадия Глебовича, – сообщила хозяйка, пренебрежительно махнув рукой на холсты, – а сейчас мы увидим его зрелое творчество…

Она вошла в просторную комнату с большими окнами, за которыми Полина увидела ржавые крыши Васильевского острова, мрачные кирпичные дома, угрюмыми уступами уходящие в сторону Невы.

Середину комнаты занимал огромный стол. Одна его сторона имела сугубо хозяйственное назначение – здесь стояли электрический чайник, несколько разномастных чашек, сахарница с отбитой ручкой, деревянная хлебница. Другая, значительно большая, была завалена какими-то журналами, альбомами, газетными вырезками.

Еще в комнате стоял огромный резной буфет, на верху которого Полина увидела две гипсовые женские головы – печальную и улыбающуюся. Причем та, которая улыбалась, была с отбитым носом. Здесь же находилась китайская ваза, из которой торчали длинные кисти, измазанные краской.

На стенах висело множество полотен, но они сильно отличались от тех, что Полина видела в коридоре, – в них было больше силы, определенности, настроения. Большей частью здесь были представлены не провинциальные пейзажи, а виды Петербурга – крыши, мрачные дома, каналы, улицы. Все собрание хотелось назвать так: «Петербург Достоевского».

Некоторые картины были сделаны наверняка в этой мастерской – Полина узнала вид из окон, ржавые крыши и кирпичные громады домов.

Но имелось здесь и много портретов, в основном женских. Сердце Полины учащенно забилось: среди изображений часто встречалось лицо, которое она увидела на картине в банковском кабинете, – выразительное, с высокими скулами, печальным ртом и карими миндалевидными глазами. То самое лицо, которое она каждый день видела в зеркале.

Сомнений почти не осталось – на портретах запечатлена ее мать.

– Как я вам и говорила, здесь представлены зрелые работы Аркадия Глебовича, – произнесла хозяйка голосом профессионального экскурсовода. – В них в полной мере проявился его мощный, неповторимый талант, отразилось его художественное мастерство… А вот кисти, которыми он работал в последние годы жизни, а вот печатные издания, посвященные его творчеству… Конечно, тут не музей в подлинном значении этого слова, но я делаю все от меня зависящее, чтобы сберечь память об Аркадии Глебовиче. – Тут же, без всякого перехода, женщина предложила: – Вы, наверное, хотите чаю? Добраться до мастерской не так-то просто…

Полина согласилась. Приготовления к чаепитию давали ей возможность оглядеться и обдумать линию поведения.

Хозяйка поставила чайник, достала из буфета коробку сухарей с маком, пакет пряников. Судя по нехитрым припасам, жила она далеко не богато.

Придвинув к себе чашку с чаем, Полина кивком поблагодарила ее и спросила:

– Если не ошибаюсь, вас зовут Марфа?

– Да, совершенно верно! – Женщина порозовела, как будто Полина сделала ей комплимент. – Извините, что я сразу не представилась… как-то растерялась… ваш визит был для меня такой неожиданностью…

– А я – Полина…

– Очень приятно. Полиночка. Как вы узнали об этой мастерской?

– Мне дала ваш адрес Вера Валентиновна Дроздова из банка «АСБ», – честно призналась Полина.

Она придерживалась того мнения, что говорить правду удобнее: меньше шансов запутаться. Однако на сей раз ее честность не была вознаграждена.

Марфа запыхтела, как закипающий чайник, покраснела и выпалила:

– Некоторые люди совершенно лишены совести! Просто ни на грош порядочности!

– В чем дело? – испуганно спросила Полина. – Я вас чем-то обидела?

– Нет, я не о вас, Полина! – Хозяйка с трудом успокоилась, взяла себя в руки. – Я о Дроздовой!

– Вот как? А мне она показалась очень приличной, воспитанной женщиной…

– Именно показалась! – фыркнула Марфа. – Что она и умеет, так это казаться! Мне она сначала тоже показалась такой. Пустила мне пыль в глаза, заболтала, уверила, что поможет продать несколько картин Аркадия Глебовича… А вы ведь видите, я живу довольно трудно и для поддержания мастерской, почти музея великолепного художника, мне катастрофически не хватает средств. Короче, я согласилась, подписала договор с банком, передала им для выставки большое количество поздних работ, а в результате… – Женщина театральным жестом развела руками, прикрыла глаза и тяжело вздохнула.

– Что – в результате? – спросила Полина, поскольку подобного вопроса от нее явно ждали.

– Ничего! – трагическим голосом сообщила Марфа. – Они не продали ни одной картины!

– Жаль, – сочувственно проговорила Полина. – Но, может, действительно не нашлось покупателей…

– Не нашлось… – как эхо, повторила Марфа. – Почему-то Васючевского почти все продали. И я знаю почему! Его жена, эта змея подколодная, эта наглая, льстивая, жадная стерва…

Полине совсем неинтересно было слушать про неизвестного ей Васючевского, а уж тем более про его жену, кем бы та ни была. Она встала из-за стола и подошла к картинам. Марфа обиженно замолчала и нервно пила чай, прихлебывая с шумом, как будто насос втягивал воду.

– Скажите, – решилась Полина и указала на картины, – кто эта женщина на портретах? Вы ее знали?

– Какая женщина? – Марфа нехотя подошла к Полине. – Тут много женских портретов… Какую конкретно женщину вы имеете в виду? Вон ту в красном или летний этюд, картина называется «На террасе»? Или вот эту – «После грозы»?

Полина едва не открыла рот от удивления, поскольку на всех трех картинах художнику позировала одна модель – та самая, удивительно похожая на нее. Здесь, в мастерской, смеющаяся, с распущенными волосами, в чем-то ярко-красном, или где-то на даче – солнечные пятна лежат на дощатом полу террасы, девушка в ярком открытом сарафане утомленно вытянулась в шезлонге, а в окно заглядывает ветка цветущей яблони, или та же девушка в одной сорочке, грациозно изогнувшись, выжимает мокрые волосы, а рядом на плетеном стуле валяется тот же сарафан.

– Аркадию Глебовичу позировало множество натурщиц! – вещала Марфа. – Его все любили, позировать считали за честь и работали буквально даром!

«Или все врет, или она слепа, как крот, если не замечает очевидного, – подумала Полина. – Скорей всего, второе. Но даже неплохо, что она не увидит, до чего же я похожа на женщину с портретов».

Неожиданно кто-то дико заколотил в дверь, с лестницы донеслись голоса. Как видно, пришедшие были не новички и сразу долбили в створку ногами.

– Это уж точно из комиссии, – обреченно вздохнула Марфа и устремилась к входу по длинному коридору.

Полина еще раз обошла комнату. Зачем она пришла сюда? Что может тут найти? Если муж, которого по привычке хотелось называть Ильей, желал, чтобы она побывала в мастерской, он должен был подать ей какой-то знак.

Полина прислушалась. Дверь открылась, и теперь в прихожей раздавались крики – очевидно, Марфа твердо отстаивала свои права. Полина достала со дна сумки холщовый мешочек и высыпала его содержимое на стол. Железное узкое колечко явно не подходит, запонку и зеленый брелок она уже использовала, часы не внушают никакой мысли. А вот кусок гипса непонятной формы, старый, пожелтевший, крошится… В мастерской вполне может быть гипс. Да вот же на буфете стоят две женские головы! Одна с печально опущенными уголками губ, другая веселая. Хотя как раз ей-то радоваться не с чего, потому что она безносая…

Полина поднесла к глазам кусок гипса. Да это же нос! Нос той самой головы с буфета! Значит, она на правильном пути?

Полина осторожно выглянула в коридор и прислушалась.

– Не имеете права! – надрывалась Марфа. – Я буду жаловаться в Комитет по культуре! В Комиссию по творческому наследию! В ЮНЕСКО, наконец!

Полина поняла, что наследие художника Летунова в надежных руках и у нее есть время проверить свою догадку. Подвинув к буфету тяжелую табуретку, она вскарабкалась на нее и едва сумела дотянуться до гипсовых голов. Нос подошел идеально. Полина пристроила его, чтобы не падал, и обвела взглядом комнату. Ничего нового не бросилось в глаза, все то же самое. Она провела рукой по пыльной крышке буфета и обнаружила за ней торчащий угол картины. Вымазавшись пылью, сломав два ногтя, она вытащила картину, натянутую на подрамник.

На поясном портрете была та же женщина, ее мать, Полина была в этом почти уверена. Немного располневшая, с пухлыми губами, удивительно спокойная, вся какая-то умиротворенная. Она тихо сидела в кресле, сложив руки на животе. Художник и не пытался скрыть его размеры, напротив, он хотел привлечь внимание зрителя к положению женщины. Она смотрела чуть в сторону, задумавшись о чем-то радостном, губы едва тронула улыбка. Художник сделал такой фон, что казалось, будто от женщины разливается золотистый свет. Внизу не было ничего, только подпись.

Полина перевернула картину и увидела наспех нацарапанные каракули жирным карандашом: «Кто там?» и дата: «Май, 1982 год».

«Кто там? – повторила про себя вопрос Полина. – Да ведь там, у мамы в животе, я! Конечно же, ведь я родилась в июне, год тоже совпадает…»

Судя по тому, с какой любовью художник изобразил ее мать, их связывали какие-то отношения – родственные или дружеские. Как узнать, кем они были друг для друга? И как в эту ситуацию вписывается ее родной отец Сергей Серегин? Он-то где был в то время, когда мама ждала ребенка?

Полина снова и снова вглядывалась в картину, как будто ждала ответа от женщины на портрете. Обычное кресло, слева за ним виден край окна и угол книжного шкафа. Портрет написан не в мастерской, здесь нет такого места. Полина до боли напрягла глаза, стараясь рассмотреть корешки книг на полке. Одинаковые коричневые тома, золотистая неразборчивая надпись… М-да, картина все-таки не фотография. Но угол комнаты казался удивительно знакомым. Где она видела точно такое же окно полукруглой формы и рядом с ним простой книжный шкаф?

Господи… Полина едва не рассмеялась вслух от радости. Да это же комната Киры Яковлевны! Ну конечно. Как же она сразу не узнала книжный шкаф, а в нем – коричневые томики сочинений Льва Толстого? Только его произведения старушка способна перечитывать много раз. И разумеется, Кира Яковлевна должна быть в курсе знакомства мамы с художником, истории их взаимоотношений. Мама говорила, что ближе ее у них с Полиной никого нет.

Едва девушка успела запихнуть картину за буфет и спрыгнуть с табуретки, как в комнату явилась Марфа. Волосы ее стояли дыбом, как иголки у рассерженного ежа, и даже фиолетовые цветы на кофте взвихрились, как при сильном ветре.

– Нет, вы подумайте, а? – возмущалась она. – Хотят выгнать меня из мастерской и отдать ее Васючевскому! Ну и что с того, что я не платила три года? Во-первых, не три, а всего два с половиной! И во-вторых, у Васючевского уже есть мастерская, я точно знаю. Только он поселил на ту площадь свою тещу из Оренбурга, а теперь жалуется на всех углах, что ему негде работать. А все его жена, эта ехидна, эта сколопендра, эта пробивная льстивая гадина!

Полина быстро налила в чашку остывшего чая и протянула Марфе. Та выпила залпом, как водку, после чего плюхнулась на стул и поглядела осмысленно.

– Простите мою настойчивость, – заговорила Полина, незаметно поглядев на часы, – но я очень заинтересовалась судьбой Аркадия Летунова. Скажите, а давно он умер?

Марфа помолчала немного, потом порылась в бумагах на столе и протянула черно-белый буклет. «Выставка произведений Аркадия Летунова» – было напечатано на обложке простым шрифтом. А чуть ниже и мельче стояло: «1946–1985».

Когда он умер, Полине было три года. И именно тогда, как знала Полина, они с мамой уехали из Санкт-Петербурга в маленький провинциальный город. Определенно ее жизнь как-то связана с этим человеком!

– Отчего он умер? – требовательно спросила она.

– Ужасная история! – Марфа отвела глаза. – Его убили грабители. Представляете, залезли сюда, в мастерскую. Очевидно, Аркадий Глебович вернулся неожиданно, застал их на месте преступления, пытался задержать, ну и…

– Их нашли? – перебила Полина.

– Кого? – недоуменно спросила Марфа.

– Грабителей. Милиция расследовала дело? Вы, как родственница, должны знать точно…

– Но я… – Глаза у Марфы забегали. – Слушайте, а что вы все спрашиваете? – В голосе у нее появились визгливые истеричные нотки. – Если хотите купить картину, то выбирайте. Только поторопитесь, а то музей закрывается!

– Какой еще музей? – усмехнулась Полина. – Где написано, что здесь музей?

– Может у меня быть обед?! – уже закричала Марфа. – Торчу тут как проклятая целыми днями, чаю попить некогда! А еще выселить грозятся! Но я знаю, откуда ветер дует, во всем виновата жена Васючевского, эта змея подколодная, эта льстивая…

Про жену Васючевского гостье было совершенно неинтересно.

* * *

Полина ехала в маршрутке и вспоминала свое детство. Они с мамой жили в небольшом захолустном городке, в деревенском доме с печкой. Маленькой Полине очень нравилось смотреть, как папа колол дрова, как смолистые поленья разлетались по двору, нравился запах свежего дерева. Нравилось слушать, как огонь гудит за печной дверцей. Ей казалось, что там поселился страшный дракон, потому что мама строго-настрого запретила дверцу открывать. А когда сама ее открывала и подбрасывала дрова, Полина прижималась к маме и затихала, глядя на языки пламени. Мама о чем-то думала, рассеянно гладя дочку по голове. Так и сидели они в полутьме, пока не приходил с работы отец. Он был шумный и веселый, включал одновременно свет, музыку и телевизор, щекотал Полину, подбрасывал ее в воздух. Полине это не очень нравилось, но девочка терпела, чтобы не огорчать папу.

Летом по выходным они ходили на стадион, папа играл в футбол. Полина очень любила болеть и кричала что есть мочи: «Серега, давай!» и «Судью на мыло!»

Так прошло три года. Мама стала еще более грустной. Иногда она тяжко вздыхала и хваталась за бок – бледная, с мелкими капельками пота на лбу. Осенью Полина должна была идти в школу, так что они с мамой ходили по магазинам, покупали ранец, тетрадки и карандаши. Мама даже оживилась немного. Но как-то днем вдруг легла на кровать и затихла. Полина испуганно жалась в углу. Пришел папа, долго ждали «скорую», а потом Полина услышала незнакомое слово «аппендицит».

Полину взяла к себе соседка, а на рассвете пришел папа с чужим подергивающимся лицом, бросил с порога: «Не спасли!» – и заплакал. Полина спросонья тоже заревела.

Оказалось, маму давно беспокоили боли, но она, как заявили врачи, преступно небрежно относилась к своему здоровью и не обращалась в поликлинику. С тех пор и кончилось Полинино относительно счастливое детство.

Водитель высадил Полину на улице Рубинштейна, перед дворовой аркой. Перебежав грязный и мрачный двор, Полина влетела в подъезд, одним духом взбежала на четвертый этаж и нервно надавила на кнопку звонка.

Кира Яковлевна открыла почти сразу, как будто стояла под дверью. Испуганно взглянув на Полину, она отстранилась:

– Что с тобой? За тобой кто-то гонится?

Полина, не говоря ни слова, прошла в ее комнату, остановилась на пороге, уставилась в угол между окном и книжным шкафом.

Да, она не ошиблась. Именно здесь сидела ее мать, позируя художнику Летунову. Высокое полукруглое окно и простой книжный шкаф, коричневые с золотом тома Льва Толстого – все в точности так, как на той картине.

С тех пор прошло двадцать шесть лет, но в комнате почти ничего не изменилось. Именно здесь, у соседки, сидела ее мать на последних месяцах беременности – светящаяся, счастливая, наполненная ожиданием чуда…

– Да что с тобой? – повторила Кира Яковлевна, остановившись у нее за спиной.

– Вот здесь она сидела… – проговорила Полина, ни к кому не обращаясь, просто озвучивая собственные мысли, – здесь сидела моя мама…

– Конечно, девочка! Она здесь очень часто сидела, – недоуменно подтвердила Кира Яковлевна. – Не понимаю, почему это так тебя взволновало…

И тогда Полина повернулась к ней, посмотрела прямо в глаза и потребовала:

– Кира Яковлевна, расскажите мне все, что вы знаете про Летунова!

– Про кого? – переспросила старушка, и глаза ее забегали.

– Про художника Летунова. Про Аркадия Глебовича Летунова. И не делайте вид, что вы не понимаете, о ком я вас спрашиваю.

Кира Яковлевна вдруг как будто еще больше постарела. Опустила голову, подошла к оттоманке и устало опустилась на нее, глядя в пол прямо перед собой.

– Ты все узнала… – проговорила она без всякого выражения.

– Не все, но кое-что я действительно узнала, – подтвердила Полина. – Вы расскажете мне остальное.

– Она очень любила его… – выдохнула Кира Яковлевна едва слышно.

– Мама? Любила Летунова? – повторила Полина, и как будто пелена спала с ее глаз.

На самом деле она сразу поняла, что без большого чувства там не обошлось, потому что все портреты похожей на Полину женщины просто дышали любовью. Только любовь могла создать то прозрачное золотистое свечение, которое излучало лицо ее матери на картинах Летунова. Но в мастерской она решила, что художник любил ее мать, а выходит, что чувство было взаимным…

– Они с Таней любили друг друга, – произнесла Кира Яковлевна, как будто прочитав ее мысли. – Он был значительно старше ее, но именно он открыл ей всю красоту мира, всю красоту и богатство человеческих отношений.

– Значит, он – мой отец… – договорила Полина, поставив точку в длинной череде недомолвок.

Кира Яковлевна ничего не ответила, и ее молчание было красноречивее любого ответа.

– Но почему они не поженились? Почему мама… почему мы уехали отсюда? И… и при чем тут Серегин? Я всегда считала его своим отцом…

В комнате наступила тишина – гулкая, звенящая, наполненная значением.

Кира Яковлевна поднялась с оттоманки, подошла к Полине, подняла на нее глаза – глаза старого, смертельно усталого, почти сломленного жизнью человека:

– Аркадий не хотел жениться на Тане. Он говорил, что женитьба принесет ей и ее ребенку… то есть тебе, только несчастья. Таня очень любила его и верила ему, а я… Признаться, я думала о нем плохо, считала, что в нем говорит обычный мужской эгоизм, боязнь ответственности. Только потом я поверила ему… потом, когда было уже слишком поздно. Когда он погиб.

– Как это случилось?

– Его убили случайные грабители. По крайней мере, так гласило официальное сообщение. Но он все время чего-то ждал… как будто предвидел, предчувствовал свою гибель, поэтому и не хотел, чтобы Таня связывала с ним свою жизнь. И сразу после его смерти она уехала отсюда. Тут-то и понадобился Серегин…

Татьяна была удивительно красивой женщиной. Больше того – в ней было то, что гораздо важнее красоты: удивительная женственность, тот самый внутренний свет, который заставляет мучительно биться мужские сердца.

Сергей Серегин был одним из тех, кого раз и навсегда ранила ее цветущая прелесть. Поскольку Татьяна была не замужем, он не переставал надеяться, повторял, что готов взять ее с чужим ребенком. Он был простой, не слишком развитый душевно человек и думал, что делает ей честь своим предложением. Когда Аркадия Глебовича не стало – пришел его час.

Татьяна в один день увяла, погасла, словно в ней выключили источник внутреннего сияния. Она хотела умереть вместе с Аркадием, но не могла себе этого позволить: у нее был маленький ребенок, Полина, дочь Аркадия, и ради нее она должна была жить. А кроме того, она должна была сделать все, чтобы спасти себя и Полину от тех, кто убил Летунова.

Мать, спасающая свое дитя, проявляет чудеса хитрости. Любая мать.

Птица прикидывается раненой, чтобы увести врагов от гнезда, каракатица выпускает облако чернил, чтобы спрятать в нем детенышей, лиса, рискуя жизнью, уводит за собой собак и охотников от норы…

Татьяна позвала Серегина и сказала, что выйдет за него, если они поженятся сейчас же, сегодня же, и сразу же после свадьбы уедут далеко-далеко, в такое место, где их никто не найдет.

Серегин согласился без раздумий.

Он не знал тогда, что Татьяна обманула его, использовала как спасательный круг, и вместо любимой женщины ему досталась одна выгоревшая оболочка, одна видимость. Но постепенно понял. Однако старался ничем не выдать своего понимания, обращался с женой заботливо, со всей доступной его простой душе нежностью.

А она как будто совершенно не держалась за жизнь и очень скоро умерла. Умерла, взяв с Сергея слово, что он будет теперь заботиться о Полине как о своей родной дочери…

– Вы все это знали?! – воскликнула Полина, дослушав рассказ Киры Яковлевны. – Но почему… почему вы ничего мне не говорили? Почему скрывали от меня?

– Таня взяла с меня слово, что я ничего тебе не скажу, – призналась старая женщина. – Она не хотела усложнять твою жизнь. Хотела, чтобы ты считала Сергея своим родным отцом. В конце концов, так действительно проще, особенно в твоих отношениях с отчимом… ты не росла с чувством, что неродная в семье…

Полина тяжело вздохнула, вспомнив свои отношения с мачехой.

Правду говорят, что от судьбы не уйдешь, судьбу не обманешь. Мать хотела защитить ее от комплекса неродной дочери при отчиме, но у нее ничего не вышло – она стала падчерицей, Золушкой при жестокой и капризной мачехе…

– Не очень-то такое решение упростило наши взаимоотношения, – проговорила Полина наконец.

В комнате вновь повисла тяжелая тишина. Казалось, она была соткана из всех недомолвок, из всех обид и ошибок, накопившихся в жизни Полины за двадцать шесть лет.

– Прости меня, девочка, – проговорила наконец Кира Яковлевна едва слышным, надтреснутым голосом. – Прости, если я в чем-то перед тобой виновата…

– Вы ни в чем не виноваты, – отозвалась Полина, – так уж сложилась моя судьба.

Ей показалось, что Кира Яковлевна хочет сказать еще что-то, но не решается. Полина молча ждала, не пытаясь торопить ее. Наконец старушка взглянула на часы и проговорила:

– Я, конечно, всегда рада тебе, но ко мне сейчас должны прийти… на консультацию, довольно сложный случай…

– Конечно, Кира Яковлевна! Спасибо вам! – Полина направилась к выходу.

По дороге домой она перебирала в уме все, что ей удалось сегодня узнать.

Сергей Серегин не был ее отцом. Ее отцом был художник Аркадий Глебович Летунов. Конечно, это очень важно, но не имеет прямого отношения к ее сегодняшним проблемам. Сейчас ей гораздо важнее понять, кем в действительности являлся ее покойный муж. Человек, которого она по привычке называла Ильей, но которого в действительности совершенно не знала.

Кем он был? Что делал до того, как появился в Петербурге, до того, как вошел в ее жизнь?

Один кусок его биографии ей удалось раскопать: фиктивная женитьба на Глафире Савеловой, жизнь в Мезенске. А что он делал до того? Где жил? Чем занимался? Все его прошлое состояло из одних вопросов, из одних белых пятен.

И еще одно, может быть, самое важное: что он хотел сообщить ей, оставив у Ивана мешочек с набором странных, бесполезных на первый взгляд вещиц?

В действительности предметы оказались вовсе не бесполезными, один из них помог ей разговорить Глафиру, другие привели в банк, а потом в мастерскую Летунова, где Полина сделала такое важное для себя открытие… Но если муж направлял ее поиски, значит, сам уже знал тайну ее происхождения?

Но откуда? Какое отношение он имел ко всей этой истории? И куда должны ее привести дальнейшие поиски?

Пока вопросов было гораздо больше, чем ответов.

Полина вспомнила разговор с Кирой Яковлевной. Под конец ей показалось, что та чего-то недоговаривает. Она и выпроводила ее из дома, чтобы прекратить разговор, который мог навести на какую-то опасную тему…

За размышлениями Полина чуть не проехала свой дом.

– Стой, стой! – закричала она водителю маршрутки в последний момент.

Тот затормозил, но недовольно проворчал:

– Заранее говорить нужно!

Глафира, в просторном халате в крупный розовый цветочек, пила на кухне чай. На столе стояли банка абрикосового конфитюра, печенье, колбаса и сыр.

– Привет! – Она обрадовалась Полине, как старой знакомой. – Тебе чаю налить?

– Мне бы чего покушать, – вздохнула Полина.

– Уж это точно! – согласилась Глафира и тут же выдала известную фразу: – Чай не водка, много не выпьешь!

Она обтерла пот с малиновой физиономии кухонным полотенцем, из чего Полина сделала вывод, что сама Глафира так не считает и что пол-литровая кружка с чаем, стоящая перед ней, далеко не первая.

– Однако, подруга, чем богаты, тем и рады! – Глафира кивнула на стол. – Отчего холодильник у тебя новый, большой, красивый, а пустой? В такой-то агрегат ужас сколько продуктов уместить можно!

– Зачем мне одной-то… – вздохнула Полина.

– Ну-ну… – По интонации было ясно, что с таким утверждением Глафира не согласна.

Она отрезала большой ломоть хлеба, огорченно поцокала языком, мол, жаль, масла нет, и аккуратно устелила хлеб кусочками сыра и колбасы.

«Еще бы варенья сверху положила!» – раздраженно подумала Полина.

Глафира усовестилась и разрезала бутерброд пополам.

– Мне ехать скоро, – заговорила она, жуя, – и вот знаешь, я ночь не спала, все думала…

Полина едва не подавилась чаем – это Глафира-то ночь не спала? Да от ее храпа стены дрожали!

– Ты вот давеча спрашивала, не осталось ли после Николая каких-нибудь бумаг? – продолжала Глафира раздумчиво. – Так вот, я тебе покажу одну вещь…

Она обтерла руки о халат и кинулась в комнату. А вернувшись, вручила Полине фотографию.

Обычный черно-белый снимок. Старый, пожелтевший и стершийся по углам. Трое молодых парней стояли, обнявшись, на фоне подбитого танка. Полина вгляделась и не поверила своим глазам. На нее смотрел улыбающийся Илья – совсем молодой, вихрастый, с широкой жизнерадостной улыбкой. Рядом с ним… да ведь это Иван – тот самый сторож из Приветнинского, тоже молодой и даже красивый. Вот уж не подумала бы никогда, что жизнь может так обломать человека… Третьего Полина не знала. Парни были в лихо заломленных десантных беретах, за ними виднелся край глинобитного дома, сзади расстилалась пустыня – серая, пыльная, недобрая. А вдалеке – горы…

– Я так понимаю, что это Афганистан, – заговорила Глафира. – По годам подходит, уж больно Николай молодой. Тут видишь, как получилось… За несколько дней до того, как утонуть, Николай уборку у себя в комнате делал. Бумаги какие-то разбирал, сам подметал и даже пыль вытер. Теперь-то я понимаю, что он в порядок все приводил, потому что надумал смерть свою инсценировать. А тогда приходит он со свертком на кухню и говорит: «Сожги, Глафира, в печке». Вечером спрашивает: «Сожгла?» – «Угу, – говорю, – сожгла», а сама его сверток в сторонку отложила, поскольку печка и так бумажного сору полна была. А уж после того, как пропал он, поглядела в пакет. Там газеты были старые, ведомости какие-то, письма и вот эта фотка. Ну я и оставила на память, потому что у Николая никаких фотографий не было, он сниматься отчего-то не любил… А сейчас подумала – раз ты ко мне по-хорошему, то и я к тебе по-человечески. Ты ведь могла меня вчера на улицу выгнать, а все ж приютила, ночлег дала, стол накрыла. И ты уж меня извини, если что не так…

Глафира пошла в комнату собираться, а Полина уставилась на снимок. На нем не было никакой подписи, никаких имен или инициалов, никакой даты.

Ночью Полина не спала, хотя теперь ей никто не мешал. В квартире стояла могильная тишина, даже с улицы не доносилось никаких звуков.

Спать не давали тяжкие думы. Слишком многое узнала сегодня Полина о себе. Надо же, она-то считала Серегина своим родным отцом! Любила его, искала утешения после смерти матери только у него – больше у них никого не было.

Полина плохо помнила первый год после смерти мамы. Кажется, она пошла в школу, папа много работал, а заботы о девочке взяла на себя соседка исключительно по доброте душевной. Полина очень скучала по маме, раньше ведь они почти все время были вместе. Если бы хоть иногда папа брал свою дочку на колени и разговаривал с ней о прежних днях, если бы рассматривал с ней вместе книжки с красивыми картинками, если бы интересовался успехами в школе! Соседка, тетя Настя, была женщина простая, тоже особенно не вникала в переживания семилетнего ребенка. Спасибо, что накормит, и обстирает, и в школу проводит, а вечером спать уложит и посидит рядом, чтобы девочке не было страшно одной в пустой темной комнате.

– Жениться мужику надо… – судачили соседки во дворе, – не дело это – дом без хозяйки…

И через некоторое время стала захаживать к ним Валентина. Полине она не нравилась – сама вроде ласковая, голос сладкий, приторный, а глаза равнодушные, пустые. Волосы завиты «мелким бесом», как говорила тетя Настя, руки всегда потные, липкие, а пальцы толстые, как любительские сардельки. У мамы пальцы были тонкие, ногти красивые. И колец она никогда не носила, а Валентина понацепит всяких-разных… однажды Полину чуть до крови не расцарапала. И пахло от нее духами так сильно, что чихнуть хотелось. Платья всегда яркие, цветы на них крупные, так что в глазах рябит.

К чаю приносила Валентина торт, такой же приторный, как сама, или пирожки. Полина представляла, как она касается теста своими липкими пальцами, и есть пирожки не хотела. Но мама учила ее прилично вести себя за столом, не отказываться и говорить «спасибо», и девочка привычно поступала так. Валентина даже подарки ей покупала – заколки дешевенькие, резинки для волос, всякую дребедень. На ночь Валентина никогда не оставалась. Очевидно, отец стеснялся семилетней дочери – дети ведь все понимают.

Прошел год после смерти мамы, и вот Серегин, которого Полина и сейчас в мыслях по привычке называла отцом, сказал как-то, смущенно отведя глаза в сторону:

– Ну, Поля, вот Валентина теперь будет твоей мамой.

Полина убежала к тете Насте и долго плакала там на старом диване с продавленными пружинами. Ей было жалко маму – такую красивую и молодую, жалко Валентину – разве сумеет она быть мамой? Разве такие мамы бывают?

Так и зажили. Валентина после замужества очень изменилась. Исчезли пестрые платья и ярко-красная помада. И мелкая «химия» на голове тоже исчезла. Теперь Валентина расхаживала по дому в вылинявшем ситцевом халате и целыми днями ворчала, что порядка нет и как люди могли жить в такой грязи. Тетя Настя в подобных случаях обидчиво поджимала губы и уходила к себе.

Сергей после женитьбы выглядел не слишком счастливым. Он как-то сразу постарел, говорил тихим виноватым голосом, в глаза никому не смотрел. На стадион по выходным они больше не ходили – вместо футбола практичная Валентина приспособила мужа к домашнему хозяйству. Она быстро усвоила манеру покрикивать на него при людях и называла в разговорах не по имени, а «мой». Полину же и вовсе никак не называла. Да и Полина никак к ней не обращалась, хоть папа велел ей звать Валентину мамой.

Через год Валентина сильно располнела и подурнела. Лицо у нее пошло неровными коричневыми пятнами, губы выворотило, как у негра. И тетя Настя объяснила Полине, что у них в семье ожидается прибавление семейства.

И правда, через два месяца Валентина родила близнецов – Мишку и Гришку.

И снова переменилась. Если раньше, собираясь выйти замуж за Серегина, она притворялась ласковой и приятной, жалела на словах сиротку Полину, даже пекла пироги, а потом, добившись своего, стала к Полине совершенно равнодушной – просто не замечала ее существования, то теперь все сказки про злую мачеху и несчастную падчерицу стали для девочки явью.

Валентина шипела на нее, называла неуклюжей лентяйкой, загружала домашней работой, жаловалась соседкам на ее грубость и нелюдимость. К тому времени тетя Настя уехала в большой город к дочери нянчить внуков, остальные соседки не слишком интересовались их семейной жизнью. Валентина была хоть и небольшого ума, но по-житейски хитра – сумела ведь женить на себе Сергея, притворившись славной и заботливой. Так и сейчас, она никогда не кричала и не ругала Полину при посторонних. И никогда ее не била – останутся синяки, кто-то заметит, и пойдет гулять молва, что сиротку обижают. Зато жужжала и жужжала мужу в уши про то, какая Полина неблагодарная и неласковая, как она, Валентина, к ней всей душой, а девчонка норовит нагрубить и от работы домашней отлынивает, вот уж не в отца пошла…

И добилась своего, заставила Сергея проговориться, что Полина ему неродная дочь. В тот день девочка вернулась пораньше из кружка по рисованию – учительница заболела, их и отпустили. Близнецы были еще в садике, а Валентина с Сергеем скандалили злым шепотом.

– Ну и дурак же ты был, ну и идиот! – шипела Валентина. – Надо же было на такое согласиться! Вот теперь придется до восемнадцати лет тянуть чужого ребенка…

– Замолчи! – закричал Сергей и выскочил из комнаты. – А, Поля, ты что так рано сегодня?

Валентина зыркнула на падчерицу злыми глазами и прикусила язык. Но с тех пор смотрела на Полину с открытой ненавистью. Сергей все больше времени проводил вне дома, от него стало попахивать спиртным, Полине в глаза он смотреть и не пытался.

Теперь-то Полина понимала, что мачеха с ума сходила от бессильной злобы. Сергей, женившись на маме, удочерил Полину по закону. И теперь ничего нельзя было сделать, ведь удочеренный ребенок имеет все права, так что ни в детский дом, ни в интернат Полину не взяли бы.

Тогда же Полина считала Сергея единственным близким человеком и мечтала только поскорее вырасти и пойти работать, чтобы мачеха не попрекала куском и не называла дармоедкой. С братьями она никак не могла найти общего языка – те росли злыми, капризными и ленивыми, все время дрались между собой или подстраивали Полине мелкие гадости.

Так и жила она, стараясь не показывать свои обиды, но часто засыпая в слезах. Сергей, кажется, не замечал ее страданий, а если и замечал, не подавал виду. Ему так было проще. Как всякий мужчина, он старался делать вид, что ничего не происходит.

И тянулась бы, тянулась ее безрадостная жизнь, если бы не случилось однажды событие, внешне совершенно незначительное, но приведшее к ужасным последствиям.

Дело было в воскресенье. Валентина на кухне готовила обед, Сергей в гараже возился со своей развалюхой-«пятеркой», Полина перешивала старую кофточку, а восьмилетние близнецы, как всегда, маялись дурью и слонялись по дому, не зная, чем бы себя занять.

И тут Мишке, который всегда отличался большей предприимчивостью, пришло в голову достать со шкафа модели машинок, которые Сергей от греха убрал на самый верх. Гришка, который всегда поддерживал брата в любых начинаниях, подтащил к шкафу стул, взобрался на него и потянулся за машинками. Мишка в нетерпении прыгал вокруг него и задел стул. Гришка покачнулся, схватился за то, что подвернулось ему под руку… и тут же раздался жалобный звон бьющегося хрусталя.

Полина отбросила шитье и поспешила на помощь близнецам. Как бы она к ним ни относилась, ей вовсе не хотелось, чтобы они переломали себе конечности.

Однако, когда она вбежала в комнату, близнецы оказались в полном порядке. Они даже оттащили стул на прежнее место. Зато пол в комнате был усеян осколками хрусталя.

Полина не сразу поняла, что случилось.

А на шкафу, рядом с моделями машин, стояла главная ценность Сергея – хрустальный кубок, который он получил лет двадцать назад, когда их команда заняла первое место на районном чемпионате по футболу.

Видимо, та победа явилась самым волнующим событием в жизни Сергея, а может быть, и вообще единственным событием, достойным упоминания. Во всяком случае, он доставал кубок по большим праздникам, тщательно протирал его и с гордостью показывал близнецам. А если в дом приходили редкие гости, он и гостям демонстрировал доказательство своей былой спортивной славы.

Полина не придала значения случившемуся. Убедившись, что близнецы не пострадали, она хотела сходить за шваброй и собрать осколки, но тут Мишкины глаза заблестели, он переглянулся с братом и крикнул громким визгливым голосом:

– Мам! А Полька папину вазочку разбила!

– Что ты болтаешь? – недоуменно проговорила Полина. – Вы же сами…

– Мам! Полька разбила! – подхватил Гришка вслед за братом.

Из кухни, вытирая руки о фартук, появилась Валентина.

– Ну, что тут у вас произошло?

– Мам, она разбила! Разбила! – в один голос заверещали Мишка с Гришкой.

– Да это они… – отмахнулась Полина. Она все еще не понимала масштабов происшествия.

– Какая же ты неблагодарная! – начала Валентина свою обычную песню, поджав губы и испепеляя падчерицу ненавидящим взглядом. – Я о тебе забочусь ровно как о собственных детках, кормлю, пою и воспитываю как родную, а ты вместо благодарности пакостничаешь исподтишка! Собственному отцу неприятность сделала, так мало того – норовишь на безответных детей все свалить!

– Да какие они безответные? – вскипела Полина. – Они вредные и злые! Как раз они все на меня свалить норовят… Вы поглядите на них – у них же на лице все написано!

– Нет, она, Полька, разбила, а на нас говорит! – выкрикивали мальчишки. А хитрый Мишка уже собрался зареветь – он давно научился плакать по заказу.

– Идите ко мне, мои маленькие! – заквохтала Валентина, и оба малолетних хулигана уткнулись в ее юбку. – Идите ко мне, мои деточки, я вас в обиду никому не дам… Надо же, какая ты злая! – повернулась она к Полине. – Посмотри, до чего ты довела Мишеньку! И ведь знаешь, какой он болезненный, как он все переживает…

– Не болезненный он, а хитрый, – вяло отбивалась Полина, заметая в совок осколки спортивной славы. – Сам разбил, а на меня сваливает…

– Немедленно прекрати! – заорала Валентина. – Совесть надо иметь! Как маленькие дети могли дотянуться до шкафа? Ты хоть если врешь, так ври поумнее!

Полина вдруг почувствовала тоску и усталость. Ей так надоели бесконечные обвинения, оскорбления и попреки… До сих пор она терпела только ради отца, да еще потому, что деваться ей было некуда. Она хотела что-то возразить, хотела объяснить Валентине насчет придвинутого стула, но увидела поджатые губы мачехи, ее полные неприязни глаза и поняла, что объяснять ей что-то бесполезно, что никакие ее оправдания Валентина и слушать не будет. Замела оставшиеся осколки и вышла, не говоря ни слова.

Через полчаса вернулся из гаража Сергей, тщательно вымыл руки, и все уселись обедать.

Заметив царящее за столом напряженное молчание, поджатые губы Валентины и опущенный взгляд Поли, Сергей недовольно фыркнул:

– Ну что у вас тут случилось? Опять поцапались? На пять минут нельзя вас одних оставить!

– Полька вазочку разбила! – выпалил Гришка.

– Твою вазочку разбила! – подхватил Мишка.

– Какую еще вазочку? – переспросил Сергей, откладывая ложку.

– Ты кушай, кушай, Сережа, а то суп остынет, – проговорила Валентина фальшиво-примирительным голосом.

– Да что такое случилось? – гаркнул Сергей, приподнимаясь.

– Ты ее все время защищаешь, – ледяным голосом произнесла Валентина, закрывая суповую кастрюлю крышкой, – вот и получи результат своего воспитания!

– В чем дело-то?

– Твоя дорогая дочь, между прочим, разбила твой кубок и хотела свалить на детей!

– Мой кубок? – Ахнув, Сергей вскочил из-за стола и бросился в соседнюю комнату.

Через секунду он влетел обратно красный от возмущения и подскочил к Полине:

– Как ты могла?! Мой кубок, мой спортивный трофей… единственная вещь, которой я дорожил…

– Нет, папа, не я… – пролепетала Полина, отстраняясь, – они… близнецы…

– Ты слышишь? – трагическим голосом проговорила Валентина. – Она совсем завралась! Не останавливается перед тем, чтобы свалить собственный проступок на невинных детей! Вот к чему приводит твое постоянное попустительство!

– Да что же это? – с тоскливой злостью выкрикнул Сергей. – Никакого уважения в собственном доме!

– Каждый раз, когда я говорила, что она злая, неблагодарная девчонка, ты вставал на ее сторону!

– Но правда же не я… – повторяла Полина.

– Всякое может случиться, но имей смелость признаться! Имей мужество сказать правду! – рявкнул Сергей. И с размаху ударил ее по лицу.

Полина отлетела в сторону. Лицо горело, как от ожога.

Но гораздо сильнее болело что-то внутри, что-то, о чем еще сегодня утром она не подозревала.

Ее никогда не били, а уж тем более он, отец… Полине было непереносимо больно! Она не могла вынести такого унижения… Не могла больше оставаться в этом доме…

Она схватилась за пылающее лицо и вылетела прочь из квартиры.

Часа два Полина ходила по городу, не разбирая дороги, сжимая кулаки и глотая злые, горькие слезы.

Заметив, что на нее оглядываются прохожие, постаралась взять себя в руки, успокоиться. Впрочем, успокоиться было невозможно, но Полина постаралась хотя бы, чтобы на лице не читались так отчетливо все ее эмоции.

Устав бесцельно бродить по улицам, она села на скамейку возле Дома культуры, прикрыла глаза. И все равно перед нею все еще стояло красное от гнева лицо отца, неприязненно поджатые губы Валентины.

Вернуться к ним она не могла.

Что делать? Куда идти? Пойти к единственной подружке Верочке Кольцовой? Но сегодня воскресенье, дома Верочкины родители, Ксения Романовна начнет выспрашивать, переглядываться с мужем, любопытно блестя глазами… Только не это!

Ко всему прочему, у Полины подвело живот от голода – к обеду она не прикоснулась, а за завтраком выпила только чашку молока. У Верочки ее хотя бы покормят…

– Девушка, не хотите выпить хорошего вина? – раздался вдруг рядом с ней гнусавый вкрадчивый голос.

Полина открыла глаза, испуганно оглянулась.

Рядом с ней на скамейке сидел потертый тип лет пятидесяти – прилизанные сальные волосы, падающие на воротник несвежей рубашки, маленькие бегающие глазки, плечи, усыпанные перхотью. Увидев, что Полина посмотрела на него, он придвинулся, шумно сглотнул, поправил воротник.

– Я живу очень близко, – проговорил вполголоса, – у меня есть хорошее вино, колбаса…

Полина увидела совсем рядом его руку с короткими пальцами, густо поросшими вьющимися рыжими волосами, и почувствовала тошноту, отвращение. И еще жуткий, животный страх.

– Ну что же вы, девушка? – тянул мерзкий тип. – Пойдемте ко мне, выпьем вина, послушаем иностранную музыку… А можно даже кино посмотреть. Очень интересное кино! – Он выразительно подмигнул ей и еще немножко придвинулся, всего на несколько сантиметров.

Вот так и выглядят настоящие маньяки – вкрадчивый голос, сальные волосы, сильные короткопалые руки… И ведь еще немного – и она может дойти до такой степени отчаяния, что пойдет с ним куда угодно, прекрасно понимая, чем это кончится!

Полина вскочила со скамейки, бросилась прочь, а сзади еще доносился разочарованный голос:

– Куда же вы, девушка? А как же вино, и кино, и музыка?

Она бежала несколько кварталов, потом устала, перешла на шаг. Навстречу попалась соседка, Вероника Павловна. Увидев Полину, приостановилась, удивленно спросила:

– Ты куда, Поля?

– В магазин… – ответила девушка вполголоса.

– В какой магазин? – переспросила та. – Разве нет ближе? И что ты в таком виде…

Но Полина уже прошла мимо, свернула за угол, чтобы не видеть знакомых лиц, не слышать никаких вопросов, а самое главное – ничего на вопросы не отвечать…

Она быстро шла еще несколько минут и вдруг остановилась, огляделась по сторонам.

Блуждая по городу, она забрела на пустырь неподалеку от железнодорожной станции. На краю пустыря стояли заколоченные здания заброшенных пакгаузов, между ними притулился чей-то дровяной сарай. Невдалеке, возле поросших крапивой и бурьяном запасных путей, разлеглась стая бездомных собак. Некоторые собаки дремали, некоторые почесывались или зевали, широко открывая пасть. Крупный рыжий пес, который, видимо, был вожаком сообщества, приподнял морду и уставился на Полину долгим внимательным взглядом.

Опасливо взглянув на стаю, Полина медленно повернулась и пошла обратно.

Ее дорога пролегала мимо пакгауза. Свернув за него, Полина увидела группу парней и девчонок, которые пили пиво и лениво переговаривались, расположившись на крыльце.

Это были совсем молодые ребята, скорее подростки, и в их свободных позах, во взглядах и словах, которыми они перебрасывались, было что-то, что делало их похожими на бездомных собак.

В центре группы полулежал рослый парень с темными длинными волосами и едва проступающей над верхней губой темной полоской усов. Полина вспомнила, как один раз видела его возле школы, а Верочка шепотом сообщила ей, что это известный в городе хулиган Кеша Ломоть.

– Эй, ты куда торопишься? – крикнул Кеша, заметив Полину.

Не отвечая, девушка прибавила шагу. За спиной раздался чей-то смех.

– Я тебе говорю! – повторил парень. – Ты что – глухая?

– Она не только глухая, она и слепая! Делает вид, что не видит нас! – раздался визгливый девичий голос.

Полина еще прибавила шагу, потом перешла на бег, понимая, что этого делать нельзя, нельзя показывать свой страх, но не имея уже сил остановиться. Вслед ей понеслись свист и улюлюканье.

Полина поспешно завернула за какой-то сарай, еще за один… и испуганно попятилась: перед ней оказалась та самая стая бездомных собак, которую она видела возле путей.

– Не беги, – услышала она вдруг совсем рядом негромкий спокойный голос.

Обернувшись, увидела Кешу. Парень стоял у нее за спиной и чуть заметно улыбался, скривив тонкую щеточку усов.

– Не беги, – повторил он. – Звери этого не любят, могут наброситься всей сворой.

Рыжий пес, вожак, смотрел на Полину с тем же насмешливым интересом, что и Кеша. Рядом с ним вертелась небольшая черная собака. Она поглядывала на людей, негромко рычала, вздыбливая шерсть на загривке и показывая клыки.

– Пойдем. Только не спеши, а то они разозлятся, – повторил Кеша.

– А вы? – спросила Полина, окинув его долгим оценивающим взглядом.

Кеша был рослый, широкоплечий, темные волосы лежали неровной свободной волной. А глаза его – темные, то ли насмешливые, то ли угрожающие – чем-то походили на глаза собачьего атамана.

– Не бойся, мы не покусаем! – усмехнулся парень. – По крайней мере, пока я не рассержусь. – И добавил совсем другим тоном: – Пива хочешь?

– Хочу! – неожиданно для самой себя согласилась Полина.

Кеша протянул ей банку, и они зашагали рядом.

На крыльце пакгауза их появление приняли довольно спокойно, только одна девчонка, рыжая и коренастая, с россыпью крупных веснушек на носу, что-то недовольно проворчала. Но Кеша взглянул на нее исподлобья, и та затихла.

Полина глотнула еще пива, и ей стало море по колено.

– А у вас пожрать что-нибудь есть? – спросила она, почувствовав новый приступ голода.

– Прямо ресторан тебе здесь! – фыркнула рыжая.

Но Кеша прикрикнул на нее и протянул Полине пачку чипсов.

– Потом еще что-нибудь достанем, – пообещал он.

От чипсов есть захотелось еще больше, но это было уже неважно. Важно было, что можно никуда не идти, ни о чем не думать. Новая компания показалась ей привычной, своей, она смеялась шуткам, хотя не всегда их понимала. И ее вроде бы признали, приняли, только рыжая все еще фырчала недовольно.

День склонялся к вечеру, но никто и не думал расходиться. Наоборот, все словно оживлялись, как будто чего-то нетерпеливо ждали. Реплики становились все оживленнее, но Полина их совсем не понимала.

– А она пойдет с нами? – спросил один из парней, покосившись на Полину.

– Пойдет, пойдет! – усмехнулся Кеша. – Куда же ей деваться?

– Зря ты ее привел, нельзя ее брать с собой! – окрысилась рыжая. – Она нас заложит!

– Да никого она не заложит. Правда, Полька? – Кеша исподлобья взглянул на нее.

– Я никогда никого не закладывала! – отозвалась Полина, но в душе у нее шевельнулся страх.

Наконец совсем стемнело.

Кеша поднялся, лениво потягиваясь, и проговорил:

– Ну, пора! Все готовы?

Оглядев компанию, он нырнул под крыльцо и достал оттуда загнутый на конце ломик.

– Куда мы собираемся? – спросила Полина, зябко поежившись.

– Не дрейфь, сейчас узнаешь…

Компания двинулась по проходу между пакгаузами, потом вдоль заброшенных путей. Разговоры прекратились, ребята шли в напряженной тишине, невольно сбившись в плотную группу. Лица заострились, движения стали настороженными и опасливыми.

Полине показалось, что они еще больше стали похожи на стаю бездомных собак, с которой делили территорию.

– Куда мы идем? – снова спросила она, инстинктивно понизив голос.

Кто-то из парней попытался в ответ пошутить, но его голос повис в напряженной тишине.

Тем временем совсем стемнело.

Они вышли к маневровым путям, где стоял задержавшийся на станции товарный состав. Далеко впереди слышался негромкий разговор, мелькнул огонек сигареты. Кеша внимательно оглядел свою команду, подал условный знак. Пригнувшись, ребята подбежали к составу, пробежали вдоль него подальше от сторожа. Кеша остановился возле одного вагона, негромко свистнул, проговорил, показывая на сделанный мелом крест:

– Вот тот вагон, точно. У меня конкретная наводка… Топа, ты стоишь на шухере!

Один из парней отбежал в сторону, замер, вглядываясь в темноту. Остальные сгрудились возле выбранного вагона. Откатная дверь была заперта на тяжелый висячий замок, поверх него болталась свинцовая пломба. Кеша, настороженно оглядевшись, подцепил замок своим ломиком. Негромко хрустнуло, и замок вместе с пломбой отлетел в пыльную траву. Кеша с одним из парней навалились на дверь, откатили ее в сторону. В ночной тишине скрип двери показался Полине оглушительным.

– Работаем! – вполголоса скомандовал Кеша.

Вся команда бросилась в вагон и принялась торопливо потрошить картонные коробки, заполнявшие его до половины.

– Что за фигня? – раздался через полминуты в темноте чей-то удивленный голос.

В темноте вспыхнул фонарик, осветил возбужденные лица ребят, разорванные коробки, валяющиеся на полу странные резиновые морды, стеклянные кружки глаз…

– Тут же противогазы! – негромко воскликнул кто-то из парней. – Ломоть, ничего себе твоя конкретная наводка! Кому эта дрянь нужна?

– Не может быть! – пробормотал Кеша. – Там должны быть магнитофоны и телики…

Вдруг снаружи донеслись какие-то голоса, свистки, собачий лай.

– Полундра! – крикнул Кеша. – Смываемся! Топа, сволочь, прозевал шухер!

Ребята кинулись прочь из вагона, налетая в темноте друг на друга, испуганно матерясь, спотыкаясь о коробки с противогазами. Полина выскочила на насыпь, бросилась бежать. Навстречу ей метнулись какие-то люди, мелькнул свет фонаря. Она, как заяц, сиганула в сторону, перед ней снова оказался состав. Она нырнула под него, перекатилась по шпалам, вынырнула с другой стороны вагона.

Здесь было тихо.

Полина поднялась, отряхнула платье, огляделась по сторонам и побежала в темноту.

Вдруг в лицо ей ударил яркий свет фонаря, и хриплый голос проговорил:

– Никак пацанка! А вот мы ее…

Полина взвизгнула, отскочила в сторону, но огромная тень бросилась наперерез, на нее дохнуло запахом застарелого перегара, злобы и машинного масла, и грубая рука вцепилась в ее плечо.

– Куда ж ты, зараза? – хрипло прозвучало из темноты. – А вот мы щас тебя оприходуем… щас оприходуем…

Вдруг рядом с первой мелькнула вторая тень, поменьше, что-то громко хрустнуло, и сжимавшая плечо Полины рука обмякла. Страшный человек покачнулся, рухнул на землю, выронив фонарь. Фонарь откатился, луч света упал на заросшее густой щетиной, перекошенное от изумления лицо, широко открытый круглый глаз. На земле рядом с неподвижной головой быстро расплывалось темное пятно.

– Полька, ты что стоишь? – окликнул ее из темноты знакомый голос. – Бежим!

– Кеша, ты, что ли? – прошептала Полина, не в силах оторваться от изумленного мертвого лица. – Ты его… убил?

– А ты бы хотела, чтобы он тебя трахнул? – зло прошипел из темноты Кеша. – Ну, бежим или ты здесь остаешься?

– Чем… чем ты его? – шептала она.

– Кирпичом. Да какая разница – чем! Ты бежишь или нет?

Он потянул ее за руку, и она наконец пришла в себя, сбросила оцепенение и побежала следом за ним в темноту. Сзади доносились свистки, голоса, собачий лай.

Впереди по путям медленно двигался еще один товарный состав. Они поравнялись с ним, побежали вдоль вагонов. Одна из дверей была полуоткрыта, Кеша ловко подпрыгнул, уцепился, запрыгнул внутрь, подал ей руку.

Они оказались в душной темноте, пахнущей пылью и плесенью. Кеша задвинул дверь, посветил фонариком. На полу валялась груда пустых мешков.

– Ну вот, считай, сбежали? – проговорил он удовлетворенно. – И поедем с комфортом, прямо как в первом классе.

– Ты его убил… – проговорила Полина, уставившись на парня.

– Да прекрати! – выпалил тот. – Что ты заладила – убил, убил? Не было ничего, понятно? Кто видел это? Мы с тобой? Так мы забудем! Считай, уже забыли. Я уже точно забыл. И ты забудешь, если не хочешь загреметь на зону!

Несмотря на уверенные слова, голос его дрожал, и Полина поняла, что Кеша сам напуган. Странным образом это ее немного успокоило. Но самое главное, взяла свое невыносимая усталость бесконечного дня. Она уселась на груду мешков, потом прилегла. Состав постепенно набирал скорость, и его ритмичная раскачка успокаивала, убаюкивала Полину, так что она и сама не заметила, как заснула.

Потом Кеша лег рядом с ней, полчаса ворочался, но тоже заснул, и во сне они прижались друг к другу, чтобы согреться.

Проснулась Полина оттого, что состав стоял. В вагоне было темно, но сквозь неплотно прикрытую дверь проникал солнечный свет. Девушка приподнялась, огляделась.

Кеши рядом с ней не было. Его вообще не было в вагоне.

Она хотела встать, отправиться на поиски, но вдруг дверь вагона откатилась, и в светлом проеме появилась сутулая, приземистая фигура в милицейской форме.

Полина попыталась спрятаться, зарыться в мешки, но милиционер ее уже заметил.

– Ух ты, какая тут мышка прячется! – проговорил он насмешливым тоном. – Откуда ж ты такая приехала?

– Я… ниоткуда… я случайно… – забормотала Полина, оглядываясь по сторонам и прикидывая, как бы смыться.

– Случайно, говоришь? – протянул мент. – А ты случайно не из Слуцка? Там вчера заваруха была на станции, пацаны зачем-то вагон с противогазами вскрыли… Само собой, всех переловили, кроме двоих – парня с девчонкой. Они сбежали, да при том сторожа грохнули… Так вот, случайно не ты ли?

– Не я! – испуганно выпалила Полина и стремглав бросилась к двери. Но мент, немолодой и с виду неуклюжий, неожиданно ловко метнулся наперерез, ударом кулака сбил с ног, навис над ней и проговорил:

– А я думаю, что ты. Парень твой сбежал, а ты попалась, так что теперь тебе за все придется отвечать.

– Дяденька, отпустите меня! – взмолилась Полина, уставившись на мента круглыми, полными отчаяния глазами. – Я не виновата… я ничего не сделала… я даже кубок не разбивала, его близнецы уронили…

– Какой еще кубок? Какие близнецы? – недоуменно переспросил мент. – Да мне, в общем, без разницы… Короче, пойдешь со мной!

Он рывком поднял ее с пола, выволок из вагона.

Здесь путей было не в пример больше, чем в Слуцке, – бесконечная паутина рельсов сходилась и расходилась, теряясь за горизонтом. Кое-где на них стояли составы, дальше виднелись приземистые складские корпуса, еще дальше – голубоватое здание вокзала.

– Дяденька, а где мы? – жалобно спросила Полина.

– Ртищево, – отозвался мент.

– Дяденька, отпустите меня…

Тот даже не удостоил ее ответом.

Они пересекли бесчисленные пути, вышли на пристанционный пустырь. Здесь стоял потрепанный милицейский газик. Мент втолкнул Полину внутрь, сам сел за руль, и машина тронулась.

Мимо проплывали пыльные безлюдные улицы, невысокие провинциальные домики с кружевными старомодными занавесками и геранью на окнах, выпирающие из-за заборов яблоневые сады. Полина поняла, что Ртищево, куда ее случайно занесло, – маленький городок при крупной железнодорожной станции.

Газик проехал через весь город и остановился перед двухэтажным кирпичным зданием. Мент заглушил мотор, вывел Полину из машины, втолкнул в дверь.

Они пересекли холодные сени, заваленные каким-то барахлом – старыми пальто, ватниками, прислоненным к стене велосипедом без одного колеса, подвешенным над ним ржавым корытом. Оттуда попали в комнату.

Полина почувствовала омерзение – такой здесь царил закоренелый, устоявшийся бардак. На полу, возле незастеленной кровати, валялся рваный шерстяной носок, рядом с ним – комья пыли. На стуле свалено грязное белье, на столе, застеленном газетами, стояла сковорода с недоеденной картошкой и ковшик со слипшимися пельменями, тут же лежал кусок селедки.

Несмотря на отвращение, Полина при виде еды почувствовала приступ голода и невольно сглотнула горькую слюну.

Мент перехватил ее взгляд и довольно ухмыльнулся:

– Жрать хочешь?

– Ничего я не хочу… – упрямо пробормотала Полина.

– Хочешь, хочешь! – возразил мент. – Вот и отлично! Ты у дяди Юры с ладони жрать будешь, как собака. Ты, девонька, должна запомнить раз и навсегда: дядя Юра – твой хозяин, и что он скажет, то ты и должна делать! Скажет дядя Юра прыгать – будешь прыгать, скажет лягушку дохлую съесть – сожрешь как миленькая!

Полина угрюмо молчала. Тогда мент смерил ее мрачным взглядом и проговорил:

– Упорная, да? Ничего, мы и не таких видали! Пару дней не поешь – шелковая будешь. А если очень станешь выпендриваться – оформлю задержание, и пойдешь за убийство того сторожа…

Он подошел к стене, завешенной вытертым ковром, на котором был грубо намалеван олень на горной вершине, отогнул край. За ним оказалась потайная дверка. Мент открыл дверку, втолкнул в нее Полину и, пригнувшись, шагнул следом. За дверкой оказалась узкая, как кишка, комнатка с голыми стенами, значительную часть которой занимала железная койка, накрытая грубым серым одеялом, под потолком висела лампочка без абажура.

– Вот здесь теперь будет твой дом! – заявил мент. И тут же ловким движением защелкнул на левой руке Полины браслет наручников. Второй браслет, соединенный с первым цепочкой, он пристегнул к спинке кровати.

– Эй, вы что делаете? – вскинулась Полина. – Здесь что, домашняя тюрьма? Да я лучше под суд…

– Под суд ты всегда успеешь, – осклабился мент. – И на зону успеешь, она от тебя никуда не уйдет. Только зря ты туда торопишься. Ты, девонька, не знаешь, как там хорошо. Не знаешь, что уголовницы с такими, как ты, делают. И не советую тебе узнавать!

– Там хоть кормят… – проворчала Полина.

– Не бойся, я тебя тоже покормлю. Особенно если ты попокладистее будешь…

– Да чего вы от меня хотите? – простонала Полина. – Переспать со мной?

– Ой, девочка, много ты о себе воображаешь! – захохотал мент. – Стал бы я из-за такой ерунды головной болью обзаводиться! Да мне такие тощие и не нравятся… Нет, детка, ты на меня работать будешь, а что за работа – позже узнаешь, когда обломаешься да сговорчивее станешь. А пока полежи, отдохни, сил наберись… Я ведь не изверг! – И он вышел из потайной комнатки, закрыв за собой дверь.

«Отдохни…» Легко сказать!

Полина попробовала прилечь на узкую койку, но она была жесткой и неудобной. Кроме того, никак не удавалось пристроить прикованную руку. Вдобавок в комнате было холодно. Вроде лето на улице, а здесь от стен тянуло прямо-таки могильным холодом. Да еще и живот окончательно свело от голода…

Из-за тонкой перегородки доносились шаги мента, потом хлопнула дверь, и все стихло.

Полина прикрыла глаза, но даже сквозь веки ее мучил яркий свет голой лампочки. Она попыталась отвернуться от нее, лечь на бок, но тогда мучительно заболела прикованная к изголовью рука. Однако страшнее всего была безвыходность ее положения, абсолютная беспомощность перед тюремщиком.

Кто он такой – маньяк-убийца, сумасшедший садист? Или просто человек, находящийся за гранью добра и зла, для которого человеческая жизнь ничего не стоит? Что он сделает с ней, когда вернется? Можно воображать себе любые ужасы, но действительность может оказаться еще ужаснее…

Полина чувствовала себя собакой на цепи… Да нет, даже у цепной собаки есть какая-то степень свободы, она может пройти несколько шагов, насколько позволяет цепь. Кроме того, ее кормят, а Полину сумасшедший мужик морит голодом. Нет, ни одна цепная собака не выдержала бы такого заключения…

Где-то за стеной капала вода из неисправного или плохо закрученного крана, и ритмичный звук падающих капель усугублял мучения девушки. Казалось, кто-то раз за разом забивает гвоздь в ее голову…

Ледяные стены, голая лампочка, льющая свет прямо в измученные зрачки, узкая жесткая койка, вгрызающаяся в тело ржавыми пружинами… Вот до чего сократился ее мир, вот во что превратилась ее жизнь! За что, за что ей такое?

Это не может быть правдой, думала Полина. Так не бывает. Наверняка это просто сон, страшный кошмар. Значит, нужно только проснуться…

Она ущипнула себя за руку и застонала от боли и от отчаяния: никакой сон не мог быть настолько реальным и в то же время настолько безысходным. И зачем щипать себя, если пружины кровати и так впиваются в ее бока…

И тогда Полина поняла: если ей удастся спастись, если ей удастся выбраться из ловушки – всю оставшуюся жизнь она будет видеть в страшных снах эту голую холодную комнату, лампочку без абажура и узкую железную койку, к которой ее приковали…

Она еще немного повертелась на койке и наконец поднялась.

Наручники не давали ей отойти от койки даже на шаг, но ее комната, точнее одиночная камера, была так мала, что Полина могла достать до любой стены свободной рукой.

Она внимательно оглядела ее. Кроме койки и голых стен, здесь ничего не было.

Лампочка под потолком заливала комнату беспощадным, безжалостным светом. В этом свете была заметна каждая щель, каждая вмятина, каждый бугорок на штукатурке. И вскоре, от нечего делать разглядывая стены, Полина заметила гвоздь, почти по самую шляпку забитый в одну из них.

Она вцепилась ногтями в шляпку гвоздя, попыталась расшатать его. Сперва гвоздь не поддавался, но несчастная узница не прекращала свои попытки, выцарапывая ногтями кусочки штукатурки.

Она обломала ногти, исцарапала в кровь пальцы, но наконец ее упорство было вознаграждено: гвоздь зашатался и выскочил из стены вместе с куском штукатурки.

Полина припала глазом к образовавшейся в стене дырке и увидела комнату мента. Самого хозяина не было.

Убедившись, что ей никто не помешает, Полина приступила ко второй части задуманного плана – вооружившись добытым с таким трудом гвоздем, она взялась за наручники.

Полина никогда не делала ничего подобного, разве что видела в кино, поэтому просто принялась ковырять гвоздем в замке. Однако открыть его оказалось не так просто – замок и не думал открываться.

Полина возилась с проклятыми наручниками, потеряв счет времени, но безуспешно. Одна только польза была от этих попыток – девушка согрелась и отвлеклась от мук голода.

Время шло, но у нее ничего не получалось. Полина уже хотела бросить бесполезное занятие, как вдруг услышала за перегородкой звук открывшейся двери и тяжелые шаги. Она вздрогнула от неожиданности… и тут же, по непонятной причине, замок наручников щелкнул. Браслет расстегнулся.

Полина сжалась от испуга: вот если бы это случилось на полчаса раньше, она могла бы сбежать… А теперь ее тюремщик, заметив, что узница справилась с наручниками, придумает еще что-нибудь.

Она прильнула к дырке в стене.

Мент расхаживал по комнате, прибирая разбросанные вещи. Поскольку обычно он явно не утруждал себя уборкой, Полина сделала вывод, что мужик ждет гостей.

Вдруг, прервав наведение порядка, мент отодвинул в сторону стол, опустился на четвереньки и вынул две половицы. Достав из-под пола полиэтиленовый пакет, он опасливо огляделся по сторонам, вытащил из кармана несколько купюр, сунул их в пакет и спрятал обратно в тайник. Поставив стол на место, он продолжил уборку.

Полина тем временем, успокоившись и собравшись с мыслями, сунула руку в браслет наручников, прилегла на койку и повернулась так, чтобы со стороны не было видно, что ей удалось расстегнуть браслет.

Не успела Полина закончить свои приготовления, как дверца камеры распахнулась и в нее ввалился мент. От него попахивало спиртным, и он был гораздо оживленнее, чем утром.

– Ну что, девка, соскучилась? – проговорил он, оглядев свою пленницу. – Ну ничего, не дрейфь! Дядя Юра вернулся, дядя Юра тебе сейчас поесть даст… Я ведь не изверг, не зверь какой-нибудь!

Он протянул ей кусок черного хлеба с розовой докторской колбасой. Полина почувствовала, как желудок скрутило голодной судорогой. Ей было противно есть на глазах у тюремщика, противно показывать ему свой голод, но голод был сильнее ее. Она впилась в бутерброд зубами и чуть не зарычала от удовольствия…

– Ешь, девонька, ешь! – приговаривал мент, глядя, как она поглощает бутерброд. – Дядя Юра добрый…

Бутерброд, к сожалению, кончился слишком быстро, как кончается все хорошее в жизни. Полина подобрала последние крошки, облизнулась и умоляюще посмотрела на тюремщика:

– Можно еще кусочек?

Это было унизительно, но она готова была на все за еду…

– Э нет, больше не дам! – ухмыльнулся мент. – Сначала поработаешь, а потом получишь добавки. – Он взглянул на часы и пояснил: – Сейчас ко мне люди придут… серьезные люди, для важного разговора. Ты тут сиди тихонько, как мышка. Дядя Юра с ними малость поговорит, и потом будет для тебя работа. А уж затем дядя Юра тебя от пуза накормит…

Он вышел из потайной комнатки, закрыл за собой дверь и завесил ее ковром. Вскоре из-за перегородки донесся негромкий стук, послышались голоса нескольких человек.

Полина немного выждала, сняла с руки браслет, сползла с койки и прильнула к своему глазку, чтобы узнать, что происходит за стеной.

В комнате мента находились трое мужчин. Двое сидели за столом спиной к Полине, поэтому она не могла видеть их лица, рассмотрела только третьего – молодого парня с мрачным надменным лицом.

Хозяин сидел сбоку от стола, чуть в стороне от гостей, и самим своим положением как бы отстранялся от них, держал дистанцию. Как бы давал им понять: вы – сами по себе, а я – сам по себе. Лицо у него было совсем другое, не такое, с каким он только что заходил к Полине, – оно было одновременно наглым и настороженным, самоуверенным и немного заискивающим. Такое лицо бывает у удачливого карманника, входящего в переполненный вагон метро.

На столе стояла большая тарелка с крупно нарезанным луком, солеными огурцами, толстыми ломтями ветчины и кусочками жирной астраханской селедки. Тут же лежала буханка черного хлеба и стояли три запотевшие бутылки водки.

Мент взял одну бутылку, ловко скрутил колпачок и ровно, твердой рукой разлил по граненым стаканам.

– Ну что, мужики, со свиданьицем? – проговорил он фальшиво-жизнерадостным голосом и поднял стакан, картинно оттопырив корявый мизинец.

– Мужики на станции вагоны грузят, – отозвался мрачный парень, не прикоснувшись к своему стакану. – А мы – реальные пацаны. Чуешь разницу? Или тебе конкретно пояснить надо?

– Да брось, Валерик, не быкуй! – примирительным тоном отозвался один из его спутников. Судя по голосу, по широким сутулым плечам и седоватому ежику волос, ему было никак не меньше пятидесяти.

– Верно, Валера, – поддержал второй, – он не хотел нас обидеть, не со зла сказал… Ты ведь не со зла, Юрик?

– Само собой… – ответил мент невольно дрогнувшим голосом. – Само вырвалось… извиняйте, пацаны…

– За базар отвечать надо, – проговорил мрачный парень, но все же поднял стакан.

– Ну, вздрогнули… – суетливо проговорил мент и быстро влил водку в горло. Выдохнув и с хрустом закусив колечком лука, он расплылся от удовольствия и закончил: – Хорошо пошла!

– Хорошо, – согласился седой. – Ты, Юрик, где водку брал? У Лизаветы?

– У Лизаветы, – кивнул хозяин. – А что? Хорошая водка!

– Водки плохой не бывает, – ухмыльнулся молодой парень.

Выпив стакан, он немного подобрел. Достав из-за пазухи складной нож, он ловко выбросил лезвие, насадил на него аппетитный ломоть ветчины и вонзил в него крупные белые зубы.

Полина, которая, не отрываясь, следила за происходящим из своего укрытия, проводила ветчину тоскливым взглядом и сглотнула слюну.

– Ты, Юрик, Лизавету тоже крышуешь? – продолжал седой, деликатно хрустя огурчиком.

– Ну, какое там… – засмущался мент. – Если она мне пару бутылок в сумку положит да колбаски палочку – так то ж из уважения.

– Само собой, – кивнул седой. – Уважение – это хорошо. Хорошо быть уважаемым человеком. Крысятничать нехорошо.

– А кто крысятничает? Кто крысятничает? – забеспокоился хозяин. – Вы, мужики, что мне предъявляете? Я что-то не понимаю! Вы ко мне зачем пришли – о серьезном деле разговаривать или предъявы неконкретные кидать?

– Почему же неконкретные? – проговорил Валера, снова помрачнев и отодвигая пустой стакан. – Очень даже конкретные! Что за непонятки со Штемпелем случились?

– А что со Штемпелем? – Мент привстал, честно выпучил глаза. – Я вас предупреждал, пацаны, не надо зарываться! Не прежние времена, не девяносто второй год. Я не один, у меня начальство есть, за всех отвечать не могу!

– Ага, один за всех и все на одного! – осклабился Валера. – Деньги ты брал действительно один за всех. И гарантировал, сука, что все у тебя схвачено. А Штемпеля взяли на товаре… Ты нас не предупредил, что на той хазе засада будет!

– И мало того, что взяли, – перебил седой младшего товарища, – ты, Юра, деньги у него хапнул… А деньги, между прочим, не твои. Тебя, Юра, в детстве не учили, что чужое хапать нехорошо?

– Это не я! – вскрикнул мент и покосился на дверь. – Все начальство мое! Пал Палыч, сволочь, все деньги забрал… вы знаете, какой он, козел, жадный…

– Ты, Юра, отмазываться мастак, – продолжал седой. – Ты бы на зоне мастырщиком был, в больничке б ошивался. Только не попадешь ты на зону. Не доживешь.

– Зря вы мне тут предъявляете! Я не при делах! – выпалил хозяин и вскочил из-за стола.

Но молодой парень оказался проворнее: забежал менту за спину, обхватил его за плечи и наотмашь полоснул по горлу тем самым коротким лезвием, которым только что резал ветчину. Мент выпучил глаза, широко разинул рот, попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта хлынула темная кровь. Тяжелое тело мешком рухнуло на пол.

– Какой ты, Валерик, нетерпеливый! – укоризненно проговорил седой. – Какой быстрый! Вот что значит – молодой… Я, бывало, в твои годы тоже все торопился… Ну и что теперь делать? Где деньги искать?

– Можно здесь все перерыть… – мрачно отозвался парень, вытирая нож грязным вафельным полотенцем и убирая его за пазуху.

– Можно, – нехотя согласился седой. – Только долго, и вряд ли мы что-нибудь найдем. Не такой он был дурак, чтобы дома деньги держать!

«А вот тут вы ошибаетесь!» – подумала Полина.

И сразу представила, что уголовники сейчас примутся обыскивать жилище мента и обнаружат ее убежище. От такой мысли по коже побежали ледяные иголки.

– Потом, Валерик, я Юру хорошо знаю. Видел, как он на дверь оглядывался? Наверняка со своими корешами договорился, чтобы они через часок сюда нагрянули. На огонек, так сказать. Поэтому нам здесь задерживаться не след. Смываться надо, Валера. И смываться быстро. А то, что ты его замочил… Если подумать, это и правильно. Крысятничать не надо было. Он и так слишком много брал.

Седой тяжело поднялся из-за стола, кивнул своему молчаливому спутнику, и все трое двинулись к дверям. Только молодой парень задержался, окинул комнату разочарованным взглядом, будто жалея об упущенных возможностях, затем шагнул к столу и подхватил еще один кусок ветчины.

– Пойдем, Валера! – поторопил его седой. – Я тоже в твои годы вечно жрать хотел… Что поделаешь, молодой растущий организм!

Дверь за уголовниками захлопнулась.

Полина еще несколько минут сидела в своей камере, буквально раздавленная тем, что только что произошло у нее на глазах.

Правда, минувшей ночью она уже видела убийство, но то было совсем другое дело – сторожа убили случайно, непреднамеренно, в суматохе бегства, а сейчас мента хладнокровно зарезали прямо за столом… а ведь всего получасом раньше она буквально ела с его рук… Конечно, он был мерзавец и вор, но все же живой человек…

Тут до Полины с запозданием дошли слова седого: мол, Юрий со своими корешами наверняка договорился, и те вот-вот нагрянут…

Сюда заявится милиция! Они найдут своего мертвого товарища и уж точно отыщут потайную комнатку, а в ней ее, Полину! Ей тогда никак не отвертеться – всплывет история с убитым сторожем, да и сегодняшнее убийство тоже повесят на нее. В самом деле, зачем кого-то искать, если вот она – готовая подозреваемая, прямо возле трупа!

В общем, седой сказал совершенно правильные слова: надо смываться, причем чем скорее, тем лучше.

Полина сбросила браслеты, выбралась из камеры, которая, к счастью, оказалась не заперта, машинально завесила дверцу ковром и бросилась было к двери, но вдруг замерла на месте.

Оказавшись в комнате, где только что произошло убийство, она смотрела вовсе не на окровавленный труп своего тюремщика. Ее взгляд притягивало совсем другое, гораздо более волнующее зрелище: она смотрела на тарелку с едой.

Тот единственный кусок хлеба с колбасой, который скормил ей покойный мент, только раздразнил ее аппетит. Голод был сильнее страха, сильнее чувства самосохранения. Пусть будет что будет, пусть ее поймают здесь и засадят на пятнадцать лет за убийство, которого она не совершала, но она не может пройти мимо еды!

Полина схватила кусок ветчины и проглотила его, почти не жуя, закусила огурцом, взяла большой ломоть хлеба и уже более вдумчиво, со вкусом, съела его с ветчиной. Даже не поленилась намазать горчицей. Она готова была съесть все, что было на столе, но вовремя опомнилась: нельзя сразу так наедаться, ей станет плохо, а в ее положении болеть никак нельзя…

Все же в последний момент она не удержалась и завернула в газетку немного ветчины, чтобы взять с собой.

А потом… То ли сытость повлияла на ее мыслительные способности, то ли еще что, но только Полина подумала, что здесь, прямо у нее под ногами, лежат деньги. Деньги, которые нужны ей как воздух.

Конечно, деньги кровавые, страшные… но кто это узнает? А ее они могут спасти… Правда, в любую минуту может нагрянуть милиция, взять ее прямо над трупом. Но пока никого не слышно, так, может, у нее есть еще несколько минут?

Полина покосилась на дверь, отодвинула в сторону стол, причем задела труп «дяди Юры». Он перевалился на спину, уставившись в низкий потолок широко открытыми глазами, но девушка постаралась не думать об этом. Опустившись на четвереньки, она принялась ощупывать пол. Где-то тут должен находиться тайник…

Пол в комнате был грязный, вытертый, краска с него давно облупилась, но две половицы казались более новыми. Полина подцепила одну из них обломанными ногтями, потянула. Половица поддалась, она вытащила ее, потом еще одну.

Под ними оказалась пустота. Полина запустила туда руку, пошарила в глубине тайника, нащупала полиэтиленовый пакет и… услышала приближающиеся шаги и голоса за дверью.

Девушка испуганно покосилась в ту сторону, торопливо вытащила из тайника пакет и сунула его за пазуху. Затем положила на место обе половицы и придвинула стол на прежнее место.

За дверью явственно переговаривались несколько человек. Потом раздался осторожный стук.

Полина бросилась к окну, дернула шпингалет, распахнула створки и выпрыгнула на улицу. Было совсем невысоко, и она ничего себе не сломала, не вывихнула. И еще одна удача – за окном никого не было.

Она бросилась прочь по безлюдному переулку, проскочила между двумя сараями, оказалась на задах одноэтажного бревенчатого дома, где женщина средних лет развешивала белье, едва не сбила ее с ног и наконец выбежала на более оживленную улицу. Здесь девушка перешла на шаг, чтобы не привлекать к себе внимания.

И все равно ей казалось, что все смотрят на нее, все знают, что она – в бегах, что она – затравленная дичь, по следам которой идут охотники.

Может быть, на нее и впрямь смотрели с удивлением: грязная, в порванном платье, с безумными глазами, она совершенно не вписывалась в картину тихого провинциального городка.

– Что смотришь? – прошипела Полина, встретившись глазами с высокой женщиной в ярком платье.

Та испуганно отшатнулась и торопливо перешла на другую сторону.

Полина прибавила шагу: если ее остановят, неприятностей не оберешься. Инстинкт загнанного зверя безошибочно вел ее в сторону железнодорожной станции. Здесь она ни у кого не вызвала удивления: вокруг вокзала крутились нищие, бездомные, приезжие из южных республик и прочая подозрительная публика.

Но тут были свои опасности. Проходя через вокзальную площадь, Полина едва не столкнулась с милиционером. Он проводил ее долгим пристальным взглядом и, отцепив от пояса рацию, стал что-то в нее говорить.

Полина смешалась с толпой пассажиров и вышла на перрон. От него как раз отошел пассажирский поезд, а по дальнему пути медленно двигался длинный-предлинный товарняк.

Ей вдруг вспомнилась минувшая ночь. Она огляделась, пересекла пути и побежала вдоль состава. Найдя вагон с неплотно закрытой дверью, уцепилась за скобу, подтянулась и проскользнула внутрь.

В вагоне было пусто и тихо. Полина перевела дыхание, достала из-за пазухи пакет и ознакомилась с его содержимым…

* * *

Выпроводив наконец из своей квартиры Глафиру и оставшись одна, Полина долго не могла уснуть. Забылась только под утро. Сердце ныло, встревоженное воспоминаниями. Во сне снова привиделась ей та страшная узкая комната, где она лежала на неудобной койке, скованная наручниками. Проснулась от боли – ныли все суставы и голова раскалывалась.

Зазвонил телефон. Капитан Сидоров поинтересовался, не вспомнила ли Полина что-нибудь интересное и важное про своего мужа и не хочет ли поделиться этим важным с ним. А он, капитан Сидоров, со своей стороны желает сообщить, что поиски родственников Николая Нарезова, кем на самом деле являлся муж Полины, еще не увенчались успехом, потому что родился Нарезов аж в Хабаровске. Простой запрос ничего не дал, тянут в Хабаровске с ответом. А командировку начальство ни за что не разрешит, поскольку самолетом дорого.

«Так тебе и надо! – мстительно подумала Полина. – Нечего государственные деньги на всякую ерунду тратить!»

Вслух она сказала, что понятия не имеет, о чем должна вспомнить, что вся жизнь с мужем у нее как на ладони и ни в чем предосудительном она мужа не замечала.

Капитан промямлил, что будет продолжать заниматься поисками, поскольку просто обязан разобраться во всех странностях.

Бросив трубку, Полина пожелала ненормальному капитану Сидорову заболеть, к примеру, крапивницей или недержанием мочи. Особого вреда его здоровью подобное недомогание не нанесет, зато капитана уволят из органов, и он наконец угомонится.

Но пока была велика вероятность, что зануда-полицейский припрется сюда и снова будет действовать ей на нервы. А то, не дай бог, примется еще за биографию самой Полины… Значит, ей нужно как можно быстрее выяснить, кто же такой был ее муж.

Но на руках у нее имелась только старая безымянная фотография. Что она может рассказать?

Но даже Глафира сообразила, что снимок сделан в Афганистане. Действительно, по времени похоже. Да и вообще – горы, пыльная высохшая земля, ребята в военной форме…

Полина взяла телефонный справочник. На какую букву искать? По названию? Но какое может быть название у организации, в которой она могла бы узнать о воинах-интернационалистах?

После кофе в голове прояснилось, и Полина сообразила посмотреть на букву «о» – общество. И нашла адрес общества ветеранов войны в Афганистане «Звезда Кандагара». Полина решила не звонить по телефону, а сразу поехать туда, тем более что общество находилось в удобном месте – в новом бизнес-центре недалеко от станции метро.

– «Звезда Кандагара»? – Охранник оторвался от газеты, с любопытством взглянул на Полину. – Вам, девушка, на третий этаж. Только вряд ли они станут с вами разговаривать.

– Я как-нибудь сама с ними разберусь, – проворчала Полина.

– А паспорт или другой документ у вас имеется?

Полина показала ему права. Охранник выписал ей разовый пропуск и снова уткнулся в газету.

Полина поднялась на третий этаж и толкнула дверь, на которой висела скромная табличка с названием: «“Звезда Кандагара”. Общество ветеранов войны в Афганистане».

За столом в небольшой комнате сидел худой человек средних лет с коротко стриженными седыми волосами. Он что-то читал на экране компьютера. Подняв на Полину взгляд, скривился, словно разгрыз лимон, и проговорил:

– Никаких интервью!

– Что? – удивленно переспросила Полина.

– Вы из газеты? – Мужчина пристально взглянул на нее.

– Нет. С чего вы взяли?

– Приходили тут из «Вечернего обозрения»… Я с ними поговорил, так они потом такого понаписали! Наше общество существует для того, чтобы восстановить историческую правду об афганской войне, а не для того, чтобы распускать сплетни и дурацкие байки!..

– Нет, я не из газеты, – заверила его Полина. – Я разыскиваю одного человека… Насколько я знаю, он воевал в Афганистане.

И она выложила на стол перед мужчиной фотографию, привезенную Глафирой.

Мужчина провел рукой по коротким волосам, как будто поправляя несуществующий головной убор, и уставился на снимок. Его взгляд стал отстраненным и задумчивым, словно из тесного пыльного офиса он перенесся в далекую южную страну, страну своей страшной и незабываемой молодости.

Несколько минут он разглядывал снимок, и Полина молчала, не мешая ему. Наконец он поднял глаза. Но вместо того, чтобы заговорить с Полиной, повернулся к ней спиной и крикнул в дальний угол комнаты:

– Севка, иди-ка сюда!

За стеллажом с картонными папками и коробками что-то зашуршало, и оттуда вышел толстый, наголо бритый человек с кривым шрамом через все лицо.

– Ну, что тут случилось? – проворчал он недовольно. – Кому я понадобился?

– Вот, глянь-ка на фотографию. В твоем архиве ничего похожего нет?

Толстяк наклонился над столом, потер блекло-голубые глаза и уставился на снимок.

– Панджшер… если не ошибаюсь, восемьдесят четвертый год… – пробормотал он. – Кажется, где-то у меня такая фотка была… – Потом взглянул на Полину и осведомился: – А у вас снимок откуда?

– От брата, – соврала Полина. – Он умер, я нашла фотографию в его бумагах, хочу найти однополчан…

– Ну-ну… – буркнул толстяк, распрямился, потер поясницу, ушел обратно за шкаф и там довольно долго чем-то шуршал.

Полина уже отчаялась, как вдруг из-за стеллажа донесся радостный возглас, и толстяк снова появился, размахивая папкой.

– Вам, девушка, везет! – проговорил он, положив папку перед Полиной. – Это все равно что найти иголку в стоге сена!

На раскрытой странице была наклеена точно такая же фотография, как та, которую принесла Полина. Трое парней, дурашливо улыбаясь, смотрели в объектив. На заднем плане виднелся разрушенный глинобитный дом, возле него – танк с развороченной взрывом башней.

Отличало фотографию от Глафириной только то, что она была подписана. Неровным торопливым почерком, выцветшими от времени или от беспощадного афганского солнца чернилами на ней было начертано: «Панджшерская долина, 1984».

А ниже стояли имена молодых десантников: Иван Васильев, Федор Аргунов и Артем Погудин…

Артем Погудин… Полина трижды повторила про себя последнее имя. Так вот как на самом деле звали ее мужа, того, кого она по-прежнему называла про себя Ильей!

Она уже несколько раз примеряла к нему новые имена – Илья Моргунов стал Николаем Савеловым, потом Николаем Нарезовым… Как матрешка, он раскрывался перед ней в новых обличьях. Но уж это-то имя настоящее – наверняка в Афганистане он воевал под своим собственным именем!

На фотографии он был удивительно молодым. Молодым и, как ни странно, счастливым. Впрочем, что же тут странного? Они победили, вышли из боя живыми, впереди целая жизнь…

Так, так… Иван Васильев – тот человек, с которым она встретилась в заброшенном пионерлагере. Иван из Приветнинского. Друг, которому Илья… то есть Артем оставил для нее странную посылку – бесполезные на первый взгляд предметы в холщовом мешочке. Понятно, что он мог довериться ему – ведь они вместе с Иваном прошли афганский ад…

А вот третий человек, Федор Аргунов, был ей совершенно незнаком.

Зато именно его, как выяснилось, хорошо знали обитатели комнаты.

– Это же Федька! – проговорил седой, приглядевшись к фотографии. – Как я его сразу не узнал!

– Узнаешь его, как же… – прохрипел толстяк и повернулся к Полине: – Про двоих мы ничего не знаем, а Федор Аргунов – человек известный. Если он служил с вашим братом, наверняка захочет с вами поговорить. Записывайте: Московский проспект, дом сто сорок шесть. Фирма «Снежный барс».

Через полчаса Полина стояла перед массивной дверью, над которой медленно поворачивалась видеокамера. Сбоку от двери красовалась металлическая вывеска: «Частное охранное предприятие “Снежный барс”».

Щелкнул замок, и невидимый голос пригласил Полину в офис фирмы.

Против двери за деревянным барьером сидел молодой парень с непроницаемым лицом. Оглядев Полину, он спросил:

– Чем могу вам помочь?

– Я хочу поговорить с Федором Аргуновым.

Молодой человек поднял брови:

– С Федором Прохоровичем? Но он принимает только по предварительной записи. Вы к нему записаны?

– Нет, – честно призналась Полина. – Но скажите ему, что речь идет о Панджшере. Так и скажите – Панджшерская долина, восемьдесят четвертый год. И еще назовите имя – Артем Погудин.

Во взгляде охранника появился уважительный интерес. Он снял трубку внутреннего телефона и с кем-то коротко переговорил, повторив ее слова. Закончив разговор, кивнул Полине:

– Федор Прохорович немедленно вас примет.

Полина вошла в просторный, красиво обставленный кабинет. На серовато-голубых стенах были развешаны фотографии – обожженные солнцем горы, замотанные до глаз люди с автоматами, колонны танков…

В глубине кабинета за массивным черным столом сидел человек средних лет с волевым, решительным лицом. Прозрачные, как талая вода, глаза пристально смотрели на Полину.

– Вы ему кто? – спросил хозяин кабинета с какой-то странной интонацией.

Вместо ответа Полина подошла к столу и положила перед Аргуновым фотографию. Он осторожно взял ее, долго вглядывался, потом отложил в сторону и проговорил хрипло, настороженно:

– Ну и что? Мало ли к кому могла попасть фотография… Мне звонили из «Звезды Кандагара». Думаете, они просто так незнакомых людей посылают? Так вот, насколько я помню, у Артема Погудина никаких сестер-братьев не было, как и родителей. Он вообще детдомовский был…

Под пронизывающим взглядом светлых глаз Полина почувствовала растерянность. Она с таким трудом разыскала этого человека, пробилась к нему… только для того, чтобы уткнуться лбом в глухую стену недоверия? Неужели все впустую? Неужели она так ничего и не узнает о муже?

Тишина наполнила огромный кабинет. Она разрасталась, становилась угрожающей. Казалось, еще минута – и произойдет что-то непоправимое…

И тут Полина вспомнила о послании Ильи… точнее Артема. О холщовом мешочке, который передал ей Иван.

Она открыла свою сумочку… и краем глаза заметила, как напрягся Аргунов, услышала, что он выдвинул верхний ящик стола.

– Одну секунду… – проговорила Полина, засовывая в мешочек руку и перебирая то, что там осталось, – стальное колечко и старые ломаные часы с одной стрелкой.

Это было похоже на рулетку: что выбрать? Чет или нечет? Красное или черное?

А если учесть, что в тишине кабинета отчетливо прозвучал щелчок оружейного предохранителя, похоже было на русскую рулетку, когда игроки стреляют в собственный висок из револьвера с единственной пулей в барабане.

Повинуясь внутреннему голосу, Полина выбрала стальное колечко.

Она достала его из мешочка и положила на стол перед Федором Прохоровичем.

И напряженная тишина словно разрядилась вздохом.

– Вот как… – едва слышно произнес Аргунов.

Он сжал кольцо в руке – Полина только сейчас увидела, какие у него огромные и сильные руки. Взгляд Федора изменился – он потеплел и даже как-то повлажнел, чего трудно было ожидать от такого большого и мужественного на вид человека.

Затем раздалось какое-то негромкое гудение, и Аргунов вместе с креслом выехал из-за стола, объехал его по кругу и подъехал к Полине.

Она изумленно смотрела на него – Аргунов сидел в электрическом инвалидном кресле. Ниже колен ног у него не было, брюки дорогого костюма были аккуратно подогнуты.

Проследив за взглядом Полины, он горько усмехнулся:

– Подорвался на мине в восемьдесят шестом, когда Артема уже демобилизовали. Но это неважно… Вот что важно! – И он вытянул вперед ладонь, на которой лежало стальное колечко.

Федор замолчал, глаза стали еще прозрачнее, как будто перед ними был сейчас не кабинет в Петербурге, а выжженная солнцем долина в далеких афганских горах.

– Я выдернул чеку из гранаты, – заговорил он очень тихо, как будто разговаривал не с Полиной, а с самим собой, – хотел бросить ее в окно того дома, откуда стреляли душманы, и тут рядом рвануло. Я выронил гранату и на какую-то секунду потерял ориентацию. До сих пор помню – граната катится по земле возле моих ног, а я не могу с места сдвинуться… словно столбняк на меня нашел… ни рукой, ни ногой не в состоянии пошевелить… да, думаю, отбегал ты свое, Федька Аргунов… Говорят, в такие мгновения перед глазами вся жизнь проходит, а у меня ничего подобного не было. Единственное, о чем я тогда подумал, так это о том, что Леночка, сестричка из полевого лазарета, обещала вечером со мной встретиться. Две недели я свидания добивался, а теперь – все, кранты… – Мужчина помолчал еще несколько секунд и наконец закончил: – И тут Темка подскочил ко мне, схватил ту чертову гранату и швырнул ее в окно… и сразу рвануло…

Снова в кабинете наступила тишина, но уже совсем другая – пронизанная воспоминаниями о страшных днях, о днях войны, молодости и дружбы.

– Извини, сестренка… – поднял на Полину глаза Федор, – у меня работа такая… опасная. Не всякому можно доверять. Несколько раз киллеров ко мне подсылали, поэтому я сперва так насторожился.

Он опять замолчал, внимательно вгляделся в лицо Полины и вдруг воскликнул взволнованно:

– Как же я сразу не заметил! Как ты похожа!

– Похожа? – переспросила Полина. – На кого похожа?

– Артем носил в бумажнике фотографию… она прошла с ним всю войну. Когда его ранило в Ниджрабском ущелье, фотографию пробило осколком и залило кровью. Он остался жив только потому, что очень хотел вернуться к ней, к той девушке со снимка.

«Моя мать… – в панике подумала Полина, – не может быть, чтобы она…»

Федор подъехал ближе и впился в лицо Полины долгим изучающим взглядом. Ей даже стало неуютно, как будто ее обдало горячим сухим ветром пустыни.

Когда молчание стало невыносимым, Аргунов спросил Полину:

– Ты его дочка?

– Что? Его дочка?

Полину охватил ужас: неужели судьба сыграла с ней такую кошмарную шутку? Неужели она действительно дочь Артема? Федор Аргунов не врет – и про фотографию, залитую кровью, которой Артем так дорожил, и про то, что только ради нее, той девушки с фотографии, он выжил в афганском аду. Чтобы вернуться к ней. По возрасту Артем Погудин годится Полине в отцы – двадцать лет разницы, вполне мог быть им. Неужели она была замужем за собственным отцом?

Полина откинулась на стуле, чувствуя, как по спине бежит струйка пота. Уши как ватой заложило, перед глазами замелькали красные мухи.

– Эй, детка! – Федор усмехнулся, одной рукой взял ее за подбородок, а другой нажал какую-то точку на шее, отчего Полина сразу же пришла в себя. Только в голове будто комар зудел.

Как же так? Ведь Кира Яковлевна утверждала, что ее отцом был художник Аркадий Глебович Летунов…

Но что она знает, эта Кира? Морочила Полине голову столько лет, не могла сразу сказать! И вчера мялась, жалась, пока Полина не приперла ее к стенке и буквально не вырвала признание. Да и то было впечатление, что старушка чего-то недоговаривает. Ох, вот ведь тайны мадридского двора!

– Я… я не знаю, – неуверенно ответила Полина. – Я уже вообще ничего не знаю… Мама давно умерла, у нее не спросишь…

– Ты какого года рождения? – спросил Федор и снова будто заглянул в душу Полины своими прозрачными глазами.

– Восемьдесят второго… июнь…

– Значит, не дождалась, – вздохнул Федор. – Артем в то время служил, как раз за год нас всех в Афган послали. А он так верил, так надеялся… Ну что ж, так сложилась судьба… Но тогда… тогда откуда у тебя это кольцо? Кто для тебя Артем?

– Он был моим мужем, – ответила Полина после короткой паузы, глядя в необыкновенно светлые глаза Аргунова. – Мы прожили с ним три года. Он погиб несколько дней назад, и теперь я хочу все о нем узнать.

И она рассказала про их встречу три года назад, про гибель мужа в аварии на шоссе, про Ивана из Приветнинского и про капитана милиции Сидорова, который заварил всю кашу с расследованием.

– Вот оно как… – Аргунов опустил голову. – Значит, Артем нашел в тебе свою первую любовь… Ну что ж, выходит, хотя бы в конце жизни судьба вознаградила его за верность.

– Расскажите мне о нем! – попросила Полина.

– Мы были боевыми товарищами, – просто ответил Аргунов. – Я рассказал, как он спас меня. Позже мне удалось вернуть долг – тогда, в Ниджрабском ущелье. Я три часа тащил его под огнем… Да что об этом говорить, война есть война.

– А потом, после войны, вы с ним не встречались?

– На гражданке наши пути разошлись… – признался Федор. – Сначала я мотался по госпиталям… Ад был почище Афгана! Хорошо, что нашлись старые друзья, помогли, вытащили меня. Правда, не даром. Потом мне пришлось отдавать долги… Честно тебе скажу, я связался с криминалом… вот тогда Артем снова появился у меня. – Федор помолчал, как будто выбирая слова, но наконец решился: – Он очень изменился. Из него как будто вытащили стержень. Я стал его расспрашивать, хотел узнать, что с ним произошло, но он не пожелал ничего рассказывать, а заставлять его я не мог… За ним кто-то охотился. Он ужасно боялся каких-то людей, говорил, что они очень могущественны и что ради меня он не назовет ни одного имени. Мол, мне и так досталось в жизни, только-только все начало налаживаться. Хотя, знаешь, детка, глядя на него, я понял, что Артему едва ли не хуже, чем мне. Я в той войне потерял ноги, а он – душу. Уж не знаю, что важнее.

– А для чего же он пришел?

Федор посмотрел на нее пристально:

– Ты была его женой, должна знать. Да ты, наверное, и знаешь. Он попросил меня достать ему новый паспорт. Он действительно от кого-то скрывался, и паспорт нужен был, чтобы сбить тех людей со следа.

– Вы ему помогли?

Федор кивнул:

– Как я мог ему не помочь? Мы были с ним почти как братья… Конечно, я достал ему паспорт.

– На какое имя? – взволнованно спросила его Полина.

– На имя Николая Нарезова.

Мозаика сложилась. Полина увидела последнюю матрешку, теперь она знала все имена своего мужа. Артем Погудин превратился в Николая Нарезова, затем, женившись на Глафире, он стал Николаем Савеловым и, наконец, превратился в Илью Моргунова. Чтобы умереть под этим именем…

Федор молча глядел на фотографию.

– У меня тоже такая была, только затерялась где-то, пока я по госпиталям валялся…

– Возьмите, – сказала Полина, поднимаясь, – я все равно знала его другим, у меня есть снимки.

На самом деле она подумала о неизбежном визите настырного капитана Сидорова и решила не давать ему никаких наводящих ниточек. Еще привяжется к Федору, начнет копать в своей манере…

Возвращаясь домой, Полина думала о том, что рассказал ей Федор Аргунов. Точнее – о его последней встрече с Артемом, когда тот попросил у своего однополчанина новый паспорт. А еще он сказал Федору, что сделал ужасную вещь…

Встреча однополчан совпадала по времени с датой смерти Аркадия Глебовича Летунова. С датой смерти настоящего отца Полины.

Так что же сделал тогда Артем?

Ответ напрашивался сам собой, но был настолько мучительным, что Полина не могла, не хотела его принять.

– Не может быть! – проговорила она, возражая самой себе. – Он не мог…

Мужчина, который шел навстречу ей по тротуару, отшатнулся и проводил ее удивленным взглядом. Полина поняла, что разговаривает вслух сама с собой, как сумасшедшая, и постаралась взять себя в руки.

Не может быть? А почему, собственно?

Полина представила себе Илью… то есть Артема, каким тот был двадцать три года назад. Молодой парень, только что вернувшийся из Афганистана, прошедший там все девять кругов ада, хоронивший боевых товарищей, сам едва избежавший смерти.

Он вернулся, потому что верил: здесь, на гражданке, его ждет большая любовь. Вернулся, потому что в его кармане лежала фотография любимой девушки, фотография Татьяны, которую он пронес через огонь и смерть, пронес через афганские перевалы, фотография, пробитая осколком снаряда, залитая его кровью. Вернулся, потому что считал, что заслужил свое счастье. Что оно оплачено его кровью, его страданиями, его мужеством. Залитая кровью фотография была его пропуском в счастливую мирную жизнь.

Он вернулся – и узнал, что его большая любовь не дождалась его. Вернулся – и узнал, что она предпочла ему штатского, да еще старика, каким ему наверняка показался Аркадий Летунов.

Получается, что все зря? Пока он проливал кровь, этот штатский, этот жалкий старик, обольстил Татьяну, сделал ей ребенка, да еще и не женился на ней! Получается, что все его жертвы, все его страдания, вся пролитая им кровь никому не нужны и ничего не стоят!

Там, в выжженных горах Афганистана, все было просто и внятно: рядом – друзья, однополчане, которые не предадут, которые прикроют тебя своим телом, вытащат из-под огня. По другую сторону, в перекрестье прицела, – враги, воплощающие в себе все зло мира.

А мир был для него черно-белым, как в старом кино: добро и зло, свои и враги.

Теперь же, на гражданке, все не так: жизнь обманула его, вместо заслуженной награды за мужество приложила лицом об стол.

Что творилось в его душе? Через какой ад он прошел на сей раз? Полина могла только догадываться: из троих участников той давней трагедии в живых не осталось никого. Но как мог поступить в такой ситуации Артем?

В Афганистане он проливал не только свою кровь. Там он научился убивать. Смерть стала для него обыденным событием, больше того – она стала формой его существования. И ничего удивительного, что, столкнувшись с вопиющей несправедливостью, точнее, с тем, что он посчитал несправедливостью, Артем решил поступить единственно доступным и понятным ему способом.

Он решил убить обидчика.

Решил убить человека, который воплощал в себе все зло подлого мира, мира штатских, мира приспособленцев и обманщиков.

Он не заметил – или не захотел замечать, – как светилось лицо Татьяны, не заметил, как счастлива она была с Летуновым.

Для Артема все снова стало черно-белым.

Он убил Летунова, а потом пришел к своему однополчанину за новым паспортом, за новым именем, чтобы начать жизнь с чистого листа…

Собственные умозаключения казались Полине логичными. Они объясняли события двадцатилетней давности… Или все же не объясняли?

Неужели Артем убил ее отца и оставил Татьяну одну, с маленьким ребенком на руках? Конечно, он мог считать ее изменницей, мог считать, что она предала его, но это не давало ему права поступить с ней так жестоко!

И потом… Когда Артем – то есть уже Илья Моргунов – встретил Полину, ставшую взрослой, что творилось в его душе? Знал ли он, кто она такая, или просто думал, что случайно нашел девушку, которая удивительно напомнила ему первую любовь, все еще болевшую в его душе, как незаживающая рана?

Полина понимала, что никогда не получит ответов на свои вопросы. Тот, кто мог бы на них ответить, умер. И ей предстоит теперь жить дальше с ужасным сомнением: если на какое-то время в кабинете Федора Аргунова она подумала, что по чудовищной случайности была замужем за собственным отцом, то теперь чувствовала почти уверенность, что ее мужем был убийца отца.

Но в произошедшей истории была еще одна сторона, которую она не могла понять.

Если все было так, если Артем убил Аркадия Глебовича, для чего он оставил ей свое посмертное послание? Зачем оставил предметы в холщовом мешочке, которые постепенно привели ее к разгадке тех давних событий? Неужели он хотел, чтобы Полина поняла, какое страшное дело он тогда совершил, и прокляла саму его память?

Или она дошла еще не до самого конца, не полностью расшифровала его послание? Ей предстоит узнать что-то еще? Действительно, ведь в холщовом мешочке остались сломанные часы…

В квартире разрывался телефон. Звонки были длинные, междугородные.

– Слышь, подруга! – орала на том конце Глафира. – Ну как ты там?

– Нормально, – буркнула Полина, совершенно не горя желанием пересказывать Глафире все утренние события.

– Слушай, я, как домой приехала, сразу тот адрес взялась искать. Ну, куда Николай-то письмо отправлял… – зачастила Глафира. – И ты представляешь, нашла! У меня ничего не пропадает, такой уж я человек, порядок люблю. Записывай! Улица Рубинштейна, дом двадцать два, квартира семнадцать.

Трубка едва не выпала из рук Полины, потому что это был адрес… Киры Яковлевны. Стало быть, старуха состояла с Ильей – тьфу! – с Артемом в переписке, знала, кто он такой. И ничего не сказала Полине! Да что там, ведь наверняка она и свела ее с будущим мужем! То-то Федор Аргунов смотрел с подозрением, ясно, что он так до конца и не поверил Полине. Хм, встретились случайно в вокзальном ресторане во Владимире… Да кто ж после Афганистана поверит в такой подарок судьбы?

– Эй, Поля, ты там заснула или прибалдела? – взывала Глафира в трубку.

– Прибалдела, – честно ответила Полина. – Я тебе сейчас такое скажу, что ты тоже прибалдеешь. Николай-то твой, муж фиктивный, и не Николай вовсе. И не Нарезов. Тот паспорт у него тоже чужой был. Вот как! Я точно выяснила, Артемом его звали.

– Ни фига себе! – ахнула Глафира.

– Так-то, подруга. А ты расшумелась тут – квартиру ей подавай, законной жене!

– А мне что? Мне ничего! – храбрилась Глафира. – Дом на меня записан. А что он по чужому паспорту жил, так в том пускай полиция разбирается!

– Ты бы поменьше о полиции разорялась, – посоветовала Полина. – И капитана Сидорова гони в шею, если тот снова явится.

– Уж непременно! – пообещала Глафира и отключилась, чтобы не платить лишнего за межгород.

А на Полину снова накатили воспоминания…

Кира Яковлевна после смерти мамы изредка присылала ей открытки. Полина отвечала еще реже. О чем было писать? О равнодушии отца, о стойкой ненависти мачехи, о нелюбви братьев? О своей тоске и мечтах как можно скорее повзрослеть и уехать из неприветливого дома?

Детство кончилось в то самое воскресенье, когда отец ударил ее по лицу. С тех пор Полина более не возвращалась в тот дом, и, надо полагать, открытки Киры Яковлевны мачеха выбрасывала в помойку.

Возможно, они ее искали, возможно, Сергей даже обратился в милицию, когда прошло несколько дней и стало ясно, что Полина не вернется. Возможно, милиция открыла дело об исчезновении Полины Серегиной шестнадцати лет. Возможно, милиция поймала Кешу – того парня, который убил сторожа, и он рассказал, что с ним была девчонка по имени Поля. Хотя вряд ли его поймали, очень он был шустрый. А если и поймали, то Кешка не стал бы попусту трепаться. Никто не видел, как он огрел сторожа кирпичом, никто ничего не смог бы доказать. Так что, скорей всего, дело о пропаже Полины Серегиной закрыли за давностью лет.

А может, попался в их городке такой же настырный милиционер, как Петр Степанович Сидоров, который, порасспросив соседок, сообразил, что Полина сбежала из дома не просто так, а после грандиозного скандала. И он доставил Сергею Серегину немало неприятных минут, вызывая его на опознание каждого найденного в окрестностях трупа, хотя бы отдаленно подходящего по описанию.

* * *

В тот день, после удачного освобождения из страшной комнаты, похожей на гроб, Полина проехала в товарняке несколько часов и выскочила из него на небольшой станции, где поезд даже не остановился, а просто немного притормозил. Она правильно рассчитала, что в большом городе непременно последует проверка вагонов, а встречи с «дядей Юрой» ей хватило на всю жизнь. В свертке, который она забрала из тайника, оказалось без малого пять тысяч долларов. Для Полины это были огромные деньги, она и бумажки-то такие видела один раз, когда подружка показала.

Однако следовало быть осторожной. К тому же в этой дыре явно никто не поменяет ей доллары на рубли… И когда Полина сидела в крошечном здании вокзала, Бог послал ей встречу с бабой Нюрой. Старуха возила шваброй по давно не крашенным доскам пола и к Полине обратилась неожиданно ласково:

– Девонька, подвинься, я тут протру…

Тех слов (вернее – бабкиной интонации) оказалось достаточно, чтобы Полина прониклась к уборщице доверием. А в общем-то, у нее просто не было другого выхода. Разумеется, пакет с деньгами она спрятала подальше, показала бабке только краешек стодолларовой купюры. Старуха отвела ее в один из многочисленных бараков, стоящих вдоль путей. У нее там была крошечная комнатка, на удивление опрятная, с высокой кроватью, покрытой узорчатым покрывалом, и подушками, уложенными пирамидой. Баба Нюра нагрела воды и дала Полине фланелевый халат, вылинявший, но чистый, а после мытья накормила пустыми щами и пирогом с картошкой. Отработав таким образом свои сто долларов, она смоталась в соседний барак и привела разбитную бабенку Нинку, которая зарабатывала на жизнь мелким челночеством и даже держала на рынке палатку, где торговала дешевой китайской одеждой и вообще всякой всячиной. Нинка стрельнула хитрыми глазами и заломила несусветную цену за помощь. Полина была согласна на все, но баба Нюра долго стыдила Нинку и выторговала за те же сто долларов кой-какую одежду для Полины и сумку (а то с пустыми руками человек выглядит подозрительно). Нинка предлагала за дополнительную плату послать своего хахаля Толика отвезти Полину до города на машине, но старуха, услышав такое, пришла в совершенное неистовство и вытолкала Нинку из комнаты, замахнувшись полотенцем. Свой порыв она объяснила тем, что Нинкин Толик – тот еще тип, недавно вышел с зоны, где отсидел пять лет за вооруженный грабеж. Мол, посылать девчонку куда-то с подобным человеком – для такого надо совсем умом рехнуться.

Наутро старуха разбудила Полину спозаранку и посадила в поезд, заранее договорившись со знакомым проводником. В городе Полина нашла Нинкину двоюродную сестру Раису, которая занимала, как барыня, половину сельского дома на окраине да еще имела в любовниках местного участкового. У жуликоватого мужичка возле вокзала Полина поменяла немного долларов, прикупила кое-что из одежды, заплатила за комнату Нинкиной сестре вперед. Раиса поговорила со своим ментом, он – со знакомой паспортисткой, и та согласилась помочь с паспортом. Полина написала заявление, и через месяц ей выдали новенькие корочки. Как уж они там все провернули, Полина не вникала. А месяц в ожидании документа провела в четырех стенах, стараясь поменьше выходить на улицу, чтобы не привлекать к себе внимания. Впрочем, до нее никому не было дела.

Через месяц кошмарная камера с узкой койкой и наручниками перестала ей сниться каждую ночь. Простившись с Раисой, Полина купила билет на поезд и начала свое путешествие по России. Она нигде не задерживалась надолго: найдет какую-нибудь работу, снимет комнату, побудет максимум полгода – и снова в путь. Друзей старалась не заводить, а на работе о себе говорила мало – мол, родом из маленького города, сирота, таких в России много…

Доллары «дяди Юры» понемногу подходили к концу, однако Полина не слишком расстраивалась. Со временем она успокоилась, решила, что история с убийством сторожа в ее городке забылась, и как-то в Восьмому марта послала Кире Яковлевне открыточку. Она специально вложила ее в конверт, чтобы никто посторонний не прочитал. Написала, что с ней все в порядке, дала адрес до востребования и очень просила бывшую соседку ничего не сообщать о письме Сергею Серегину. Хоть он ей и отец, она вычеркнула этого человека из своей жизни. Да и ему так будет лучше, меньше скандалов в семье.

Кира Яковлевна ответила, ничем не касаясь событий в жизни Полины, – просто поздравляла с праздником и желала здоровья.

К тому времени выяснилось, что Полина выросла хорошенькой. Тогда никто не говорил ей, что она похожа на мать, а та была редкостной красавицей… Бывали у Полины связи с мужчинами, пару раз ее даже замуж звали, но никто не оставлял ощутимого следа в ее душе. Пока в городе Владимире в привокзальном ресторане не сел за ее столик Илья Андреевич Моргунов. Так он представился Полине, и так ей хотелось называть его до сих пор.

Тогда она всерьез думала, что вытащила счастливый билет. А что, в самом деле приличный серьезный мужчина взял замуж, привез в Петербург, поселил в хорошей квартире… Относится к ней хорошо, денег не жалеет… Она привязалась к мужу и думала, что ей определенно повезло. И вот теперь оказывается, что все было подстроено заранее, что это была интрига и что Кира Яковлевна, единственный близкий Полине человек, была в сговоре с мужчиной, который, возможно, убил ее отца…

Снова зазвонил телефон. Разумеется, беспокоил капитан Сидоров. Кому же еще и быть-то!

– Полина Сергеевна! – Даже по телефону было слышно, как он взволнован. – Вы не поверите! Но пришел ответ на запрос из Хабаровска по поводу вашего… Николая Нарезова! И знаете, что оказалось?

Полина примерно представляла, что ответили из Хабаровска – Николай Нарезов умер там-то и тогда-то. Или проживает преспокойно в Хабаровске, но когда-то давно потерял паспорт, о чем в свое время и заявил в милицию. Ему выписали новый документ, а что случилось со старым паспортом, он понятия не имеет.

– Вы-то с чего так радуетесь? – прямо спросила Полина. – Вам-то от того ответа какая прибыль? Думаете, премию дадут в размере оклада? Вряд ли…

По молчанию на том конце она поняла, что капитан обиделся.

– Гражданка Моргунова! – строго произнес Петр Степанович. – Мне необходимо с вами увидеться, чтобы уточнить некоторые детали. Никуда не уходите из дома, я скоро буду!

– Ага, разбежалась… – нелюбезно ответила Полина. – Можете вызвать меня повесткой. Или прийти официально с участковым.

Ее страх перед полицией не то чтобы исчез – его сменила злоба на капитана Сидорова персонально. Полина была почти уверена, что он расследует это дело на свой страх и риск и побаивается своего начальства.

На сей раз Полина поднималась по знакомой лестнице медленно, очень медленно. Останавливалась на каждой площадке, как будто ей требовался отдых.

В действительности она смертельно боялась того, что узнает в конце своего пути. Боялась, но в то же время страстно хотела узнать последнюю, окончательную правду. Хотела снять с прошлого последние покровы. Чего бы ей это ни стоило.

Она позвонила в дверь. Позвонила еще и еще раз.

Наконец раздались усталые, шаркающие шаги, и на пороге появилась Кира Яковлевна.

Полина поразилась тому, как она постарела за последние дни. Где та статная, решительная женщина, которую знала Полина?

Теперь перед нею стояла слабая, сломленная старуха.

– Здравствуй, Поленька! – проговорила она непривычно тихо.

Полина на мгновение устыдилась того, что собиралась сделать. Ведь Кире Яковлевне и без того тяжело нести груз лет, груз чужих тайн и чужих страданий…

Но нет, она должна узнать все до конца. Кто-то сказал – только правда делает нас свободными.

Они пересекли темный коридор, захламленный автомобильными деталями и прочим движимым имуществом Леши Копейкина, вошли в Кирину комнату.

Здесь царила умиротворенная тишина, какая бывает в доме старых, несуетных людей. Казалось, в этой комнате время остановилось – остановилось тогда, больше двадцати лет назад.

И еще Полине казалось, что здесь витает призрак ее матери.

Тишина в комнате еще больше сгустилась, она стала осязаемой.

– Кира Яковлевна! – проговорила Полина, остановившись перед старухой и глядя ей прямо в глаза. – Я хочу знать правду. Всю правду.

– О чем ты, девочка? – переспросила Кира, невольно отшатнувшись. – Ведь я тебе уже все рассказала… В прошлый раз все рассказала!

– Нет, не все! – твердо ответила Полина. И шагнула вперед, словно загоняя Киру в угол. – Вы не рассказали мне самого главного – о смерти моего отца.

– Ну как же… случайные грабители… – забормотала Кира Яковлевна, и лицо ее сделалось совершенно несчастным.

– Не повторяйте старую басню! – выпалила Полина раздраженно. – Я знаю, что вы переписывались с Ильей… то есть с Артемом!

Кира Яковлевна покачнулась, как от удара.

– Переписывались – чересчур громко сказано… – проговорила она после долгой паузы. – Собственно, было только несколько писем… да он и не мог со мной переписываться… боялся, что его найдут…

– Кого он боялся? – наступала Полина. – От кого он скрывался?

Кира Яковлевна молчала. И тогда Полина задала самый главный, самый страшный вопрос:

– Он убил моего отца? Моего настоящего отца?

Старуха не спешила с ответом, и Полина приняла ее молчание за утвердительный ответ, за подтверждение своих затаенных страхов.

– Вы знали, что я замужем за убийцей собственного отца! – воскликнула она гневно. – Знали – и молчали! Как вы могли?

И тут лицо Киры Яковлевны изменилось. В нем проступили прежние твердость, решительность и властность, она, кажется, даже немного помолодела.

– Не смей так со мной разговаривать! – отчеканила она. – Ты действительно многого не знаешь, вот и не нужно бросаться столь страшными обвинениями!

– Ну так расскажите мне то, чего я не знаю!

– Хорошо, – неожиданно смягчилась Кира Яковлевна, как будто смирилась с неизбежным. – Я думала, что лучше не ворошить прошлое, но ты, возможно, права… Чтобы освободиться от прошлого, нужно узнать правду! Сядем, разговор предстоит долгий…

Она опустилась на оттоманку, жестом пригласила Полину сесть рядом, повернулась к ней и начала рассказ:

– Я говорила тебе, что Аркадий не хотел жениться на Тане. Он считал, что может принести ей и ребенку, то есть тебе, только несчастье. Несчастье и опасность. Он чего-то боялся, жил словно под постоянной угрозой, но никому не говорил о причине своих страхов. А Таня как будто и не слишком расстраивалась, ее вроде бы все устраивало. Она была вместе с любимым человеком, у нее был от него ребенок – что еще нужно женщине? И тут… тут появился Артем.

Кира ненадолго замолчала, как будто вспоминала те далекие дни и переживала их заново.

– Он ушел в армию совсем молодым, а вернулся таким… таким изменившимся. Не просто повзрослевшим – совершенно другим человеком. Да и неудивительно – ведь он прошел через такое, что нам, не побывавшим там, невозможно даже представить. Но в каком-то смысле он остался совершенным ребенком. Он был уверен, что их с Таней что-то связывало и что она ждала его все эти годы.

– А у них действительно что-то было? – спросила Полина.

– Не думаю, – покачала головой Кира. – Может быть, какие-то ничего не значащие, ни к чему не обязывающие слова, полудетский поцелуй… все остальное он себе домыслил, вообразил. Ему нужно было иметь там, на войне, что-то, что придавало бы смысл его существованию. Что-то, что помогло бы ему выжить. А Таня не придавала этому значения. Думаю, она вообще о нем забыла и была очень удивлена, когда он появился со своими претензиями. Таня постаралась объяснить ему все как можно мягче, но все равно Артем чуть не сошел с ума. Он винил во всем Аркадия, грозился его убить… А Татьяна сказала ему: лучше тогда убей меня, потому что без него я жить не смогу и не захочу. И Артем, кажется, понял, поверил ей.

Кира Яковлевна замолчала. Полине показалось, что она сейчас не здесь, не в своей комнате. Точнее – не в этом времени.

– И что же было дальше? – спросила она, когда молчание стало невыносимым.

– Артем исчез, пропал с нашего горизонта. А потом… потом случилось страшное – Аркадия Глебовича убили.

– Значит, это вполне мог сделать он, Артем? – в ужасе проговорила Полина. Ее самые страшные подозрения подтверждались.

– Нет, – покачала головой Кира Яковлевна, – он не мог этого сделать. Он знал, что Таня никогда бы ему такого не простила. Но дело даже не в том… он действительно не убивал.

– Откуда вы знаете? – взволнованно спросила Полина.

– От него, – ответила Кира.

* * *

Артем Погудин шел по улице после крупного разговора с Татьяной. Шел, не разбирая дороги, с красным, несчастным и измученным лицом. Таня старалась щадить его, отчего ему было только больнее. Он почти не слышал ее слов, но понял одно, понял главное – он ей не нужен. В ее жизни нет для него места.

Артем налетел на какого-то человека, извинился, тот обругал его.

Вдруг рядом затормозила длинная черная машина, открылась дверца, и незнакомый человек властным, уверенным голосом приказал:

– Артем, сядьте в машину!

– С чего вдруг? – окрысился Артем, отступая в сторону.

– Сядьте, Погудин! – рявкнул незнакомец.

В его голосе прозвучало нечто такое, что напомнило Артему Афган, – приказ, с которым не спорят, который исполняют.

Он сел в машину, удивленно огляделся.

Рядом с ним находился тот человек с властным голосом – моложавый, с красивым самоуверенным лицом, густыми, начинающими седеть волосами. Человек, привыкший командовать.

За рулем сидел парень, чем-то похожий на самого Артема. Больше в машине никого не было.

– Нам нужно поговорить, – сказал незнакомец, повернув к Артему красивое лицо.

– Кто вы? – спросил его Артем, хотя уже начинал догадываться. – О чем вы хотите говорить?

– Кто я – вы, наверное, понимаете. Можете называть меня по званию – подполковник. А говорить мы будем о вашем знакомом. Об Аркадии Глебовиче Летунове.

Артему как будто обожгло лицо.

– Летунов мне не знакомый! – выкрикнул он с раздражением. – Я не хочу о нем даже слышать!

– Я вас очень хорошо понимаю, Артем, – неожиданно мягко проговорил подполковник. – Понимаю и разделяю ваши чувства.

– Что вы можете понимать… – с горечью выдохнул Артем.

– Уверяю вас, очень даже понимаю. Вы воевали за свою страну, проливали кровь, а в это время какой-то штатский соблазнил вашу невесту…

Слова подполковника падали на благодатную почву. Артему показалось, что он наконец нашел человека, который действительно понимает его боль.

– Я скажу тебе больше, Артем! – продолжил подполковник, и то, что он перешел на «ты», сделало его слова еще доверительнее, доходчивее. – Летунов – не только твой враг. Он – наш общий враг, враг нашей страны. Он работает на потенциального противника…

– Неужели он шпион? – непослушными губами выговорил Артем.

Он испытывал странную мстительную радость: он ведь чувствовал, что Летунов – мерзавец, враг! Но теперь получается, что он гораздо хуже, гораздо подлее… Он – враг всего того, за что Артем сражался в афганских горах… враг всех честных, хороших людей…

И еще в его душе засияла надежда: если все так, Летунов ему больше не соперник. Его устранят, уберут с дороги, и Татьяна будет свободна. Больше того, Артем должен, просто обязан спасти ее, вырвать из рук грязного мерзавца, диссидента и шпиона!

В сильном волнении молодой человек объединил эти понятия. Но тут же в его душе шевельнулся червячок сомнения: а почему он так сразу безоговорочно поверил незнакомцу? Да и подполковник ли он? И точно ли он представляет ту могущественную организацию, о которой подумал Артем? И что ему нужно от него, Артема?

«Я поверил ему, потому что сам чувствовал, что Летунов – враг, – подумал Артем, отметая собственные возражения. – А что ему нужно…»

– Наверное, ты задаешься вопросом: что мне от тебя нужно? – проговорил подполковник, как будто прочитав мысли Артема. – Мне нужна от тебя помощь. Помощь в разоблачении врага. Впрочем, ты, конечно, можешь отказаться…

– Нет, я согласен! – выпалил Артем.

Он должен помочь подполковнику, таков его долг перед страной – и перед Татьяной. Он должен спасти ее, вырвать из лап типа, который охмурил ее, заморочил ей голову, сделал ребенка и рано или поздно бросил бы. Еще бы, ведь у него своя миссия! Он работает на врагов, не принадлежит сам себе! Да как же он посмел бросить взгляд на такую девушку?!

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул подполковник. – Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Теперь слушай, что нужно будет сделать. Мы приедем к мастерской Летунова сегодня ночью, в два часа. Ты постучишь и скажешь, что пришел по просьбе Татьяны. Мол, заболела девочка и Татьяна очень просит Аркадия Глебовича приехать… Вот, собственно, и все, что от тебя требуется.

– А зачем это нужно? – спросил Артем.

Он был разочарован. Думал, от него потребуется нечто героическое, опасное, мужское… а тут пахло ложью и провокацией. И так неприятно было ссылаться на просьбу Татьяны, на вымышленную болезнь ребенка…

– Нужно, чтобы без шума проникнуть в мастерскую Летунова, – холодно ответил подполковник, – чтобы он не успел уничтожить компрометирующие его бумаги. Ну и чтобы не привлекать внимание соседей, не поднимать шум посреди ночи. А вообще, Погудин, задавать такие вопросы вам не к лицу. Вы прошли войну и должны понимать, что такое дисциплина. Вы согласились нам помогать – значит, должны доверять во всем!

Подполковник снова перешел на «вы», чтобы показать, как Артем его разочаровал, и подчеркнуть дистанцию между ними.

– Нет, я согласен… – поспешно проговорил Артем.

Он устыдился своих сомнений. И еще… еще он испугался, что, сомневаясь, теряет право на победу, на главный приз в этой борьбе – на право спасти Татьяну из рук мерзавца и шпиона…

– Хорошо, – кивнул подполковник. – Тогда мы ждем вас около мастерской без десяти два. Надеюсь, вам не нужно напоминать, что нашего разговора не было.

Без одиннадцати минут два Артем стоял возле мрачного кирпичного здания на Васильевском острове.

Через минуту из темноты беззвучно появились пять фигур. Четверо – крепкие молодые парни, пятый – старше, внушительнее, с представительной осанкой и уверенными, властными движениями. В слабом свете дальнего фонаря Артем узнал лицо своего давешнего собеседника.

Подполковник кивнул Артему как старому знакомому и уверенно шагнул в арку.

Миновав три двора, они остановились перед угловой дверью. Подполковник взглянул на своих подчиненных, и они, словно по команде, натянули черные трикотажные шапочки с прорезями для глаз.

Это почему-то не понравилось Артему – как будто его спутники из сотрудников спецслужбы превратились в банальных грабителей… Но он не сказал ни слова. В конце концов, никто не принуждал его к участию в ночной операции. Да и поздно уже было что-либо говорить.

Подполковник толкнул дверь подъезда, один из оперативников остался снаружи, остальная группа устремилась наверх. Восхождение заняло считаные минуты, и скоро они стояли перед дверью мастерской.

Намалеванный масляной краской номер, скрученный провод звонка… Артем почувствовал боль и горечь. И еще – странное сомнение: правильно ли он поступает? Эта слаженность движений его спутников, эти крадущиеся в ночи шаги… Как будто они чего-то или кого-то боялись. В Афгане они с ребятами тоже научились передвигаться бесшумно и понимать друг друга с полувзгляда. Но там от таких способностей зависела их жизнь, а здесь… Невозможно представить, чтобы немолодой, сугубо штатский человек засел по ту сторону двери с автоматом или противотанковой гранатой…

Подполковник показал на циферблат часов. Его подчиненные, как по команде, заняли места сбоку от двери. Артем замешкался, подполковник подтолкнул его…

Отбросив сомнения, Артем шагнул к двери, несколько раз ударил в нее кулаком.

Минуту или две в мастерской было тихо. Наконец послышались приближающиеся шаги, и хриплый со сна голос озабоченно спросил:

– Кто здесь? Что случилось?

– Это я, – отозвался молодой человек, – Артем Погудин… Таня очень просила вас прийти, девочка тяжело заболела…

– Одну секунду, – взволнованно отозвался из-за двери Летунов, – сейчас я открою…

Звякнули засовы, дверь приоткрылась, и Артем увидел художника – встревоженного, всклокоченного со сна, в полосатых пижамных брюках…

В ту же секунду двое оперативников оттолкнули Артема, ворвались в квартиру, заломили Летунову руки за спину и поволокли его вглубь мастерской. Но в последнюю секунду художник успел повернуться, нашел Артема взглядом и прохрипел:

– Дурак!

Артем несказанно удивился. Он понял бы, если бы тот изрыгал проклятия, стыдил его, укорял в обмане… но назвать дураком? Почему?

Впрочем, думать над словами Летунова было некогда.

Подполковник переглянулся с одним из своих подручных, коротко бросил:

– Ждите! – и шагнул вслед за своими людьми в длинный коридор мастерской.

Дверь за ними была неплотно закрыта, и вскоре из квартиры донеслись хриплые возгласы и звуки ударов.

Артем встревожился. Оперативники явно избивали Летунова. Что-то их действия не были похожи на законный обыск или допрос… Артем вспомнил старые фильмы про работу органов. Те приходят открыто, с понятыми и дворником, перебудят всю лестницу, при обыске ведут себя подчеркнуто вежливо. А тут ворвались хитростью и сразу же стали бить… Да действительно ли люди, которых он привел, сотрудники спецслужб?

– Я пойду… – проговорил Артем, покосившись на оставшегося с ним парня. Ему не хотелось присутствовать при дальнейшем, не хотелось умножать свои вопросы, тем более что подполковник ясно сказал, что его миссия закончится, когда оперативники проникнут в квартиру.

Артем шагнул к лестнице, но оперативник положил ему на плечо тяжелую руку и тихо произнес:

– Ты куда?

– Но товарищ подполковник сказал…

– Я знаю, что он сказал! – Оперативник вытащил из спрятанной под одеждой наплечной кобуры пистолет с навинченной на ствол болванкой глушителя и приказал: – Стоять на месте!

Артем вернулся к двери, неприязненно оглядываясь на своего спутника. Зародившиеся в душе сомнения постепенно крепли, перерастая в уверенность: он влип в какую-то скверную историю. И Летунов был совершенно прав, назвав его дураком! Ведь он даже не знает, как фамилия подполковника. Да и подполковник ли он и в какой организации работает? Он даже не видел его удостоверения, поверил на слово. Так ненавидел Летунова, что почувствовал в незнакомце человека, облеченного государственной властью. А ведь все, кажется, совсем не так?..

Из-за двери по-прежнему доносились хриплые раздраженные голоса, возгласы боли, звуки ударов. Потом послышался громкий, полный страдания крик, падение тела, и на какое-то время наступила тишина. Вдруг где-то внизу хлопнула дверь, и грубый заспанный голос выкрикнул на всю лестницу:

– Вы, козлы, угомонитесь, а то милицию сейчас вызову!

Оперативник, не спускавший глаз с Артема, отвернулся от него, наклонился над лестничным пролетом.

Решение пришло мгновенно. Собственно, это было не решение, а мгновенный неосознанный порыв, один из тех, какие не раз спасали Артему жизнь в Афганистане. Он сцепил руки в замок и ударил парня по затылку, обтянутому черной шапочкой. Тот рухнул, не издав ни звука.

Первой мыслью Артема было броситься вниз. Но там ждал еще один вооруженный оперативник, и исход столкновения с ним был неясен. Поэтому Артем огляделся по сторонам. На площадке спрятаться было некуда, но наверху, под наклонным потолком, торчали две железные скобы. Артем запрыгнул на лестничные перила, дотянулся до одной скобы, подтянулся, зацепился за вторую скобу ногами и застыл, как бы прилипнув к потолку.

Через минуту дверь мастерской открылась.

– Надо уходить! – раздраженно произнес подполковник. – Черт, говорил же я – осторожнее с ним надо, сердце больное… Где теперь искать крест?

Выйдя на площадку, он увидел неподвижное тело оперативника и снова выругался.

– Только этого не хватало! Я ведь предупреждал: парень – бывший афганец, с ним нужно держать ухо востро. Ладно, уходим!

Двое парней подхватили своего неподвижного коллегу за руки и за ноги, и вся группа стала спускаться вниз по лестнице.

Артем выждал для верности еще несколько минут, затем спрыгнул на лестничную площадку.

Он хотел как можно скорее бежать отсюда, но вдруг, под влиянием мгновенного движения души, толкнул неплотно закрытую дверь и вошел в мастерскую.

Летунова Артем обнаружил в самой большой комнате, которая служила и гостиной, и столовой, и рабочим кабинетом. Художник лежал на полу, неловко повернувшись на бок, одна рука откинута в сторону, другая неестественно подогнута. Лицо покрывали багровые кровоподтеки.

Артем наклонился над телом, вгляделся в лицо.

Этот человек сломал ему жизнь, отнял у него самое дорогое… но если быть до конца честным – он ведь не хотел причинить Артему боль, вообще не знал о его существовании. Теперь тот, кого Артем считал своим врагом, повержен, уничтожен. Но молодой человек не чувствовал радости от своей победы. Наоборот – он чувствовал себя обманутым. Его использовали как последнего идиота. Хуже того – его, не раз побывавшего под огнем, прошедшего кровавый ад Афганистана, сделали предателем. А этот штатский, этот жалкий старик, умер как мужчина…

Вдруг Летунов шевельнулся и застонал.

Артем бросился к столу, нашел чайник с холодной водой, плеснул в лицо Аркадия. Тот снова застонал, приоткрыл глаза.

– Ты? – выдохнул едва слышно. – Дурак же ты… зря вернулся… они… не нашли… то, что искали… могут… снова прийти…

– Что? Что они искали? – спросил Артем, наклонившись к умирающему. – Секретные бумаги? Шифровки?

Он все еще цеплялся за спасительную версию, пытался оправдаться в собственных глазах, доказать самому себе, что Летунов – шпион, что именно Летунов, а не он сам – предатель.

– Какие… шифровки? – прохрипел Аркадий. И вдруг на его изуродованном лице, на его разбитых губах появилось слабое подобие улыбки. – Дурак… какой же ты дурак… Подольский работает на себя… он тебя использовал, провел как мальчишку… он охотится за крестом командора…

– Крест? – переспросил Артем. Он вспомнил, что подполковник, выходя из мастерской, действительно говорил про какой-то крест. – Что еще за крест?

– Крест командора Мальтийского ордена… – довольно отчетливо произнес Летунов. Но затем его голос начал слабеть, и Артему пришлось нагнуться еще ниже, чтобы расслышать его последние слова. – Огромная ценность… не только материальная, не только историческая… крест стоит дороже любых денег… его тайно сохраняли двести лет… многие люди заплатили за него своей жизнью…

Артем не знал, верить или не верить Летунову. Может быть, его слова – бред умирающего? Но они подтверждались репликой незнакомца, Подольского. Более того – подтверждались его поступками, тем, как он пытался заставить художника выдать тайну…

Артем превратился в слух.

– Слушай… – шептал художник, – слушай и запоминай…

И Артем постарался запомнить каждое слово. Хотя бы так он мог искупить свое невольное предательство.

Летунов закончил говорить и, обессиленный, прикрыл глаза. Но, прежде чем замолчать, он добавил:

– Крест… не должен достаться Подольскому. Передай его Татьяне или… или нашей дочери…

– Почему вы доверили тайну мне? – спросил Артем, выслушав его рассказ.

– А у меня что, есть выбор? – Губы художника чуть скривились. – И потом… я разбираюсь в людях. Ты хороший парень… Хоть и дурак!..

Летунов снова прикрыл глаза, и по его лицу начала разливаться смертельная бледность.

– Держитесь! – воскликнул Артем. – Я вызову «скорую»…

– Поздно… – прошелестел Аркадий Глебович посиневшими губами. – Поздно и бессмысленно… Сделай то, о чем я тебя просил…

Он дернулся, по телу пробежала мучительная судорога, и лицо окостенело, превратившись в трагическую маску.

Артем прикоснулся двумя пальцами к шее. Ему не раз приходилось делать так в Афганистане, и он без колебаний установил, что «скорую» вызывать поздно.

Аркадий Глебович Летунов умер.

Артем поднялся. В мастерской царила глубокая, настороженная тишина. Такая тишина, которая бывает только перед самым рассветом, когда тьма кажется особенно глухой, непроницаемой. Но Артема тишина не могла обмануть: он знал, что вокруг его поджидает опасность. А он теперь не мог, не имел права рисковать.

Перед смертью художник доверил ему свою тайну, и сохранить, сберечь ее, передать сокровище в нужные руки – стало теперь главной целью Артема.

Только так он мог искупить свою вину.

Артем выскользнул из мастерской, бесшумно спустился по лестнице, выглянул на улицу.

Во дворе его никто не поджидал: Подольский был уверен, что Артем уже покинул дом Летунова. И молодой человек беспрепятственно прошел все три двора, выбрался на Большой проспект, поймал ночного водителя. Помня о правилах конспирации, он не назвал тому свой адрес, а доехал до соседней улицы.

Выйдя из машины, двинулся знакомыми с детства проходными дворами. А прежде чем подойти к своему дому, осторожно выглянул из подворотни.

В одном квартале от его жилища стояла длинная черная машина с погашенными огнями – точно такая же, как та, в которую Артем сел меньше суток назад, когда его окликнул подполковник Подольский. Так недавно – и так бесконечно давно. Когда он еще был другим человеком. Когда его совесть не была отягощена предательством. Когда он не был еще хранителем чужой тайны.

Конечно, появление здесь автомобиля могло быть простым совпадением, кто-то из жильцов оставил здесь на ночь свой… но Артем давно уже не верил в такие совпадения.

Он внимательно следил за черной машиной… и вдруг увидел мелькнувший внутри нее огонек. Там кто-то закурил.

Последние сомнения отпали: его караулят возле дома люди подполковника Подольского. Он стал для них опасным свидетелем – и эти люди не отступят, пока не уничтожат его.

У Артема мелькнула было мысль отправиться к Татьяне, спрятаться у нее, а заодно передать ей то, что узнал от Летунова. Но он тут же отбросил ее: пойти к Татьяне означало привести к ней людей Подольского. Не зря Аркадий до сих пор скрывал от нее свою тайну – тем самым он берег любимую женщину, охранял ее от смертельной опасности.

Значит, так же должен поступить и Артем. Он должен лечь на дно, исчезнуть, пока опасность не уменьшится, не уляжется, как круги на воде от брошенного камня.

До утра он просидел в зале ожидания Московского вокзала, а потом отправился к своему однополчанину, боевому другу Федору Аргунову. Артем знал: Федька связался с криминалом, поэтому ему ничего не стоит раздобыть новые документы. Да и лишние вопросы задавать не в его характере.

С полученным вскоре паспортом Артем – теперь его звали Николаем – уехал в провинцию, где хотел дождаться, пока все затихнет и можно будет связаться с Татьяной, не навлекая на нее смертельную опасность.

Однако все сложилось не так, как он планировал, а ожидание затянулось на долгие годы…

– Откуда вы все это узнали? – спросила Полина, когда Кира Яковлевна закончила свой рассказ и в комнате опять воцарилась тишина.

– От него, от Артема… – ответила пожилая женщина. – Мы с ним действительно переписывались. Не так часто, всего несколько писем за двадцать три года…

– А мама? Что было с ней? Почему она так поспешно вышла за Серегина?

К счастью, Татьяна не сама нашла труп Аркадия. Его обнаружил сосед, жилец нижней квартиры, который прибежал утром ругаться из-за протечки на потолке. Он вызвал милицию, и уже участковый инспектор связался с Татьяной и со свойственной ему носорожьей деликатностью сообщил о гибели гражданского мужа.

Татьяна едва не потеряла сознание от такого известия. Она не хотела жить и всерьез обдумывала, что лучше – газ, открытое окно или петля. От суицида ее удержала только маленькая дочь, осознание того, что она необходима Поленьке.

Татьяна взяла себя в руки и занялась похоронами.

Сама по себе кошмарная процедура в те годы была сопряжена с бесконечными хлопотами, унижениями, очередями. Хотя, может, так проявлялась какая-то глубинная целесообразность: трудности заставляли людей, понесших тяжелую утрату, отвлечься от нее, притупляли боль.

И вот, когда похороны Аркадия были уже позади, Татьяну пригласили для разговора в какую-то серьезную организацию. Впрочем, ее не вызвали повесткой в официальное учреждение – нет, ее остановили на улице, усадили в длинную черную машину и привезли в обыкновенную квартиру неподалеку от станции метро «Чернышевская».

Там ее встретил представительный моложавый мужчина с красивым самоуверенным лицом и густыми, начинающими седеть волосами. Он предъявил Татьяне удостоверение: впрочем, держал его так, чтоб она смогла прочесть только его звание – подполковник.

Мужчина начал расспрашивать Татьяну о покойном Аркадии Летунове.

– В чем дело? – удивленно спросила Татьяна. – Насколько я знаю, Аркадия Глебовича убили грабители. Разве он в чем-то виноват? Он – жертва преступления, а не преступник! Или у вас есть другая версия? Не совпадающая с официальной?

– Нет, версия правильная, – кисло согласился подполковник. – Однако я хотел бы, чтобы вы подробно рассказали мне о нем… о чем он с вами разговаривал… где бывал… У нас есть определенный интерес к его образу жизни, к знакомствам…

– Почему вас интересует его образ жизни? Человек умер, похоронен. Да и при жизни он не совершал ничего предосудительного!

– Это не вам решать! – повысил голос подполковник. – И имейте в виду – вы тоже несете свою долю ответственности!

– Ответственности? За что? Ведь вы ничего мне не объяснили! Я даже не была его официальной женой, какая может быть ответственность. Чего вы от меня хотите? Я только что потеряла близкого человека! Я любила его!

– Очень хорошо вас понимаю, но… – тянул подполковник. – Кроме личных переживаний, есть государственные интересы, о которых мы не можем забывать ни на минуту. Так вот, не говорил ли вам Аркадий Глебович о каком-нибудь тайнике? О чем-то чрезвычайно важном? О том, что хранит какой-то очень ценный предмет?

– Вы… вы меня понимаете? – переспросила Татьяна, окинув собеседника долгим взглядом. – Не думаю! Где вам понять страдающую женщину!

– Все же я вынужден настаивать, – продолжал подполковник. – Вы должны постараться вспомнить… это очень важно…

– Оставьте меня в покое! – не выдержала Татьяна. – Я уже потеряла самое дорогое. Мне нечего больше терять!

– Нечего? – Подполковник встал, обжег женщину тяжелым, неприязненным взглядом. – Мне кажется, вы ошибаетесь. Очень ошибаетесь! У вас есть дочь.

– Что?! – вспыхнула Татьяна. – Вы угрожаете мне? Вы не можете отнять у меня девочку!

– Вы недооцениваете мои возможности, – холодно возразил подполковник. – Вы ведь не хотите, чтобы Полина оказалась в детском доме?

– Только не это! – Татьяна схватилась за сердце. – Но клянусь вам, Аркадий ничего мне не говорил ни о каком тайнике…

– Я верю вам, – проговорил подполковник, понизив голос. – Вы не стали бы рисковать судьбой дочери. Однако очень прошу вас: если вы что-то вспомните… может быть, какой-то намек, какую-то фразу, которой вы тогда не придали значения, обязательно свяжитесь со мной! – И он протянул женщине листочек с отпечатанным на нем телефонным номером.

– Обязательно… – пообещала Татьяна.

– И никому – слышите, никому! – не рассказывайте о нашей встрече. В особенности – о содержании нашей беседы! – предупредил ее на прощание подполковник.

Однако, едва ее выпустили из конспиративной квартиры, Татьяна пришла к Кире Яковлевне и все ей рассказала.

– Тебе нужно исчезнуть! – решительно заявила соседка.

– Исчезнуть? Как исчезнуть?

– Уехать вместе с дочерью. Как можно скорее и как можно дальше! Раствориться на просторах нашей огромной страны!

– Разве возможно скрыться от такой могущественной организации? Нас найдут где угодно!

– Во-первых, нет ничего невозможного, – вполголоса ответила Кира Яковлевна. – Мой дед во время большой чистки уехал из Ярославля, пошел работать на стройку крупного завода, и его не нашли. Но сейчас, конечно, другое время, а у тебя – другая ситуация. Что-то мне подсказывает, что загадочный подполковник преувеличивает свои возможности, что он действует в личных интересах. В противном случае тебя вызвали бы повесткой прямо на Литейный. Посещение Большого дома, знаешь ли, тоже на людей действует. А тут на улице остановили, привезли в какую-то квартиру конспиративную… Ты же не тайный агент, твоя жизнь вся на виду. Значит, это им есть что скрывать, значит, тот подполковник какие-то свои делишки провернуть хочет! Я, поверь, за свою жизнь многое повидала, а потому говорю: что-то нечисто со смертью Аркадия. А в таком случае у тебя появляются шансы …

Женщины обсудили положение и решили, что Татьяне нужно выйти замуж, сменить фамилию и уехать в какой-нибудь провинциальный город. Тут-то и всплыл Серегин.

В какой-то момент Татьяна подумала об Артеме Погудине, но тот, как назло, исчез, как сквозь землю провалился. Кроме того, она побоялась довериться пылкому, ревнивому афганцу…

– Первое письмо от Артема пришло уже после смерти твоей матери, – сказала Кира Яковлевна, нарушив долгое молчание, которое вновь повисло в комнате, когда пожилая женщина закончила рассказ. – Он просил сообщить ему какие-нибудь известия о Тане с дочкой, но ни в коем случае не показывать ей его письмо. И адреса обратного не дал, сказал, что нужно писать его другу, до востребования.

– Потому что и сам жил под чужой фамилией…

– Ну да. Я написала о смерти Тани и о том, что ты живешь с отчимом, считая его родным отцом. Артем надолго замолчал. Через несколько лет снова пришло письмо, я ответила, что ты пропала из дома и что никто про тебя ничего не знает. Я тогда всерьез думала, что тебя уже нет в живых, и очень себя корила за то, что дала Тане совет выйти замуж за Серегина. Но кто же знал, что судьба так обернется? Твердо знаю одно: тот человек, подполковник Подольский, не оставил бы Таню в покое.

– Вы ни в чем не виноваты! – Полина прижалась щекой к сухой, но все еще сильной руке старой докторши.

– Представляешь, как я обрадовалась, получив от тебя весточку! – Кира Яковлевна вытерла слезы. – И вскоре снова появился Артем. Он пришел сюда, ко мне. Сидел вот тут, на диване, и рассказывал мне все, что случилось с ним много лет назад. Рассказал, как бежал из города, как мотался по стране под чужим именем. Подольский искал его по своим каналам, поэтому он снова и снова менял паспорта и места жительства. И еще его снедало чувство вины – ведь как ни посмотри, а именно он способствовал гибели твоего отца и разбил жизнь Татьяны. Я пыталась убедить его, что рано или поздно Подольский сумел бы подобраться к Аркадию и без него.

– Зачем вы дали ему мой адрес во Владимире? – перебила Полина.

– Я просила его найти тебя и хоть как-то помочь. Возможно, уговорить переехать сюда, в Петербург. Он согласился в память о Татьяне. А потом… Он снова приехал, и я не узнала его – человек буквально весь как-то светился. Он сказал, что хочет на тебе жениться, что полюбил тебя сразу же, как только увидел. Мол, Афганистан и последующая тяжелая жизнь выжгли из него душу, и он думал так до тех пор, пока не встретил тебя. А теперь верит, что будет счастлив с тобой, и со своей стороны сделает все, чтобы ты была счастлива с ним. Он умолял меня ничего тебе не говорить о прошлом, чтобы ты думала, будто ваша встреча произошла случайно. Сказал, что навел справки: Подольский давно уже не служит в органах, так что больше ему не опасен. Все, чего он хочет сейчас, – это прожить оставшуюся жизнь с тобой. Я долго думала и согласилась. В конце концов, для вас обоих это был выход.

– Недолго музыка играла… – протянула Полина. – Счастья хватило на три года.

– Ты полагаешь, что смерть твоего мужа не случайна? – встревожилась Кира Яковлевна.

– Теперь и не знаю, что думать… – Полине совсем не хотелось волновать пожилую женщину подробностями из своих богатых событиями последних нескольких дней.

Она подошла к окну. Во дворе Леша Копейкин возился со своей «ласточкой». За его действиями наблюдали двое чумазых мальчишек и серая дворняга с облезлым боком.

– Вы мне вот что скажите… – вздохнув, вновь заговорила Полина. – Что там за крест такой, из-за которого людей убивают?

– Летунов перед смертью доверил Артему тайну, – нехотя заговорила Кира Яковлевна. – Крест очень старинный, реликвия мальтийских рыцарей. Якобы в Петербурге он появился еще при Павле.

– Каком Павле? – удивилась Полина.

– При Павле Первом, – вздохнула Кира Яковлевна. – Ты хоть знаешь, что он был Великим магистром Мальтийского ордена? Нет, конечно… Извини, девочка, я не хотела тебя обидеть. Негде тебе было образование получать… Так вот, император Павел хотел даже перевести орден с Мальты в Россию. Но не успел. Убили его.

– Это-то я знаю… – протянула Полина. – В Михайловском замке.

– А после убийства императора на приближенных Павла – тех, кто принадлежал к Мальтийскому ордену, – начались гонения. Кого-то казнили, кто-то успел бежать, кто-то умер в ссылке. А крест пропал. Думали, что навсегда, но оказалось, что его спрятали и передавали секрет из поколения в поколение.

– Да чем он такой ценный? Бриллианты на нем, золото? – вскричала Полина.

– Не знаю, – сурово поджала губы Кира Яковлевна, – я тот крест в глаза не видела. Да и, откровенно говоря, Артем тоже. Он только знал место, где крест спрятан, Летунов ему перед смертью доверился, заклинал, чтобы крест не попал в чужие руки. Его нужно хранить, пока не придут за ним его истинные владельцы.

«Ага, придут… после дождичка в четверг…» – раздраженно подумала Полина. А вслух спросила:

– А для чего подполковник Подольский крест искал?

– Тоже не знаю. Но, судя по тому, сколько сил он положил на это предприятие, очень ему тот крест был нужен.

– И что мне теперь делать? Если Илья, то есть Артем, погиб не случайно… и там, в Приветнинском…

Тут Полина прикусила язык, вспомнив, что Кира Яковлевна ничего не знает про пожар в старом пионерлагере и про то, что на Лешу Копейкина наехали бандиты. А кстати, Лешка-то ее уверил, что все тип-топ, но так ли считают сами бандиты? Не зря муж был так осторожен, ничего не написав ей прямо.

– Темное дело… – только и сказала Полина. – А если люди Подольского меня найдут и потребуют отдать им чертов крест? Я ведь даже понятия не имею, где он может храниться. Вспомните, Кира Яковлевна, может, Артем дал вам какую-нибудь наводку?

– Я его прямо не спрашивала, – пробормотала Кира Яковлевна, прижав руки к вискам. – Сама понимаешь, чем меньше о таком деле знаешь, тем спокойнее. Однако в тот последний разговор, когда он про женитьбу на тебе говорил, он вдруг вспомнил про Аркадия. Вроде как прощения у него просил и обещал, что с его дочерью ничего не случится, он о ней позаботится. Расстроился так… Сел вот тут на диван, лицо руками закрыл, видно, вспомнил ту ночь, когда Аркадий на его руках умер. Очень он переживал, всю жизнь себя за ту свою глупость корил, хотя за давностью лет можно было бы и простить. Его-то жизнь Подольский тоже сломал. Шутка ли сказать – двадцать лет по чужому паспорту по стране мотаться! Ни семьи, ни друзей, ни жилья приличного! Я уж прямо извелась вся, на него глядя. Вижу – не в себе человек. Воды ему налила, за плечо тронула, а он бормочет что-то: «прадед», «правнук»… Ну, вроде как Аркадий был правнук того человека, который в свое время при Павле успел крест спрятать.

– Не получается с правнуком, – возразила Полина, – сами говорили, что Павла Первого убили в начале девятнадцатого века.

– В одна тысяча восемьсот первом году, – кивнула Кира Яковлевна. – Ты права, не правнук Аркадий получается, а пра-пра-пра… При чем же тут прадед и правнук? Постой-ка… «Прадеду – правнук»… Ну конечно! Так написано на памятнике Петру Первому!

– Ничего такого там не написано, – снова возразила Полина. – Там написано: «Петру Первому – Екатерина Вторая».

– Ты имеешь в виду памятник Медный всадник, – сказала Кира Яковлевна, и Полине очень не понравилось выражение ее лица, – а я говорю о другом, том, что стоит возле Михайловского замка. Стыдно, девочка, уже три года в Петербурге живешь, можно было бы и получше город узнать!

– Да когда мне было! – вспыхнула Полина, но сообразила, что старушка, в общем-то, права.

Кира Яковлевна и сама поняла, что сейчас не время им ссориться по такому поводу.

– Понимаешь, сама конная статуя была сделана еще при жизни Петра Первого. При Елизавете ее отлили в бронзе, но установить не успели. А когда Екатерина Вторая собралась поставить памятник Петру и ей показали готовый, она его забраковала. Сказала, что несовременный, в очень уж классическом римском стиле – сидит император на лошади, и все. Она и заказала памятник Фальконе. А уж потом, с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина, второй назвали Медным всадником. Скалу для постамента привезли из Финляндии… Ну, это ты знаешь. А первый памятник так и хранился, пока Павел Первый его не установил возле Михайловского замка. И написал: «Прадеду – правнук», что соответствовало действительности.

– И к чему вы мне все это рассказываете? – удивилась Полина. – Полагаете, что статуя имеет какое-то отношение к местонахождению креста?

– Вполне возможно, – серьезно ответила Кира Яковлевна. – Потому что больше я ничего не могу предположить. Сама посуди: памятник связан с Павлом, а он, как я уже говорила, был Великим магистром Мальтийского ордена…

– Да-да, я поняла… – уже рассеянно пробормотала Полина. – Я, пожалуй, пойду.

– Будь осторожна, девочка! – бросила ей вслед Кира Яковлевна.

Полина толкнула дверь, вышла во двор и буквально нос к носу столкнулась с Лешей Копейкиным.

– Привет! – бросила она и хотела обойти Алексея, но тот преградил ей дорогу и проговорил недовольным голосом:

– Ты, Аполлинария, чего такая мрачная?

– Да с чего ты взял?

– Когда машину у меня брала, – обиженно забубнил Лешка, – так прямо ковриком стелилась: «Лешенька, помоги, сделай такое одолжение, век не забуду!» А теперь идешь мимо и не глядишь!

Полина сообразила, что либо «Зенит» проиграл какой-нибудь матч, либо на работе Лешу лишили премии, отчего Клавдия устроила ему внеплановый скандал.

– Леш, ты извини, – миролюбиво заговорила Полина, – я сейчас тороплюсь очень.

– И куда все торопятся? – насупился Леша. – Поговорить не с кем…

– Слушай, тебе делать нечего, да? – рассердилась Полина. – Не все такие вольные птицы, как ты! – И она вырвала свой рукав из Лешкиных рук, перепачканных машинным маслом.

– Ну смотри… – протянул Копейкин. – Только больше я тебе машину ни за что не дам!

– А мне и не надо! – отмахнулась Полина и припустила через двор.

Однако, как только она вбежала в подворотню, выходившую на улицу Рубинштейна, навстречу ей из темноты выступил невысокий, коротко стриженный крепыш.

– Постойте, девушка! – проговорил он, преградив Полине дорогу. – Можно с вами поговорить?

– Мне некогда, – буркнула Полина, попытавшись обойти незнакомца.

– Ну уж вы найдите для меня минутку, – процедил тот уже с угрозой в голосе. – Я вас тут давно жду…

– Вы меня с кем-то перепутали! – Полина все еще надеялась на благополучный исход встречи.

– А мне кажется, мы с вами встречались, – дурашливо проговорил крепыш. – Несколько дней назад, за городом!..

– Что ты с ней разговариваешь? – донесся из темноты голос, и Полина увидела сутулого человека в трикотажной куртке с капюшоном.

Сердце тревожно заныло: она узнала того самого бандита, который поджидал ее в Приветнинском возле Лешиной машины.

– Что ты с ней разговариваешь? – повторил бандит, приближаясь к Полине. – Ты же видел, что она с тем паркетчиком базарила? Она и была тогда в Приветнинском!

Полина резко развернулась и бросилась назад, во двор. Но далеко не убежала: сутулый бандит нагнал ее в несколько прыжков. И рявкнул, схватив Полину за плечи:

– Ты куда, сучка? Тебе же сказали – разговор есть!

– Ничего не знаю! – верещала Полина. – Отстаньте от меня! Не была я ни в каком Приветнинском!

– Вот сейчас ты с нами поедешь, и мы с тобой там поговорим… по душам! – прошипел бандит. И потащил Полину к припаркованной во дворе машине.

– Руки! – раздался вдруг за спиной бандита голос.

– Чего? – Сутулый обернулся, не выпуская Полину. – Кто еще тут такой разговорчивый?

А Полина увидела капитана Сидорова. Капитан стоял возле подворотни, направив на бандита ствол пистолета.

На сей раз Полина несказанно обрадовалась появлению Петра Степановича, его упорству и настырности. Но капитан смотрел вовсе даже не на нее.

– Костя Гвоздь! – воскликнул капитан радостно. – Он же Константин Стрекопытов! Ты же у нас с девяносто восьмого года в розыске! И Василий Мазайкин здесь же! Вот так удача!

– Гражданин начальник, вы меня с кем-то перепутали… – забормотал стриженый крепыш. – Я тут случайно проходил, к знакомой девушке шел на день рождения…

– Вот сейчас поедешь со мной в отделение – там и разберемся, у кого день рождения, а у кого именины! Одного только не хватает – Эдика Степаняна! Вы же с ним неразлейвода…

– А вот он я! – Из-за мусорного бака выскочил рослый брюнет со сросшимися бровями и с размаху ударил капитана по голове ножкой от табурета.

Сидоров охнул и без чувств свалился на асфальт.

– Ты его не насмерть? – озабоченно проговорил Вася, взглянув на капитана. – Только нам мента убитого не хватало…

– Да не, я легонько приложил, через десять минут оклемается! – успокоил его Эдик.

– Все, грузим девку и быстро уматываем! – распорядился Василий.

Полина, пыхтя и вереща, вырывалась из рук Константина, но тот уверенно тащил ее к машине. Извернувшись, Полина укусила его за руку. Костя выругался, выпустил ее…

Полина зигзагами понеслась по двору, но Вася бросился ей наперерез.

Перехватив девушку возле самой подворотни, он до хруста вывернул ее руку и процедил:

– Все, сучка, игры кончились! Ты мне уже надоела!

– Обождите, мужики! – донесся вдруг из подворотни хриплый пропитой голос. – У меня для нее посылочка… щас я ей отдам посылочку – и делайте что хотите… я тот же час уйду…

Бандиты изумленно повернулись на голос.

И Полина, несмотря на резкую боль в заломленной руке, взглянула в том же направлении.

Из подворотни показался колоритный бомж.

Он был облачен в длинное черное пальто, явно знавшее лучшие времена, но давно уже пришедшее в негодность. Тут и там на черную ткань пальто были нашиты разноцветные лоскутки, которые превращали сей предмет одежды в клоунский наряд. Из-под обтрепанных краев пальто торчали завязки больничных кальсон.

В дополнение к выразительной картине на голове у бомжа красовалась дамская шляпа с искусственными цветами. Небритая, пропитая физиономия выражала кротость и невинность.

– Какая еще посылка? – рявкнул на бомжа Костя. – А ну, вали отсюда, пьянь подзаборная! Вали, пока мы тебя по асфальту не размазали!

– Подожди-ка, Костик… – вмешался в разговор рассудительный Вася. – Разобраться надо, что тут за дела. – Он повернулся к бомжу, потянул носом и проговорил: – Что еще за посылка, уважаемый? От кого, кому, по какому поводу?

– Не знаю я никакого поводу! – отмахнулся бомж. – Мужик какой-то мне дал посылку, сказал передать девчонке, которая во дворе с тремя конкретными пацанами разговаривает… с вами то есть… денег мне дал… двести рублей, между прочим… так что я ей передам и пойду. Ладно, ребятки?

– Что за мужик? – продолжал расспрашивать Василий.

– А я знаю? Мужик как мужик… из себя приличный, сразу видно – при деньгах… Так я передам?

– Давай сюда посылку! – рявкнул Костя.

– Э нет, ребятки, мне велено ей отдать…

– А ну, дай сюда! – И Костя вытащил нож.

– Да я что, я ничего… – забормотал бомж и вытащил из-под пальто картонную коробку размером чуть меньше обувной. – Берите, ребятки, мне не жалко… тем более что тот мужик мне деньги уже отдал.

Костя шагнул к нему – и тут же попятился.

– Ну ты, вонючка американская, поставь коробку на землю и отойди! Рядом с тобой приличному человеку находиться невозможно!

– Как скажете, ребятки, как скажете! – Бомж послушно поставил коробку и отступил в сторону.

Костя поднял коробку, крест-накрест надрезал крышку лезвием ножа.

– Ну, чего там? – потянулся к нему Эдик.

– А черт его знает… – начал Костя, но его слова заглушил грохот.

Коробка изрыгнула сноп дымного пламени, и оба любопытных бандита разлетелись в разные стороны с обожженными лицами.

– Ты, бомжара, что нам притащил? – выкрикнул Вася, отпустив Полину, и шагнул к бомжу. – Ты что с пацанами сотворил?

– А я что? Я ничего… – забормотал бомж, отступая. – Я человек маленький… мне сказали передать, я и передал…

И вдруг он сбросил с плеч свое драное пальто, прыгнул навстречу бандиту и молниеносно ударил его ногой в солнечное сплетение. Василий согнулся пополам, выпучил глаза и что-то попытался выговорить, но преобразившийся бомж схватил его за руку и, резко откинувшись назад, швырнул на асфальт.

Василий вытянулся на спине, не подавая признаков жизни.

Полина изумленно разглядывала поле боя. Три бандита валялись на земле в живописных позах и не издавали ни звука. Капитан Сидоров, лежавший чуть поодаль, застонал и пошевелился. А в эпицентре событий стоял бывший бомж, в котором Полина с изумлением узнала Ивана, своего знакомого из Приветнинского.

– Вы?! – едва выговорила она, хлопая глазами. – А я думала, вы погибли при пожаре пионерлагеря…

– Нет, – лаконично отозвался Иван. – Там один из бандюганов сгорел. Я, правда, малость ему посодействовал…

Он достал из кармана моток веревки, наклонился и принялся тщательно связывать руки бандитов.

– Здорово вы их! – восхищенно проговорила Полина.

– В Афгане кое-чему научился… – скромно ответил Иван. – Ну все, мент скоро очнется и оприходует их. На них много всего висит. А мне уходить надо, а то после того пожара лишние вопросы задавать начнут… Я, знаете, тоже не херувим святой, мне с ментами встречаться никак несподручно…

Иван накинул драное пальто, шляпу и скользнул в подворотню.

Капитан Сидоров снова застонал и поднялся на ноги.

Увидев вокруг себя связанных бесчувственных бандитов, он повернулся к Полине и растерянно спросил:

– А вы кто? И как я здесь оказался?

Полина едва не подпрыгнула от радости. Неужели капитан после удара по голове забыл все, что связано с делом ее погибшего мужа?

– Не знаю, как вы здесь оказались, – осторожно ответила она, – но вы спасли мне жизнь.

– А что здесь произошло? И кто их… оприходовал?

– Как? – Полина ловко разыграла удивление. – Разве вы ничего не помните? Я шла по двору, они на меня напали, а тут откуда ни возьмись – вы. И вы отделали всех троих! Просто потрясающее было зрелище! Вы – настоящий супермен! Отлупили их, а потом потеряли сознание… ну а я их только связала. Нашла тут совершенно случайно моток веревки…

– Я? – Капитан захлопал глазами. – Вы уверены? Абсолютно ничего не помню!

– Конечно, вы! – бодро закивала Полина. – Вы настоящий герой! Вызывайте транспорт, везите их в свое отделение, а я, пожалуй, пойду…

– А куда вы? – насторожился капитан.

– Домой, отдохнуть после такого стресса. Но вы, товарищ капитан, настоящий герой! Можно я вас буду Петей называть? А то капитаном как-то официально получается…

– Можно. – Капитан Сидоров покраснел.

– А можно я вас поцелую как своего спасителя? – не унималась Полина.

И пока капитан хлопал глазами и ошеломленно потирал поцелованную щеку, Полина поспешно ретировалась.

– Смотрите, не попадите снова в неприятности! – крикнул ей вслед едва пришедший в себя Петя Сидоров. – Я не могу за вами по всему городу бегать…

Полина его уже не слышала: она ловила машину.

* * *

Водитель, неразговорчивый брюнет восточного вида, высадил ее возле Инженерного замка.

Полина обошла замок и остановилась перед внушительной конной статуей.

Петр Первый восседал на коне в римском одеянии, с лавровым венком на голове, сжимая в руке жезл военачальника, и грозно взирал на Полину, словно спрашивал ее, зачем она тревожит его покой.

Полина обошла вокруг пьедестала. Бока монумента были украшены барельефами с изображениями Полтавского сражения и битвы при Гангуте, а посредине, прямо под копытами коня, выбита знаменитая надпись: «Прадеду – правнук», ставшая названием памятника.

Полина остановилась и задумалась.

Вот она приехала сюда, к памятнику… И что дальше? Где ей искать тайник?

До сих пор во всех сложных и сомнительных ситуациях ей помогали предметы из холщового мешочка, как будто покойный муж приходил ей на помощь, подсказывая следующий шаг. Теперь в мешочке осталась только одна, последняя вещь – старенькие сломанные часы…

Полина достала их, взглянула на циферблат.

В верхней части циферблата, там, где обычно помещают название часовой фирмы, стояла одна-единственная буква – «к».

Подняв голову, Полина перевела взгляд на постамент памятника.

Надпись на табличке… «Прадеду – правнук».

Буква «к», последняя буква в надписи, выполнена точно таким же шрифтом, как буква на циферблате часов. Вряд ли это простое совпадение…

Полина огляделась по сторонам. На аллее перед памятником никого не было.

Она подошла к постаменту, привстала на цыпочки и приложила часы к углублению в букве «к». Они легли в него так, будто оно было специально для них предназначено.

Единственная стрелка на циферблате стояла на двух часах, указывая вправо и немного вверх. Полина проследила за направлением стрелки… и увидела на постаменте, справа от таблички с надписью, незаметный со стороны бугорок. Она потянулась к бугорку, прикоснулась к нему пальцем, и вдруг часть облицовки постамента отъехала в сторону, открыв небольшое углубление.

Полина запустила туда руку и нащупала какой-то прямоугольный твердый предмет. Вытащив его, она увидела обитую черным бархатом шкатулку.

И в ту же секунду услышала за спиной насмешливый голос:

– Браво! Вы отлично проделали за меня всю работу!

Полина вздрогнула и обернулась.

Рядом с ней стоял пожилой человек с густыми, совершенно седыми волосами. Чувствовалось, что когда-то он был красив, но то время давно миновало, от прежней красоты остались смутные воспоминания. Но главное, что очень портило внешность мужчины, – надменное, высокомерное выражение лица. Правую руку он держал в кармане светлого плаща.

– Кто вы? Что вам от меня нужно? – спросила Полина, пытаясь спрятать в карман черную шкатулку.

– Ну-ка, отдайте мне эту вещь! – проговорил незнакомец, протянув руку за шкатулкой.

– С какой стати?! – Полина попятилась, но за спиной ее был постамент памятника.

– А вот с какой! – Незнакомец вытащил руку из кармана, и Полина увидела плоский черный пистолет. – Лучше отдайте мне крест, а то как бы чего не вышло!

– Когда нужна полиция, ее, конечно, не дозовешься! – проворчала Полина, вертя головой. – Хоть бы какой-то пост возле памятника поставили, а то среди белого дня ограбят…

– Вряд ли бы вам помогла полиция! – оборвал ее незнакомец.

Он приблизился, взял Полину под руку, а пистолет снова спрятал в карман. Со стороны могло показаться, что мирно беседуют молодая привлекательная женщина и пожилой элегантный мужчина – возможно, родственник или стареющий поклонник.

– Да кто же вы такой? – повторила Полина свой вопрос.

– Называйте меня… называйте меня полковником, – проговорил незнакомец, отбирая у нее шкатулку и пряча ее в другой карман плаща.

– Полковник Подольский? – догадалась Полина.

– А я смотрю, вы хорошо осведомлены! – Мужчина желчно улыбнулся. – Что ж, тем лучше. Значит, мне не придется вводить вас в курс дела.

– Однако вы сделали не такую уж большую карьеру! – отозвалась Полина. – За двадцать лет из подполковника стали всего лишь полковником.

– Не везде ценят способности и рвение! – Полковник поморщился.

– Значит, те отморозки, которые не давали мне прохода последние дни, для вас старались? Плохи же ваши дела, если приходится работать с такими идиотами! А теперь, похоже, у вас вообще никого не осталось…

– Хм, верно говорят: если хочешь, чтобы дело было сделано, – делай его сам. Но не пытайтесь отвлечь меня разговорами! Здесь неподходящее место для задушевных бесед. Пойдемте со мной и продолжим разговор в более подходящей обстановке…

– Думаю, вряд ли у меня есть выбор?

– Вы совершенно правы! – ехидно усмехнулся полковник и повел ее ко входу в Михайловский замок.

Он поддерживал Полину под руку, как заботливый друг, но она чувствовала сквозь одежду холодный ствол пистолета.

Они прошли по мосту, под аркой и оказались в парадном дворе замка. Здесь полковник свернул к маленькой дверце, которую открыл своим ключом, и втолкнул Полину внутрь. Прямо за дверцей начиналась узкая лестница, ведущая на второй этаж замка.

– Мы будем разговаривать в резиденции Павла Первого? – удивленно осведомилась Полина. – Вы здесь, судя по всему, свой человек!

– Я теперь здесь работаю, – сообщил Подольский неохотно. – Между прочим, по образованию я историк и моя специализация – русская история второй половины восемнадцатого века… Не заговаривайте мне зубы, поднимайтесь по лестнице!

Полина двинулась вперед, оглядываясь по сторонам и думая, как бы перехитрить Подольского и вырваться на свободу.

Поднявшись на второй этаж, они оказались в узком полутемном коридоре, в который выходило несколько запертых дверей. Подольский подтолкнул Полину к одной из них, тоже отпер ее своим ключом, а затем снова втолкнул девушку внутрь.

Теперь они оказались в небольшой пустой комнате, стены которой были облицованы дубовыми панелями. Подольский запер за собой дверь, настороженно оглянулся на Полину, подошел к стене и провел рукой по одной из панелей.

Панель отъехала в сторону, и за ней оказался темный проем.

– Император Павел, который строил для себя замок, увлекался Средневековьем и разными готическими штучками, – сообщил полковник, отступая в сторону. – Он оснастил свою резиденцию подземными ходами, секретными переходами, тайниками… Впрочем, они не спасли его от заговорщиков. Входите, входите внутрь! Я покажу вам замок, так сказать, изнутри. Вы увидите то, чего не видят туристы и случайные посетители…

– Спасибо, у меня нет настроения! – Полина зябко поежилась и отступила в сторону.

– Вы меня не поняли, – процедил Подольский и направил на нее ствол пистолета. – Это не просьба, а приказ! Входите внутрь или я прострелю вам колено!

Полина вздрогнула и шагнула в темноту.

– Но здесь ничего не видно… – проговорила она, оглядываясь. – Можно шею сломать, не то что ноги…

– Одну секунду… – Подольский вошел за ней, щелкнул зажигалкой и зажег укрепленный на стене факел.

Они находились на площадке, откуда вела вверх металлическая винтовая лестница. Стены вокруг были сырыми и холодными, как в тюремном каземате.

– Поднимайтесь по лестнице! – приказал Подольский, угрожающе поведя стволом пистолета.

Полина двинулась вверх, думая, что с каждым шагом ее положение становится все более безнадежным.

Они поднялись на несколько пролетов, и лестница закончилась, перейдя в узкий металлический балкончик, прикрепленный к каменной стене. Подольский зажег еще несколько факелов, и Полина могла идти вперед, не боясь сорваться вниз. Пройдя так метров двадцать, она оказалась на круглой площадке, окруженной ржавыми перилами. Впереди перед ней чернел глубокий колодец, на дне которого плескалась тинистая вода.

– Куда вы меня привели? – спросила Полина, отступив от края площадки. – Вам кажется, что это подходящее место для разговора?

– Для разговора? – переспросил ее Подольский. – А о чем нам разговаривать?

– Хотя бы о том кресте, из-за которого вы двадцать лет землю носом роете!

– Двадцать лет? – переспросил ее Подольский. – Вы ошибаетесь, на самом деле гораздо больше! Я посвятил поискам мальтийского креста всю свою жизнь…

Вадим Подольский был начинающим историком, когда, работая в архивах, натолкнулся на интересные детали из истории Ордена госпитальеров, иначе называемого Мальтийским орденом. Он знал, конечно, что с тысяча семьсот девяносто восьмого года и до своей смерти во главе ордена стоял российский император Павел Первый, который носил титул Великого магистра ордена. Этот титул он получил после кончины Фердинанда де Гомпеша. Знал молодой историк также, что Павел перевел в Петербург центр управления орденом, перевез в столицу многие святыни и ценности госпитальеров. Был Подольский в курсе и того, что со дня смерти Павла орденом формально руководил знатный вельможа Николай Салтыков, который носил титул поручика Великого магистра. Вот его-то тайные записи и нашел в архивах Вадим Подольский.

Записи Салтыкова были закодированы особым мальтийским шифром. Вадим долго бился над расшифровкой, догадываясь, что в них может быть скрыто нечто очень важное.

В этот момент ему предложили работу в серьезной спецслужбе. И Подольский согласился, верно рассудив, что на новой работе ему будет легче справиться с расшифровкой.

Он не ошибся. Подключив к работе специалистов, расшифровал записи Салтыкова и был потрясен тем, что узнал.

Вадим прочел, что император Павел Первый хранил в своей резиденции, в Михайловском замке, величайшую святыню госпитальеров – мальтийский крест. Этот крест в глазах всех рыцарей ордена имел огромное значение, но, кроме того, он обладал и поистине неизмеримой материальной ценностью.

Дело в том, что, принимая из рук своего предшественника, Фердинанда де Гомпеша, управление орденом, Павел принял и богатейшую казну организации. В целях сохранности сокровище госпитальеров было передано на хранение знаменитому и надежному швейцарскому банкирскому дому. Причем император через свое доверенное лицо поставил условие: сокровище мальтийских рыцарей можно отдать только тому, кто предъявит банкирам мальтийский крест.

В заключение своих записей Салтыков рассказал, что поместил крест в надежное место, а тайну его будет тщательно оберегать, чтобы сокровище рыцарей не попало в случайные руки.

Подольский понял, что наткнулся на тайну необыкновенной важности, которая в случае удачи может сделать его не просто богатым, а сказочно богатым человеком. Он ни с кем не поделился своим открытием и начал поиски мальтийского креста на свой страх и риск.

Много лет он изучал историю семейства Салтыковых и в конце концов выяснил, что последним представителем семьи является художник Аркадий Летунов.

Подольский, к тому времени уже подполковник, установил за Летуновым слежку, искал к нему подходы и наконец, переманив на свою сторону бывшего афганца Артема Погудина, проник в мастерскую художника в надежде узнать от него тайну мальтийской реликвии.

Однако художник, у которого оказалось слабое сердце, умер той ночью. Артем Погудин сумел убежать, раздобыл себе новые документы и скрылся на просторах огромной страны. Подольский, конечно, нашел бы Артема, если бы не одно «но» – его начальство в силовом ведомстве заинтересовалось странным поведением подполковника, его подозрительной активностью. Кончилось тем, что Подольского отправили в отставку.

Теперь ему было гораздо труднее заниматься поисками, но он не сдался, не сложил оружие. Правда, теперь действовал, подключая к поискам случайных людей.

И вот совсем недавно он снова вышел на след Артема Погудина. Теперь его звали Ильей Моргуновым, но Подольский не сомневался: это тот самый бывший афганец.

Он поручил команде уголовников слежку за Моргуновым, но те по неосторожности убили его в дорожной аварии…

– Однако все закончилось моей безусловной победой! – завершил Подольский свой рассказ и достал из кармана черную шкатулку. – Такое многолетнее упорство не могло не принести плодов!

– А чего вы хотите от меня? – спросила Полина. – Для чего вы привели меня сюда?

– Сами подумайте, – ответил Подольский. – Вы в курсе слишком многого. Знаете мое имя, знаете о существовании креста. Разве я могу оставить вас в живых? А данное место удивительно подходит для того, чтобы поставить точку в наших отношениях. Это не просто тайник. Павел Первый приказал сделать в своем замке «колодец смерти» наподобие тех, какие имелись в замках средневековых феодалов. В такие колодцы сбрасывали неугодных вассалов или просто лишних людей. Правда, сам Павел, судя по документам, не воспользовался колодцем… а вот мне он очень пригодится.

Он шагнул к Полине, потеснив ее к краю площадки.

Полина вцепилась в решетку, но металл проржавел за двести лет и начал крошиться под ее руками.

– Вы сумасшедший! – выдохнула она в лицо Подольскому. – Я буду кричать… мой крик кто-нибудь услышит… меня найдут…

– Не обольщайтесь, – усмехнулся Подольский, – здесь толстые стены. Кроме того, если даже кто-то из служителей музея и услышит за стеной ваши крики, он подумает, что это какая-то мистика: говорят, в замке водятся привидения… Мне кажется, я все предусмотрел.

– Вряд ли, – раздался за спиной Подольского незнакомый голос. – Вы не все предусмотрели!

Подольский резко развернулся.

В нескольких шагах от него, у основания площадки, стоял высокий мужчина лет сорока в черном плаще с поднятым воротником.

– Кто вы?! – выкрикнул Подольский. – Как вы сюда попали? Этот тайный ход не знает никто, кроме меня…

– Кроме вас и рыцарей Мальтийского ордена, – отозвался незнакомец.

Полина расслышала в его речи мягкий, вроде бы французский акцент.

– Рыцарей?! – изумленно переспросил Подольский.

– Позвольте представиться – Морис д’Эш, – церемонно проговорил незнакомец, – лейтенант Великого магистра ордена.

– Уйди с моей дороги! – зарычал Подольский, бросившись на неожиданного противника. – Я искал крест всю жизнь и я не отступлю!

– А орден искал его двести лет. И в любом случае он имеет на него куда больше прав! – ответил лейтенант, отступив в сторону и сильным ударом сбив Подольского с ног. – Отдайте мне то, что вам не принадлежит! – произнес он, склонившись над полковником.

– Не отдам! Ни за что не отдам! – кричал тот, прижимая руку к карману плаща.

– Ах, вот он где… – догадался лейтенант и ловким движением выдернул из кармана Подольского черную шкатулку.

Подольский взвыл, как раненый зверь, поднялся на четвереньки и пополз к противнику, не сводя глаз со шкатулки.

– Ведите себя, как цивилизованный человек… – процедил д’Эш.

– Отдай! – выкрикнул Подольский, вскочил на ноги и прыгнул вперед.

Лейтенант отступил, Подольский потерял равновесие, тяжело перевалился через перила и полетел в черную глубину колодца.

Тинистая вода с плеском разошлась и сомкнулась над его телом.

– Какой ужас! – выдохнула Полина, следя взглядом за кругами на воде.

– Он сам привел себя к такому концу, – проговорил в ответ мальтиец. – Я должен сказать вам, мадам, что суверенный Орден святого Иоанна, иначе называемый Орденом госпитальеров, или Мальтийским орденом, не забывает сделанного ему добра. Вы помогли нам отыскать нашу священную реликвию, и по старинному постановлению орденского капитула мы обязуемся выплатить вам премию в размере пяти процентов от стоимости сокровища, которое получим благодаря вам. Уверяю вас, хоть пять процентов кажется и небольшой цифрой, но сокровища ордена столь велики, что вы станете очень богатой женщиной!

Полине казалось, что она бредит: мрачные стены, темные переходы и галереи, глубокий колодец с маслянистой водой где-то внизу, ржавая решетка, за которую она схватилась в тщетной попытке удержаться и не упасть в воду… И вот, когда она уверилась, что никто и ничто не спасет ее от Подольского, что человек, убивший когда-то ее отца, лишивший жизни ее мужа, сейчас покончит и с ней, появляется странный мужчина и не только спасает ее, но и обещает несметное богатство…

Полина пошатнулась, и тотчас сильная рука поддержала ее.

– Не думайте, что это сон, – сказал Морис д’Эш, правильно прочитав ее мысли. – Сейчас мы выйдем на воздух, и вы поймете, что все правда, что кончились все ваши злоключения. И впереди счастливая жизнь. Орден очень благодарен вашему отцу за то, что он сберег нашу святыню.

– У меня есть к вам еще одна просьба… – неуверенно проговорила Полина.

– Все, что угодно, мадам! – Морис д’Эш слегка поклонился, щелкнув каблуками.

– Я хотела бы взглянуть на него… на крест… я так много слышала о нем…

– О, конечно, мадам! – И лейтенант бережно открыл черную шкатулку.

В темном тайнике словно стало светлее. Внутри шкатулки на черном бархате лежал большой мальтийский крест. Темное золото было отделано лазурной эмалью и усыпано крупными алмазами, а в середине креста сиял огромный темно-синий сапфир.

– Как он прекрасен! – прошептала Полина.

Но стоил ли крест множества загубленных жизней? Вряд ли имело смысл задавать этот вопрос Морису д’Эшу…

Content

Наталья Александрова
Крест командора